Читать книгу: «Коммуналка»

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1
Семеро соседей

Для человека, который впервые переступал порог квартиры номер сорок три, теплая, наполненная густым медовым светом московская осень словно исчезала навсегда. Здесь царили вечные сумерки, а воздух был плотным, многослойным. Он пах старым паркетом, жженной подсолнечной олифой, керосином и чужой, давно слежавшейся жизнью.

– Принимай на себя, Петрович, не тяни! – хрипел потный грузчик с перекошенным лицом. – Правее бери, ну! Тут же сундуки одни!

Аркадий Петрович Никитин, тяжело дыша, перехватил неподъемный край трюмо. На лбу его блестела испарина, выцветший, чуть коротковатый в рукавах пиджак натянулся на плечах так, что, казалось, вот-вот треснет по шву. Медленно, шаг за шагом, они втискивали громоздкую мебель с тремя высокими зеркалами в узкий, казавшийся бесконечным коридор коммуналки.

Свет от тусклой лампочки под потолком скользил по зеркальным створкам, и трюмо, словно двигающийся перископ, выхватывало и множило куски коридорной жизни: пыльные велосипедные колеса на стене, грязные тазы, продавленные стулья.

Варя шла позади, прижимая к груди Машеньку. Девочке шел второй год, она сосала палец и сонно моргала, убаюканная ритмичным покачиванием материнских рук. Варя остановилась у стены, стараясь слиться со старыми, пожелтевшими обоями. Она кутала дочку в шерстяную шаль и смотрела перед собой напряженно и собранно. Никаких слез, никаких истерик. Только плотно сжатые губы женщины, которая точно знает, что ближайшие месяцы ей предстоит провести на этих пропахших гнилой капустой метрах, рядом с чужими людьми, запертыми в этом лабиринте.

Квартира просыпалась. Звук чужих шагов и тяжелое шарканье по паркету работали как сигнал тревоги. Вдоль коридора одна за другой начали приоткрываться двери. Экосистема реагировала на вторжение.

Первой выросла на пути Клавдия Шмырева. Она стояла у дверей кухни, наглухо застегнутая, с перекинутым через плечо сухим вафельным полотенцем. Ей было лет сорок. Бледное, обтянутое пергаментной кожей лицо выражало брезгливую непреклонность. Волосы были стянуты железными невидимками так туго, что, казалось, от этого у нее непременно должна болеть голова.

– Осторожнее, граждане! – голос у Клавы был резкий, как звук рвущейся ткани. – Вы мне сейчас все углы посшибаете своей махиной! И так дышать нечем. А лишняя мебель крадет кислород. Не забудьте открыть в комнате форточку, чтобы запах к нам не шел.

– Простите, разлюбезная хозяйка, – виновато и как-то заискивающе улыбнулся Никитин, стирая свободной рукой пот со лба. – Мы аккуратненько. Бумага у меня от райжилотдела. У вас комната свободная образовалась, ну начальство депо и пошло мне навстречу…

– Свободная, как же, – донесся из полумрака густой, рокочущий бас.

Из глубины коридора тяжело вывалился Борис Коркин. На нем была расстегнутая выцветшая гимнастерка без погон, галифе топорщилось над сапогами. Он встал посреди прохода, заложив руки за спину, и смерил Никитина тяжелым, бычьим взглядом, в котором безошибочно читалась готовность задавить новосела в первый же день.

– Знал бы ты, интеллигенция складская, от кого она освободилась, эта комнатка, – усмехнулся Коркин, поигрывая желваками. – Вы б сперва батюшку позвали с кадилом, а потом уж зеркала свои буржуйские расставляли.

Варя окинула Коркина быстрым, цепким взглядом, перехватила Машеньку удобнее и продолжала стоять молча.

Из-за спины Коркина, словно из-под укрытия, на секунду выглянуло измученное, но еще сохранившее остатки былой красоты лицо Зины Вороновой. Молодая женщина крепко держала за руку испуганного мальчишку лет семи. Ребенок смотрел на Варю с открытым любопытством, но Зинаида дернула его за плечо и тут же скрылась за дверью своей комнаты, неслышно задвинув щеколду.

В одном из зеркал покачивающегося трюмо Никитин успел поймать отражение молодого щеголя. Валик Осокин, двадцати трех лет от роду, привалился плечом к дверному косяку. В зубах у него дымилась папироса, а трофейный пиджак пятьдесят шестого размера свисал с плеч молодого человека как с огородного пугала.

– Да ладно вам, дядь Борь, пугать людей, – протянул Валик с ленивой столичной усмешкой. – Пусть заезжают. У нас тут весело. Главное, кастрюли на кухне без присмотра не оставлять, правда, соседушки?

Где-то в самом конце коридора, в спасительном мраке, глухо кашлянули. В воздухе поплыл запах хорошего табака. Из-за распахнутой двери, выглянув наполовину, холодными, отстраненными глазами за суетой наблюдала Капитолина Эдуардовна. И там же, почти у самой кухни, бесплотной серой тенью застыла Сима Глушко в растянутом сером свитере. Она не проронила ни слова, даже не шелохнулась, и была похожа на гипсовую статую.

Наконец приоткрылась последняя из восьми дверей в коридоре – робко, всего на ширину ладони. В щели блеснули толстые линзы очков Льва Ильича Залесского. Он попытался сочувственно улыбнуться Никитину, но тут же, испугавшись собственного порыва, поспешно захлопнул дверь.

– Давай, Петрович, еще рывок! – рявкнул грузчик, не обращая внимания на ядовитую атмосферу коммуналки. Конечно, ему тут не жить.

Они наконец дотащили трюмо до двери свободной комнаты. Никитин вынул из кармана ключи, выданные ему в жилищном отделе, клацнул замком и толкнул дверь плечом. В нос ударил спертый, тяжелый запах заброшенного человеческого жилья. Аркадий кивнул Варе и пропустил жену с дочкой вперед. Затем обернулся к застывшим в коридоре новым соседям, снова добродушно и криво улыбнулся, приглаживая ладонью упавшую на лоб челку.

– Вы уж не серчайте, люди добрые, – мягко сказал он. – Обживемся как-нибудь… Мы народ тихий. Кладовщик я, при депо работаю.

Он и грузчик снова взялись за трюмо, последним рывком затащили его в комнату и поставили сбоку от окна. Грузчик с благодарностью принял смятую купюру, шустро сунул ее в карман, пожал Никитину руку и вышел.

Аркадий прикрыл за ним дверь и повернул ключ в замке. Варя, опустив Машеньку на старый, продавленный диван, с облегчением прислонилась спиной к прохладной стене. Добродушная улыбка мгновенно исчезла с лица Никитина. Он окинул комнату тяжелым, цепким взглядом, распахнул створку окна и коротко, еле заметно кивнул жене.

– Вот тут мы теперь будем жить.

Глава 2
Нехороший диван

Комната была относительно большой. Как сказали Никитину в жилотделе, одна из самых просторных в коммунальной квартире номер сорок три. Сквозь тусклое, давно не мытое стекло слабо сочился октябрьский свет, но все же можно было рассмотреть небольшой двор и величественные клены с золотой листвой.

Интерьер был, мягко говоря, убогим: голая лампочка под потолком, сиротливо свернутый у плинтуса пыльный ковер и продавленный диван в углу, на котором недавно мучительно умирал человек. Запах затхлой ткани и какого-то застарелого лекарства был настолько плотным, что саднило в горле.

Никитин тяжело опустился на скрипнувший стул и прикрыл глаза. Достал из кармана мятый платок и медленно вытер взмокший лоб. Он казался сейчас невероятно уставшим – плечи опущены, складки у рта стали резче, глубже.

Варя стояла у окна, прижав руки к груди. В ее глазах плескалась почти осязаемая, немая тоска. Она окинула взглядом эти обшарпанные стены, осыпающуюся штукатурку, и губы ее дрогнули.

Машенька подбежала к подоконнику, встала на цыпочки и прижалась носиком к стеклу.

– Дядя, – звонко сказала она, показывая пальчиком на дворника, лениво гоняющего сухую листву по асфальту. Ее детский, чистый голос прозвучал в этой мертвой комнате чужеродно и даже страшно.

Варя порывисто шагнула к мужу. Лицо ее было смертельно бледным, пальцы нервно теребили бахрому старой шерстяной шали.

– Аркаша… – начала она сдавленным, прерывистым шепотом, в котором звенело неподдельное отчаяние. – Я не выдержу здесь. Ты же чувствуешь… этот запах. Тебе обещали, что здесь будет чисто и светло, после ремонта… А на самом деле… Как же мы теперь, Аркаша?

Никитин открыл глаза. Плавным движением он поднял руку. Указательный палец лег на губы. Варя мгновенно осеклась. Она тяжело сглотнула, словно подавилась собственными слезами, и, покорно опустив плечи, снова отступила к окну. Сцена выглядела как внезапный срыв измученной женщины, которую грубо, одним жестом осадил уставший, доведенный до края муж. И только они двое знали, что эти слова были репликой в спектакле, сыгранной для тех, кто мог в эту секунду стоять по ту сторону двери.

Варя опустила взгляд на подоконник, увидела маленькую, со спичечный коробок, деревянную матрешку с искусно вырезанными глазками, губками и носиком, машинально коснулась ее пальцем, не понимая, что это, откуда эта вещица здесь. Матрешка упала, покатилась по подоконнику, но не свалилась на пол, а забилась куда-то в щель под рамой.

Никитин молча поднялся, подошел к стене, разделяющей их комнату и коридор, и выразительно постучал костяшками по старым обоям. Звук получился глухим, но Никитин все понял: картонка, а не стена.

Затем он шагнул к двери. Неслышно, мягко шагнул, хотя ботинки его были тяжелыми, стоптанными. Варя затаила дыхание. Никитин взялся за ручку и резко, без скрипа, дернул дверь на себя.

В открывшийся проем едва не ввалилась серая фигура. Это была та самая незаметная женщина неопределенного возраста в серой кофте, Сима. Она нелепо взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие.

– Ох, мамочки, – негромко воскликнула Сима, прижимая к груди войлочный тапочек. Непонятно было, с какой целью она держала его в руках. То ли переобуться собиралась, то ли бить тараканов, то ли использовать его как щит. Лицо ее пошло красными пятнами, но в глазах, белесых и цепких, никакого страха не отразилось.

Никитин застыл на пороге. На лице его возникло идеальное, почти простодушное удивление.

– Простите, гражданочка, – он развел руками, чуть склонив голову. – Вы уж не сердитесь ради бога. Чуть было с ног вас не сбил. Никак заблудились в собственном коридоре?

Сима быстро поправила свою бесформенную кофту.

– И вовсе не заблудилась, – прошептала она, стреляя глазками в полумрак комнаты. – Я, это, проверяла… не дует ли вам. А то щели тут… У покойного-то всегда сквозняком тянуло. Он все кашлял да кашлял.

– Заботливая вы какая, – Никитин добродушно хмыкнул, доставая из кармана пачку папирос. – Спасибо. Только мы народ привычный. У нас в депо, на складе, и не такие сквозняки свистят.

– Ну-ну, – Сима попятилась, не сводя с него глаз. – На складе – это хорошо. Это сытно. – Она вдруг подалась вперед и зашептала еще тише, обдав Никитина запахом лука. – Вы бы диванчик-то его… того… на помойку снесли. А то ведь он на нем прям и отдал богу душу. Все стены исцарапал. Нехорошая мебель.

Никитин медленно достал папиросу, помял ее в пальцах.

– На помойку – это расточительно. Мы газетами застелем, – вздохнул он, изображая хозяйственную скупость. – Пойду-ка я, покурю. Где у вас тут курят-то?

– Да на кухне, где ж еще, – буркнула Сима, разочарованная реакцией нового соседа, и бесшумно, как мышь, растворилась в полумраке коридора.

Никитин перехватил испуганный взгляд Вари, чуть заметно кивнул ей, ободряя, и закрыл за Симой дверь.

Глава 3
Сизый чад

Варя разбирала узлы, двигаясь по комнате неуверенно, словно пол был покрыт скользким льдом. Весь их нехитрый скарб уместился у одной стены. Кроме трюмо комнату заполняли старый фанерный чемодан с ободранными углами, два туго перевязанных узла с бельем да детская кроватка, которую Никитин только что собрал, подложив под качающуюся ножку свернутый кусок газеты. Ни картин, ни ковров, ни хрусталя, а только скромный быт людей, которых жизнь внезапно вышвырнула с обжитого места на самое дно чужой коммуналки.

Варя то и дело замирала, прислушиваясь к звукам за стеной. Когда в коридоре протяжно, с каким-то надрывным стоном скрипнула половица, она вздрогнула так, словно ее ударило током и бросилась к Машеньке. Подхватив на руки ничего не понимающую малышку, прижала ее к себе и с расширенными от ужаса зрачками уставившилась на хлипкую дверь. Ей, гордой и красивой женщине, вдруг стало невыносимо жаль и себя, и Аркашу, и Машеньку, вынужденных теперь прозябать в комнате умершего зэка и вздрагивать от каждого шороха маргинальных соседей. Не бедность угнетала ее больше всего. Варя смотрела на стены с животным, липким страхом потому, что знала: прямо за ними, всего в нескольких шагах, обитает опасный и коварный человек.

Никитин понимал, что происходит в душе у Вари, но не пытался успокаивать жену. Вместо этого он достал из кармана перочинный нож, отвертку и принялся методично, почти любовно разбирать дверной замок. Он вычищал из него многолетнюю грязь, смазывал механизм машинным маслом, добиваясь, чтобы защелка ходила мягко и бесшумно. Дверь была приоткрыта на два пальца, и сквозь эту узкую щель Аркадий Петрович неотрывно наблюдал за коридором. Он видел, как жильцы ходят в уборную, задерживаются у чужих дверей, как Сима шаркает своими войлочными тапками, сливаясь со стенами. Старая, въевшаяся в сознание профессиональная привычка следователя подмечать каждую мелочь никуда не делась, даже когда на плечах оказался чужой куцый пиджачок.

Закончив с замком, Никитин взял со стола бумагу с печатью и вышел в коридор. Он направился на слабый желтый свет кухни, стиснув в зубах неприкуренную папиросу. Шел медленно, разглядывая обшарпанные чемоданы и ржавые корыта, висящие на стенах. Скромный, застенчивый, небогатый кладовщик Аркадий Петрович Никитин, которому повезло въехать в комнату покойника, шел знакомиться с новыми соседями.

На общей кухне стоял сизый чад. Шипели примусы, коптили керосинки, пахло жареным луком и мокрым бельем, которое сушилось тут же, на веревках под почерневшим потолком. Над плитой нависала старшая по коммуналке Клавдия Шмырева.

Никитин шагнул на кухню, чуть ссутулившись. Приблизился к Клаве и, виновато улыбаясь, протянул сложенный вчетверо листок бумаги.

– Вы уж простите, что мешаю, хозяюшка, – начал он негромко. – Вот, ордер из райжилотдела. Мы прежде по углам ютились. Даже на складе прошлое лето жили. И вот наконец страна позаботилась. На всех законных основаниях заселяемся к вам. Не беспокойтесь, мы люди тихие…

Клава брезгливо вытерла красные, словно сваренные, руки о передник, взяла бумагу двумя пальцами и поднесла к свету. Знакомая бумажка с подписью, придавленной фиолетовой печатью райисполкома.

– Кладовщиком при депо работаешь? – процедила она, возвращая ордер. – Ну-ну. Тихие вы сперва все. А потом сковородки пропадают.

– Зачем же чужое брать, – Никитин развел руками с искренним миролюбием. Он достал из кармана свернутый кулечек и деликатно положил на край стола. – Вот, чайку грузинского со склада списали… И сахарок тут, колотый. С удовольствием выпью с вами за знакомство, время у меня пока еще есть. График у меня, знаете ли, дурной. То в ночь ставят вагоны считать, то в день. Так что вы не пугайтесь, если я по ночам дверью скрипеть буду. Работа такая.

Из глубины кухни за ними наблюдал пижонистый Валик Осокин. Молодуха Зинаида, торопливо помешивающая варево в своей кастрюле, даже не обернулась, но спина ее напряглась.

Никитин закурил. Он стоял расслабленно, как простой мужик, уставший после работы. Щурясь от едкого табачного дыма, он смотрел на багровые, суетливые Клавины руки; видел, как Валик прячет в карман какую-то блестящую безделушку; мимоходом обратил внимание на мертвую хватку, с которой Зина вцепилась в ручку сотейника. Каждый из них старался не смотреть другим в глаза.

– Чай – это хорошо, – буркнул откуда-то из-за буфета фронтовик Коркин, снимая с веревки тельняшку. – Складская должность – полезная. Ты, главное, Аркаша, на рожон не лезь и нос куда не надо не суй. Тут до тебя один уже совал…

– Да куда мне, – покладисто кивнул Никитин. – Мне бы до койки добраться да смену отстоять.

Он затушил папиросу о край раковины и широко улыбнулся, как бы подводя итог: знакомство состоялось и отныне все они – дружные соседи.

Глава 4
Моль в сундуке

Кухня напоминала раскаленный котел, в котором варились чужие жизни. Ближе к завтраку здесь собрались почти все, и казалось, что воздух, сизый от чада примусов и дешевого табака, можно было резать ножом.

В самом темном углу, у облупившейся водосточной трубы, восседала Капитолина Эдуардовна. Невероятно худая, с идеально прямой спиной, она казалась призраком из давно сгоревшего мира. В потертом шелковом кимоно, наброшенном поверх платья, и в тяжелых, стоптанных мужских ботинках на босу ногу, старуха методично курила недешевый «Казбек». Папиросу она вставляла в потемневший от времени серебряный мундштук. Капитолина ни с кем не говорила, лишь смотрела сквозь дым с холодным, отстраненным высокомерием биолога, изучающего возню инфузорий в мутной капле воды. Эта огромная квартира когда-то до уплотнения целиком принадлежала семье ее отца, а теперь от прошлого остался лишь этот мундштук да узкий восьмиметровый пенал бывшей комнаты Матвея Зубкова.

Рядом надрывался, заглушая шипение масла, фронтовик Коркин. Он размахивал руками, багровел и орал на Валика из-за пролитой на пол воды, явно что-то маскируя этой яростью, какие-то свои внутренние, хорошо спрятанные проблемы. Валик, привалившись к подоконнику, огрызался и нервно шутил, то и дело поправляя на своих плечах несоразмерный пиджак. Красавица Зинаида, забившись в узкое пространство между раковиной и сушилкой, судорожно прижимала к себе сына Петьку, едва ли не зажимая ему рот ладонью, чтобы мальчик не вздумал пикнуть что-либо непозволительное скандалящему соседу. А у самой двери, почти сливаясь со стеной, сизым облаком плыла одинокая Сима – бесшумная тень, ловящая каждое слово.

Аркадий сидел с краю у кухонного стола, ссутулившись, как человек, давно и безнадежно уставший от жизни. Он медленно попивал крепкий чай из треснувшей фарфоровой кружки, наблюдая за соседями тяжелым, мутным взглядом униженного, сломленного человека, которому больше некуда спешить.

– Хорошие тут у вас щеколды на дверях, крепкие, – вдруг произнес он, но многим показалось, что это был вопрос, который мгновенно прорезал кухонный гомон. Никитин достал из кармана пустой спичечный коробок и задумчиво покрутил его в огрубевших пальцах.

– Только, знаете ли, щеколда спасет от чужого человека, – продолжил он, глядя куда-то в центр липкого линолеума. – А от своих мыслей – ни в жизнь. Они ведь как моль в старом сундуке: вещь снаружи вроде целая, рукавом проведешь, пыль сотрешь, а внутри – одна труха. И вот съест эта моль человека изнутри, и останется от него только пиджак с чужого плеча… Да детский страх в глазах.

Никитин поднял голову, тяжело оперся локтями о стол и посмотрел в упор на Валика.

– Спичек не одолжите, Валентин?

На кухне повисла жуткая, звенящая тишина. С тихим стуком из рук Зинаиды выпала ложка. Женщина побелела так, что ее лицо стало похоже на гипсовую маску, и еще крепче, до боли, стиснула плечо сына. Валик с привычным высокомерием повернул голову в сторону Никитина, его холеная рука рефлекторно погладила лацкан этого самого «пиджака с чужого плеча». А Коркин, еще секунду назад сотрясавший воздух басом, вдруг поперхнулся и замолк, тяжело засопев. Лишь Капитолина Эдуардовна чуть заметно усмехнулась и выпустила в потолок тонкую струю дыма. Создалось впечатление, что кладовщик, навидавшийся всякого, случайно ткнул пальцем прямо в открытую рану, сказав уважаемому обществу нечто непозволительное и даже оскорбительное.

Молчание прервала старшая по квартире Клавдия, которая все это время маниакально, с ожесточением терла кухонную плиту жесткой мочалкой, пытаясь вычистить давно въевшуюся под чугун грязь, и при этом ее острые локти ритмично дергались.

– Плита свободна, Аркадий, – сухо бросила она, не оборачиваясь и нарушая оцепенение сожителей. – Пойду скажу вашей жене, пусть идет готовить. Ребенку пора завтракать. А то вы, я погляжу, застенчивые, философствовать горазды. Так и без горячей еды останетесь. Тут, знаете ли, кто первый встал, того и тапки.

Она бросила мочалку в раковину, вытерла красные руки о передник и, чеканя шаг, вышла из кухни. Валик тут же извлек из кармана коробок и, не глядя в глаза Никитину, медленно положил его на край стола, словно сунул взятку высокой особе.

Спустя минуту на кухню торопливо вошла Варя. Она выглядела растерянной и напряженной. Окинув пугливым взглядом замерших соседей, она подошла к плите и принялась переставлять чугунки, пытаясь разобраться, где здесь общая утварь, а где чужие, неприкосновенные кастрюли.

Никитин тяжело поднялся, чиркнул спичкой, прикуривая помятую папиросу, и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор.

Там царил полумрак. Аркадий сделал несколько шагов по скрипучему паркету в сторону своей комнаты и вдруг остановился.

Возле их двери замерла Клавдия. Увидев Никитина, она резко отдернула руку от ручки. На ее лице, обычно непроницаемом, мелькнул испуг. Тяжелый, проницательный взгляд бывшего следователя безошибочно выхватил нюанс: Клавдия не просто стояла рядом с дверью его комнаты. Он был почти уверен в том, что она только что вышла оттуда, и в ту самую секунду, когда Никитин появился в коридоре, успела бесшумно прикрыть за собой дверь.

Глава 5
Квадратные метры

Октябрьское солнце мягко прогревало широкую аллею, выстланную палыми, влажными листьями. В воздухе плыл тот особенный, терпкий запах увядания и дыма от сжигаемой листвы, который бывает в Москве только короткой порой бабьего лета.

Аркадий и Варя шли не спеша. Машенька, смешно переваливаясь в своих осенних ботиночках, топала впереди, то и дело нагибаясь за особенно ярким кленовым листом или блестящим желудем. Здесь, на воле, вдали от душных, пропахших жиром стен сорок третьей квартиры, дышалось удивительно легко. Но напряжение, которое они почувствовали сразу после заселения, так и не отпускало.

Никитин шел, засунув руки глубоко в карманы куцего пиджака. Он щурился на солнце, но взгляд его оставался тяжелым, отсутствующим. Варя, поправив на плечах шаль, с тревогой покосилась на мужа.

– Знаешь, Аркаша, меня эта Клавдия пугает, – тихо сказала она, следя глазами за дочерью. – Помнишь, как она на меня смотрела на кухне… словно ножом буравила. Я в этих кастрюлях начала разбираться, а она стоит за спиной, сопит, молчит. И все трет эту плиту, трет. У нее глаза какие-то… неживые. Как у рыбы сушеной.

Никитин достал папиросу, чиркнул спичкой.

– Клавдия Шмырева? Да, кость сухая, – задумчиво хмыкнул он, выпуская дым. – В таких коммуналках всегда одна такая заводится, ее и назначают старшей. Хозяйка Медной горы местного разлива. Чуть что не так – сживет со свету. А ты видела, как этот пижон, Валик, на Коркина смотрел?

– Видела, – Варя зябко передернула плечами. – Исподлобья, как побитый, но укусить готовый. А Коркин… тяжелый он мужик. Когда заорал на кухне, у меня от его голоса аж мурашки по коже. И Петька этот, Зинкин мальчонка, сразу за подол матери спрятался, словно этот Коркин уже его бил когда-то. Жизнь там у них, конечно… не приведи господь.

Они помолчали. Машенька с радостным визгом бросила в лужу охапку собранных листьев, и Варя торопливо шагнула к ней, чтобы оттащить от воды.

– А старуха эта, Капитолина Эдуардовна? – спросила она, вытирая дочке руки платком. – Сидит, как изваяние. Только мундштук в руке сверкает. И ведь ни с кем не здоровается даже. Барыня. А Сима эта… серая мышь. Я, когда в коридор выходила, чуть на нее не налетела. Стоит в темноте, затаившись, дышит тихо-тихо… Аркаша, ну и местечко нам досталось. Как в террариум попали. Никто никому в глаза не смотрит.

– Террариум и есть, – серьезно ответил Никитин. – Они там все друг друга на дух не переносят, да только помалкивают. Ладно, Варя. Ты за Машей поглядывай, а я тут на минутку забегу. Нужно в райжилотделе отметиться, да и вообще, уважение проявить.

Он осторожно прикоснулся к щеке жены и зашагал к массивному серому зданию райисполкома, над входом в которое тяжело свисал красный выцветший флаг.

Коридор райжилотдела был полон народу. Очередь страждущих гудела у дверей инспекторов. Виновато сутулясь и извиняясь, Никитин протиснулся в приемную. За массивным столом сидела дородная секретарша с начесом, грозно лязгая клавишами пишущей машинки «Ундервуд».

– Здравствуйте, товарищ, – Никитин снял кепку и застенчиво улыбнулся, положив на край стола сложенный вчетверо ордер. – Я вот, доложить. Никитин моя фамилия. Который из железнодорожного депо. Заселились мы, значит. Все в порядке, комната светлая, жалоб не имеем. Спасибо вам огромное за заботу о человеке труда.

Секретарша оторвалась от машинки, подозрительно смерила взглядом потертый рабочий вид Аркадия, но, увидев его искреннюю улыбку, смягчилась.

– Знаю, знаю, Никитин, в сорок третью квартиру въехали. Вместо покойного Зубкова. На метры личного фонда прокуратуры города. – Она выдернула из машинки отпечатанный лист, положила его в папку, зарядила каретку новым листом. – Я ваш ордер на подпись начальнице носила. Ну и хорошо. Обживайтесь там. Квартирка, конечно, шумная, да вы люди молодые, привыкнете.

– Привыкнем, конечно, – развел руками Аркадий. Он тяжело вздохнул и почесал затылок на манер простоватого деревенского мужика. – Соседи вот только… косо смотрят. Я уж грешным делом подумал: может, мы чье-то место заняли? Вдруг комната Зубкова кому-то из соседей по закону причиталась? Той же Клавдии Ивановне или, скажем, Зинаиде с ребенком? Они небось теперь на нас зуб точат, что мы их квадратные метры из-под носа увели?

Секретарша фыркнула и снисходительно поправила начес.

– Да ладно! Что это вы пугливый такой, Никитин! Насчет вас было прямое распоряжение из прокуратуры города. А это ого-го какая сила! И мы все сделали по приказу. А ваши соседи, – она пренебрежительно махнула рукой, – никому из них эта комната не светила. Я лично проверяла историю сорок третьей. Там у всех нормативы удовлетворительные, по санитарным нормам проходят. У Коркина, например, жена ушла, так он один на своих метрах жирует. Залесский тоже один. Так что не бойся, кладовщик. Жируй, так сказать, в хоромах прокуратуры. Никто без особого распоряжения оттуда, – секретарша со смыслом показала пальцем в потолок, – тебя не выселит.

Лицо Никитина растянулось в простодушной улыбке.

– Вот спасибо, успокоили. А то жена прямо извелась вся. Ну, пойду я, не буду отрывать от государственных дел. Здоровья вам.

Он вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой массивную дверь. Коридор продолжал гудеть как улей, и чтобы выйти на улицу, Аркадию пришлось протискиваться сквозь толпу усталых и грустных людей.

Выйдя на крыльцо, Никитин натянул кепку. Улыбка слетела с его лица, как содранный пластырь. Кислым взглядом он уставился на свои стоптанные рабочие ботинки. Значит, никто из проживающих в сорок третьей квартире не мог претендовать на комнату Матвея Зубкова. Следовательно, у четы Никитиных нет причин для конфликтов с соседями.

Ну и следующий вывод. Если, конечно, он был кому-то интересен: никто из семерых жильцов квартиры не мог желать смерти Матвея Зубкова ради его двадцати квадратных метров.

Глава 6
Серая моль

Никитин зашел в комнату, как можно плотнее прикрыв хлипкую фанеру двери, и замер у порога. Воздух по-прежнему был затхлым, с тяжелым привкусом старой мастики, въевшейся в паркет. Пришлось снова раскрывать окно нараспашку. В коридоре слышалась привычная суета, звуки шагов, звон ведер, кто-то переругивался из-за таза в уборной. Но Никитин этого не замечал.

Его взгляд медленно и цепко изучал тесное пространство, переходя от окна к дивану, оттуда к трюмо и детской кроватке. В этой комнатушке еще недавно обитал странный одинокий человек, умерший странной смертью.

Из головы не уходила Клавдия. То короткое, наполненное испугом мгновение, когда он застал ее у своей двери. Сомнений не было: сухая, маниакально трущая плиту соседка заходила сюда, пока Варя суетилась на кухне с кастрюлями, а он сам курил у раковины. Но что ей здесь было нужно? Почему скрытно?

После внезапной смерти Матвея Зубкова милиция опечатала комнату, заперев дверь на ключ и наклеив бумажку с чернильной печатью. Для соседей эта дверь стала непреодолимым препятствием. Никто из них не мог проникнуть внутрь вплоть до сегодняшнего утра, когда Никитин сорвал бумажку и внес трюмо. И вот старшая по квартире Клавдия Шмырева, выгадав секунду, скользнула в комнату покойника.

Никитин подошел к своему пожелтевшему чемодану, который он задвинул под колченогий стол. Присел на корточки, оглянулся на дверь. Пальцы быстро пробежались по ремням. Он расстегнул замок, поднял крышку. Внутри блеснула ледяная сталь табельного «ТТ». Пистолет был на месте, обоймы – тоже. Документы уложены так, как он их оставил. Клавдия не рылась в его вещах. Ей не было дела до имущества кладовщика.

Тогда что?

Никитин выпрямился, прошелся вдоль стен, оглядывая каждый миллиметр подоконника и старого трюмо. Варины расчески, недорогая пудра, стопка детских пеленок, несколько книг, прислоненных к мутному стеклу, – все было нетронутым.

Никитин подошел к окну и тяжело оперся ладонями о подоконник. Провел шершавой ладонью по облупившейся краске, задержался взглядом на углу трюмо. И вдруг нахмурился.

На кружевной салфетке, брошенной Варей для уюта, сиротливо лежал деревянный рожок для детских ботиночек.

– Погоди-ка, – пробормотал Никитин себе под нос, прищурившись. – Тут же еще стояла деревянная матрешка…

Он помнил ее отчетливо. Небольшая, из полированного, почти мореного дерева деревяшка, с рельефным, тонко вырезанным личиком, явно вышедшая из-под резца умельца. Это была не игрушка, а скорее брелок или талисман. Тяжелый и гладкий, выточенный из цельного куска дерева. Без секретов и пустот внутри. Матрешку первой нашла Варя. Не придав ей значения, щелкнула по ней пальцем, загнала под раму.

Никитин еще раз обшарил пол под трюмо, заглянул за батарею. Пусто.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Варя. Она несла в руках дымящуюся глубокую тарелку с манной кашей для Машеньки, которая тут же начала радостно улюлюкать.

– Варя, – спросил Никитин негромко. – А где матрешка, которая стояла на подоконнике? Маленькая такая, деревянная. Ты ее вроде брала…

Варя замерла с ложкой в руке, перевела удивленный взгляд с мужа на подоконник.

– Нет, Аркаша, не брала. Кажется, она под раму закатилась. А что?

– Пропала, – констатировал Никитин. – Нигде нет. Маша ее заиграть не могла?

Варя помотала головой, присаживаясь рядом с дочерью на диван и начиная дуть на горячую кашу.

– Да как же она ее заиграет? С дивана Маша не слезала. Да и не достала бы она до подоконника. Вон, сидит, зайца своего мусолит. Куда бы она матрешку дела?

Никитин устало потер подбородок, глядя в окно.

– Вот и я думаю. Не могла же Маша ее проглотить? Значит, кто-то взял. И я даже знаю, кто к нам в гости тайком захаживал.

Варя подняла на него встревоженный взгляд.

– Клавдия? Да зачем ей сдалась эта ерунда? Печь разве что растопить.

Варя отставила тарелку на тумбочку. Ее глаза азартно блеснули.

– Аркаша, я же вижу, как ты мучаешься. И спать теперь не будешь, пока не выяснишь, куда эта ерундовина подевалась. Если хочешь узнать наверняка, то зайди к Серафиме.

Никитин с удивлением посмотрел на жену.

– К Симе? С чего вдруг?

– С того, – хмыкнула Варя. – Я пока на кухне готовила, присмотрелась к ней. Эта серая мышь, Аркашенька, в этой квартире все равно что всевидящее око. Она умеет растворяться и становиться невидимой. И в каждую щель заглядывает, все слышит, все видит, все знает. У нее взгляд такой… липкий, как язык у хамелеона. Точно тебе говорю – топай к Симе.

Никитин внимательно посмотрел в глаза жене.

– Ты, конечно, сейчас смеешься надо мной. А вот я возьму и пойду, – он усмехнулся и продолжил не то в шутку, не то всерьез: – Только вот незадача. С чем же мне, скромному кладовщику, к одинокой женщине зайти? Шампанского со склада я не припас, цветов в октябре уже не сыщешь. Пустыми руками таким информаторам язык не развяжешь.

Варя неожиданно фыркнула. В ее голосе промелькнула едва уловимая ревность. Она отставила тарелку и подошла к чемодану.

– Ага, с шампанским он к ней собрался идти! К этой серой моли! – пробормотала она, доставая из-под белья сверток. Развернула бумагу и протянула мужу запечатанную, пахнущую роскошью черную коробку папирос «Герцеговина Флор». – Вот. Подарок от моих благодарных книголюбов. Возьми. И помни, Аркаша, ты у меня кладовщик, а не гусар.

Глава 7
Герцеговина

Дверь в комнату Серафимы Глушко отличалась от остальных тем, что она была облеплена небольшими фанерными квадратиками, которые закрывали старые дырки от прежних замков. Никитин постучал – тихо, деликатно, кончиками пальцев, как и подобает робкому новоселу.

Из-за двери не раздалось ни шагов, ни скрипа половиц. Просто в какой-то неуловимый момент дверь бесшумно приоткрылась, и в узкой щели возникло бледное, невыразительное лицо Симы. На ней была все та же мешковатая серая кофта, делающая в общем-то неплохую фигуру женщины совершенно бесформенной.

– Чего вам? – не очень приветливо прошептала она, не спеша открывать шире. Глаза ее, белесые и настороженные, скользнули по его потертому пиджаку и сразу переключились на коридор: кто сейчас в нем находится? Кто может видеть и слышать?

Никитин виновато развел руками, напустив на себя вид человека, до смерти уставшего от семьи.

– Вы не поверите, Серафима, – вздохнул он, понизив голос до заговорщицкого. – Сбежал я. Жена кашу варит, дочка голосит, на кухне не протолкнуться. А курить до смерти охота, сил нет. На лестнице сквозит, боюсь простудиться. Пустите хоть у форточки затянуться? Я не с пустыми руками.

Он извлек из кармана черную с зеленой окантовкой, благородно пахнущую коробочку «Герцеговины Флор».

– Ребята в депо с вагона сгружали, угостили по случаю. Разделите со мной тяготы пролетарского быта?

Белесые глаза Симы на мгновение вспыхнули. Она бросила еще один быстрый взгляд в коридор и, шире распахнув дверь, отступила в глубь своей комнаты.

У Серафимы было чудовищно тесно, как в коробке из-под обуви, пахло старой пудрой и геранью. Маленькое техническое окошко было плотно занавешено. Сима присела на краешек застеленной выцветшим пледом кровати, кивнув гостю на единственный табурет. Эти два предмета интерьера занимали, в принципе, все свободное пространство. Никитин чиркнул спичкой, прикурил длинную папиросу и протянул коробочку Симе. Та ловко, привычным движением вытянула серый цилиндр, зажала его сухими губами и наклонилась к огоньку.

– Устала спасу нет, – зашептала она, глубоко, с наслаждением затягиваясь. Дым странно смотрелся на фоне ее серого лица. – На межгороде смену оттрубила, уши гудят как провода. Штекеры туда-сюда, туда-сюда… Голова кругом от чужих разговоров. Все кому-то звонят, плачут, ругаются, деньги просят. А ты сиди, принимай к сердцу посторонние проблемы. И дома то же самое…

Никитин понимающе кивнул, облокотившись на подоконник.

– И не говорите. Чужие тайны – это груз. Я вот, Серафима, человек новый, еще не обтесался. У меня народ простой на складе, что на уме, то и на языке. А тут…

Он сделал паузу, стряхнул пепел в подставленную Симой баночку из-под гуталина и посмотрел на женщину снизу вверх. Мимоходом отметил, что волосы у Глушко густые, ниже плеч, с легкой волной, наверняка мягкие и пушистые.

– Вы не видели, случайно, сегодня днем… кто к нам в комнату заходил, пока мы с Варей на кухне чаевничали?

Сима замерла. Кончик ее папиросы перестал тлеть. Она медленно подняла взгляд на гостя.

– А что? Пропало что-то? – вроде как с безразличием прошептала она, но в ее глазах мгновенно вспыхнул огонек любопытства.

– Да бог с вами, – Никитин отмахнулся с добродушной усмешкой. – Что у нас красть-то? Пеленки да крупу? Просто, понимаете, дверь скрипнула… Я вот думаю, может, кто-то из соседей забыл у прежнего жильца, у Матвея Зубкова, какие-нибудь свои вещи? Инструмент, к примеру, или еще какую безделушку. Вот и зашел забрать, не стал беспокоить, пока мы с женой на кухне. А то вдруг мы найдем что-нибудь чужое да по незнанию выкинем?

Сима смотрела на Никитина несколько секунд, не мигая, а затем вдруг довольно приятно усмехнулась.

– Забыл? У Матвея? – она покачала головой, и в голосе ее прозвучало издевательское превосходство знающего над невеждой. – Плохо вы… эээ… напомните, как вас?

– Аркадий.

– Плохо вы, Аркадий, людей знаете. К Зубкову никто свои вещицы не приносил. Не тот он был человек.

– А какой он был? – подался вперед Никитин, уловив нужную тональность. – С кем он вообще общался тут, по-соседски? Мне бы знать, кому спасибо сказать, а кого, может, стороной обходить.

Сима затянулась так глубоко, что впалые щеки ее провалились еще больше. Она заговорила еще тише, почти одними губами, и в сумраке уже сложно было определить, кто говорит: Сима или соседка за стеной.

– Общался? Да ни с кем он не общался…

– Сима, вы не могли бы погромче, – взмолился Никитин. – Я после фронта плохо слышу…

– Он на соседей так смотрел… словно они уже покойники, – продолжала шептать Сима, ничуть не беспокоясь, сможет ли Никитин расслышать ее слова. – Все до единого. А они его пуще чумы боялись. Вы думаете, Клавдия просто так плиту трет до мозолей? Она ж дышать при нем боялась лишний раз. А дядя Боря Коркин, герой Сталинградской битвы? Как Матвей в коридор выйдет, так дядя Боря свой большой рот захлопывает и к стеночке жмется. И Залесский, одуванчик интеллигентный…

Малиновый огонек ее папиросы вспыхнул ярче, затем опустился по дуге.

– Когда-то давно, еще до войны, он был вообще орлом, – Сима усмехнулась. – До тридцать седьмого. Работал инженером. Костюмы светлые носил, смеялся так, что стекла звенели. На скрипочке пиликал… Но как-то ночью за ним пришли, – Сима коротко, сухо кашлянула. – Все думали, сгинул Матвей. Ан нет. Выплюнула его мясорубка обратно. Только вернулся… уже не тот Матвей.

Она придвинулась ближе, обдав Никитина запахом табака и старой пудры.

– Страшный он вернулся, Аркадий. Понимаете? Не забитый. Не скулил, не жаловался. И это всех пугало. Спокойный, будто из могилы вылез. Коркин-то наш орать горазд, а Матвей мимо идет – и Коркин сразу замолкает, голову склоняет, толстыми губками трясет. Матвей ни за конфорку не скандалил, ни за очередь в уборную. Он просто терпеливо и молча ждал. И смотрел. Сквозь нас всех. Он все знал. Знал, что Залесский спит на его, Матвеевой, деревянной кровати. Знал, отчего Клава глаза прячет.

Сима нервно пригладила волосы, почесала шею.

– Когда он порог переступил, на нас всех словно плита бетонная легла. Ходячее возмездие, прости господи. Презрение в нем было… абсолютное. К возне нашей мышиной.

Она вдруг осеклась. Никитин едва ли не физически почувствовал, как женщина наткнулась на невидимую границу дозволенного. Возможно, сама испугалась того, что слишком разоткровенничалась с малознакомым мужчиной.

– Да что я вам голову морочу, – Сима торопливо загасила папиросу в баночке. – Соседи как соседи. Вы живите, не тужите, Аркадий. Сами все со временем…

Она не договорила. В коридоре, совсем рядом с ее дверью, вдруг раздался едва уловимый, мягкий шорох. Будто кто-то тяжело прислонился к стене.

Сима мгновенно изменилась. Глаза ее расширились, лицо стало жестким, сосредоточенным. Она вскинула руку с растопыренными пальцами, приказывая Никитину молчать, и, не издав ни звука, метнулась к двери, словно тень в войлочных тапках.

Никитин затаил дыхание. Серафима приникла ухом к тонкой фанере, закрыла глаза, словно слушая не ушами, а черепом. Затем осторожно опустила руку на щеколду и микроскопическим, выверенным годами движением приоткрыла дверь на миллиметр. Никитин обратил внимание, что и щеколда, и дверные петли были отлично смазаны и не издали ни звука.

В узкую щель ворвался слабый свет коридорной лампы. Сима припала глазом к щели. Она следила за кем-то в полумраке, не дыша, и Никитин, наблюдая за ее напряженной, застывшей спиной, понял, что охотник в этой коммуналке если и был, то давно уже стал дичью.

– Всё, уходите, – прошептала Сима, поднимаясь с кровати. – Скорее! Ваша жена волнуется уже. Ревнует. Правильно делает… И папиросы свои забирайте.

Глава 8
Профитроли с капустой

К вечеру кухня квартиры сорок три преобразилась. Сизый чад от примусов немного рассеялся, и в окна пробились закатные лучи. Разномастные кухонные столы сдвинули вместе и застелили относительно чистой клеенкой. Новоселье по негласному, но железному закону коммуналок требовало от Никитиных проставиться.

Аркадий, демонстрируя широту души, выставил на стол две непочатые бутылки «Московской» с сургучными головками. Женщины, поворчав для порядка на расточительство, выложили нехитрые закуски: вареную картошку в мундирах, миску квашеной капусты от Клавы, полбуханки ржаного и несколько бледных ломтиков сала, пожертвованных Коркиным.

Собрались все. Правда, Зина, сославшись на то, что Петька неважно себя чувствует, вскоре тихонько шмыгнула к себе, прихватив со стола ломоть хлеба с салом.

Никитин разливал водку по граненым стопкам и разнокалиберным рюмкам, иногда проливая на скатерть под тяжелым, немигающим взглядом Клавдии. Варя сидела рядом с ним, сложив ладони на коленях лодочкой и потупив взгляд, словно школьница за партой.

– Ну, дорогие соседи, – Никитин поднял свою эмалированную кружку, в которой плескалось на два пальца. – Принимайте в свой коллектив, стало быть. Давайте за то, чтобы жить в мире, примусы не делить и горя не знать.

– В мире-то хорошо, – прогудел фронтовик Коркин, одним махом опрокидывая стопку в рот. Он крякнул, занюхал рукавом гимнастерки и потянулся за картофелиной. – Главное, Аркаша, чтоб ты мужиком правильным оказался. А то бывают такие… с гнильцой. Мягко стелют, да спать жестко. У нас тут народ проверенный, фронтовой. Мы фальшь чуем.

Он с неприязнью посмотрел на Валика.

Молодой стиляга Валик Осокин сидел на подоконнике, небрежно свесив длинную ногу в узких брюках. Он не стал садиться за общий стол, демонстрируя независимость, а также легкую брезгливость к скромной закуске и запаху старого пота, который источал Коркин. В его пальцах покачивалась изящная довоенная рюмка из тонкого стекла.

– Ну почему же сразу с гнильцой, товарищ герой? – Валик картинно приподнял бровь, сдувая со лба свесившийся пучок волос. – Человек со склада, при хорошем месте. Может, нам от этого соседства сплошная польза выйдет.

– А я не про Аркашку, между прочим, – не оборачиваясь, уточнил Коркин и налил себе еще.

На другом конце стола раздался сухой, скрипучий смешок. Капитолина Эдуардовна, явившаяся на застолье в своем неизменном потертом кимоно поверх платья, вправляла папиросу в мундштук и криво усмехалась. Она несколько раз выразительно посмотрела на Варю и Аркадия, тем самым стараясь привлечь их внимание к своей особе.

– Польза, Валентин? О какой пользе вы рассуждаете? – ее голос, тихий и властный, заставил всех замолчать. Капитолина с иронией оглядела стол с кучками картофельных очистков. – Когда-то в этот дом приходили люди, способные принести пользу не только жильцам, но и всему отечеству. Вы, Аркадий, человек новый, вам полезно будет узнать, в каких стенах вы живете. Эта квартира когда-то принадлежала моему батюшке, Эдуарду фон Рауху, ротмистру Его Императорского Величества, героя Порт-Артура и Брусиловского прорыва.

Капитолина приподняла подбородок. Ее выцветшие глаза заблестели. Она смотрела сквозь сизый дым в какое-то только ей видимое прошлое.

– Здесь было всего четыре комнаты. Просторных, залитых светом, с анфиладой на улицу. И крошечная шестиметровая каморка, где жила наша кухарка Прасковья. В той самой комнате, где теперь стоит ваша кровать, Аркадий, батюшка принимал генерала Корнилова. В столовой, угол которой отгородили фанерой для комнаты Клавдии, подавали профитроли, и мы пили кофе из мейсенского фарфора. А вы тут… – она брезгливо повела носом в сторону миски с квашеной капустой, – водкой сивушной поминаете неизвестно что.

Повисла липкая, тяжелая тишина. Валя Осокин с напряженной улыбкой ожидал взрыва. И взрыв не заставил себя ждать.

Коркин, тяжело сопя, отодвинул от себя пустую стопку. Его широкое лицо налилось кровью.

– А я вот что скажу, Капитолина Эдуардовна, – недобро процедил он, уперев пудовые кулаки в столешницу. – Не зря вашего папеньку раскулачили к чертовой матери. На народной крови он свои хоромы строил, пока мужики в окопах вшей кормили да с голоду пухли. Барствовали они тут! Профитроли, мать вашу!

Он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула бутылка.

– И правильно сделали, что вашу квартиру заселили нормальными людьми. Я на фронте кровь ведрами проливал не для того, чтобы по углам ютиться. И знаете что? – Коркин обвел всех тяжелым, мутным взглядом. – Справедливость-то надо восстановить до конца. Давно пора последних буржуйских отпрысков, которых мы еще не добили, на свалку истории вымести. Прямиком в Сибирь, лес валить. Там им самое место, чтоб воздух советский не портили своими воспоминаниями.

Лицо Капитолины Эдуардовны побелело так, что стало почти прозрачным. Желваки на ее впалых щеках заходили ходуном. Она медленно, тяжело поднялась со стула, не произнеся ни слова. Ее идеально прямая спина казалась натянутой струной, вот-вот готовой лопнуть. Старуха сжала губы, окинула Коркина таким взглядом, словно он был раздавленным тараканом, и, чеканя шаг в своих стоптанных мужских ботинках, вышла вон из кухни.

Валик Осокин проводил ее взглядом, почесал подбородок и лениво покрутил в пальцах свою изящную довоенную рюмку.

– Браво, дядя Боря! Зимний дворец взят во второй раз, – с ехидной, театральной растяжкой прокомментировал он, нарушив тишину. – Какая экспрессия, какой напор! Жаль только, что профитролей к водке мы теперь точно не дождемся. Придется давиться вашим пролетарским салом.

– А ты еще поучи меня, сопляк! – буркнул Коркин и долил себе из бутылки до конца.

Валик отпил из рюмки и перевел свой насмешливый взгляд на Симу. Женщина сидела точно напротив него. В сумрачном углу она была почти незаметна в своей серой кофте. В застольной беседе не участвовала, водку не пила, только сидела, ссутулившись, и смотрела на молодого человека исподлобья так, как смотрит голодная собака на кусок сырого мяса за стеклом витрины. В этом неподвижном, белесом взгляде была жуткая, липкая смесь желания, тоски и скрытой власти.

Валик же, перехватив ее взгляд, скривился.

– Товарищ Сима, – громко, с издевательской лаской протянул он, ставя рюмку на подоконник так грубо, что немного водки выплеснулось. – Вы б хоть картошину съели. А то светитесь уже в темноте. Того и гляди, растаете на межгороде своем. Или вас от одного моего вида тошнит?

За столом повисла неловкая пауза. Клавдия осуждающе нахмурилась. Коркин хмыкнул. Варя украдкой взглянула на мужа.

Сима не отвела глаз. Ее бледные щеки вдруг пошли красными пятнами. Кончики ее пальцев, лежащие на коленях, дрогнули.

– Меня, Валечка, от другого тошнит, – прошептала она, и в ее тихом голосе неожиданно прозвучал металл. – От тех, кто чужое берет и думает, что никто не видит.

Лицо Валика вдруг утратило выражение расслабленной наглости. На какое-то мгновение его юношеская привлекательность испарилась, под глазами легли резкие тени. Он судорожно сглотнул, бросил быстрый, настороженный взгляд на Никитина, затем снова посмотрел на Симу – уже без всякой насмешки, но с откровенной ненавистью.

– Вы, Сима, дура набитая, – почти прошипел он, вставая с подоконника. – И духи у вас воняют.

Он круто развернулся и, шаркая, быстро ушел по коридору в свою комнату.

За столом снова повисла тишина.

– Ишь, петушок, – миролюбиво, словно ничего не произошло, произнес Никитин, подливая себе в кружку. – Горячая кровь. И чего завелся?

Сима молчала. Она сидела с абсолютно прямой спиной, лицо ее было расслабленным, спокойным и удовлетворенным. Она вдруг как-то неуловимо изменилась, стала женственной, привлекательной и даже красивой.

* * *

Ночью квартира сорок три погрузилась в тяжелый сон, изредка прерываемый то храпом Коркина, то скрипом старых пружин, то звуком сливающейся воды в туалете.

Аркадий долго не мог уснуть. Машенька беспокойно ворочалась, постанывая во сне. Варя не слышала дочь и, обессиленная переездом, спала как убитая.

Никитин тихо встал, накинул на плечи пиджак, взял детскую бутылочку и вышел в коридор. Освещенный лишь тусклым светом единственной лампочки под потолком, он казался длинным, мрачным туннелем. Никитин в стоптанных шлепанцах шел бесшумно, и даже рассохшиеся половицы не скрипели.

Он не стал включать свет на кухне. Фонарный столб во дворе стоял как раз напротив окна, и скудного света хватало, чтобы различить плиту, столы и раковину мойки. Аркадий наполнил бутылочку водой, и уже свернул в коридор, как вдруг увидел в самом конце, почти у входной двери, чей-то силуэт. Никитин мгновенно остановился, слившись с тенью высокого шкафа, и затаил дыхание.

Очень медленно, прижимаясь к стене, по коридору крался Валик. На нем были только брюки и майка. При каждом шаге он высоко поднимал колени и становился на носочки, чем-то напоминая острожную цаплю на болоте. Его голова, обычно гордо поднятая, сейчас была опущена, и выглядел пижон каким-то униженным и безвольным.

Валик подошел к пестрящей фанерными заплатками двери Серафимы. Он постоял секунду, затем поднял лицо кверху, глубоко вздохнул, после чего тихо толкнул незапертую дверь.

Никитин успел заметить, что в комнате Симы царил плотный мрак, но все же хозяйка не спала, и можно было уловить ее насмешливый шепот:

– Пришел, ворюга…

Дверь закрылась совершенно бесшумно. Никитин машинально отпил из бутылочки и, непроизвольно подражая походке Валика, медленно и тихо направился к своей двери.

Глава 9
Непослушное серсо

Раннее утро в коммунальной квартире номер сорок три начиналось не с пения птиц, а с глухого стука ведер на кухне и шипения разгорающихся примусов. Воздух был еще несвежим, тяжелым после ночи.

Набросив на плечи застиранное полотенце, Аркадий неспешно, чуть шаркая домашними шлепанцами, направился по длинному сумеречному коридору к ванной, пока та не стала ареной утренних сражений.

Тишину коридора нарушал только ритмичный, металлический лязг. По продавленному паркету, сосредоточенно прикусив губу, бежал семилетний Петька. Он изо всех сил пытался ровно катить перед собой ржавый, погнутый железный обруч от старой бочки, подгоняя его короткой палкой. Серсо, однако, слушалось плохо. Обруч то и дело заваливался набок, со звоном падал на пол, и мальчишка, тяжело дыша, снова упорно ставил его на ребро.

Никитин остановился, прислонился плечом к стене и какое-то время молча наблюдал за безнадежной борьбой ребенка с непокорным железом. Может быть, вспомнил свое детство. Или просто любил детей за их непосредственность и умение радоваться всякой ерунде.

– Эй, брат, так ты до Москвы-реки не доедешь, – негромко сказал Никитин, когда обруч в очередной раз с грохотом рухнул к его ногам.

Петька замер, настороженно глядя на нового соседа из-под челки.

Никитин присел на корточки и покрутил в руках его гладкую палку.

– Смотри, в чем беда. Тут же крючка нет. Палка соскальзывает. Надо проволоку толстую найти, загнуть ее крепко буквой «Г» и к концу примотать. Тогда ты обруч будешь вести, как шофер баранку крутит. – Аркадий Петрович поднял кривой железный круг и похлопал по нему ладонью. – Да и это колесо твое больше на яйцо похоже. Тут выровнять надо, а то прыгает, как лягушка. Хочешь, вечером молотком по нему пройдусь? Будет гладким, как колесо у трамвая.

Петька недоверчиво моргнул, затем еле заметно кивнул, и в глазах его мелькнул живой, мальчишеский интерес. Он шагнул к Никитину, чтобы забрать свое сокровище.

Но в следующую секунду дверь ближайшей комнаты с треском распахнулась, и в коридор вылетела Зинаида. Лицо ее было жестким, злым, волосы всклокочены, а в широко раскрытых глазах отражался страх, словно Никитин держал в руках не ржавый обруч, а занесенный над ее ребенком топор.

– Не смейте! – срывающимся голосом крикнула она, бросаясь к сыну.

Зинаида вцепилась в плечо Петьки своими жесткими, натруженными пальцами, дернула его на себя так, что мальчик ойкнул, и буквально сгребла его в охапку.

– Не смейте подходить к моему сыну! – прошипела она, бешено глядя на растерявшегося Аркадия. – Слышите меня? Не приставайте к нему со своими… своими разговорами!

Никитин медленно, сохраняя на лице выражение полнейшего недоумения, поднялся на ноги. Он стоял с обручем в руке, глядя на молодую женщину чуть насмешливо, по-доброму, показывая всем своим видом, что не собирался причинить ребенку зло.

– Да что с вами, соседушка, – пробормотал он, разводя руками. – Я ж только помочь хотел. Колесо починить… У пацана никак не получается. А все потому, что надо и колесо выровнять и крюк…

Но Зина не стала слушать Аркадия и решительно поволокла испуганного, слабо упирающегося Петьку в свою комнату. Дверь захлопнула за собой с такой силой, что с потолка посыпалась сухая побелка. Тотчас лязгнула щеколда. И все стихло.

Никитин вздохнул, почесал затылок, пробормотал: «Ну и сумасшедший дом» и уже собрался прислонить обруч к стене и продолжить путь в ванную, как из полумрака за его спиной раздался снисходительный смешок.

Валик Осокин небрежно привалился спиной к двери кухни. На нем была расстегнутая рубаха без воротника, в пальцах дымилась неизменная папироса. Скорее всего, он наблюдал за этой сценой от начала и до конца.

– Зря стараетесь, товарищ Никитин, – сказал Валик с кривой, многозначительной ухмылкой, пуская струю дыма в желтый потолок. – В душу мальчугана вам не забраться. Зинка не позволит. Лучше его стороной обходите. От греха подальше…

Никитин обернулся, нахмурив брови.

– А чего так? Я ж не людоед какой. Хотел только обруч починить.

– Ну да. Я так и понял…

Валик оттолкнулся от косяка, сделал затяжку и, проходя мимо Никитина, процедил сквозь зубы:

– Вы не первый, кто хочет мальчишку расколоть. Понятно, что дети видят и слышат больше, чем взрослые. Но меньше знаешь – крепче спишь…

Он уже был готов эффектно скрыться за обшарпанной дверью уборной, но Никитин как бы мимоходом заметил:

– По вашему виду, Валик, не скажешь, что вы сегодня крепко спали…

Валик застыл, обернулся вполоборота. Эффектная ухмылка мгновенно слетела с его лица. Он покосился на Аркадия, дернул кадыком и, не найдя, чем ответить, юркнул за дверь.

Никитин остался стоять в пустом коридоре под тусклой лампочкой, крепко сжимая в руке холодное железо детского обруча.

Глава 10
Один из наших

На кухне шипел забытый кем-то на плите чайник. Никитин стоял у раковины, неторопливо споласкивая свою кружку. Он был тут наедине с Коркиным.

Дядя Боря сидел на табурете, широко расставив ноги в начищенных сапогах, и курил. Поверх нательной рубахи была накинута неизменная гимнастерка. Он тяжело, не мигая, рассматривал нового соседа из-под кустистых бровей.

– Складской, значит, – вдруг густым басом произнес он, стряхивая пепел прямо на пол. – Все бегаешь, все суетишься… А люди-то мы теперь не чужие. В одном котле варимся. Хорошо бы нам познакомиться поближе. Заходи ко мне. Посидим, потолкуем.

Это не звучало как приглашение. Это прозвучало как приказ. Никитин изобразил покорность и кивнул:

– А что ж, Борис… по отчеству не знаю. С удовольствием. Чего ж не зайти к хорошему человеку.

Комната Коркина разительно отличалась от убогого жилья Симы. Здесь пахло сытостью, хорошим табаком и гуталином. На окнах висели тяжелые, плотные шторы, не пропускающие свет. В углу стояла массивная железная кровать, застеленная добротным суконным одеялом, а посреди комнаты возвышался крепкий дубовый стол. На нем, словно на выставке достижений, небрежно лежали палка дорогой краковской колбасы, несколько американских рыбных консервов, начатая банка сгущенки и пачка папирос «Казбек» – роскошь, недоступная даже ударникам труда. Вдоль стен тянулись полки с какими-то инструментами, а на спинке стула висел устрашающего вида кожаный ремень с тяжелой латунной пряжкой. Вся обстановка источала тяжелую, давящую силу и сытый паек, который выдавался явно не за красивые глаза.

Коркин по-хозяйски указал Никитину на стул, сам сел напротив, придвинув к себе пепельницу.

– Ты, Аркадий, мужик вроде с понятием, – начал Коркин, прищурившись. – Только я вот одного в толк не возьму. Ты сам-то где в войну служил? На каком фронте?

Никитин с сожалением вздохнул, потирая колено.

– Да не служил я, Борис. По здоровью не прошел, списали вчистую… Я всю войну в Соликамске, на оборонном заводе. У станка стоял, ящики для снарядов колотил, потом на склады перевели. Фронтового пороху не нюхал, так сказать.

Лицо Коркина мгновенно изменилось. Тяжелое напряжение спало, плечи расслабились, и он с явным облегчением выдохнул дым.

– Вот оно как, – протянул он, и в голосе его появились снисходительно-покровительственные нотки. – Железяки, значит, таскал… Ну, и это дело нужное. Это даже хорошо, что не служил… В том смысле, что… э-э… кому-то же надо было победу ковать и в тылу, правильно?

Коркин самодовольно хмыкнул, поправил ворот гимнастерки и добавил, со значением подняв палец:

– Значит, я тут единственный кадровый военный на всю квартиру остался. И это правильно. Партия и правительство нас, ветеранов, не забывают, паек мне особый выписан, так что ты меня держись, кладовщик.

Он налил себе в стакан мутной воды из графина, выпил залпом и, явно желая покрасоваться перед «тыловой крысой», подался вперед:

– Я ведь, брат, такое прошел – тебе на складе и не снилось. В сорок третьем под Харьковом нас в котел бросили. Окружение, понимаешь? Головы не поднять. Я своему командиру полка, сержанту этому… Иванову, так и говорю: бери рацию, я сам в прорыв пойду! Взял всю нашу дивизию… или дивизион, шут их там разберет в этой мясорубке, и повел через болота!

Никитин слушал, уважительно покачивая головой и делая большие глаза. Притворяться стоило ему больших усилий. Рассказчик врал так грубо и нелепо, что это резало слух: путал дивизию с дивизионом, называл командира полка сержантом – словом, нес околесицу, непростительную для любого мало-мальски обстрелянного бойца. Коркин не знал даже элементарных нюансов фронтового быта. Но Аркадий Петрович смотрел на него снизу вверх, с восторгом гражданского простака, не выдавая своего отношения к Борису ни единым мускулом.

– Да, досталось вам, – покачал головой Никитин, когда Коркин закончил с болотами. Он помолчал, словно собираясь духом, и осторожно, как бы между делом, перевел разговор: – Слушай, Борис… Разреши спросить. Мне в комнате этой, новой, как-то зябко спится. Мысли всякие в голову лезут. Что за человек-то помер на моем месте? Матвей этот.

Коркин недовольно поморщился, явно раздосадованный тем, что приходится менять любимую тему разговоров.

– А тебе-то это зачем знать? – буркнул он.

– Да жена извелась вся, – Никитин глянул на «Краковскую» и сглотнул. – Говорит, энергетика нехорошая, покойником тянет. Успокоить бы бабу, рассказать, что жил, мол, обычный дед…

– Дед, скажешь тоже, – фыркнул Коркин, откинувшись на спинку стула. – Он тут с матерью своей до тридцать седьмого две комнаты занимал. В той, где ты сейчас, сначала проживала его мать. А Матвей жил напротив меня. Потом, после его ареста, туда перебралась Капитолина. Мать Матвея в войну здесь и померла. Зимой было дело… А нет, весной, как снег сходить начал… А этот вернулся из лагерей. Больной весь, сердце ни к черту. Говорил, мол, реабилитировали его полностью, скоро указ придет. Но они все так говорят, зэки эти.

– А как помер? – тихо спросил Никитин.

– Тихо помер. Во сне. Утром глядь – посинел весь. Милиция была, допрашивали нас тут всех, мы бумажки писали. Криминала не нашли. Мотор, говорят, остановился. Туда ему и дорога.

– И что, совсем ни с кем не общался? Затворником был? – продолжал тянуть ниточку Аркадий Петрович.

Коркин усмехнулся, покрутив в пальцах папиросу.

– Затворником? Я бы так не сказал. Волчарой он был. Каждое утро, как штык, выходил на кухню. Соседки там пузатые заварники греют, чаи гоняют, а он со своей алюминиевой, помятой зэковской кружкой встанет у примуса и молча варит черный, густой, как деготь, чифирь. Этот горький запах все бабы до сих пор вспоминают и вздрагивают. Матвей же не прощал никого и ни за что.

Коркин оперся локтями о стол.

– А по ночам, – Коркин понизил голос, – кашлял. Легкие же у него сожжены были, а сердце подорвано. Но он не лежал. Медленно шаркал по своей комнате – от окна к двери, от окна к двери… Сдерживал глухой, разрывающий грудь кашель. Эти шаги его, ритмичные, как маятник, всей квартире спать не давали.

– Лечился хоть? – сочувственно произнес Никитин.

– Лечился… У него пунктик был на порядке. Комнату вылизывал так, словно его каждое утро надзиратель проверял. Чистота пугающая, неестественная, как в бараке. Диван, на котором ты теперь спишь, застилал с геометрической точностью. Ни одной пылинки на подоконнике. И капли свои сердечные пил строго по часам.

Коркин вдруг неприятно усмехнулся.

– Ритуал у него был, Аркаша. Ставил бутылек на край нашего общего кухонного стола, брал стакан с водой и громко, вслух отсчитывал двадцать капель. Двадцать – ни больше ни меньше. Выпивал, зажмурившись, и уходил к себе шаркать.

Коркин потянулся к пепельнице, раздавил в ней окурок и, чуть понизив голос, добавил с явным злорадством:

– Но знаешь, что самое гнилое в этой истории? Не статья, по которой он отмотал срок. А то, как лагеря людей меняют. Не про зэков речь. Как их лагеря ломают, мы знаем. Но вот как меняются те, кто общался с ними, – это уже другая песня.

Он кивнул в сторону двери.

– Был до войны у Матвея друг один. Закадычный. Лева Залесский его зовут. Не разлей вода были, соседи-приятели. На рыбалку вместе ходили, вечерами под гитару пели, баб вместе кадрить пытались. Куда один – туда и другой. Говорили громко, смеялись, за спины друг друга прятались, если что. В огонь, как говорится, и в воду.

Дядя Боря тяжело вздохнул, всем своим видом показывая отвращение к людской слабости.

– А как в тридцать седьмом Матвея ночью забрали… всю дружбу как корова языком слизала. У Левы вроде как память отшибло напрочь. В общем, подменили человека. На собраниях жильцов громче всех орал, что, мол, он бдительность потерял, не разглядел врага народа под самым боком. Делал вид, что они и знакомы-то были шапочно, так, «здрасьте – до свидания» в коридоре.

Коркин взял со стола спичечный коробок и начал нервно постукивать им по столешнице.

– И вот, представляешь картину маслом: возвращается Матвей. Весь седой, желтый, больной насквозь. Заходит в квартиру. А Лева? Думаешь, кинулся на шею к старому другу? Черта с два!

Коркин коротко, зло усмехнулся.

– Как увидел его на пороге – побелел весь. Развернулся молча, даже руки не подал, и в свою комнату шмыгнул. И все эти месяцы, пока Матвей тут шаркал, Залесский от него прятался, как нашкодивший кот. Да он и сейчас от тени собственной шарахается. Ты вчера наверняка его видел. Интеллигент в очочках, все по стеночкам жмется. Так вот он на кухню, когда Матвей еще жив был, выходил только глубокой ночью, чтобы, не дай бог, нос к носу с ним не столкнуться. В глаза ему не посмотрел ни разу. А Матвей… Матвей ни слова ему не сказал. Вот так-то, Аркаша. Страшное дело – человек.

Коркин оперся руками о колени, унимая приступ одышки. После долгой речи ему не хватало воздуха.

– Ты от Левы подальше держись. Гнилой он мужичонка.

Никитин слушал, уставившись в одну точку и методично покачивая головой, и можно было подумать, что он давно не слушает Коркина, а погружен в какие-то свои мысли.

– Да уж, – наконец произнес Никитин, потирая небритый подбородок. – Дела… Непростые люди тут собрались. Ладно, Борис, спасибо за компанию. Пойду я, а то моя там, небось, уже все кастрюли перемыла в ожидании.

На пороге он вдруг остановился и повернулся к Борису:

– Забыл спросить. А по какой статье Матвей проходил?

Коркин поморщился, как от зубной боли, зачем-то взял со стола колбасу и понюхал ее.

– По статье пятьдесят восьмой пункт десять Уголовного кодекса РСФСР в редакции тысяча девятьсот двадцать шестого года «Антисоветская агитация и пропаганда», – без малейшей запинки и напряжения произнес он. – А вообще там темная история. Не могу тебе все рассказать… В общем, накатали на него донос. Один из наших…

Никитин, ни слова не говоря больше, открыл дверь и медленно вышел в темный коридор.

Глава 11
Через стенку

Не успевший толком освоить местную географию кастрюль, Аркадий взял с подоконника эмалированный чайник в синий цветочек. Решив, что это общая утварь, он неторопливо набрал в него воды из-под крана, поставил на свободную конфорку и, прислонившись спиной к косяку, скрестил руки на груди, ожидая закипания.

Только спустя пару минут Аркадий почувствовал пристальный, но какой-то робкий взгляд. Рядом, буквально в полушаге от него, стоял Лев Ильич Залесский. Ему было около пятидесяти пяти, но выглядел он глубоким стариком. Взъерошенные, словно после неспокойного сна, седые волосы торчали во все стороны. На носу криво сидели очки с толстыми линзами, одна дужка которых была сиротливо замотана синей изолентой. Несмотря на духоту коммунальной кухни, Лев Ильич был наглухо застегнут в потертый пиджак поверх рубашки. Он стоял бочком, переминаясь с ноги на ногу, не смея подойти ближе к Никитину, и только виновато моргал увеличенными линзами глазами.

Никитин почувствовал себя неловко.

– Такое ощущение, что я взял ваш чайник, – произнес он, отступая в сторону. – Извиняйте, не сразу разобрался, где тут чье добро. Мое-то барахло пока запакуют в посылку, пока доставят…

Лев Ильич встрепенулся, словно его ошпарили кипятком, и замахал сухими, в пигментных пятнах руками:

– Что вы, что вы, многоуважаемый товарищ Никитин! Бога ради! Пользуйтесь, я подожду. Мне совершенно не к спеху. Я никуда не тороплюсь… кипятите, сколько надо.

Он засуетился, сделал шаг назад, едва не сбив с ног пробегающего мимо Петьку, тут же пробормотал извинения в пространство и снова замер у стены, подобострастно сложив руки на животе. К новому соседу – работяге-кладовщику – Залесский явно тянулся. В уставшем от жизни мужике в куцем пиджаке не было той начальственной, звенящей угрозы, от которой бывший преподаватель литературы давно привык вздрагивать.

Никитин хмыкнул, выставляя на стол пустую кружку.

– Да уж вижу, что человек вы деликатный, – сказал он с добродушной, грубоватой прямотой. – Щедрый. В наши дни это редкость. Знаете, покойный Матвей, наверное, сильно вас ценил как товарища. С таким соседом, как вы, можно жить спокойно, в спину не ударит.

При имени Матвея Лев Ильич дернулся. Улыбка мгновенно сползла с его лица, губы затряслись, а глаза за линзами забегали, будто искали спасения.

– Н-нет… Что вы такое говорите, – сдавленно, почти испуганным шепотом произнес Залесский, оглядываясь по сторонам. – Какой я ему товарищ? Боже упаси. Мы… мы и не общались почти.

– Да бросьте, Лев Ильич, – Никитин миролюбиво махнул рукой, словно продолжая невинный бытовой разговор. – Соседи-то болтают. Говорят, до войны вы с ним не разлей вода были. В одной лодке, фигурально выражаясь.

– Лгут! Лгут бессовестно! – Залесский вытаращил глаза и ссутулился еще сильнее, словно пытался спрятаться в своем пиджаке. – Какие лодки?! Шапочное знакомство, не более! Я вообще… я ему никогда не верил! Сразу видел, что он… с червоточиной. И когда выяснилось все… когда его… забрали, я, знаете ли, ничуть не удивился! Люди, которые идут наперекор Родине, – голос Залесского сорвался на жалкий, дребезжащий фальцет, – с ними дружить нельзя! Они враги! Я его знать не знал, и когда он вернулся, я ему даже «здравствуйте» не говорил. Он мне неприятен был, физически неприятен! И я не желаю о нем ни говорить, ни вспоминать!

Бывший учитель тяжело задышал, комкая в руках невидимый носовой платок. Его лицо пошло красными пятнами.

Никитин наблюдал за этой жалкой истерикой, не меняя выражения лица. Он медленно снял закипевший чайник с огня.

– Да вы не волнуйтесь, Лев Ильич, – попытался успокоить Никитин, наливая кипяток в свою кружку. – Я ж без укора. Время-то какое было, бедовое. Понятно дело, когда Матвея арестовали, вы, поди, сами от страха чуть не померли. Рядом же жили, могли и вас под одну гребенку…

Залесский нервно сглотнул, воровато поправляя очки.

– А кто не испугался? – огрызнулся он, затравленно глядя на Аркадия. – Вся квартира тогда испугалась! Всех трясло. Мало ли… кто на кого кляузу написал. Жили как на пороховой бочке. Но это не значит, что я с ним дружбу водил!

– Ну, нет так нет. Ваше дело, – примирительно вздохнул Никитин, ставя чужой чайник обратно на конфорку. Он взял горячую кружку, сделал шаг к двери, но вдруг остановился. Обернувшись, он спросил просто, по-соседски: – А вот в ту ночь, когда Матвей помер… Стена-то у вас с ним тонкая, как у всех. Вы не слыхали никаких посторонних шумов? Подозрительного чего? Может, он звал кого?

Залесский попятился назад, пока не уперся лопатками в холодный угол за плитой.

– Нет, – быстро, слишком быстро ответил он, замотав головой так, что изолента на дужке чуть не слетела. – Ничего я не слышал! Спал как убитый. Меня пушкой не разбудишь. Я вообще… вообще никогда не прислушивался, что у него там за стеной происходит. Кашлял и кашлял, мне до этого дела нет!

Он отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и дрожащими руками потянулся к ручке чайника.

Никитин не настаивал. Он смерил сутулую спину «сломленного интеллигента» тяжелым, долгим взглядом простого мужика, который слишком хорошо знает цену чужому вранью, и, так ничего и не ответив, вышел в коридор.

За дверью, сжимая в мозолистых ладонях горячую кружку, он еще долго стоял в полумраке. Он знал, как умирают от лошадиной дозы эндолана. Он знал, что человек, чьи легкие останавливаются, задыхается страшно. Он хрипит. Он стучит, скребет ногтями стену, пытаясь позвать на помощь, пытаясь вдохнуть воздух, которого с каждой секундой становится все меньше. И Лев Залесский, чья кровать стоит вплотную к этой самой стене, не мог этого не слышать, даже если бы накрыл голову двумя подушками. Но он не пришел на помощь. И сейчас, стоя у плиты, он лгал отчаянно и жалко, потому что боялся до сих пор.