Читать книгу: «Структура»

Адский экстрим

Склон

Ясная, по-весеннему теплая погода. Температура плюс девять на солнце. В воздухе чувствуется запах озона и чуть подтаявшего снега. Небольшой, практически неуловимый прохладный ветерок и заснеженный склон Бельдесая, что еще нужно для спуска? Правильно, ничего!

Сегодня мы идем по общей трассе. Уклон двадцать шесть и четыре, детский лепет, но на крутой целяк не сунешься, – снег сильно подтаял. Зато по трассе, пока она не разбита, можно покататься в свое удовольствие.

Мы стоим в верхней точке и улыбаемся, впереди нас ожидает почти трехкилометровый спуск. Отсчет ведет Дэн:

– One! Two! Three!

– Go! – кричим, срывая голос, и устремляемся вниз.

Мы падаем, и поток встречного воздуха на секунду сбивает дыхание. Первый вираж, и тысячи ярких, цветных в солнечных лучах фонтанчиков снега вырываются из-под сноубордов. Мы падаем, а над головами простирается безукоризненно голубое, бесконечное горное небо. Прозрачный, почти призрачный горный воздух буквально льётся, заполняя собой лёгкие. Сердце рвётся из груди, стремясь объять невообразимое великолепие природы.

Слева от меня идут Дэн и Эйр. Край, четвёртый член нашей команды, немного отстал, что удивительно, обычно он катается быстрей. Возможно, сегодня и он решил немного расслабиться, и это хорошо, а то вечно он ищет свой «девятый вал».

В восемь утра народу на склоне немного – нам есть где разгуляться. Лишь изредка мы обгоняем небольшие группы лыжников-пенсионеров. Я делаю очередной бэксайд и, окинув взглядом склон, понимаю, что Края за спиной нет.

«Черт, куда он подевался?» – с улыбкой подумал я.

Случись это где-нибудь на целяке, я начал бы волноваться, но здесь, посреди цивильной трассы, с Краем не может ничего произойти, как не может ничего произойти с младенцем в манеже. Немного успокоив себя этой мыслью, я продолжил спуск. Разумеется, к финишу пришел с небольшим отставанием.

Выскочив на спину последнего бугра, я увидел у подножия Дэна и Эйра. Заложив крутой вираж остановился около них и, не удержавшись, плюхнулся назад.

– Эндрио, старик, ты не видел, куда Край пропал? – чуть ли не в голос спросили они.

– Да хрен его знает, – зло бросил я, расстёгивая крепления.

Отстегнув сноуборд, поднимаюсь и подхожу к друзьям, продолжая рассказ:

– Сначала этот паршивец за нами шёл. Я ещё удивился, а чего это наш Край сегодня тошнит? А потом на середине трассы он просто исчез. Думаю, приметил что-то интересное и свернул.

– Край! Вот гад! Вечно мы из-за него в истории влипаем! – возмутился Эйр.

– Есть такое дело, – спокойно согласился как всегда невозмутимый Дэн и добавил:

– Подождём минут десять. Никуда он не денется, спустится.

2. Местные мы, из Ташкента!

На Бельдесай мы прибыли три дня назад. Прилетев в Ташкент около полудня, мы сдали походный скарб в багажное отделение оставив только небольшую сумку с самым необходимым, поймали такси и направились к Гарику, старому другу Дэна и Края, менять валюту.

Дело в том, что в Узбекистане менять деньги в официальных обменниках невыгодно. Курс небольшой, да и хлопотно это. А покупать сумы (местные деньги) с рук опасно, на мошенников можно нарваться, да и незаконно это – наказание вплоть до тюремного заключения. Как говорится:

«Восток – дело тонкое».

Вот мы и обратились к Гарику за помощью: у него курс приятней, чем в банках, и безопасно.

Прибыв по указанному Гариком адресу, мы с удивлением обнаружили, что дома никого нет. Телефон Гарика не отвечал. Просидев полчаса у подъезда, мы, безбожно матерясь и проклиная всё на свете, поймали такси и рванули в обратном направлении. У вокзала нас ждал сюрприз.

– Хай, народ! – крикнул заметивший нас издалека худой узбекский паренек в адидасовском спортивном костюме и широко осклабил свою узбекскую физиономию. – Не ждали?

– Г-а-арик!

Это Край, совершенно позабыв о том, что материл Гарика последние полчаса на чем свет стоит, раскинув руки, бросился к столь неожиданно объявившемуся товарищу и заключил в объятия.

– Откуда ты? Почему здесь? Мы же у тебя договаривались?

– Тихо ты! Раздавишь! – притворно испуганным голосом пробасил Гарик.

Тут подоспели и мы.

– Знакомьтесь, это Гарик, – представил нам Дэн нового знакомого.

– Эйр!

– Эндрио!

Несколько минут объятий и рукопожатий сменились градом вопросов с нашей стороны.

– Мы к тебе заезжали. Ты где пропадаешь?

– Дела были с утра. Думал успею, но закрутился, завертелся, смотрю на часы и понимаю, что домой не успеваю. Хотел вас здесь перехватить, но опоздал.

– А что с телефоном? – не успокаивался Дэн.

– Я что с ним, – произнес Гарик, достал телефон из кармана штанов и несколько раз тапнул по экрану.

Телефон никак не отреагировал на прикосновения.

– Сел, – невинно произнес он и улыбнулся.

– Да и фиг с ним, – отмахнулся Край. – Ты сам как?

– Неплохо. Кручусь, верчусь, деньги зарабатываю.

– А спина-то, спина зажила? – поинтересовался Дэн.

– Зажила почти, месяца через два, наверное, на доску встану.

– Да ну! – обрадовался Край.

– Я тебе говорю!

– Так, значит, еще покатаемся?

– Говно вопрос!

– А что народ говорит? Как снежок? – перешел к делу я.

– Улет! Вчера ребята с Бельдесая вернулись, говорят, борд в идеал катит.

– Круто!

– А жилье? – вставил свои пять копеек Эйр.

– И это без проблем. Народу немного, можно вагончик со всеми удобствами на четверых взять.

– Вот это да!

– Крутяк! – воскликнул Гарик и перешел в контрнаступление, видимо почувствовав, что так просто мы от него нескоро отстанем. – Вы баксы менять собираетесь? Или меня весь день пытать будете?

– Ах да! – спохватились мы.

Сунув Гарику три сотни долларов и договорившись встретиться с ним у стоянки такси, мы отправились в багажное отделение за вещами.

Гарик появился через полчаса, как и обещал.

– Ну что, братцы, – сказал он, протягивая нам увесистую пачку сумов. – Вот ваши деньги. Специально мелкими взял, вам рассчитываться удобней будет. Можете ехать, и не забудьте, чему я вас учил. Если кто спросит: откуда вы?

– Местные! Из Ташкента! – хором ответили мы зазубренную фразу.

– Ах, молодцы! Правильно. Так вам спокойнее будет, а самое главное – дешевле. Иначе втридорога сдерут.

Я только ухмыльнулся такой предосторожности, считая, что Гарик перестраховывается, но впоследствии не раз убеждался в его правоте.

– Откуда вы, ребята? – был первый вопрос водителя такси, пойманного нами тут же на стоянке.

– Местные мы! Из Ташкента! – хором ответили мы и рассмеялись.

3. О нас

Самое время рассказать немного о том, кто мы такие и чем занимаемся. Как вы, наверное, догадались, мы сноубордисты. Причем самые экстремальные бордеры на просторах нашей бескрайней России-матушки. Таких, как нас, называют фрирайдерами, но это не совсем правильно, так как фрирайд давно стал одним из видов спорта со своими долбанутыми правилами и ограничениями, а мы правил не признаем, ни к чему они нам – мы катаемся в таких местах, где у других просто духу не хватит встать на сноуборд.

Огромные снежные, практически отвесные склоны тянут нас к себе, как тянет мотыльков свет ночного фонаря. Мы рождены побеждать горы. Быть выше и круче их туманных вершин. И нет для нас в мире большего кайфа, чем спуск по крутейшему целяку, когда ты летишь вниз на предельной скорости, то и дело рискуя нарваться на чуть припорошенные снегом выступы скал или глубокую расселину. Иногда, проскакивая через хлипкий снежный мостик, ты краем глаза замечаешь, как прогибается и рушится за тобой снежный нанос, как снежная масса обваливается в бездонную ледовую трещину, а ты, даже не успев толком испугаться, пытаешься вписаться в новый крутой вираж, и только потом, внизу, проигрывая в голове трек снова и снова, понимаешь, насколько близок был к смерти, но я отвлекся. Надо познакомить вас с членами нашей команды, и начать стоит с Дэна.

Дэн – наш голова. Здоровый детина сто девяносто сантиметров ростом, обладающий аналитическим умом, даром что ли на юрфаке учится, и почти непробиваемым, прямо-таки олимпийским спокойствием. По-немецки педантичный и предельно собранный, он совсем не похож на радикального фрирайдера. Если честно, я и сам не понимаю, как этот парень встал на сноуборд, но факт остается фактом.

Дальше у нас по списку идет лучший друг Дэна, сокурсник и полная противоположность, Костя Крайнов, по прозвищу Край: веселый, непоседливый и немного придурковатый баловень судьбы. Если бы я побывал в половине всех передряг, в которых побывал он, то катался бы сейчас не на борде по склонам, а на инвалидной коляске по больничным коридорам, а Краю хоть бы что, с него неприятности как с гуся вода. Среднего роста, тощий, но небывало жилистый, он словно создан для сноуборда. Когда Край становится на доску, его тело сливается с ней, превращаясь в единый организм, жаждущий экстремального спуска. Не ошибусь, если скажу, что мы все немного завидуем Краю.

Третий в нашей команде – Эйр, Сашка Политов, мой лучший друг. Выросли мы с этой белобрысой бестией в одном дворе. Ходили в одну школу, а затем и в один институт поступили на исторический факультет. В середине девяностых, когда в России сноуборд вошел в моду, мы с Эйром встали на сноуборд. С тех пор и болтаемся по всем мыслимым и немыслимым склонам в поисках приключений. В одном из таких путешествий мы познакомились с Дэном и Краем.

Случилось это в Приэльбрусье в позапрошлом году. Познакомились, разговорились. Оказалось, Дэн и Край, как и мы, из Питера – земляки, а за это обязательно нужно выпить, так и подружились. В ту поездку мы и решили объединиться. Здесь, на Бельдесае, в Узбекистане, мы катаем второй совместный сезон. Первый, в прошлом году, наша команда провела в Индии на Гульмарке, оттянулись по полной программе, но и потратились здорово, так что в этот год решили далеко от дому не уезжать.

Да, чуть не забыл, меня зовут Андрей Драгунов, для своих Эндрио, мне двадцать три, и я фрирайдер.

4. И снова склон

Дэн, как всегда, оказался прав. Не прошло и пяти минут, как на склоне появился Край, он шел на крейсерской скорости и чему-то нелепо скалился. Поравнявшись с нами, Край резко затормозил и скинул защитные очки: его широко раскрытые глаза светились детской, почти щенячьей радостью.

– Мужики! Вы не поверите, что я, сейчас, видел!

– Да, ну! – наигранно изумился Эйр и вытаращил глаза, подражая Краю. – Неужели саму Бетти Райдер?

Все, кроме Края, рассмеялись.

О Бетти Райдер нам рассказал один знакомый сноубордист из Самары. Год назад, катаясь в Альпах, он получил серьезную травму головы. Так вот, этот чудак утверждал, что попал под лавину из-за девушки-сноубордистки. Он шел по общему спуску, когда увидел перед собой стройную белокурую амазонку. Девушка, одетая в ярко-красный топ и лосины неспешно и легко катила вниз по склону. Знакомый наш женщин большой любитель и потому не мог пропустить такую красотку – сбросив скорость он пристроился за девушкой. Идти следом оказалось на удивление легко. Он даже не заметил, как они сошли с трассы. В следующее мгновение, наш знакомый понял, что они летят вниз по крутому склону с множеством торчащих каменных выступов. Самое интересное, что девушка шла так же непринужденно, как и по трассе. Погоня продолжалась несколько минут, а затем впереди показалась пещера и незнакомка исчезла в ней. Дальнейших событий наш друг не помнил, но зато он хорошо запомнил имя, вышитое на спине ярко-красного, топика – Бетти Райдер. Вот такая мистика. Мы тогда посмеялись над рассказом, но образ Бетти Райдер настолько нам понравился, что поселился в нашем лексиконе. Иногда мы подкалываем друг друга, особенно Края, он у нас любитель за девчонками погонять.

Неудивительно, что Край обиделся.

– Да пошел ты! С ним как с человеком, – сказал он и зло посмотрел на Эйра.

В воздухе запахло жареным.

– Подождите, горячие финские парни, ссориться, – вмешался в назревающий конфликт Дэн. – Ты Край толком расскажи. Что видел? Где?

Слова Дэна моментально разрядили наэлектризованную атмосферу.

– Да что там долго рассказывать, хаф-пайп я природный нашел!

– Чего?! – хором переспросили мы, вытаращив глаза на Края.

Природный хаф-пайп на Бельдесае это все равно, что пальма на вершине Эвереста – не было такого и не будет никогда

– Ты, Край, случаем с вечера пива не перебрал? – попытался пошутить я.

– Не верите? – самодовольству Края не было предела. – Да я и сам охренел. Это конечно не искусственный пайп, но все равно прокатиться по нему – сплошное удовольствие.

– Подожди, подожди, – перебил его Дэн. – Ты поподробнее можешь рассказать?

– А чего рассказывать. Шли мы по трассе, я чуток позади, на девчонок загляделся. Смотрю, справа небольшой рукав от трассы отходит, словно просека. Дай, думаю, посмотрю. Скорость сбавил и туда. Метров через сто выскочил на небольшой пятак, глянул вниз и охренел – спуск метров на двести пятьдесят почти идеальный хаф-пайп. Да что рассказывать пошли на «швабру», я вам все покажу.

5. Хаф-пайп

Мы стояли на небольшой поляне и восхищенно, как маленькие дети, впервые увидевшие фокус смотрели на уходящий вниз склон. Край не обманул, склон напоминал хаф-пайп. Единственное что его отличало от творения рук человеческих, в два раза меньшая высота

стенок, и небольшие ямы да пригорки, виднеющиеся то тут, то там, но нам эти обстоятельства были только на руку.

– Вот это да! Рулез! – выкрикнул я, придя в себя после первого шока.

– Fun! – поддержал меня Эйр.

– Прокатимся? – предложил Край готовый мчать вниз в любую секунду.

– Хорошо, – вынес свой вердикт Дэн. – Идем друг за другом, интервал десять секунд и без лишних примочек, склон незнакомый. Готовы?

– Да!!!

– One! Two! Three!

– Go-ууу!

Уходили мы обычным порядком. Первым шел Край, за ним я, Эйр и Дэн. Чем дольше я катил вниз, тем больше росло мое восхищение. Этот склон буквально создан для сноуборда. На хорошей скорости здесь было, где раскатиться. Конечно, это тебе не Приэльбрусье, но ряд положительных моментов, таких как U-образность и нетронутость, делали склон привлекательным. Единственным недостатком хаф-пайпа была маленькая тормозная площадка, окруженная высокими каменными выступами. Но это мы заметили только в конце склона.

– Здесь на хорошей скорости и убиться можно! – крикнул мне Край, лихо тормозя у огромного валуна.

– Запросто, – согласился я, оглядывая небольшой заснеженный пяточек. – Маловато места.

Сзади накатили Эйр и Дэн. Мы обменялись несколькими наблюдениями и пришли к выводу, что склон не ахти какой крутой, но кататься можно. Во всяком случае, здесь лучше, чем на трассе. Мы как раз спорили, стоит ли возвращаться сюда после обеда, когда раздался грохот,и земля задрожала под нашими ногами.

– Землетрясение, ложись, – успел выкрикнуть Эйр, и мы начали проваливаться сквозь землю.

Падали мы долго и странно. Когда на смену первому испугу, пришло осознание, что падение происходит слишком медленно, я попытался оглядеться, но с удивлением обнаружил что вишу (падаю?) в абсолютной темноте.

"Где это я?" – подумалось мне, и мысль промелькнув метеором, вызвала к жизни ряд ярких, картин-воспоминаний.

6. То, о чем я вспомнил, пока падал

Случилась эта история накануне вечером. Мы вкусно поужинали шашлыком и пивом в небольшой забегаловке с бесхитростным названием «Под горой» и возвращались к себе, когда заметили незнакомца, топтавшегося у нашего вагончика. Первым его увидел Эйр.

– Потеряли что-нибудь? – не без иронии осведомился он. – Может, помочь?

– Вечер добрый! Нет, спасибо, не стоит беспокоиться, – ответил незнакомец, поворачиваясь. – Сторож я местный, Иван Иванович, за вагончиками приглядываю.

Перед нами стоял невысокий седой старик-узбек с седой клиновидной бородой, одетый в добротную фуфайку, ватные штаны, шапку-ушанку и валенки с калошами.

– А-а-а-а-а! – многозначительно произнес Эйр и протянул руку новому знакомому. – Я Эйр, точнее Саша, но лучше Эйр, а это мои друзья Эндрио, Дэн и Край.

– Очень приятно, – сказал сторож, внимательно разглядывая нас из-под густых, чуть тронутых сединой бровей – взгляд цепкий, с легкой хитринкой и толикой озорства.

– И часто у вас здесь воруют? – поинтересовался Край, откупоривая прихваченную с собой из бара баночку пива «Holsten».

– Ну-у-у, как вам сказать. Вообще-то места здесь тихие и воруют редко, но я все равно трижды за ночь обхожу все вагончики. На всякий случай, – объяснил старик и хорошенько приложился к предложенному пиву. – А вы, молодежь, каким видом спорта занимаетесь?

– Мы сноубордисты, – ответил Дэн.

– Самые крутые фрирайдеры в России, – не упустил случая выпендриться Край.

– Так вы фрирайдеры или сноубордисты? – цедя пиво, удивился Иван Иванович.

– Фрирайдеры – это разновидность сноубордистов, катающихся по первозданным склонам, – пояснил я. – Там, где нет трасс.

– Вон оно что, – многозначительно произнес сторож. – Тогда послушайте меня, парни. Лучше вам здесь вне трасс не кататься.

– А что, разве это опасно? – с легкой иронией поинтересовался Эйр.

– Опасно? Да! Но опасность тут кроется в другом, но это длинная история, – ответил Иван Иванович, а затем, почесав бороду, добавил. – Если вам интересно, то милости прошу к нашему шалашу. У меня сторожка тут неподалеку, вон за тем вагончиком.

Старик указал на желтый вагончик с двумя красными полосами. Заинтригованные таким началом мы приняли предложение.

В сторожке царил полумрак. Свет от небольшой настольной лампы едва освещал дальние углы комнаты. Мы сидели на огромном топчане, пили пиво, покуривали и слушали Иван Ивановича. Стариком он, надо сказать, оказался интересным, хотя бы потому, что вместо обычных сигарет курил дикий табак, который собирал в одном только ему известном месте.

Табак оказался ароматным и крайне забористым. Сквозь сизые клубы дыма я еле различал Ивана Ивановича, сидящего на низеньком табурете напротив пузатой печки-буржуйки. В какой-то момент я даже усомнился в его существовании. Мир плыл перед глазами, все больше и больше отдаляя меня от происходящего.

«Ай да табачок», – подумал я, пытаясь ухватиться за потерянную нить рассказа.

– В тот год много народу пропало в наших краях, и только одному молодому парню удалось выжить. Я расскажу вам его историю. На лыжах он катался. Трасса разбита, оттепель. Вот он и решил пойти на нетронутый склон. С трассы ушел по просеке и наткнулся на узкий нетронутый склон. Съехал он вниз, смотрит, а там вход в пещеру. Вот он, дурья башка, взял и зашел, а как зашел, тут же вниз провалился. Сколько падал, того сам не ведает, но говорит, что долго. В итоге очутился он в огромном зале. Огляделся, мать моя родная, вокруг котлы огромные рядами вниз по склону расставлены, а у котлов черти бегают, суетятся. Тут-то паренек и понял, что в Ад он попал. Он с испугу в снег упал и пополз вдоль стены мимо котлов и чертей. Ползет и думает: «Вот бы дверку найти, пусть даже самую маленькую, лишь бы сбежать отсюда». Только подумал и почти сразу на маленькую дверь в стене и наткнулся. Открыл он ее, а там темнота и холод. Посветил зажигалкой, видит лестница вниз круговая уходит. Постоял, посомневался, а потом решил, будь что будет, и на лестницу ступил, а как ступил, так поскользнулся, упал и кубарем вниз. Вокруг темень, не видать ничего, а он падает, и то сказать, не падает, а словно летит, и вдруг бух! Сидит посреди сугроба недалеко от базы – Иван Иванович зашелся долгим старческим кашлем.

– И что, никто больше не посещал эту пещеру? – спросил я, подождав, когда у старика пройдет приступ кашля.

– Кто же его знает, много смельчаков пыталось ее отыскать, но почти все вернулись ни

с чем, а другие и вовсе сгинули. Народ до сих пор в этих местах бесследно

исчезает.

– Ух ты! – изумленно воскликнул Дэн, взглянув на часы. – Мужики, времени-то почти час! Пора бы и честь знать.

Поблагодарив старика за гостеприимство и пообещав зайти в гости еще раз, мы вышли из

сторожки. На крыльце Дэн остановил меня, придержав за рукав.

– Знаешь, кого он мне напомнил? – спросил он. – Кого?

– Этакая русская версия Дона Хуана.

– Кого? – переспросил я, но, сообразив, о ком идет речь, рассмеялся. – Возможно.

Вот только рассказчик из него никудышный.

– Согласен, – улыбаясь, ответил Дэн и, чуть подтолкнув меня плечом, побежал

догонять идущих впереди Края и Эйра.

7. Куда побежал Белый Кролик

Закончилось падение также неожиданно, как и началось. Сначала яркий свет ударил в глаза, а затем я почувствовал, как подо мной проминается нечто мягкое. Привыкнув к свету, я обнаружил, что сижу посреди кучи снега в небольшой каменной зале, освещенной несколькими десятками настенных светильников. Друзья мои, к моему удивлению, оказались рядом и, судя по выражению их лиц, охренели от происходящего не меньше моего.

– Это ж с какойтакой высоты мы навербнулись? – спросил изумленный Эйр и задрал голову.

Остальная часть нашей команды последовала его примеру и обнаружила над собой каменный свод пещеры.

– Ни хрена себе! – воскликнул Край, первым обретя способность говорить. – Как прикажете эту хрень понимать? Падали мы, значит, падали, а теперь выясняется, что падать нам было неоткуда.

– Чудеса! Не удивлюсь, если сейчас откуда-нибудь выскочит белый кролик, – как бы между прочим заметил Дэн.

И Кролик выскочил. Правда, сначала из сугроба, безбожно матерясь, выскочил Край, а следом за ним, отфыркиваясь и причитая, появился белый кролик: полуметрового роста, упитанный, с гладкой блестящей шерсткой. Одет зайцеобразный был в черный приталенный жилет и высокий классический цилиндр.

– Ах, боже мой, боже! Я совершенно опаздываю, – бормотал Кролик, глядя на извлеченные из жилетного кармана часы.

На нас Ушастик не обратил никакого внимания.

– Ах ты падла! – неожиданно закричал Край и с разбегу наподдал изо всех сил косоглазому под зад ногой.

Кролик взвизгнул, заскользил по обледенелому полу через всю залу и крепко приложился к противоположной стене, но уже в следующую секунду оказался на ногах.

– Ах, боже мой, боже! Я категорически опаздываю, – произнес он как ни в чем не бывало и исчез в небольшом круглом тоннеле, существование которого я только теперь заметил.

– Что ты делаешь, Край? – Воскликнул я, возмущенный таким поведением товарища.

– Этот гад меня за задницу укусил! – Край выпятил на общее обозрение пятую точку, и мы увидели, что его оранжево-синие штаны знатно разодраны на правой ягодице. – Что прикажешь после такого делать, в ножки ему кланяться? И вообще, откуда ты знал, что он появится?

Последний вопрос был адресован Дэну.

– Книжки надо читать, – резонно заметил Дэн, отстегнул сноуборд и стал выбираться из сугроба.

Мы с Эйром последовали его примеру.

– Как думаешь, откуда взялся кролик? – спросил Эйр, когда мы выбрались на свободную площадку.

– А хрен его знает, – ответил я, подумав о том, что, возможно, мы стали свидетелями материализации мысли Дэна.

– Я думаю, мы попали в ту самую пещеру, о которой говорил нам Иван Иванович, – сказал Край, смахивая снег со сноуборда. – Не удивлюсь, если сейчас черти отовсюду полезут.

При мысли о материализующихся чертях я вздрогнул и посмотрел на Дэна. Судя по его встревоженному виду, думал он примерно в том же направлении.

Однако черти не появились.

– Можешь ты помолчать хоть секундочку, Край, – раздраженно сказал Дэн, подходя к галерее, в которой исчез злополучный Кролик. – Больше никаких предположений о том, что может быть в этой пещере. От греха подальше.

– Почему? Постой, ты что… Ты думаешь, что здесь материализуются мысли? – Сообразил Край и округлил глаза.

– Я так не думаю, но прошу быть осторожными и не нести чушь.

Но было поздно.

– Хочу чемодан с миллионом долларов! – Загадал Край, глупо улыбаясь, и зачем-то расставил руки в стороны, видимо ожидая, что чемодан появится прямо в них.

Все замерли. Секунды шли, но ничего не происходило.

– Уф-ф-ф! – Шумно выдохнул Эйр.

Оказалось, от напряжения он какое-то время совсем не дышал.

– Край, еще хоть слово, и я тебя поколочу, – Показав огромный кулак, пообещал Дэн.

В этот момент сугроб позади взорвался, окутав нас снежной пылью. Минуту спустя снег осел, и мы увидели торчащий из сугроба серебристый чемоданчик внушительного размера.

– Ура! – Крикнул Край и кинулся к своему сокровищу. – Миллион баксов!

– Край, не трогай его, – Попытался остановить друга Дэн.

Понятно, что Край ничего и слышать не хотел ни о какой осторожности. Он вытащил чемодан из сугроба и положил на каменный пол.

– Ну всё, парни, теперь мы заживем, – Произнес он, аккуратно стряхивая с чемодана снег.

– Твоя прелесть? – Ухмыльнулся я.

– Вместо того чтобы завидовать, заказал бы себе такой же, – Огрызнулся Край.

– Даже не вздумай, – Предупредил меня Дэн. – Парни, вспомните, что говорил Иван Иванович! Если кто и находил проклятую пещеру, то выбраться из нее не мог. Не удивлюсь, если это происходило из-за таких вот глупых желаний!

– Ключ! Тут нужен ключ, – Произнес Край, дергая закрытые замки чемодана. – Хочу ключ от чемодана!

– Край, твою мать! – Предостерегающе вскрикнул Дэн и двинулся к другу, но тот вскочил с чемоданом в руках и обежал сугроб, разорвав дистанцию.

– Дэн, спокойно, я больше ни слова не скажу, обещаю! – Примирительно заголосил Край. – Мне нужен только ключ.

– Иди сюда, придурок! – Ревел Дэн.

Лицо его раскраснелось, а кулаки были плотно сжаты. В этот момент над сугробом что-то ярко сверкнуло, и, готов поклясться, мы все, как в замедленной съемке, увидели золотой ключик, упавший в сугроб.

– Вот он! – Крикнул Край. – Парни, всё, мир! Я молчу. Помогите только найти ключ.

Мы с Эйром взглянули на Дэна. Тот стоял у сугроба, поигрывая желваками, и смотрел то на нас, то на Края.

– Черт с ним, – Наконец решил Дэн. – Он все равно не успокоится. Не бросать же его здесь.

Мы возражать не стали и рьяно принялись за дело. Желание обладать миллионом долларов пересилило все остальные. Нам понадобилось около пятнадцати минут, чтобы распылить сугроб по полу – ключа нигде не было.

– И что будем делать? – Спросил я, поняв бесполезность поисков, и встал с колен.

– Уходить, – Мрачно произнес Дэн и кивнул на тоннель, в котором скрылся кролик. – Боюсь, нам эти поиски еще аукнутся. Край, ты с нами?

– Я? – Край вскочил и растерянно огляделся.

Бьюсь об заклад, что в тот момент он думал, а не попросить ли второй ключ, но сказал он другое:

– Конечно, с вами! Да я этот чемодан и без ключа открою.

Мы переглянулись, удивившись благоразумию нашего друга – бывает же такое.

– Тогда вперед, скомандовал Дэн.

Мы стояли у входа в полутемный туннель и спорили, как нам по нему спускаться.

– Давайте на бордах, – Предложил Край. – Уклон для пеших прогулок слишком большой, к тому же лед.

– Да нет, лучше пешком, – Возразил Эйр. – Откуда ты знаешь, что ждет за поворотом?

Мы с Дэном молчали, оценивая обстановку: спуск действительно крут для пешей прогулки, но и на бордах катить не менее опасно. Какое из двух зол предпочесть, может решить лишь капитан команды. Я взглянул на Дэна и кивнул, как бы говоря: «Поддержу любое твое решение».

– Идем на бордах, друг за другом, интервал две секунды и без лишних примочек, склон незнакомый, – Дэн был как всегда краток.

– Yes, шеф, – Ответили мы, и, сев на пятую точку опоры, одели сноуборды.

– Эйр ready!

– Край ready!

– Эндрю ready!

– Ну с Богом, парни, – Сказал Дэн и начал отсчет.

– One! Two! Three!

– Go-ууу! – Закричали мы, поддерживая ушедшего первым Края. Следом стартовали я, Эйр и Дэн.

Спускаться по тоннелю оказалось неожиданно легко. Поворот, пройденный нами в начале, оказался единственным. За ним открывалась пологая, уклон не больше тридцати градусов, ледяная труба в два человеческих роста диаметром. Мы быстро набрали крейсерскую скорость. Край, шедший впереди, крепко-накрепко сжимал в руках чемодан.

«Обратно нам не дорога заказана», – Подумал я. – «Что нас ждет внизу?»

В неведении мы оставались недолго. Размытое бледное пятнышко, светящееся впереди, быстро увеличивалось в размере, и вскоре один за другим мы выехали на заснеженную площадку. Картина, открывшаяся нашему взору, потрясала масштабом и нереальностью. Мы стояли в верхней точке склона, в поверхность которого были вмонтированы тысячи и тысячи котлов. Яркое красно-желтое марево висело над склоном. Я вскинул голову и увидел небо – насыщенно-багряное, словно напитанное кровью, с быстро летящими, как при ускоренном просмотре, иссиня-черными облаками.

– Где мы? – Спросил я, зная, что услышу в ответ.

– В той самой пещере, – Ответил мне Дэн. – Но здесь есть небо, и оно совсем не похоже на наше, – Возразил Край.

– Какая, к черту, разница, где мы. Если угодно, давайте назовем это место адский склон, – Вмешался Эйр, – и если с выбором названия покончено, то предлагаю выбираться отсюда как можно быстрее.

– И как мы будем выбираться? – Спросил Край.

– Там, внизу, если верить Иван Ивановичу, – Ответил Эйр, указывая рукой на горизонт склона. – Должна быть дверь в наш мир.

– Согласен, нам нужна дверь, – Произнес я и взглянул на Дэна.

– И даже если ее нет, – Подхватил наш предводитель, – То мы хотим, чтобы внизу склона была дверь, большая открытая дверь в наш мир без всяких ключей.

– Ну что, погнали? – Спросил Эйр.

Дэн ответил не сразу, какое-то время он еще стоял, глядя в бесконечную даль долины, а потом сказал:

– Выбора у нас нет. Только будьте внимательны, идем нос в нос, не останавливаемся и ищем эту треклятую дверь. Старайтесь не терять друг друга из виду. Чем скорей мы отсюда выберемся, тем лучше. Готовы?

– Да!

– One! Two! Three!

– Go-ууу! – Скорей прошептали, чем сказали мы и заскользили вниз к первому ряду котлов.

8. Адский склон

Уходили мы обычной цепочкой с минимальной дистанцией. По мере нашего приближения котлы росли и ширились. Огромные, метров десять высотой, матово-черные котлы внушали панический религиозный страх. Думать о том, что за варево бурлит в их утробе, не хотелось, и я попытался сосредоточиться на двери внизу склона, ведущей в наш мир. Когда до первой пары котлов оставалось несколько метров, идущий впереди Край резко взял вправо.

– Осторожно, засада! – послышался его испуганный голос.

Повторяя за Краем маневр, я выкрикнул предупреждение для Эйра и Дэна, а в следующее мгновение и сам увидел, что так испугало моего товарища. Десяток черных существ ростом не больше метра тащили длинную деревянную лестницу.

– Черти?! – изумленно выдохнул я, разглядев у существ длинные хлыстоподобные с маленькой кисточкой на конце хвосты и белые рожки.

Не успел я отойти от шока, как увидел новый ряд котлов. Проход между ближайшими котлами был перекрыт чертями, вооруженными вилами, а следующий слева заблокирован длинной деревянной лестницей, и только правый проход оказался свободен, но там уже суетились четыре черта с лестницей, пытаясь перекрыть его. Край на полном ходу свернул к свободному проходу. Я прибавил скорость и успел вслед за ним проскочить перед самым носом у чертей. Не буду утверждать, но, проносясь в двух-трех метрах от этих мерзких созданий, мне показалось, что черти ехидно улыбались – зубоскалили. Я оглянулся и увидел, что Эйр и Дэн едва успели проскочить, чуть не налетев на лестницу.

Я облегченно выдохнул и увидел новый ряд котлов. Глядя на него, я понял, что мы обречены. Проходы между котлами оказались надежно блокированы лестницами, за которыми, потрясая зажатыми в руках вилами, пританцовывали черти. Неужели это конец и мы сдохнем в этой гребаной пещере? Отчаяние и чувство безысходности охватили меня, но, глядя, как уверенно набирает скорость Край, я понял, что еще не все потеряно. Старик Край! Этот парень знал толк в экстремальных ситуациях, и если он набирал скорость, значит, шанс прорваться у нас есть!

Замысел Края я разгадал, когда до заслона оставалось не больше десяти метров. Безумец шел на небольшой бугор, возвышавшийся прямо перед лестницей. Вот он наезжает на него, а в следующую секунду взмывает вверх и пролетает над головами разинувших от удивления пасти чертей.

– Ай да Край! – восхитился я, приземлившись следом за ним по ту сторону заграждения, и в ту же секунду с ужасом подумал о том, что нас ждет впереди.

Оглянулся: Эйр и Дэн не отставали.

К нашему счастью, у следующего ряда котлов нас никто не ждал. Видимо, местная служба оповещения дала работала неважно, или же никто не предполагал, что мы прорвемся через три заслона.

Пять минут спустя, когда я стал подумывать о том, что склон может оказаться бесконечным или того хуже замкнутым сам на себя, мы выскочили на просторную поляну, посреди которой с отвратительным скрипом вращалось огромное деревянное колесо. В движение колесо приводили волосатые и худющие существа в грязных обносках. К нашему появлению, в отличие от чертей, они проявили полное безразличие. Скользнув взглядом по сгорбленным фигурам и поняв, что они безопасны, я вновь зацепился за Края, стараясь не терять его из вида.

– За мной! – донесся до меня его голос. – Вижу дверь.

Я продублировал сообщение, сделал крутой вираж, обогнув каменный выступ вслед за Краем, увидел дверь и немножко офигел. Я ожидал увидеть что угодно, но только не обычную деревянную подъездную, каких миллионы в нашей стране, дверь, вмонтированную в уходящую отвесно вверх красно-черную скалу. Более сюрреалистический пейзаж трудно представить.

– Тормози, Край! – окликнул я товарища, летящего на полном ходу к закрытым дверям.

– Не писай, Эндрио! – крикнул он в ответ, подпрыгнул и вынес дверь с петель выставленным вперед чемоданом с миллионом долларов.

9. Исчезновение Дэна

В этот раз я падал по-настоящему: потоки холодного воздуха беспощадно хлестали по лицу, в ушах свистело, а глаза слезились. Несколько секунд невесомости – и я грузно провалился в снег, почувствовав, как от удара расстегнулись крепления. Сугроб оказался глубоким, и мне пришлось основательно поработать руками чтобы выбраться на поверхность. Глотнув свежего воздуха, я огляделся и нисколько не удивился, обнаружив, что приземлился в двух десятках метров от хозяйственных построек нашей базы.

– Твою же мать! – услышал я голос Края и обернулся. – Уродский кролик! Надо было сразу прибить этого засранца! Если встречу его, то живым от меня он не уйдет!

Ругательства и угрозы сыпались из Края нескончаемым потоком, и мне пришлось прикрикнуть на него чтобы он пришел в себя:

– Край, заткнись ты со своим кроликом! Где Эйр? Где Дэн?

Мои слова подействовали на него отрезвляюще.

– А разве их нет? – удивленно спросил Край, озираясь по сторонам.

– Может, под снегом? – предположил я. – Давай поищем.

Обеспокоенные судьбой друзей, мы принялись разгребать сугробы вокруг, и почти сразу я наткнулся на Эйра.

– Край, помоги! – крикнул я и потянул друга за безвольно болтающуюся руку.

В следующее мгновение Край оказался рядом, и мы, ухватив Эйра под мышки, вытащили его из-под снега. Он был без сознания и лишь изредка постанывал. Несколько легких ударов по щекам привели его в чувства.

– Где мы? – тревожно спросил Эйр, открыв глаза.

– Не беспокойся, мы вырвались, – поспешил успокоить я друга.

– У меня голова раскалывается.

– Ты можешь двигаться? Ничего не повредил?

Эйр попробовал сесть, и ему это удалось. Я облегченно вздохнул.

Пока я приводил Эйра в чувства, Край с яростным усердием разгребал вокруг нас сугроб в поисках Дэна.

– Дэ-э-эн! Ты слышишь меня! Дэ-э-эн! – в отчаянье закричал Край, сидя на разворошенной куче снега.

Эйр, до сих пор находившийся в полубессознательном состоянии, вдруг оживился.

– Как? Разве Дэна нет?

– Похоже, что так, – ответил я и подумал: «Дэн, симпатяга Дэн, с ним не может случиться ничего плохого».

– Значит, он не вырвался, – еле слышно произнес Эйр, и его начинающие розоветь щеки вновь побледнели.

– Ты это о чем? – спросил запыхавшийся Край срывающимся на фальцет голосом.

– Когда мы шли к третьему ряду котлов, – сказал все также тихо Эйр, рассеянно глядя перед собой. – Я видел, как вы перескочили заграждение, и пошел следом, крикнув Дэну, чтобы он не отставал. А когда я перемахнул через ограждение…

– Что? Что случилось? Не тяни! – глаза Края сверкали подобно молниям.

– Не знаю, – продолжил Эйр. – Я не знаю, что там произошло, но когда я обернулся, то увидел, как Дэн отбивается от чертей. Борд был у него в руках. И я… я… не стал останавливаться.

– Подожди, – вмешался я. – Вы же оба перепрыгнули, я видел!

– Да, но потом что-то случилось. Я не знаю что.

Несколько секунд мы молчали и переваривали услышанное, а затем Край сорвался.

– Ах ты падла! – закричал он и бросился на Эйра.

Я начал двигаться вместе с Краем и успел перехватить до того, как он достиг цели. Прижав его к снегу, я не без удовольствия вспомнил, что вешу на двадцать килограмм тяжелее.

– Эндрио! Он же бросил его одного! Он оставил Дэна с этими ублюдками! – кричал мне в лицо разъяренный Край, пытаясь вырваться из объятий.

– Перестань! Никто в этом не виноват! У нас не было времени на размышления!

– Он струсил, Эндрио! Струсил! Он же мог помочь Дэну!

– Чем, Край? Скажи мне, чем? Ты же видел, сколько их. Сотни, а может быть и тысячи! – я сам не верил в то, что говорю, одновременно и осуждая Эйра, и убеждая себя в том, что он поступил правильно.

– Да, но… – попытался возразить Край.

– И никаких «но»! Тебе нужно успокоиться, – жестко перебил я его, понимая, что только так смогу предотвратить драку. – Нам нужно спасать Дэна. Вот о чем стоит сейчас думать!

Край еще несколько раз попробовал вырваться, а потом затих.

– Слезай давай, миротворец! – наконец сказал он зло, но без ярости. – Твоя взяла.

Я встал на ноги и помог Краю подняться.

– Парни, думаю, вам не надо говорить, что сейчас не лучшее время для ссор, – сказал я. – Лучше давайте придумаем, как помочь Дэну, но для начала предлагаю выбраться отсюда к вагончикам. Согласны?

Край и Эйр утвердительно кивнули в ответ, но не проронили ни слова.

– Кстати, Край! – спохватился я, вспомнив кое о чем. – Ты там насчет кролика что-то говорил, он-то в чем провинился? Ты вроде за укус ему уже отплатил.

– А ты разве не видел? – ответил Край вопросом на вопрос.

– Нет, – честно признался я.

– Да это же он нас чертям вломил. Я его у котлов видел. Стоял среди чертей и на нас пальцем показывал. Падла. Встречу – уши в задницу запихаю, скажу, что так и было!

Как ни странно, слова Края меня ничуть не удивили.

– Ладно, сейчас не важно, ктокого сдал, – сказал я, подумав о том, что не пни Край кролика, все могло сложиться по-другому. – И еще один вопрос, где чемодан с миллионом?

– Так это, нету его, – произнес Край и окончательно погрустнел.

– Как так? – удивился Эйр.

– А вот так, как только я вылетел в дверь, чемодан тут же исчез, – обиженно произнес Край. – Был и нет.

– Да и хер с ним, у нас сейчас проблемы поважней есть, – отрезал я, вытащил сноуборд из сугроба и направился к базе.

10. В рот мне ноги Девид Блейн

У вагончика мы увидели Ивана Ивановича. Старик сидел на крыльце и неспешно попыхивал самокруткой.

– Здравствуйте, Иван Иванович! – поздоровался я и присел рядом с ним.

– И вам здравия желаю! – ответил старик и ловко перекинул самокрутку из одного уголка губ в другой. – Что-то вы, ребята, неважно выглядите. Случилось чего?

И тут нас прорвало. Один за другим, а иногда и наперебой, мы стали рассказывать сторожу о событиях сегодняшнего утра. Удивительно, но старик слушал наш вздор про чертей и котлы внимательно. Лишь изредка вынимал он изо рта самокрутку, и тогда до нас доносилось его тяжелое, еле слышное: «Ох-хо-хо. Словно переживал он за нас не меньше, чем мы сами. Но порой, глядя в его подвижные лукавые глаза, я ловил себя на мысли, что он и без нашего рассказа знал обо всем случившемся.

– Так и что вы собираетесь теперь делать? – спросил Иван Иванович, выслушав наш рассказ.

– Как что? Дэна выручать пойдем! – воскликнул распаленный Край.

– Выручать? – брови Иван Ивановича изумленно взлетели вверх. – Я уж думал, нынешняя молодежь и слова такого не знает – выручать-с-с.

Старик несколько раз повторил слово и каждый раз на новый лад, словно пробовал его на вкус.

– Ладно, помогу я вам, – сказал Иван Иванович, прервав вербальную дегустацию. – Только дайте слово, что никому о том, что узнаете, не расскажите. Обещаете?

– Обещаем, – ответил я за всех, а парни одобрительно закивали.

– Тогда пойдемте ко мне в сторожку, – сказал старик, вставая с крыльца.

Мы переглянулись, и по выражению лиц товарищей я понял, что они не доверяют сторожу. В конце концов, какую помощь можно ожидать от семидесятилетнего старика? Сделав страшные глаза, я дал понять Эйру и Краю, что не стоит пренебрегать любой помощью, пусть это будет даже простое доброе напутственное слово. Парни поморщились, но перечить мне не стали и пошли вслед за стариком.

До вагончика сторожа, едва поспевая за быстрым шагом Иван Ивановича, мы добрались за пару минут. Признаться, я даже вспотел от такого марш-броска, чего нельзя сказать о старике. Добравшись до крыльца, Иван Иванович взбежал вверх по ступенькам, жестом пригласил следовать за ним и вошел в вагончик.

Внутри было по-прежнему тепло, уютно и пахло табачком и гречневой кашей.

– Ну-ка, подсобите, ребятки, – сказал старик, скидывая покрывало с тахты, на которой еще вчера наша команда в полном составе пила пиво и покуривала горьковатый стариковский табачок. – Со всех сторон навалитесь.

Сообразив, что от нас требуется, мы встали по периметру тахты и сдвинули её верхнюю часть в сторону.

– В рот мне ноги Девид Блейн! – воскликнул Эйр, заглянув в открывшуюся нишу.

– Ни хрена себе картофель! – добавил родного фольклора Край.

– Иван Иванович, откуда это у вас? – изумился я, глядя на груду оружия.

Старик самодовольно улыбнулся и даже крякнул от удовольствия, похоже, ему нравилось шокировать окружающих.

– Да так, – притворно безразлично повел ответил он. – В молодости оружием увлекался, вот и скопилось немного.

Я смотрел в брюхо тахты и понимал, что такого количества оружия я не видел даже в боевиках. Тут были автоматы Калашникова, «Узи», дробовики, помповые ружья, ручные гранатометы, пистолеты всевозможных систем и даже гранаты. Не думаю, что на всё это у Иван Ивановича имелось разрешение. Иван Иванович нагнулся и извлёк из этой смертоносной свалки небольшое помповое ружьё.

– Вот то, что вам нужно, – сказал он. – «Рысь-3», вес два с половиной килограмма, длина около восьмисот миллиметров. Семь зарядов двенадцатого калибра. Держи!

Я еле успел среагировать и подхватить летящее на меня ружьё за цевьё. Раздав каждому по ружью и патроннику, Иван Иванович велел задвинуть крышку тахты на место, после чего жестом пригласил нас сесть, а сам по обыкновению устроился на табурете возле буржуйки.

– А теперь слушайте меня внимательно и не задавайте вопросов. Я расскажу ровно столько, сколько вам нужно знать, – сказал он, вытряхивая из пачки очередную самокрутку. – Итак, место, где вы побывали, находится в параллельной вселенной. Да-да, вы не ослышались! Вселенной! Вы попали на завод по производству одного очень дорогого снадобья, которым владеет могущественный колдун. Он-то и создаёт порталы в нашу Вселенную. Видели огромное колесо?

– Да, его монстры какие-то крутят, – подтвердил Край.

– На самом деле это люди, самые настоящие люди. Колдун заманивает людей в свой мир и ставит к колесу. Человек, вставший к колесу, очень скоро теряет своё «Я» и становится рабом колеса. Когда один из рабов колеса умирает, колдун открывает портал и заманивает нового раба. Обычно портал держится пару часов. Так что у вас ещё есть время, чтобы спасти друга.

– Так чего ж мы сидим! – закричали мы и, вскочив с мест, бросились к выходу.

– Подождите, есть ещё два важных момента. Первый, не пытайтесь спасти кого-то кроме Дэна, они давно стали рабами колеса – их души мертвы. И второе: старайтесь нигде не задерживаться, время там течёт по-другому?

– Типа там проходит день, а тут два? – поинтересовался Эйр.

– Нет, это не так работает. Мне трудно такое объяснить, просто потрогайте свои подбородки.

Мы пощупали лица и охнули.

– Мать мою женщину, – удивился Край. – У меня щетина, словно я три дня не брился. Как такое возможно?

– Теперь вы знаете всё, что нужно. И последнее, вот возьмите, – Иван Иванович протянул мне небольшую алюминиевую флягу. – Пусть Дэн это выпьет, когда вы его освободите.

– Что-то слишком много вы знаете о том мире для простого сторожа, – с подозрением спросил Эйр.

– Я один из немногих, кто побывал там и выбрался, – спокойно ответил Иван Иванович. – Как-нибудь расскажу вам об этом, если случай представится.

11. И снова в бой идет ледовая дружина!

До склона мы добрались без приключений, если не считать опасливых взглядов отдыхающих при виде наших ружей. Наверняка настучат администрации, но думать о последствиях нам было некогда, у нас стояла задача поважней.

Съехав по трассе на одну треть, мы свернули на знакомую просеку и продолжили спуск, пока не добрались до хаф-пайпа.

– Не нравится мне все это, – сказал Эйр, притормаживая у края хаф-пайпа. – Старик странный, оружия у него куча, табачок особенный опять же, контрабандист не иначе.

Я кивнул соглашаясь, и добавил:

– Дэну он тоже показался странным, но выбора у нас нет. Если повезет, и мы выберемся из этой заварухи живыми, то обязательно его обо всем расспросим.

– Нет. Если выберемся, – вмешался в разговор Край, – я предпочту больше не встречаться с дедулей. Снарягу в руки и домой.

– Или так, – согласился Эйр.

– Там видно будет, – подытожил я. – Вы готовы.

Край и Эйр кивнули.

– One! Two! Three!

– Go!

В этот раз переход произошел иначе. По мере спуска, стены хаф-пайпа росли до тех пор, пока совсем не сомкнулись над нашими головами, превратив склон в туннель. Несколько минут мы спускались в полной темноте, а затем впереди появилось размытое красноватое пятно выхода.

– Приготовиться! – подал я команду.

Иной мир встретил нас знакомым багровым небом со стробоскопическими облаками. Выскочив на склон, мы не стали останавливаться и на полном ходу помчались к ближайшим котлам, надеясь застать чертей врасплох.

Когда до первой пары котлов оставалось около двадцати метров, я услышал предостерегающий окрик Эйра и обернулся. От увиденного у меня чуть не отвалилась челюсть. Позади нас в пятидесяти метрах на абсолютно черных сноубордах катила группа чертей, что-то около десятка, вооруженная самыми, что ни на есть настоящими вилами. Если бы мне рассказали нечто подобное в баре за кружечкой пива, то я бы от души посмеялся, но в тот момент мне было не до смеха, мозг лихорадочно обдумывал сложившуюся ситуацию.

Перед спуском на вершине хаф-пайпа у нас состоялся совет, на котором Край с Эйром безоговорочно признали меня лидером, на время отсутствия Дэна, тем самым взвалив на меня груз принятия решений.

– Была, не была, – пробормотал я, обдумывая наспех состряпанный план действий, и вскинув руку в условном жесте, прокричал. – Готовсь!!!

Опасаясь засады, останавливаться так близко от первого ряда котлов я не решился и не зря. Как только мы проскочили между двух котлов, от их стен стартовала еще одна группа чертей, по численности не меньше первой. Медлить было нельзя.

– Разворот! – прокричал я и, выждав секунду, стал тормозить.

Все-таки не зря мы считали себя командой. Край, Эйр, и я остановились практически одновременно на одной линии, что называется, плечом к плечу. Скинув ружья, и взяв на прицел приближающихся чертей, мы замерли.

Черти, не ожидавшие от нас такой прыти, стушевались, замешкались и начали тормозить, сбиваясь в кучу. Я улыбнулся. Действовали они так, словно вместе со мной разрабатывали план боя.

– Пли! – скомандовал я и выстрелил.

– Ба-бах! – в один голос ответили ружья, и я увидел, как двое из группы наезжающих на нас чертей рассыпались, превратившись в облачка черной пыли, быстро оседающей на ледовую поверхность склона.

Запахло жженым порохом.

Мы дали еще три залпа и от второй группы осталось лишь черное пятно сажи на снегу.

– Что получили! – закричал Край, закидывая ружье на плечо. – Это вам за Дэна.

Но расслабляться было еще рано.

– Заряжай! – подал я новую команду.

По моим расчетам, первая группа преследователей должна вот-вот появиться. Расчет оказался верным. Едва мы перезарядились, как на нас выскочили черти. Растерявшись, они повторили ошибку своих предшественников.

–Пли! – прокричал я, целясь в ближайшего рогоносца.

Грянул залп. Расправится с первой группой оказалось ничуть не сложнее, чем со второй. Всё-таки карамультуки против вил – сила!

Наблюдая как рассеивается облачко черной пыли я сказал:

– А чертята не круче вареных яиц будут!

– Ага, – согласно кивнул Эйр.

– Щенки! – презрительно фыркнул Край. – Жаль, что стукача-кролика среди них не было.

– Дался тебе этот кролик. Перезаряжаем и катим дальше. Скорость максимальная, не растягиваться, – скомандовал я.

– Есть! – в голос ответили парни, разгоряченные первой, довольно легкой победой.

Удивительно, но больше сопротивления на пути мы не встретили. И хотя время от времени нам попадались небольшие группы пеших чертей, провожавших нас изумленным взглядом, новой погони не случилось. Набрав приличную скорость, мы приближались к колесу, и я подал сигнал сбавить ход.

12. Колесо

Проехав мимо последнего ряда котлов, мы выкатились на площадку с колесом и сбавили скорость. Проскакивая мимо него в прошлый раз, я практически ничего не успел разглядеть. Теперь же, оглядывая открывшуюся панораму, я почувствовал, как цепенею от ужаса.

Огромное, размером с цирковую арену, поржавевшее от времени, колесо, издавая истошный скрип, медленно вращалось вокруг оси движимое усилием нескольких десятков обросших, одетых в лохмотья, худых и сгорбленных от тяжкой работы человек, больше напоминавших призраков, нежели людей. Я попытался отыскать взглядом цветастую куртку Дэна.

Резкая вспышка боли, вспыхнувшая в правом боку, вернула меня к реальности. Я обернулся. Рядом стоял Эйр.

– Долго ты будешь пялиться?! – прокричал он мне в лицо. – Вон смотри, это сноуборд Дэна!

Я проследил за его рукой и увидел воткнутый в снег сноуборд Дэна, расписанный им собственноручно. Наваждение сняло как рукой. Скинув сноуборд, я побежал к колесу. Перебегая от одного человека к другому, я заглядывал в их опустошенные серые лица до тех пор, пока не наткнулся на Дэна.

– Эйр сюда, я нашел его! – крикнул я, холодея от ужаса.

Существо, опознанное мной как Дэн, оказалось лишь блеклой тенью нашего друга: заросшее, худое, лишенное эмоций, с бессмысленным потухшим взглядом.

– Где он? – спросил подбежавший Эйр, и замер, забыв закрыть рот.

Он узнал Дэна. Узнал и испугался. Впервые он видел его в столь жалком обличии. Пока Эйр пялился на Дэна, я вдруг понял, что с нами нет четвертого члена нашей команды.

– Эйр, черт побери, где Край?! – громко спросил я, перекрывая душераздирающий скрип колеса.

Обескураженный Эйр лишь пожал плечами, а потом, глядя мне за спину, вдруг завопил:

– Да вот же он!

Я обернулся и увидел Края, крадущегося по склону за кроликом – тем самым, в жакете и цилиндре. Кролик неспешно вышагивал вдоль склона, заложив передние лапы в карманы жилета, а Край с ружьем осторожно крался за ним – то еще зрелище.

«Дэн! Нужно оттащить его от колеса!» – спохватился я.

Я оглянулся и увидел, что Дэн успел пройти десяток метров.

– Твою мать! – выругался я и побежал.

Эйр не отставал. Догнав Дэна, я схватил его за шиворот и что есть силы дернул. Послышался хруст рвущейся материи и в руке у меня остался кусок грубой мешковины. Дэн как ни в чем не бывало продолжал свой путь.

– Эйр, подсоби! – крикнул я.

Мы ухватили Дэна за руки и попытались оттащить от колеса, но тщетно, с тем же успехом мы могли пытаться сдвинуть пятиэтажный дом. Ситуация складывалась критическая. Не зная, как быть я решил пойти на крайние меры.

– Прости меня, Дэн, – почти ласково произнес я и двинул другу коленом между ног.

– Ой-й-й! – жалобно вскрикнул Дэн, скорчился и повалился на снег.

Не теряя ни секунды, мы схватили его за ноги и оттащили в сторону.

– Как ты старичок? – спросил я, приподнимая ему голову.

В ответ послышался лишь жалобный стон.

Вспомнив о фляге переданной, Иван Ивановичем для Дэна, я нащупал ее на поясе, вытащил её из чехла, отвинтил крышку, и приложил к губам друга.

Дэн сделал несколько глотков и моментально пришел в себя: вскочил, матерясь и отплевываясь.

– Эндрио, гад! Какого хрена! – кричал он мне, багровея на глазах. – Что это за хрень такая!?

– Не знаю, – ответил я, и на автомате пригубил из фляги.

Горло мое обожгло пламенем, на глаза навернулись слезы, а в нос ударил ядреный запах алкоголя.

– Ну, Иваныч! Ну, дает! – просипел я, хватая ртом воздух. – Это же чистый спирт!

– Не чистый, – произнес Дэн, пытаясь сбить вкус пойла снегом. – По ощущениям, туда еще и перца от души сыпанули. Где мы? Где Край?

13.Расправа

Занимаясь спасением Дэна, мы совершенно позабыли о Крае.

– Да тут где-то он был, – ответил Эйр и осмотрел склон.

Край действительно оказался неподалеку. Он стоял на склоне, уперев срез ствола в голову кролика, и нелепо чему-то улыбался.

Кролик выглядел испуганно.

– Край, не надо! – с опозданием крикнул Дэн.

Ружье в руках Края ожило и голова кролика лопнув, как переспелый арбуз, разлетелась, веером окрасив красным снег по направлению выстрела.

– Что, получил?! Будешь знать, с кем дело иметь! – радостно закричал Край, посмотрел на нас и спросил:

– Дэн, ты как?

– Поздно каяться, когда почки посажены, – отозвался тот.

В этот момент тело кролика с громким "Чпок!", оно так и не упало после выстрела, обзавелось новой головой.

– Мальчик хочет поиграть с Банни? – спросил кролик срывающимся на дребезжащий металлический бас голосом и развернулся спиной к Краю.

– А то ж! – плотоядно улыбнувшись, ответил Край, приставил к кроличьему затылку ружье и выстрелил, подгадав момент кроличьего прыжка, что, безусловно, придало полету ушастого дополнительное ускорение и кровавых брызг.

Пролетев несколько метров, истекающее кровью тело кролика приземлилось на снег, раздался уже знакомый звук: «Чпок!».

– Мальчик хочет поиграть с Банни? – как ни в чем не бывало спросила новая голова.

– А то ж! – ответил подбежавший Край и вновь выстрелил в голову кролика в момент прыжка.

Глядя на творящийся сюрреализм, мне захотелось зациклить его в анимированную картинку для будущего мема.

– Это нужно прекратить, – произнес Дэн.

– Бежим! – крикнул Эйр.

И мы побежали.

– Мальчик хочет поиграть с Бани?

– А то ж!

Этот диалог, слово в слово, повторился еще трижды, прежде чем Дэн, догнавший Края первым, не выхватил у него ружье.

– Край! – завопил Эйр, оттаскивая его назад. – Остановись!

– Секундочку! – ответил Край, пытаясь дотянутся до кролика.

Я заглянул ему в глаза и увидел лишь жар безумия. Вспомнив про подарок, Иван Ивановича, я толкнул Края в грудь, навалился сверху и сунул флягу в рот. Край, сделал глоток и так взбрыкнул, что я слетел на снег.

– Твою мать, Эндрио! – закричал он, отплевываясь. – Что это за дрянь?

– Снегом, снегом закусывай, – посоветовал опытный Дэн, и Край последовал совету.

– Эй, парни, посмотрите наверх! – произнес дрогнувшим голосом Эйр.

Мы взглянули на склон и увидели целую армию катящихся по нему чертей.

– Ах ты ж, мать твою! Валим отсюда! – крикнул Дэн, и отвесил увесистый подзатыльник Краю еще не до конца пришедшему в чувства.

– Ты чё! – возмутится Край.

Вместо ответа Дэн ухватил его за руку и увлек за собой.

– Бежим!

Мы бросились к сноубордам и успели начать спуск прежде, чем черти достигли колеса.

Огибая выступ скалы, я подумал о том, что выхода за ним может не оказаться, но я зря волновался – выход был на месте. В этот раз он выглядел как черный провал в земле. Ни секунды не сомневаясь я направил доску к провалу.

14. Послесловие

Обнявшись и беспричинно хохоча, мы шли к своему вагончику.

– Зайдем к старику, ружья отдадим? – предложил я, когда мы проходили мимо сторожки.

– Давай! – поддержал меня Дэн.

Я взбежал по скрипучим ступенькам крыльца и постучался в двери. Ответа не последовало.

– Иван Иванович! – позвал я и толкнул дверь.

– Ну что там? – окликнул меня Край.

– Похоже, он в обход ушел, – горько пошутил я, оглядывая пустое, давно заброшенное помещение.

Структура

1

– Я семя бросаю в землю и не знаю судьбу его. Я никогда не учился земледелию. Я не хочу пахать почву, но хочу, чтобы из семени произошло древо – в это верю я. Возможно, люди, чей разум обогащен знанием, назовут меня безумцем. Они скажут: «В этой земле никогда не увидишь ты ростка, ибо земля эта неплодородна». Возможно, они правы – на их стороне знание, но не ведают они моих целей и не знают, что я обладаю верой. Я не хочу видеть ростков семени, мной брошенного. Его зелень не будет мне похвалой и славой, я не жду от него выгод, ибо оно не создано мной. Это семя зрело многие века. Путь к этому семени открыт каждому, но не каждый решится преодолеть его. Многие же из преодолевших посчитают, что препятствия, встретившиеся им, оказались настолько трудны и мучительны, что только они имеют право на обладание семенем.

Такие люди забирают и уносят семя с собой. Им не суждено увидеть древа никогда, ибо, преодолев путь, они поддаются соблазну. Возможно, и я нахожусь в его власти, но все же я бросаю семя. Бросаю и ухожу. Я не оглядываюсь. Мне даже не нужна память о нем. Это семя не мной рождено, и взращено будет не моими стараниями. Я всего лишь инструмент, и, возможно, сам часть семени. Но я верю в то, что семя брошено не зря. Дерево, выросшее из него, даст пищу и тень путнику, отдых птице, корм червям. И даже если почва еще не готова принять семя, если она иссушит или сгноит его, я буду знать: почва станет чуть благородней, жирней и мягче. Я полон веры, что этой дорогой пройдут многие. Они будут ступать след в след, как делал я, идя за своими учителями, и бросать в почву семя. И когда-нибудь, пусть даже через тысячу лет, оно даст восход.

Учитель закрыл книгу и посмотрел на ученика.

– Это был твой последний урок Сэй! – сказал он.

Двенадцатилетний мальчуган с копной рыжих взлохмаченных волос, в одном глазу, у которого занималась заря, а в другом мерцали звезды, улыбнулся:

– Я чувствовал это учитель Тан. Сегодня утром мир был иным. В нем чувствовалось нечто особое: дышалось легко и запахи трав будоражили воспоминания.

Старик встал с невысокой дубовой скамьи, убрал книгу в карман серого застиранного балахона, подтянул пояс, и как-то неуверенно, словно делал это впервые, опустился на колени перед учеником – ритуал, свидетельствующий об окончании обучения.

Сэй вскочил на ноги. Трудно описать чувства, овладевшие мальчуганом в тот момент. Радость от окончания учебы и гордость за то, что он самый юный выпускник за последние пятьдесят лет, смешались с чувством ностальгии и горечи: отныне учитель никогда не заговорит с ним, во всяком случае, до тех пор, пока он не станет равным ему и случится это не скоро, если вообще случится. А еще во всем этом водовороте чувств присутствовала легкая тревога. Тревога перед Днем выбора – завтрашним днем.

2

Поздно вечером, поужинав, Сэй взял синий парадный балахон и направился к небольшому озеру, расположенному в лиге от Стоянки людей. Шагая по тропе, он думал о том, как сложится завтрашний день. Фантазии бесконечно множились в голове юного ученика. Они разрастались, тесня друг друга, громоздились одна на другую и, в конце концов, рушились.

Когда он добрался до озера, на мир опустились первые сумерки. По счастью его излюбленное место под сенью старого ветвистого дуба пустовало. Чуть дальше по берегу он заметил несколько костров, оттуда доносился истошный визг и дикий хохот. Похоже, группа малышей решила провести ночь у озера. Аккуратно уложив парадный балахон у основания дуба, Сэй скинул одежду и с разбегу кинулся в воду. Теплая шелковая вода в одно мгновение прогнала прочь терзавшие его мысли. Вынырнув и набрав полные легкие воздуха, он вновь ушел под воду и плыл до тех пор, пока грудь не начала разрываться на части, пытаясь вобрать воздух. Всплыв, он долго не мог отдышаться. Голова была пуста, словно вода высосала из неё все тревоги и переживания сегодняшнего дня. Выждав, пока успокоится сердце, Сэй поплыл прочь от берега.

Той ночью лишь холодные и немые звезды, да старый дуб, проснувшийся от всплеска воды были свидетелями, как уставший от долгого заплыва ученик вернулся на берег. Чуть пошатываясь, он добрался до одежды, обтерся старым, теперь уже не нужным, балахоном и, словно подкошенный повалился в траву, уснув еще до того, как голова коснулась земли.

3

Утром Сэй проснулся от пения птиц. Открыв глаза, он увидел маленького желторотого воробушка, сидящего подле него на земле.

– Ну встаю, встаю! – недовольно пробубнил он и сел.

Воробышек словно того и ждал. Вспорхнув, он обернулся соловьем и улетел в направлении Стоянки людей.

«Ух ты – восхищенно подумал Сэй, провожая взглядом птицу судьбы. – Птица прошла первую метаморфозу. Значит, что скоро изменюсь и я».

Хорошо отдохнувшие за ночь переживания навалились с новой силой. Стараясь отвлечься от тревог, он стал насвистывать любимую мелодию собственного сочинения.

Сэй шагал по огромной равнине, поросшей диким кустарником. Шагал навстречу новому дню, всходящему солнцу, теплому утреннему ветерку – навстречу Выбору. Томный, тяжелый запах луговых трав пьянил, а легкая утренняя дымка, окутывавшая всё вокруг, делала мир нереальным и иллюзорным. В своем синем парадном балахоне он походил на жителя одного из домов, невесть как забредшего на Равнину.

В конце тропы, на окраине Стоянки, юного ученика ждал учитель Тан. На левом его плече сидела птица судьбы Сэя, а на правом сквозь суконный балахон пробивалась седая полынь-трава, свидетельствовавшая о глубокой старости учителя.

– Доброе утро, учитель, – ученик как никогда обрадовался встрече с наставником. – Я готов.

Губы старика шевельнулись, и на какое-то мгновение Сэю показалось, что сейчас нарушится вековой закон, но учитель не проронил ни слова. Он лишь улыбнулся уголками рта и, подмигнув, словно мальчуган, поманил его пальцем.

Сэй решил, что они с учителем пойдут через Стоянку, хотя сам никогда не видел учеников в парадных балахонах. Он даже успел представить восхищенные и завистливые взгляды ровесников, но он ошибся. У самой стоянки учитель свернул на неприметную тропинку.

Затаив дыхание, Сэй последовал за ним, неотрывно следя за его пятками. Впервые в жизни ему предстояло увидеть, как учитель выходит за границу Стоянки, и это чудо будет, пожалуй, поудивительней метаморфоз птицы судьбы. Учитель Тан занес ногу и поставил за пределы Стоянки. Переставил вторую и поднял первую. Сэй хоть и знал, что должно произойти, но едва сдержался от крика изумления. На тропе остался четкий каменный оттиск стопы учителя. Сердце ученика затрепетало, а по спине побежали холодные мурашки – примет ли его тропа?

Затаив дыхание, Сэй поставил ногу точно на след учителя и почувствовал леденящий холод камня. Пока всё шло нормально. Два торопливых шага, и он остановился, зажмурив глаза, дрожа от напряжения и леденящего холода в ногах. Он ожидал, что его поразит молния или охватит бушующее пламя. Прошло несколько бесконечных мгновений, прежде чем он понял: тропа приняла его. Помотав головой, Сэй отогнал сковывавшее тело оцепенение и, чтобы окончательно удостовериться в своей правоте, обернулся. Позади, там, где только что виднелись каменные следы учителя, зеленела молодая трава.

«Я принят», – с облегчением и немалой гордостью подумал Сэй.

4

На самом деле, ступая на тропу, Сэй ничем не рисковал. Ни один учитель не поведет воспитанника, пока не будет уверен в его силах, но, несмотря на это, между учениками ходило множество легенд о тех, кто не справился с тропой. Одни говорили, что неподготовленных поражает молния, другие, что они превращаются в камень или льдину, третьи утверждали, что их охватывает пламя. Конечно, учителя знали эти легенды, но не только не пресекали их, но и всячески поддерживали детские страхи, и на то имелась веская причина. Суть испытания тропой заключалось не в первом и не во втором шаге, а в сомнении, одолевающем идущего. Те, кто не справлялся с ним, навсегда теряет человеческий облик и становится дикими.

Учитель и ученик шли тропой около часа. За это время Сэй справился со своими страхами, но только они отступили, как их место заняли утренние переживания. Что ждет его в конце пути? Сможет ли он сделать правильный выбор? И зачем вообще нужен этот выбор? От таких размышлений у него зачесались виски, и ему захотелось остановиться на отдых или же вовсе повернуть назад, сказав учителю, что он еще не готов. Каким-то шестым чувством он понимал, что нужно продолжать двигаться вперед, мучаясь сомнениями и ощущая жжение в ступнях.

Стараясь отвлечься, Сэй стал думать о том, каким образом учителя возвращаются из Долины домов. Учителя всегда оставляют за собой каменный след. Именно поэтому они никогда не покидают пределы стоянок и дорог, соединяющих их, за исключением Дня выбора, в противном случае вся Равнина давно превратилась бы в каменное поле. И только в День выбора учитель может покинуть стоянку, поскольку в этот день след ученика исцеляет землю, окаменевшую под ногой учителя. Как правило, большинство воспитанников в день Выбора не возвращались на стоянки, выбирая жизнь в домах, тем не менее учителя все равно как-то возвращались, и никто не знал, как это им удается сделать, не оставив следов.

В детстве Сэй с приятелями часто осматривал окрестности стоянки в поисках следов, и каждый раз безрезультатно. Тогда в ход шла фантазия. Одни говорили, что учителя умеют летать, другие утверждали, что они переносятся от Долины домов в одно мгновение, третьи рассказывали сказки о вечном ученике, возвращающем учителей.

Сэй так увлекся, что чуть не налетел на учителя, остановившегося перед небольшим, но довольно крутым холмом. Не понимая причины внезапной остановки, ученик огляделся и, не увидев ничего подозрительного, непонимающе взглянул на учителя. Старик Тан улыбался.

– Мы пришли, – сказал он, положив руку на плечо ученика.

Рука показалась Сэю легкой, почти невесомой, словно утренняя дымка.

– За этим холмом лежит Долина домов. Ступай и сделай свой выбор. Да пребудет с тобой разум.

От неожиданности Сэй потерял дар речи. Так значит, в день Выбора учитель имеет право обращаться к ученику? Он так растерялся, что в чувствах кинулся к учителю, крепко обнял его, зарылся лицом в балахоне и расплакался. Он не знал, почему плачет, но слезы принесли облегчение.

Прошло несколько минут, прежде чем Сэй успокоился. Обтерев рукавом слезы, он отступил на шаг и хотел извиниться, но учитель опередил его.

– Не надо слов. Вспомни слова «Первоисточника»:

«Если ты доверяешь человеку, то доверяй ему всего себя, и не пытайся укрыть в сердце потаенные страхи. Доверь ему слезы и смех, скорбь и раздумье, ибо только так ты сможешь избавиться от груза непонимания и воспарить над собой прежним. И прежде, чем совершить какой-либо поступок, подумай, сможешь ли ты рассказать о нем тому, кому доверяешь».

– Спасибо, учитель, – сказал Сэй, чувствуя в теле небывалую легкость. – Я помню эти строки, но чувства приходят раньше, чем память о них.

Тан улыбнулся и провел рукой по взлохмаченной огненно-рыжей копне волос ученика.

– Ничего, ты еще молод, а молодости прощается многое, – в глазах старика блеснула слезинка. – Теперь ступай. Иди и не оглядывайся. В твоем будущем будет гораздо больше, чем в прошлом. Иди.

Воодушевленный теплыми словами Сэй изо всех сил припустил вверх по склону холма. Он бежал так быстро, что едва не сорвался в пропасть, остановившись у самого края обрыва. Юный ученик заглянул в бездну Долины домов, в ужасе отшатнулся, но уже в следующую секунду восхищенный лег на землю и, подтянувшись к краю, вновь заглянул в пропасть.

Отвесные стены каменными уступами уходили вниз. Взгляд блуждал и терялся в нагромождении камня. Долина, покрытая густым туманом, напоминала огромный котел с бурлящим в нем колдовским варевом, и лишь самые высокие участки леса да пики горных отрогов безликими тенями выглядывали из дымки, словно волшебные коренья или травы, брошенные в котел рукой колдуна. Великолепный пейзаж поразил воображение Сэя. Но еще больше его поразили дома.

Тонкими узкими змеями дома выныривали из густого тумана и возносились к небу, извиваясь и раздаваясь вширь вопреки законам природы. И хотя отсюда, сверху, они казались маленькими и почти игрушечными, Сэй каждой клеткой ощущал их величие и могущество. Прав учитель Тан, такие огромные дома заложены самим Создателем, только ему под силу построить столь мощные фундаменты.

Сверху послышался крик ястреба. Сэй перевернулся на спину, взглянул в ясное, залитое солнцем небо и, отыскав в нем птицу судьбы, помахал рукой.

– Иду, иду, – прокричал он, отвечая на призыв, и озабоченно добавил: – Вот только дорогу найду.

Он вновь заглянул в пропасть, и в глаза бросился тонкий желтый ручеек, петляющий между каменными выступами. Почему он его сразу не заметил? Проследив взглядом за безумными изгибами тропы, он нашел ее начало.

5

Тан брел по широкому лугу. Не успевшая опасть роса приятно холодила ноги и оставляла мокрые пятна на подоле балахона. Он не воспользовался руной «Возвращение» и даже не стал брать её с собой, поскольку сегодня он провел тропой последнего ученика, а значит, его ноги больше никогда не оставят на земле каменный след.

Так устроен мир. Тайная, великая и непознанная сила покидала учителя после расставания с последним учеником. С этой минуты он больше не принадлежал Стоянке людей и не мог там появляться. Сейчас Тан направлялся к Женским кругам, чтобы, забрав оттуда Инессу, отправиться к Кругу старости, чтобы прожить остаток дней с любимой женщиной, подарившей ему четырех замечательных мальчиков и одну девочку. Они поселятся в одной из деревень, где и встретят свою последнюю зарю. Тан прожил большую, интересную жизнь. Он на славу потрудился для людей, обучил сыновей «Первоисточнику» и теперь имел полное право жить в свое удовольствие.

Единственное, о чем сожалел Тан, так это о том, что никогда не узнает о выборе последнего сына. Что предпочтет Сэй? Остаться в одном из домов или вернуться? А если он вернется, то станет учителем или отправится на Круг обороны? До сих пор никто из сыновей Тана не вернулся на Стоянку. Все они остались в домах, принеся в них частичку «Первоисточника».

В последнее время Стоянке Тана не хватало учителей. Хорошо бы Сэй вернулся и стал одним из них. За последний год восемь учителей покинули Стоянку, а из ушедших пятидесяти восьми учеников вернулись только четверо, причем двое отправились на Круг обороны сражаться с дикими. На Стоянке поговаривали, что если так продолжится и дальше, то вскоре Стоянка опустеет. Такая перспектива пугала, но никто не знал, что делать. Мощь Долины домов росла с каждым годом, и чем могущественнее становились дома, тем меньше в них оставалось запретов и больше соблазнов – это привлекало учеников.

Правда, старейшины поговаривали, что ничего страшного в этом нет, мол, чем больше учеников не вернется, тем больше в домах будут чтить «Первоисточник». Старейшин слушали, кивали, не смея идти против их авторитета, но многие оставались при своем мнении. Червь сомнения прокрался в головы живущих на Стоянке и был опаснее любых Домов, потому как грыз под фундамент главный оплот свободного человека – веру в себя, в свою необходимость и целесообразность.

Тан остановился, пораженный догадкой. Ну почему? Почему он не понимал этого раньше!? Дома не являются причиной потери учеников. Дело не в них. Просто ученики больше не видят необходимости в Кругах, и причиной тому сами учителя – их опасения и сомнения. Немного подумав, Тан решил, что доводы его убедительны и необходимо срочно рассказать обо всем старейшинам. Поправив балахон и разгладив седую бороду, он повернул назад.

6

Тропа оказалась настоящим испытанием. Узкая, петляющая среди каменных выступов, а иногда и пролегающая по самому краю обрыва, она заставила ученика сосредоточиться, быть внимательным и осторожным. За пять часов, прошедших с начала спуска, он преодолел лишь половину пути. Каждый новый шаг отнимал всё больше сил. Площадки, где можно было посидеть и передохнуть, привалившись к одному из каменных уступов, попадались настолько редко, что Сэй вскрикивал от восторга, увидев их. Во время коротких передышек он разговаривал с птицей судьбы, спускавшейся к нему, как только он присаживался на отдых. Птица садилась на ближайший камень и принималась призывно кричать.

– Клект! Клект!

– Хорошо тебе поторапливать, ты-то летать умеешь, – тяжело вздохнув, жаловался Сэй.

– Клект! Вью-ви! Клект! – отзывалась птица.

– Я понимаю, нужно идти, но ты бы сама ножками походила.

– Клект!?

– Как зачем!? Может, поменьше болтала бы глупостей.

Такие потешные перепалки повышали настроение юного путника и придавали сил.

7

Солнце клонилось к закату, когда Сэй закончил спуск, спрыгнув с каменного выступа, и оказался на широкой и ровной дороге.

– Уф-ф! – тяжко выдохнул он, принялся осматривать себя и пришел в ужас.

Ободранные грязные руки и ноги, измазанный глиной и порванный в нескольких местах балахон, наверняка еще и чумазая физиономия с всклоченными рыжими волосами – как бы его за дикого не приняли. Нужно привести себя в порядок, но где это сделать? Вскинув голову, он огляделся и тут же позабыл обо всем на свете. Дома огромными массивами, занимая большую часть обзора, возвышались над окружающим миром. Глядя утром на них сверху, Сэй понимал, что они огромные, но не подозревал, что настолько. Поднимаясь из-за ближайшего леса стройными башнями, дома раздавались вширь, накреняясь то в одну, то в другую сторону, и местами ветвясь, словно деревья. В местах наибольшего крена дома выпускали множества тонких щупалец, упиравшихся в землю или в собственные стены и выступы. Сэю бросилось в глаза разнообразие материалов, использованных для постройки. У основания дома большей частью были глинобитными, с примесью древесины, выше дерево и глину сменял каменный тёс и кирпичи, а на самом верху – там, где взгляд терял опору – дома сверкали подобно алмазам.

«Скорей всего, люди научились строить дома из слюды», – предположил ученик.

Залюбовавшись, Сэй потерял счет времени и очнулся только тогда, когда птица судьбы, усевшаяся ему на плечо, больно ущипнула его за ухо.

– Ай! – вскрикнул он и стряхнул птицу с плеча. – Вот зануда!

Птица обиженно вскрикнула и взмыла в воздух. Сэй взглянул на солнце. До заката оставалось чуть больше семи часов. Что ни говори, а птица права – ему стоит поторопиться. Кое-как приведя себя в порядок, он зашагал по дороге, ведущей к лесу.

Вступив в тень леса, под густые, сходящиеся над головой кроны деревьев, Сэй ощутил приятную прохладу. Вскоре наткнувшись на обложенный камнем родник, он помылся и утолил жажду.

– Ну что ж, Сэй! – приободрившись, скомандовал он сам себе. – Вперед к выбору!

Сказал и осекся. К какому выбору? Что он предпочтет? Дома поразили его величием, и ему захотелось узнать, как живут люди в этих громадинах. Но нельзя стать членом одного из домов просто из любопытства. Или можно? Как жаль, что рядом нет учителя. Скоро, совсем скоро он окажется перед домами один на один.

8

Пытаясь разобраться в себе, Сэй вспомнил старую легенду, рассказывающую о сотворении Кругов и домов.

Давным-давно, более тысячи лет назад, племя, ведомое великим вождем Аввемадой, вышло из Диких лесов на Равнинную пустошь. Обойдя бескрайние просторы пустоши и увидев её величие, Аввемада понял: лучшего места для поселения найти невозможно. Тогда Аввемада приказал соплеменникам разбить лагерь. Так они и поступили. Целый день они ставили шатры, разбирали утварь и готовили пищу. А когда край солнечного диска коснулся горизонта, над Равнинной пустошью прозвучал горн великого вождя. Побросав все дела, люди собрались вокруг его шатра. Великий вождь явился племени в своем лучшем наряде: красном балахоне, расшитом золотой нитью.

– Внемли мне, племя! – призвал Аввемада, воздев руки к небу. – Достаточно мы жили в лесах, кочуя с места на место. Не помня родства и не чтя памяти предков. Отныне и вовеки веков я устанавливаю новый порядок…

Весь вечер и всю ночь слушали люди вождя, и никто не посмел прервать его или уйти. Лишь когда первые лучи солнца позолотили небосвод, Аввемада закончил речь, и над Равнинной пустошью повисла тишина.

– А теперь, – сказал он, видя, что никто не берет слово. – Пусть те, кто согласен с новым укладом, идут спать, а те, кто предпочтет нечто иное, останутся.

Племя пришло в движение. Слышался шорох одежд, скрип суставов, сдавленный кашель, но по-прежнему никто не произнес ни звука. Вскоре на поляне осталось около сотни человек.

Великий вождь окинул взглядом оставшихся и сказал:

– Похоже, вы хотите выбрать иной путь? – спросил он, и ответом ему была тишина.

– Да будет так, – продолжил вождь. – Вы имеете право на выбор. И пусть, начиная с сегодняшнего дня, каждый рожденный на Кругах и познавший учение о природе и человеке в назначенный час делает тот выбор, который сделали сегодня вы. Да будет так. А сейчас вы должны уйти. К сожалению, мы не сможем ужиться на пустоши. Возможно, кто-то хочет вернуться назад? Молчите! Что ж! В пяти лигах отсюда лежит большая и плодородная долина, я дарую ее вам. Ступайте туда и живите сообразно своему разуму! Но никогда, вы слышите, никогда! Не возвращайтесь к Кругам.

С этими словами Аввемада развернулся и вошел в шатер. В тот же день Аввемада заложил Круги. Первый для учеников и учителей. Второй для женщин и дочерей. Третий для встречи любви. Четвертый для встречи со смертью. Пятый для воинов. Первые годы круги были очень велики. Двигаясь по ним от стоянки к стоянке, люди преодолевали огромные расстояния. Но прошли годы, племя выросло, и вскоре стоянок на кругах стало столько, что переход с одной на другую занимал не более дня. Именно тогда до Кругов стали доходить слухи о чудных домах, построенных людьми, ушедшими в долину. Сам Аввемада ходил к домам, но не нашел в них ничего интересного. «В них живет жажда познания материала, а человеку необходимо, прежде всего, познать дух», – ответил он на вопрос одного из старейшин о домах.

Аввемада правил Кругами двести лет. На исходе последнего года он собрал совет старейшин и сказал:

– Сегодня мой последний день среди людей. Этот мир слишком мал для меня. Теперь моего познания достаточно, чтобы создать собственный мир. Отныне вам править Кругами.

С этими словами Аввемада удалился в шатер. И в тот момент, когда великий вождь создал новый мир, наш мир перестал существовать для него, превратившись в мысль, блуждающую в голове. Возможно, наш мир иногда снится великому вождю, сидящему на берегу реки Забвения и пишущему «Книгу Судеб», как и множество других созданных и прожитых им миров. Но как бы там ни было, Круги по-прежнему существуют в нашем мире, как и существует «Первоисточник» – книга, оставленная великим вождем.

9

Легенда растаяла, превратившись в сегодняшний день. Лесная дорога, сделав очередной крутой поворот, вытянулась в длинную прямую и уперлась в яркое пятно дневного света на краю леса. Сэй с сожалением подумал, что старые легенды слишком туманны и запутаны, чтобы искать в них ответы. Он по-прежнему не знал, как ему поступить. Даже знания, полученные от учителя Тана, оказались бесполезны в данную минуту. Задумавшись, он настолько погрузился в себя, что не заметил двух стражей, одетых в черные балахоны.

При приближении ученика стражи сделали шаг вперед.

– Стой, идущий дорогой выбора! – громогласно произнес один из них.

Сэй вздрогнул, почувствовав, как холодная волна страха прокатилась по телу, и застыл на месте, боясь пошевелиться.

– Имя?! – пробасил второй страж.

Ученику понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что от него хотят.

– Твое имя?! – повторил страж.

– Сэй! – выпалил мальчик.

Стражи некоторое время молчали, словно сверялись с собственной памятью, а потом тот, что справа, сказал:

– Проходи, Сэй, ученик Тана.

Сэй громко сглотнул, окинул тревожным взглядом стражей и пустился бежать. Сзади послышался гортанный смех.

10

Выбежав из леса, Сэй оказался на краю огромного дола, усыпанного домами, словно берег галькой. Выполненные из глины, камня, дерева, тростника, маленькие и большие, круглые и пирамидальные – дома потрясали многообразием. Здесь стрельчатые окна соседствовали с квадратными проемами, грубые каменные балконы с ажурными лоджиями, хлипкие деревянные двери с огромными кованными воротами, а грубые подпорки с грациозными белокаменными колоннами. Сэй смотрел во все глаза и не мог поверить, что всё это создано фантазией и руками людей.

– Приветствую тебя, ученик, – послышался чей-то голос.

Сэй обернулся и увидел невысокого мужчину в бархатном халате, с орлиным носом и живым бегающим взглядом.

– Здравствуйте, – немного растерянно произнес он.

– Удивительное зрелище, правда?

– Не думал, что их так много.

Мужчина усмехнулся:

– Ты главное не стесняйся, спрашивай. Все ученики первое время ходят, раскрыв рот.

– Правда? – зарделся Сэй.

– Правда. Давай знакомиться, меня зовут Аям Хмар, я поэт.

– А меня Сэй, я…

– Ученик кругов, – опередил его Аям.

– Скажите, а вы к какому…

– Вон к тому! Видишь справа?

Дом поэта оказался одним из трех исполинов, которые он видел с обрыва.

– Ты не удивляйся, что я угадываю твои вопросы, уважаемый, – продолжал говорить Аям. – Просто вы, ученики, почти всегда задаете одни и те же вопросы. Теперь ты, наверно, спросишь, кто такой поэт?

Сэй лишь кивнул в ответ.

– Поэт – это тот, кто пишет стихи, – сказал Аям. – А стихи – это особая речевая форма описания мира. Вот послушай.

Хмар выставил правую ногу вперед, расправил плечи и зычным призывным голосом начал читать:

Свобода – это звук ветра,

Иллюзия счастья, сладкий эклер.

Лай собаки – знакомый мотив,

Что зовет нас в пространство,

где каждый – поэт и каждый – жив.

– Спасибо большое, мне понравилось, – сказал Сэй.

– Правда? – в глазах Аяма застыло недоверие.

– Честно, стихи хорошие, хотя других я никогда и не слышал.

Льдинки недоверия растаяли, и поэт улыбнулся:

– Я рад, что ты смог оценить столь высокое искусство.

– А можно еще один вопрос… Точнее, два.

– Сколько угодно? – отозвался Аям, разомлев от одобрительного отзыва.

– Скажите, а как называется ваш дом? – спросил Сэй и очень обрадовался, что на этот раз ему дали договорить.

– Я не имею права говорить об этом – пекатум. У входа в каждый дом стоят учителя, и если ты хочешь узнать о доме, то спроси их.

«Никогда бы не догадался, что на свете есть вещи, о которых могут говорить лишь избранные люди», – подумал Сэй, а вслух спросил:

– Хорошо, тогда второй вопрос: вот вы здесь один, а где другие поэты или вы единственный?

Услышав вопрос, Хмар сердито крякнул, и его густые брови сошлись у переносицы.

– Там, где и положено – наверху. На отведенном для поэтов и писак этаже, – сердито пробубнил он. – Их там как собак нерезаных, толкутся, суетятся, рифмы друг у друга воруют, идеи. Стадо баранов, а не творцы. И как они не понимают, для настоящего творца не существует границ. Чтобы черпать вдохновение, ему нужно заходить настолько далеко, насколько позволяет разум. Все границы – условность. Вот я и решил прильнуть к истокам, так сказать.

Сэя удивила такая смена в поведении поэта, но не подал виду.

– Так значит, все жители домов должны приходить на определенный этаж, чтобы писать стихи?

Теперь пришла очередь удивляться Аяму.

– Почему все? Только те, кто творит. Остальные работают на других этажах или здесь, на земле, – поэт неопределенно махнул рукой.

– Как работают?

Аям внимательно посмотрел на ученика, пытаясь понять, не издевается ли он, но, увидев, что тот смущен, пояснил:

– Строят, изобретают, лечат, готовят еду, да мало ли что! Я и сам толком не знаю, что творит молодежь, живущая выше двухтысячных – настоящие безумцы, не то, что мы. Я-то сам с тысячи семьсот семьдесят седьмого этажа, вот где живет истинный цвет нации.

– А разве вы не можете подняться и посмотреть? – удивился Сэй.

– По закону я могу подниматься не выше, чем на двадцать этажей от этажа, где живу. Вниз сколько угодно, но вверх только на двадцать этажей. И что мне этот низ? Внизу всё давно изучено. Ты знаешь, что они наверху научились летать?

– Что? – глаза Сэя полезли на лоб. – Это как?

– Не знаю, – пожал плечами Хмар. – Говорят, они летают на каких-то железных птицах. Я иногда со своего этажа вижу огромных птиц высоко в небе, но не знаю, они это или нет.

– Понятно, – вздохнул Сэй.

На самом деле ему было ничего не понятно. Долина домов оказалась сложным и крайне нелогичным местом.

– Пожалуй, мне нужно идти, уважаемый, – сказал он, чувствуя, что окончательно запутался.

– Не смею задерживать, – ответил поэт, почтительно поклонился и стал удалятся бормоча под нос:

– Я встретил бедового мальчика, лик зимы так безлик, базилик, баз и лик…

11

Остаток дня Сэй провел, бродя среди домов, но так и не решился подойти к парадному крыльцу хоть одного из них. Главной причиной тому стало слишком усердное рвение учителей-зазывал. Как только он приближался к парадному крыльцу одного из домов, как учителя, завидев ученический балахон, начинали наперебой кричать.

– Наш Творец всемилостив и простит все твои прегрешения! – кричали одни.

– Наш дом самый богатый в районе! – надрывались другие.

– Наш Повелитель разрешает иметь столько жен, сколько тебе хочется! – убеждали третьи.

– Три греха без кары Творца!

– Самые минимальные кары за обжорство и разврат!

– Пятидесятипроцентная скидка на грехи!

За несколько часов блужданий в голове Сэя засел целый жужжащий рой подобной белиберды. Ему сложно было сосредоточиться, и он все больше и больше склонялся к мысли, что напрасно посетил долину. Идя сюда, он надеялся обрести новые знания, а ему предлагали лишь вкусную еду, доступных женщин, сомнительные достижения техники и прощение за пользование всеми этими благами.

12

Бой колоколов застал ученика между двумя небольшими пирамидальными домами с множеством ажурных лоджий. Неожиданно поднялся такой насыщенный, бодрый и ритмичный перезвон, что, опасаясь за свои барабанные перепонки, Сэй заткнул уши, но это не сильно помогло – казалось, колокола звучат прямо в голове.

Закончилось всё также внезапно, как и началось. Звон смолк, а наступившая тишина показалась настолько абсолютной, что Сэй испугался: а не оглох ли он? Сомнения рассеял послышавшийся скрип открываемых ставен и дверей. Лоджии домов, между которыми он стоял, в одно мгновение наполнились людьми в расписных халатах и несуразных головных уборах, похожих на небольшие бочонки. Некоторое время люди стояли в полном молчании. Лишь легкий ропот пробегал по рядам. Неожиданно откуда-то сверху донесся истошный крик:

– Да славиться в веках имя создателя Игоса!

– Слава! Слава Игосу! – взревели на лоджиях дома, что находился справа.

– Вознесем же хвалу великому Идолосу! – прокричали из дома напротив.

– Хвала! Хвала Идолосу! – вторила толпа.

– Эй! Парень! – на этот раз крик послышался сзади.

Сэй обернулся и увидел маленького сухонького старика в грязной, заношенной до дыр одежде. Рядом с ним стояла небольшая тачка с инструментом.

– Парень, иди скорей сюда! Там стоять опасно! – прокричал старик, перекрывая гул толпы.

Сэй огляделся. Он не понимал, о какой опасности идет речь, но решил прислушаться к совету.

– Здравствуйте, меня зовут Сэй, я ученик, – представился он, подойдя к старику.

– А меня зовут Джордж, я дворник, – зло произнес старик и сплюнул сквозь зубы на землю. – Ты что, паря, там замечтался? Хотел, чтобы тебе голову проломили?

– Нет, – честно признался Сэй. – А что, могли?

– Ха! Конечно, – усмехнулся старик. – Вон смотри, что делают?

На лоджиях творилось нечто невообразимое. Жители домов словно сошли с ума. Они орали и грозили друг другу кулаками. Кое-кто пытался плеваться, а некоторые, в основном те, кто стоял на верхних лоджиях, приспустив штаны, мочились, метя в оппонентов, но в основном наказывая нижние этажи своего же дома. Противостояние достигло пика, и в воздух полетели гнилые фрукты, камни, послышался звук битого стекла – возникла давка. Люди ломились в двери. Послышались крики и стоны, но на них никто не обращал внимания. Несколько минут, и всё было кончено. Крики стихли, лоджии опустели, а на земле между домами высились кучи мусора.

– Ну всё, кажется, навеселились, – угрюмо буркнул Джордж и, подхватив тачку, направился к центру улицы.

Сэй, крайне впечатленный и возбужденный увиденным, последовал за ним.

– Скажите, а чего это они? – спросил он.

– Как чего? Воюют. Истину ищут, – ответил Джордж и, остановив тачку, принялся разбирать инструмент. – Эти два дома основали братья Игос и Идолос. Каждый из них заложил фундамент дома, и оказалось, что они похожи как две капли воды. Вот братья и перессорились, обвиняя друг друга в воровстве. Игос говорил, что Идолос скопировал у него чертежи, а Идолос утверждал обратное. Как известно, нет ничего крепче братской любви и братской ненависти.

Старик усмехнулся, взял из тачки вилы и несколько раз ударил черенком о землю, желая убедиться, крепко ли те насажены.

– И что было дальше? – не вытерпел Сэй.

Джордж посмотрел на него, словно впервые увидел.

– Да ничего! Вон до сих пор спорят! Шел бы ты, паря, своей дорогой, а то у меня вон сколько работы, – с этими словами он вонзил вилы в кучу перезрелых фруктов.

«Черт возьми, – подумал Сэй, покидая старика, – что я тут делаю? О каком выборе может идти речь? Неужели кто-то может польститься обещаниями зазывал? Разве их криков недостаточно, чтобы ученик вспомнил о „Первоисточнике“?»

По всему выходило, что недостаточно. Ученики уходили в Долину и не возвращались, предпочтя материальные блага учению. Видимо, они считали, что в дальнейшем обучении нет никакого смысла. Почему тогда он не вошел ни в один из домов? Чем он отличался от остальных? Какова его судьба? Вернуться на круги, пройти курс подготовки и стать учителем?

Сэй вспомнил Тана, одноклассников, и в груди разлилась приятная теплота, а глаза защипало.

«Да! Да! Как же я этого раньше не понял! – ликовал он. – Я действительно всегда хотел стать учителем. Чтобы это понять, мне даже не надо было посещать Долину. Или нет. Конечно же, нет! Долину стоило посетить. Посетить и понять, что здесь нет ничего, о чем можно сожалеть. Знания придают смысл жизни – так говорил учитель Тан. Я воспитаю таких учеников, которые вернуться на Круги!»

Высоко-высоко в небе птица судьбы встрепенулась и с легким хлопком превратилась в огромного золотого дракона. Новорожденный дракон несколько раз шумно вздохнул, словно пробуя воздух на вкус, а затем, вскинув голову, громогласно и протяжно заревел.

Блуждая между домов, Сэй совсем позабыл о своем верном спутнике, и поэтому, услышав рев, не сразу сообразил, кому он принадлежит. Взглянув на небо и увидев в нем сияющего в лучах заходящего солнца золотого дракона, юный ученик от восхищения начал прыгать и хлопать в ладоши, совсем как маленький мальчик.

– Выбор сделан! Выбор сделан! – ликовал он.

Его будущее определено. Птица судьбы, пройдя все метаморфозы, достигла высшей точки развития, а это значит, что она абсолютно свободна и может покинуть хозяина. Сегодня она направится в страну, расположенную где-то далеко на севере, где живут её братья и сестры. Однако связь между человеком и птицей не потеряется никогда. Она сохранится на всю жизнь. Задрав голову, Сэй стоял и ждал, когда дракон отправится в далекое путешествие. Шли минуты. У Сэя начала кружиться голова, а дракон не улетал. Он продолжал кружить и изредка призывно ревел.

«В чем дело? Почему он не улетает? – подумал ученик, опустив голову. – Выбор сделан. Чего он ждет? Странно, очень странно. Никогда о таком не слышал. Значит ли это, что я принял неверное решение или так и не сделал Выбор?»

Нет, он точно сделал Выбор, и настало время возвращаться к Кругам. Но может ли он вернуться с птицей судьбы? Такого раньше никогда не случалось, насколько он знал. Или он зря беспокоится? Возможно, птица покинет его, как только убедится, что он следует Выбору. Последняя мысль очень ему понравилась.

Сориентировавшись, Сэй направился в обратный путь, но ошибся и выбрал не то направление. Вскоре он оказался между незнакомых домов. Среди них попадались дома с поросшими лишаем стенами, обвалившимися балконами и пустыми парадными. Мрачными унылыми скелетами нависали они над непрошеным гостем. Сам того не замечая, Сэй дышал как можно тише и ступал только на носки. Так он прошел несколько сот шагов и собирался повернуть назад, когда перед ним раскрылась пугающая и величественная панорама.

Это был самый красивый и величественный дом из всех им виденных. Огромная белокаменная сфера покоилась на бесчисленном количестве столь же белокаменных колонн. Широкая мраморная лестница возносилась к огромным парадным воротам. Ажурные кованые перила ограждали края лестницы, а еще одни проходили посередине, разделяя её на две части. В наступающих сумерках ученику удалось разглядеть на поверхности сферы барельефы. Самые крупные располагались слева и справа от ворот. Один изображал абсолютно нагого мужчину, крепкого и мускулистого, с диковиной бородой и огромным трезубцем в правой руке. На втором барельефе обнаженная женщина в боевом шлеме с гребнем по центру сжимала в правой руке меч, а в левый круглый щит. Барельефы поразили Сэя реалистичностью и красотой. Пожалуй, ничего прекрасней он в жизни не видел.

Зачарованный, он стал огибать сферу, и барельефы поплыли ему навстречу, словно лодки по тихой широкой реке. Вот чудовище с человеческим телом, козлиными рогами и копытами обнимает соблазнительных девиц, а вот огромный трехголовый пес терзает какого-то бедолагу, прижав лапой к земле. Следом появилась нагая девица с рыбьим хвостом вместо ног и гигантский змей, обвивающий прикованного к дереву человека.

Сэй так увлекся созерцанием, что позабыл, где находится. К реальности его вернул гул голосов. Оглянувшись, он заметил группу людей, стоявших у ряда ажурных арок.

13

Решив побольше узнать о понравившемся ему доме, Сэй направился к людям, но к тому моменту, как он достиг арок, застал там лишь одного человека, остальные ушли в сторону горящего неподалеку костра. Человек оказался настоящим гигантом. Широкоплечий, с вздымающимися под красной плотной рубахой мускулами, он был выше Сэя почти в два с половиной раза.

Нарочито громко ступая по мелкому гравию, ученик подошел к незнакомцу и остановился, ожидая, когда тот обратит на него внимание. Однако гигант не заметил Сэя и продолжал любоваться арками.

– Здравствуйте! – громко поздоровался ученик.

Незнакомец обернулся. На вид лет тридцать – тридцать пять. Высокий лоб, окладистая борода и глубоко посаженные невыразительные глаза – ничего особенного, но Сэй почему-то сразу решил, что гигант обладает необычайной внутренней силой.

– Привет! – сказал незнакомец. – Ты чего кричишь?

– Простите, – щеки ученика залил румянец, невидимый в наступающих сумерках.

– Ничего, – улыбнулся гигант. – Давай знакомиться, я Архитектор.

– А я Сэй, ученик. Архитектор – странное имя.

– На самом деле это даже не имя, а профессия, но все меня зовут Архитектором.

– Архитектор… Архитектор, – Сэй словно пробовал незнакомое слово на вкус. – Я никогда не слышал о такой профессии.

– Неудивительно, – сказал новый знакомый, присаживаясь на небольшой плоский камень. – Я сам придумал это слово. Точней, позаимствовал его у одного древнего дома. Скажи, когда ты шел сюда, не видел ли ты огромную сферу, покоящуюся на множестве колонн?

– Да, видел, красивый дом!

– Исключительно красивый, – согласился Архитектор. – Когда-то, давным-давно, в этом доме жил древний и богатый народ, и на их языке слово «архитектор» означало «строитель».

– Так вы строитель, – разочарованно констатировал Сэй.

– Не совсем так, – лукаво улыбнулся гигант. – Я тот, кто придумывает дома. Я делаю расчеты, чертежи и руковожу строительством, а возведением здания занимаются мои ученики.

Последние слова Архитектора повергли Сэя в шок. Он всегда думал, что дома строятся сами по себе, что никто их не рассчитывает и не чертит.

– Так, значит, вы придумываете дома? – спросил он после некоторой паузы.

– Да, что-то в этом роде.

– И сколько вы уже построили?

На лбу Архитектора залегла глубокая морщина.

– Ни одного, этот первый, – сказал он и обвел широким жестом ряд ажурных арок.

Сэй пристально посмотрел в узкие щелки глаз собеседника, а затем перевел непонимающий взгляд на ряд арок.

– Я вижу, ты смущен, – сказал Архитектор, словно прочитав его мысли. – Дома, которые ты видел, совсем не похожи на мой, не так ли?

– Так, – согласился ученик и добавил:

– И почти все они в основании своем имеют сруб из нескольких огромных бревен. Вы, кстати, не знаете, почему дома не укрепляют основания, а предпочитают ставить подпорки?

Архитектор хитро прищурился, отчего его левый глаз совсем исчез, и сказал:

– Это старая и длинная история, и, если ты хочешь её выслушать, тебе лучше присесть.

Воспользовавшись советом, Сэй пристроился на небольшом мшистом камне напротив.

– Слушай, – начал рассказ Архитектор. – Когда люди пришли в Долину, они стали жить здесь так же, как жили в Диких лесах. Так продолжалось бы до сих пор, если бы не Архей, сын Анды и Протиона. Этот юноша обладал могучим умом и великой силой. Легенда гласит, что, когда родителей Архея пронзила стрела старости, он не стал поедать их, как это делали все остальные дети. Чтобы защитить родителей от нападок сородичей, Архей придумал построить дом. Он свалил самые могучие деревья в наших лесах и сложил из них сруб.

Архитектор замолчал. Его взгляд, устремленный к алеющему от заката горизонту, блуждал, выискивая древних призраков.

– И что было дальше? – чуть слышно спросил Сэй, нарушив тишину приближающейся ночи.

– А дальше случилось вот что, – продолжил Архитектор, очнувшись от забытья. – Когда родители Архея умерли, он похоронил их внутри сруба, а на каждом венце написал правила, по которым должны жить все будущие жильцы дома. Потом он намертво замуровал все входы в родительский дом, а на плоской крыше сделал надстройку, где и стал жить, взяв в жены себе прекрасную Ониду.

– И с тех пор все строили дома как Архей, – догадался ученик.

– Так оно и было, – согласился гигант. – Правда, немногим удалось создать что-то дельное. Те, у кого дома не получались, шли жить к своим более удачливым соплеменникам, принимая правила и нравы их дома.

– Значит, на основании каждого дома написан свод правил и законов?

– Вот именно, что на основании. В священном и неприкасаемом основании. Именно поэтому дома и строят подпорки.

– Но почему они не укрепляли основания? – недоумевал Сэй.

Архитектор нахмурился, явно раздраженный непонятливостью собеседника.

– Я же сказал. Входя в дом, люди принимают клятву и обязуются соблюдать правила и законы, записанные в основании дома. Никто не вправе изменить основание. Изменить основание – это все равно что изменить закон. О таком святотатстве никто не задумывается. Да и зачем, когда можно поставить внешнюю опору.

– Теперь понятно, – сказал Сэй, – но ваш дом не такой, как у всех.

Архитектор встал, несколько раз присел, разминая ноги, а затем, глядя на выпускника сверху вниз, спросил:

– Ты не хочешь прогуляться? А то я засыпаю на ходу.

Сэй охотно принял приглашение. Некоторое время они молча шагали вдоль арок. При каждом шаге из-под их ног с легким шелестом брызгали фонтанчики мелкой гальки. Узкий ободок солнца, зависший над горизонтом, посылал на землю последние лучи.

– Ты правильно заметил. Мой дом действительно не похож на другие, – продолжил незаконченный разговор Архитектор. – И одну из причин я тебе указал. Я продумал его от основания и до макушки.

– Но тогда получается, ваш дом никогда не будет расти и развиваться, как другие?

– Это в какой-то степени верно, – согласился гигант. – Но на самом деле это не важно, ведь я строю не дом.

Архитектор остановился и взглянул в глаза собеседнику, желая понять, какое впечатление произведут на него последние слова.

– Как не дом? – изумился ученик. – Тогда что? И к чему все эти разговоры о домах?

– Я строю Структуру, – сказал Архитектор.

– Структуру? – эхом отозвался Сэй.

– Вот именно, взгляни, – и гигант указал в сторону трех самых высоких домов.

В свете догорающего дня они напомнили выпускнику огромных огненных чудищ с множеством щупалец.

– Эти дома скоро рухнут.

– Не может быть! – неуверенно возразил Сэй.

На самом деле, увидев дома впервые, он и сам так подумал.

– Так и произойдет. Дома ждет обрушение. У любого материала есть предел прочности. Конечно, они рухнут не сегодня и не завтра, пройдет еще много лет, прежде чем это случится, но это обязательно случится. Надеюсь, ты понимаешь, что тогда произойдет?

Сэй представил себе, как будут падать три огромных дома, и по его спине пробежали мурашки.

– Они разрушат все остальные дома?

– Верно и как следствие, нарушится баланс сил.

– Какой баланс сил? – Сэй непонимающе взглянул на собеседника.

В рассказе Архитектора было столько нового, что он просто не успевал переваривать поступающую информацию.

– Баланс сил между домами и кругами, – Архитектор говорил медленно, тщательно проговаривая каждый слог. – Испокон веков выпускники приходят к домам, чтобы сделать Выбор. Такова воля великого Аввемады. А теперь представь, что будет, если очередное поколение выпускников застанет в долине руины?

– Они вернутся обратно.

– Вот именно.

– Но что в этом плохого? – спросил Сэй, поспешно предположив, что такой исход будет выгоден для кругов.

– А то, что многим из выпускников не по нраву порядки, царящие на кругах. Но если не будет выбора, то они вернутся, и тогда на круги придет смута, а может быть, и война. А когда круги ослабнут, раздираемые внутренними войнами, то они падут под натиском диких, и Долина навсегда утратит шанс на восстановление. В мире наступит хаос, и учению великого Аввемады придет конец. Вот почему я решил построить Структуру.

От слов Архитектора голова у Сэя пошла кругом. Он никогда не предполагал, что между домами и кругами существует такая глубокая и неразрывная связь. Этому не учили на кругах, и, судя по всему, об этом не сильно заботились в домах. Только сейчас Сэй осознал, насколько глобален замысел Архитектора.

Разговаривая, они дошли до последней арки и повернули назад. Сэй хотел о многом расспросить Архитектора, но в этот момент из-за широкой арочной колонны навстречу им шагнул седой старец в белоснежной тоге и кожаных сандалиях на босу ногу.

– Господин Архитектор, вы больше не будете сегодня работать? – спросил он, обращаясь к основателю Структуры.

– Нет, мой добрый Дидо, не буду, – ответил тот.

– Тогда я отправляюсь спать, – удовлетворенно произнес Дидо. – Завтра будет трудный день.

– Не трудней, чем сегодняшний. Доброй ночи.

– Доброй.

– Кто это? – спросил Сэй, как только силуэт старика растаял в сгущающихся сумерках.

– Летописец, – коротко объяснил Архитектор, но, видя, что Сэй хочет знать больше, пояснил. – У каждого из основателей домов есть свой летописец. Это совершенно особые люди. Они видят в домах не здания, но историю. Им подвластно одно из величайших чудес – видеть в каждом положенном венце слово. Из этих слов рождается священное писание.

– Значит, эти люди знают законы, написанные на основаниях домов?

– Нет. Об этом не может знать ни одна живая душа, – на губах Архитектора блуждала загадочная улыбка.

– Но как тогда люди живут по этим законам?

– Летописец записывает их со слов основателя при жизни. И дальше законы передаются летописцами из поколения в поколение.

– Но летописец может и ошибиться, – горячо возразил Сэй.

– Может, тогда дом будет непрочен и недолговечен, – согласился Архитектор.

– Тогда зачем основатели прячут законы? – недоумевал выпускник.

– А затем, чтобы находились те, кто ищет истину. Скажи, много ли проку от закона, вывешенного на самом видном месте?

Сэй лишь пожал плечами.

– Вот-вот. Такой закон прочитают и в следующий раз пройдут мимо, а еще через сто лет посчитают глупостью и сотрут.

– Хорошо, а если жители дома вскроют основание и прочитают законы? – не успокаивался Сэй.

– Это невозможно. В нижних венцах сокрыта Бездна. Тем, кто прочтет надписи на обратной стороне венцов, овладеет Бездна и навсегда растворит в себе, ибо написанное на венцах устанавливает закон над Бездной, а прочитанное с венцов возвращает заблудшую материю в лоно небытия.

– Значит, истина повергает человека в небытие?

– Да, – кивнул Архитектор. – В момент смерти человек познает величайшую истину своей жизни и становится полным.

– Но ведь у Структуры не будет никаких венцов?

– Ты верно подметил, но это не значит, что в ней не будет закона. Мои слова будут сокрыты в хитросплетеньях самой Структуры, а потому никто не будет знать, где точно сокрыта Бездна.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – спохватился вдруг Сэй.

– На какой? – недоуменно спросил Архитектор.

– Если Структура продумана от начала и до конца, то как же она будет развиваться?

– Ах да, – улыбнулся Архитектор. – Это самое простое. Структура будет представлять из себя бесконечное множество ячеек. В каждой из них достаточно будет постелить пол, потолок и возвести стены. Как только Структура оплетет собой дома, люди начнут селиться в ячейках. Дома начнут расти вширь. Пройдет время, и границы между домами исчезнут. Пройдет великое смешение, люди обменяются опытом и достижениями и сделают огромный шаг вперед.

– И вы думаете, дома позволят вам довести свое начинание до конца? – усомнился выпускник.

– Конечно. Дома не очень-то интересует, что происходит снаружи. Когда они поймут, что я замыслил, угроза обрушения будет так велика, что они с радостью примут участие в строительстве Структуры.

– Но когда-то и Структура станет так велика, что ей будет грозить обрушение? – не унимался Сэй.

– Обрушение неизбежно, но давай оставим этот вопрос потомкам. Они будут умнее нас.

На этом их разговор был закончен. В безмолвии наступающей ночи они добрели до того места, где повстречались час назад. Остановились.

– Нам нужно прощаться, – грустно сказал Архитектор.

– Да, мне пора идти, – согласился Сэй и, с надеждой глядя в глаза Архитектора, спросил. – Скажите, как ваше настоящее имя?

– Это не важно, – ответил тот. – Но если ты хочешь узнать мое имя, то должен присоединиться к нам.

– Нет, я уже сделал Выбор.

– И обрел цель, – добавил Архитектор.

Взглянув в небо и не увидев дракона, ученик понял, что Архитектор прав. Птица судьбы навсегда покинула его.

– Давай прощаться! – Архитектор протянул Сэю широкую ладонь.

– Прощайте, – сказал тот, пожимая мозолистую руку.

– Прощай, – ответил Архитектор. – Я верю в тебя. И буду ждать твоих выпускников.

14

Высоко взошедшая Луна освещала дорогу. Сэй шел не спеша. Он не пытался осмыслить произошедшее, решив принять всё как должное. Он сделал выбор и стал первым пророком. Именно он станет тем, кто поведет новых учеников к Структуре – такова его судьба.

Сэй вспомнил самый первый урок, который преподал ему учитель Тан.

«Судьба похожа на древо, бесконечное в продолжительности и ветвлении. Следуя судьбе, ты встречаешь множество ветвлений, и у каждого делаешь выбор – принимаешь решение и двигаешься по одной из ветвей до следующей точки. И если в тебе есть цель и стремление, никогда не задерживайся, делай выбор не задумываясь. Бойся топтания на месте, ибо уподобишься верблюду, не знающему, что ему делать: испить сначала воды или съесть колючку. И если съесть колючку, не высохнет ли за это время лужица воды, а если пить воду, не унесет ли колючку ветер?

Не бойся ошибиться. Пройдя часть пути по ложной ветви, ты окажешься у нового ветвления и, руководствуясь опытом, сможешь сделать правильный выбор. Не бойся и не сомневайся. Никогда не думай о том, какой бы была твоя жизнь, пойди ты в другом направлении. Такое сомнение отнимает силы и разрушает человека. Прочерченная тобой через множество вероятностей линия от рождения до смерти и есть твоя жизнь. Всё остальное, не выбранное и непрожитое, в секунду твоей смерти превратится в прах, рассыплется и предастся забвению, обнажив ту единственно возможную, прожитую линию судьбы. И именно эта линия ляжет рядом с другими в «Книге судеб», которую пишет великий праотец Аввемада, сидя на брегах реки забвения. Отражением этой книги в нашем мире является «Первоисточник», а все иные книги лишь отражения от «Первоисточника»».

Сэй улыбнулся, вспомнив, что, когда учитель закончил читать главу, он указал ему на одно несоответствие:

– Если праотец Аввемада постоянно дописывает «Книгу судеб», то почему в «Первоисточнике» количество глав не меняется?

– Что ж, – усмехнулся Тан, внимательно выслушав ученика. – На уровне твоего понимания это здравая мысль, мой юный ученик, но ты слишком мало пожил и не можешь верно судить о вещах. Дело в том, что каждое новое поколение видит в «Первоисточнике» гораздо больше, чем предыдущее.

Долгий путь

1

Тяжёлые, полные влаги тучи затянули небо. Большая чёрная птица парила под ними, созерцая просторы земли. Ей казалось, что она летит под сводом огромного мраморного храма, холодные каменные полы которого заботливо прикрыты пёстрым осенним ковром. И действительно: пожелтевшая трава лугов и свежевспаханная земля, вечнозелёная хвоя лесов и багряная листва рощ, голубые воды рек и синие глади озёр – отсюда, с высоты птичьего полёта, казались причудливым и невероятно красивым узором, похожим на диковинные хитросплетения персидских ковров.

Ей нравилась осень – чем-то, как ей казалось, они похожи. Возможно, осень приходилась ей сестрой, но этого она не могла знать наверняка. У её матери много детей, и даже при желании она никогда не сможет познакомить их всех друг с другом. Однако внутренний голос подсказывал, что у осени есть то самое Первое чувство, которое каждый из них впитал с молоком матери. В детстве Первое чувство служило единственным способом познания мира, оно являлось общей душой, сутью существования, радостью, болью и ещё чем-то необъяснимым, во много раз большим, чем все они вместе взятые. Позже, повзрослев, они познали и другое. Пространство, время, ненависть, любовь, жизнь и смерть явились лишь яркими бликами Первого чувства.

Однажды мать призвала их и спросила:

– Дети мои, вы повзрослели и готовы к самостоятельной жизни. Каждый из вас скоро выберет свой путь. Поэтому прошу вас, где бы вы ни были, чем бы ни занимались, всегда помните об одном.

– О Первом чувстве? – робко спросил кто-то из задних рядов.

– Да. И сейчас, следуя обычаю, я должна задать вам вопрос: все ли вы помните Первое чувство?

– Да! – гордо ответили они.

– Хорошо! Помните, только тот, кто не забыл Первое чувство, сможет продолжить путь.

– Разве мы куда-то шли? – спросил кто-то самый нетерпеливый.

Мать недовольно взглянула в сторону говорившего, но тот успел укрыться за спинами братьев и сестёр. Все знали, перебивать мать – опасное и глупое развлечение. Выдержав многозначительную паузу, она продолжила:

– Путь – это вся наша жизнь. Чтобы вы ни делали, где бы ни находились, вы всегда будете в пути. Скоро вы покинете меня, но прежде должны определить цель. Вы спросите, как это сделать? Как найти своё предназначение? Этого я сказать не могу. Я сама не знаю. Просто доверьтесь Первому чувству и следуйте за ним – оно укажет цель. Когда-то, давным-давно, я поступила именно так и обрела судьбу.

Неугомонный ветер налетел на неё могучим порывом и, заигрывая, увлёк за собой. Несколько минут она парила, наслаждаясь его силой и скоростью. Вскоре впереди, там, где кончается лес, показались окраины большой деревни, вокруг которой тесным кольцом ютились заброшенные поля. Заложив крутой вираж, птица стала снижаться.

2

Николай Иванович Ползунов колол дрова, когда первые капли дождя упали на землю. Сначала редкие, некрупные, они ложились на траву и застывали янтарным блеском утренней росы, но уже через минуту, не задерживаясь, скатывались на землю, насыщая её влагой.

Сложив поленья в дровяник и убрав остро отточенный топор в сарай, Николай Иванович неспешно, несмотря на усиливающийся дождь, направился к дому. Его тяжелая шаркающая походка выдавала глубокую старость. Время не пожалело старика: впившись сединой в некогда черные как смоль волосы, оно оставило на лице глубокую сеть морщин и отметилось глубоким, во всю левую щеку, шрамом – память о войне. Поднявшись на крыльцо, Ползунов обернулся и окинул взглядом горизонт. Вдалеке, там, где небесная сфера касалась краем макушек деревьев, собирались темные грозовые тучи. При виде столь удручающей картины старик помрачнел лицом, зло сплюнул промеж зубов в сторону ненастья, невнятно выругался и вошел в дом.

В доме было жарко. Большая русская печь, издававшая мерный гул, изредка по-хулигански потрескивала дровами. Сняв телогрейку, старик прошел на кухню и повесил ее у печи, чтобы в следующий раз, когда понадобится, она была сухой и теплой. Сам Николай Иванович жару не любил, но в последнее время мирился с таким укладом, так как его жена, Татьяна Васильевна, тяжело болела и нуждалась в постоянном уходе. Открыв топку, он подкинул пару поленьев. Взял со стола чайник, заглянул в его алюминиевое брюхо, провел по стенке пальцем и только потом зачерпнул воды из ведра и поставил на плиту.

В ожидании, пока вода закипит, Николай Иванович решил заглянуть к жене. Татьяна Васильевна лежала на кровати, стоявшей вдоль одной из печных стен. Ползунову хватило одного взгляда, чтобы понять: за время его отсутствия состояние больной не изменилось. Тяжело вздохнув, старик вернулся на кухню и усевшись на стул поближе к окну, закурил.

Гроза приближалась.

3

Тремя неделями ранее.

В тот вечер тоже случилась гроза. Они сидели в гостиной и смотрели программу «Сегодня» с Сергеем Доренко, когда первые раскаты грома заставили задрожать стекла в рамах.

– Нужно выключить телевизор, – сказал Ползунов, вставая с дивана и подходя к окну. – Гроза идет. Смотри как иву у дальней рощи пригнуло, почти до земли.

Несмотря на то, что Николаю Ивановичу в этом году исполнилось семьдесят девять лет, зрение его осталось почти таким же острым, как и в молодые годы, чем он небезосновательно гордился.

– Выключай! Выключай! – согласилась Таня Васильевна.

Подойдя к телевизору, старик вытащил шнур из розетки, и старенький «Рубин», грустно всхлипнув, погасил экран. В комнате стало темней и тише.

– Ой, дед, – встрепенулась баба Таня после некоторой паузы. – А я, кажется, поесть свиньям сготовить забыла.

– Успокойся ты, старая, – поспешил урезонить ее Ползунов. – Ты им еще до ужина помои сварила да на печь доходить поставила. Пойдем-ка лучше спать ложиться, время позднее, завтра нужно рано вставать. Дел на дворе много, зима на носу, оглянуться не успеешь, снег повалит, а у нас дров не заготовлено, сено не убрано, да и крышу на сарае подлатать нужно.

Старик подошел к дивану и помог жене подняться. Провожая Татьяну до кровати, Ползунов впервые ясно осознал, что супруга серьёзно больна. Иного объяснения ее забывчивости и заторможенности он не находил. Раньше он списывал всё на старость, но теперь понял, что ошибался.

Гроза громыхнула совсем рядом.

– Ой! – запричитала Таня Васильевна. – И вправду сильно бьет, как бы в дом не угодило молнией-то, сгорим же. И чем это люди так бога прогневали?

– Не угодит, не бойся, если сама только беду не накличешь. Полезай в кровать да спи. Утро вечера мудренее, – ответил Ползунов.

За окном в третий раз ударил гром, а следом крупные капли дождя застучали по жести подоконников. Дождь всегда успокаивал Ползунова и помогал заснуть.

Ночью впервые за долгое время ему приснился сон – странная мешанина из отрывков воспоминаний и детских страхов, склеенных между собой.

Сначала снился большой черный ворон, парящий высоко над землёй. Ползунов почувствовал, что лежит в траве посреди луга. Он попытался встать, но тело не подчинилось. Ворон каркнул, и картинка изменилась.

Он увидел старый дом в Поволжье, где в детстве жил с родителями. В те голодные послереволюционные годы люди часто умирали. Еды не хватало, и деревни пустели одна за другой. Люди уходили в города, где питались подаянием да временными заработками, а те, кто оставался, жили, особо не задумываясь над смыслом бытия. Они из последних сил тянули лямку забот, пытаясь не отстать от времени и в очередной раз перевалиться вместе с ним в новый день.

Ворон снова закричал. Ползунов испугался горлового крика и сильно зажмурил глаза. Время шло, но ничего не происходило. Тогда он приоткрыл один глаз и увидел, что стоит в отцовской мастерской, расположенной в западной части их дома на чердаке. Появился отец. Он уселся на старую чурку и, нагнувшись, достал с притолоки нечто, завернутое в кусок грубой холщовой материи. Аккуратно положив сверток на стол, отец обернулся и сказал:

– А ну, Колян, поди сюда. Я тут с остатков кожи кое-чего смастерил для тебя.

Неуверенно, словно преодолевая сопротивление воздуха, чувствуя себя одновременно наученным жизнью стариком и юным пацаном, Ползунов сделал шаг.

– Давай сюды ногу, сейчас обновку примерять будем, – сказал отец и с ловкостью фокусника одел на поднятую ногу маленький кожаный башмачок. – Тебе уже пять лет исполнилось, скоро хозяйство сам вести будешь, пока я в город на заработки хожу, так что носи, мужичок, только поаккуратнее будь. По двору босиком бегай, а вот ежели куда для дела понадобится пойти, то тут и пользуй.

Ворон каркнул. Ползунов-мальчик все еще стоял посреди мастерской, но на этот раз Ползунов-старик наблюдал за происходящим со стороны.

– Батька, а почему люди умирают? – спросил Ползунов-мальчик.

Отец, собравшийся править косу, отложил брусок в сторону и, внимательно посмотрев на сына, поманил к себе пальцем. Мальчик сделал несколько шагов, запнулся обо что-то в куче опилок и упал.

Долететь до пола не дали крепкие руки отца. Он поднял сына высоко вверх, чуть подбросил, ловко поймал за подмышки и усадил к себе на колени. Испуганный Коля обхватил мощный торс и прижался к груди отца. От него пахло древесным клеем и хлебом. Отец не стал ругать нерасторопного сына, а лишь удобнее усадил его и, указав рукой в сторону верстака, спросил:

– Знаешь, что это такое?

– Точильный камень, – гордо ответил Колька.

– Молодец, а видишь маленькое светлое пятнышко на нем.

На ребре абразивного круга сияло маленькое, с ноготок, солнышко, занесенное сюда лучом света, пробивающимся через обветшалую кровлю.

– Вижу! Вижу! – обрадовался Коля. – Там солнечный зайчик.

– Правильно, а теперь представь себе, что это человечек, – сказал отец, сильно крутанул наждак, и маленькое светлое пятнышко побежало по поверхности, весело помигивая на шероховатостях.

Ползунов-мальчик зачарованно следил за игрой света, но вдруг пятнышко стало тускнеть и вскоре исчезло. Коля догадался: зайчик исчез, потому что на небе облако закрыло солнце, но что этим хотел сказать отец?

– Люди не умирают, они просто уходят в тень, – объяснил отец, смотря Коле прямо в глаза. – А потом появляются вновь. Человек – солнечный зайчик, и ему не дано знать, когда придет его туча.

Ворон вновь каркнул. Никто не знает, когда придет его туча. Он понял это во время войны. В сорок первом году, в первом же бою, погиб отец, а он, двадцатилетний парень, прошёл войну без единой царапины. В этом Полозов видел глубокую несправедливость. Иногда, во время боя, он ловил себя на мысли, что ищет смерти, пытаясь попасть в самое пекло сражения, но, видимо, его туча была очень далека.

Ворон закричал и бросился вниз. Теперь он не просто летел, а камнем падал вниз, и целью его атаки был Ползунов – маленький беззащитный мальчик, стоящий один на незнакомой проселочной дороге. Запрокинув голову, он в ужасе смотрел на стремительно приближающуюся птицу. Ворон становился всё больше и больше. Казалось, он будет расти до тех пор, пока не закроет собой небо. Жесткие глаза-бусинки, чуть приоткрытый клюв и огромные растопыренные когти. Ползунов-мальчик и Ползунов-старик вскинули руки вверх, пытаясь закрыться от грозной птицы, и приготовились к удару.

4

В окно струился яркий утренний свет. Николай Иванович сел в кровати, тяжело дыша. Тело бил сильный озноб. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть наружу, если его не придержат. Пот крупными каплями сбегал по лбу и попадал в глаза, от чего те делались засаленными и слезились. Одевшись, старик вышел на кухню.

По выходным завтракал Ползунов всегда в одиночестве. Так уж повелось в их семье, что в эти дни все утренние работы по хозяйству ложились на его плечи. Баба Таня была «совой» и любила поспать.

Николай Иванович бросил пару кусков сахара в чай, стал мешать ложкой и задумался. Ему вспомнилось сновидение. Дикая смесь фантазии и реальных событий пробудила в душе старика противоречивые чувства.

– И-у-у-ы-ы-х! – раздалось где-то рядом.

Вскочив со стула, Ползунов пересек кухню, коридор и ворвался в спальню. Баба Таня лежала на кровати, лицо белое, тело неподвижно, и только в открытых глазах метались две бессмысленно широко распахнутые бездны зрачков.

– Танечка! – голос Ползунова сорвался на хрип. – Голубушка, что с тобой?

Никакой реакции, лишь бешеный бег зрачков приостановился.

– Ты слышишь меня, слышишь? – вопрошал старик, аккуратно тряся за плечи безвольное тело.

Баба Таня медленно прикрыла глаза, давая понять, что слышит мужа.

– Танечка, ты держись. Хорошо? Я только за Олежеком сбегаю, а ты это… держись, не помирай.

И снова чуть прикрывшиеся глаза подсказали, что она понимает.

Накинув телогрейку и сапоги, Николай Иванович выскочил во двор и поспешил в сторону «Белого дома» – здания местной администрации.

5

Добравшись до медпункта, Ползунов обнаружил на двери замок.

«Уехал, – ужаснулся старик и в растерянности замер у кабинета. – Нет, вряд ли, скорей домой ушел или на вызов. Где же его искать?»

Паника тонкой струйкой просочилась в мозг Николая Ивановича. Уставшие от быстрой ходьбы ноги отказывались держать. Ползунов огляделся и увидев позади деревянную скамью тяжело дыша присел на самый краешек. Впереди по коридору скрипнула дверь. Старик вскинул седую голову.

По ковровой дорожке, подарку городской мэрии на День сельского хозяйства, шел Андрей Петрович Боков – глава местной администрации и просто очень хороший человек.

– Доброе утро, Иваныч! – жизнерадостно приветствовал он старика зычным командирским голосом. – С чем пожаловал?

– Доброе, – эхом отозвался старик. – К доктору пришел, а его нет. Не знаете, где он?

– Как не знать, знаю, – всё также весело ответил Боков и, достав из кармана брюк пачку «Невских», ловким щелчком выбил одну сигарету и прикурил. – Я всё об этом негоднике, знаю. Машина с утра с Антоновки была, больного в город везла, вот ваш племянник с ней по делам и уехал.

– А воротиться когда обещал? – встревоженно спросил Ползунов.

– Сказал, как управится. Ты подожди, подожди, – тон Бокова резко сменился. – Случилось что? На тебе лица нет. Может, сердце прихватило?

– Да нет, Андрей Петрович, я ничего, сейчас отдышусь, а вот старуха моя совсем расклеилась, лежит недвижная, как мел бела, ни сказать, ни пальцем шевельнуть не может.

– Так что же ты молчишь, чудак человек! – изумленно вскрикнул Боков. – Да я и сам хорош, вижу, что у человека что-то случилось, стою разглагольствую. Что делать будем?

Ползунов беспомощно развел руками, хотя и понимал, что вопрос Боков адресовал не ему, и, тяжело вздохнув, склонил голову. Андрей Петрович, на которого, как на старшего по должности, легло бремя разрешения проблемы, нервно осмотрелся, словно ища поддержки. Прошелся по коридору, почесал затылок, присел рядом с Ползуновым, затянулся, вскочил и заговорил быстро и отчетливо:

– Вот что, Николай Иванович, давай так поступим. Ты иди домой, да за женой приглядывай, вдруг ей полегчает, говорить сможет, попросит чего, а я тут Олега подожду, в больницу позвоню, вдруг он там еще. Если в больнице застану, он пулей сюда прилетит, да еще и бригаду скорой помощи прихватит.

Лицо старика просветлело.

– Ну спасибо, Андрей Петрович! Выручил, век не забуду.

– Брось благодарить, чудак человек, я пока палец о палец не ударил. Ты давай домой поспешай, а то, поди, Татьяне Васильевне полегчало, и она тебя по всей хате ищет, – сказал Боков в надежде чуть расшевелить старика. – А я в город звонить пошел.

Андрей Петрович выкинул недокуренную сигарету в урну и быстрым шагом направился к дверям своего кабинета, но звонить в город не пришлось. Войдя в кабинет, Боков увидел в окно въезжающую на двор машину скорой помощи.

– Ну слава богу! Вот и доктор, легок на помине.

6

Молодой врач Олег Макаров, как и большинство его неблатных сокурсников, после окончания университета попал по распределению в сельскую местность, в деревню Окрошкино. Единственное, с чем ему повезло, – во вверенной ему деревне жили дальние родственники по материнской линии, чета Ползуновых, деда Коля и баба Таня.

Увидев на крыльце бледного Николая Ивановича, Олег не на шутку встревожился.

– Что случилось, дед? – спросил он, сделав водителю знак рукой, чтобы тот не уезжал.

– Беда случилась, Олежка, беда, – Николай Иванович, до сих пор не позволявший чувствам овладеть собой, увидев племянника, совсем сдал.

Голос старика задрожал, а на глаза выступили слезы.

– Баба Таня помирает.

– Как помирает? – спросил Олег, остановившись от неожиданности как вкопанный на полпути от машины к крыльцу.

Услышанное поразило его как гром. Конечно, Макаров предполагал, что со временем ему придется похоронить обоих стариков, но не ожидал, что это случится так скоро.

Пока Олег стоял посреди двора нагруженный пакетами и пытался сообразить, как ему быть, из-за спины Ползунова, как черт из табакерки, выскочил Боков и с присущим ему энтузиазмом затараторил:

– Что ж ты, мать твою за ногу, посреди дороги встал? Бабка помирает, а он и в ус не дует. Давай мне пакеты, хватай чемодан и огородами беги, так быстрее будет, чем на машине. Ну?

Макаров, словно очнувшись от забытья, передал пакеты Бокову и кинулся в медпункт за тревожным чемоданчиком. Минуту спустя они с Николаем Ивановичем, спешили к больной. Дорогой старик вкратце рассказал о событиях сегодняшнего утра, и у Макарова сложилась приблизительная картина произошедшего.

– Вот мы и пришли, – сказал Ползунов, облокотившись на открытую калитку.

Где-то вдалеке, в клубах пыли, показалась машина скорой помощи.

– Ты беги в дом, Олежка, а я здесь постою, дух переведу, машину встречу, – задыхаясь от скорой ходьбы произнес старик.

7

Макаров вышел из спальни спустя четверть часа. Выглядел он неважно – сбылись самые худшие его прогнозы. У бабы Тани случился инсульт, в результате которого ее разбил паралич: состояние тяжелое, но стабильное, что давало некоторую надежду. Перед Олегом стояла дилемма: отправлять ли ее в городскую больницу? Ехать далеко, дорога ухабистая. Поразмыслив, он решил, что пациентку нужно оставить дома, где они со стариком обеспечат должный уход, во всяком случае на первое время, а дальше будет видно.

Олег подошел к окну и заметил машину скорой помощи. Водитель курил, облокотившись на открытое окно. Заметив доктора, он вопросительно посмотрел на него. Пришло время принимать окончательное решение. Махнув рукой в сторону дороги, Макаров дал понять водителю, что тот свободен. Пора идти к старику. Олег вышел на кухню. Ползунов, проведший последние двадцать минут в мучительном ожидании, вскочил навстречу.

– Ну как она?

Олег молчал.

– Так как же? – переспросил старик.

В его голосе чувствовалось нарастающее напряжение.

– У нее был инсульт, ее парализовало, – скороговоркой сказал Олег, и внутри у него всё похолодело.

Совсем не так он хотел начать разговор со стариком.

– Но мы выходим ее, ты не переживай, дед, всё будет в порядке, – поспешил он выправить ситуацию.

Мир в глазах Ползунова потускнел, а голос племянника стал отдаляться, смещаясь в тональности к ноте «до».

«У нее был удар. Ее парализовало».

Эти две фразы яркими болидами пронеслись в бездонной пустоте сознания.

«Неужели она умрет?» – подумал старик, чувствуя, как холод просачивается в легкие, пытаясь овладеть каждой клеточкой тела.

– Дед, дед, ты слышишь меня? Дед!

Кто-то сотрясал пустоту его Вселенной, отчего перед глазами плыли цветные круги.

«Голос, очень теплый и знакомый».

– Дед, приди в себя!

Тепло захлестывало огромными волнами. Он возвращался.

Ползунов открыл глаза. Пахло нашатырем. Свет от лампы слепил. Старик пошевелился, и в тот же миг миллиарды маленьких иголочек впились в тело. Он застонал от боли.

– Слава Богу, ну и напугал ты меня, нельзя же так в твои-то годы.

Николай Иванович взглянул на племянника и увидел в его руках две таблетки и стакан воды.

– Вот, выпей, это поможет, – взволнованно сказал Олег.

Ползунов взял стакан – руки тряслись. Положив таблетки в рот, старик резко выдохнул, словно собирался выпить водки, и одним залпом осушил стакан. Холодная вода обожгла пересохшее горло. Стало легче.

– Уф-ф-ф! – вырвалось из груди.

– Ты бы прилег, а, дед, – вновь заговорил Макаров, видя, что Ползунов постепенно приходит в себя.

– Нет, нет, мне легче, плесни-ка еще водички, – попросил Ползунов. – И скажи, как с Таней будем, в госпиталь повезешь?

– Я думаю здесь оставить. В больнице за ней так ухаживать не будут, как тут. К тому же… – произнес заранее подготовленную фразу Олег, но старик его перебил.

– Это ты правильно решил, Таня в этом доме хотела умереть, она и тебе это говорила, так что я ее никуда не отпущу. Нас с тобой двое, ты врач, как-нибудь управимся.

– Об этом я и хотел поговорить. Есть она сможет, но только жидкие супы, пюре, каши. Я напишу примерный распорядок дня и что-то вроде меню. Лекарства сам буду давать, но на всякий случай напишу названия, дозировку и время приема, мало ли буду занят или задержусь.

– Добро, – закивал Ползунов. – Давай пиши. За меня не беспокойся, я с этим делом сталкивался, у меня брат полгода лежал в параличе, я и лекарство, если надо дам, и вымою, и накормлю.

8

Сидя у плиты, Ползунов наблюдал, как Олег заполнял бланки рецептов ровным, почти каллиграфическим почерком.

«Сколько она проживет?» – спросил он сам себя. – «Год, месяц, неделю? А что потом, когда она умрет, что я буду делать без нее?»

Закипел чайник. Николай Иванович поставил его на огонь минут двадцать назад, до появления Олега, и совсем позабыл о нем. На секунду Ползунову показалось, что чайник на плиту ставил совсем не он, а какой-то другой Ползунов, у которого не было ни тревог, ни волнений, ни страхов. Или это был третий Ползунов, который, узнав о болезни жены, умер от сердечного приступа.

Старик мотнул головой, стряхивая с себя неизвестно откуда навалившееся ощущение отчужденности.

– Может, чайку? – спросил он у Олега. – Посидим, обсудим всё хорошенько.

Макаров вскинул голову, взглянул на настенные часы, задумался на секунду, а потом кивнул головой, принимая приглашение.

Пока Николай Иванович заваривал чай, а Макаров дописывал последние указания по приему лекарств, в приоткрытую форточку на кухню проскользнула осень, принеся с собой с улицы шорох опадшей листвы и завывания разгулявшегося ветра.

Закончив писать, Олег сладко потянулся и понял, что хочет курить. Его организм жалобно клянчил очередную порцию никотина, однако ни в джинсах, ни в рубашке сигарет не нашлось.

«Наверно, забыл в машине», – подумал Олег и огляделся.

На другом конце стола рядом с пачкой чая «Принцесса Нури» лежала потрепанная пачка «Беломора». Из ее разорванного бока соблазнительно торчал мундштук папиросы.

– Дед, ты что, куришь? – удивился Олег, никогда не видевший старика с папиросой.

– Редко, когда волнуюсь, – ответил тот, накрывая заварной чайник матрешкой, сшитой из теплой ткани. – Ты, если хочешь, закуривай, я сейчас к тебе присоединюсь, вот только сахарку в банку досыплю да пряников из кладовой принесу, к чаю-то.

Олег встал, подошел к форточке и открыл ее пошире. В лицо пахнуло осенней свежестью. Взяв папиросу, дважды примял мундштук и, сунув ее в уголок рта, прикурил. Первая же затяжка разошлась по организму приятной волной. Позади скрипнула дверь – это старик вышел в коридор.

Оставшись один, Макаров подумал, что деду, наверное, трудно в таких обстоятельствах быть деловитым и собранным. А еще он подумал об одиноких стариках. О тех, что остаются одни, похоронив свою вторую половину. Думал и задавался вопросом о том, какой силой должны обладать эти люди, чтобы продолжать жить.

«Ну а я? Разве я не одинок? У меня нет ни жены, ни детей, родители живут далеко. Чем я отличаюсь от этих старых, всеми забытых людей?»

9

Время летело незаметно. Почувствовав тяжесть в животе от выпитого чая, Марков взглянул на часы – большая стрелка указывала на двойку.

– Ну, дед, мне пора. Дела – сам знаешь, – сказал он, вставая из-за стола. – Надо ещё к Евдокимовым заскочить – у них дочка простыла, второй день лежит с температурой, да бабка Вера всё на поясницу жалуется, не знаю, что с ней и делать.

– Ступай, ступай, Олежка. Евдокимовым передавай привет и бабе Вере тоже, – напутствовал Ползунов племянника. – Ты её особо не перелечивай, у неё муж пять лет назад как помер, дочка женилась и на Камчатку уехала с морячком каким-то, а в гости к ней редко кто заходит, вот она, чтобы скуку развеять, тебя и зовет. Ты ее словом добрым лечи, да по хозяйству, чего попросит, помоги, с тебя не убудет. Помню, прошлый доктор ей и воду носил, и дрова колол. Главное, злых языков не слушай, что за спиной хихикают, доброе дело не грех – грех не помочь человеку в трудную минуту. А баба Вера, поверь мне, совсем не такой старости заслужила, на её век такого выпало, что тебе и за десять жизней не пережить.

Ползунов проводил Олега до дверей. Попрощавшись, он заперся на засов, вернулся на кухню и, сев на стул, закурил папиросу. Руки его дрожали, а в уголках глаз заблестели слезы, которые, набухнув, скатились вниз, исчезнув в густой седине бороды.

10

С тех пор прошло три недели. Время тянулось медленно. Состояние бабы Тани не улучшалось. Ползунов по-прежнему бережно и нежно ухаживал за женой. Олег приходил каждый день, утром и вечером, иногда допоздна засиживаясь у Ползуновых за чашечкой чая.

Каждый вечер, проводив племянника, Николай Иванович заходил в спальню к жене, присаживался на край кровати и, накрыв ее теплые шершавые руки своими, рассказывал о том, как провел день, что слышал в выпусках новостей, а еще вспоминал их молодость. В такие минуты чаще всего глаза бабы Тани были закрыты, но это не имело никакого значения.

Резкий глухой раскат грома отвлек Ползунова от воспоминаний. На плите, бурля кипятком в алюминиевом горле кипел чайник. Старик, пожав руку супруге, встал и вышел из комнаты. Выключив чайник, он насыпал в кружку немного сушеной чаги, которую в избытке заготовил еще прошлым летом. Залив чагу крутым кипятком, Николай Иванович накрыл кружку полиэтиленовой крышкой.

Ожидая, пока настой заварится, старик смотрел в окно. Холодный октябрьский вечер опускался на деревню – быстро темнело. Полумрак мягко окутывал мир. Вот он сожрал дальний лес, затем луг и песчаный берег реки. Перевалив через реку, сумрак принялся за окраины деревни, но вдруг, не успев проглотить и четверти домов, дрогнул и отступил под натиском уличных фонарей, наполнивших деревню электрическим светом. Мир съежился и теперь имел вполне осязаемые размеры. Его граница проходила по той невидимой линии, где встречались свет и тьма.

Старик поёжился. Он не любил осень, она напоминала о старости. Ужасно хотелось спать. Выпив чаги, Николай Иванович всполоснул под рукомойником кружку и убрал в стол.

– Ну вот, – сказал он. – Ещё один день прожит.

Ночью ему опять приснился ворон. Ползунов лежал в кровати и смотрел в серое промозглое небо, где безмятежно парила гордая птица. Ворон громко крикнул, и в этом крике слышался призыв.

11

Проснувшись, Николай Иванович услышал, как кто-то напевает мелодию старой, всеми забытой песенки. Он знал только одного человека, знавшего эту песню. Ползунов повернулся и увидел Таню. Она сидела на кровати, свесив ноги, и напевая, расчесывала свои длинные спутавшиеся волосы металлическим гребнем. Дрему сняло как рукой.

– Господи, Танечка, счастье-то какое, – шепотом, словно боясь спугнуть видение, заговорил старик. – Неужели отпустило?

Он соскочил с кровати и поспешил к жене. Сев рядом, старик нежно обнял её за плечи.

– Я и не чаял, а ты вон как… Встала, – запричитал старик. – Ты ложись, солнышко, тебе сейчас вставать нельзя. Я сам чего хочешь сделаю, ты только скажи, и я в ту же секунду, мигом.

Баба Таня, молча слушавшая мужа, улыбнулась, совсем как в молодости, когда хотела сказать что-нибудь ласковое, и провела рукой по нервно дрожащим рукам мужа.

– Вот и довелось мне еще разок побыть с тобой, – сказала она. – Ты главное не волнуйся.

Услышав ее голос, Ползунов вздрогнул. Он и сам толком не мог понять, чего испугался, – словно ток прошел по спине. В голосе жены ему почудились страх и усталость.

– Всё у нас будет хорошо, – продолжала Таня. – Ты лучше сходи водички мне принеси, а то в горле совсем пересохло.

Старик улыбнулся, вскочил с кровати и растворился в дверном проеме. Секунду спустя с кухни послышался страшный грохот посуды и чертыханья.

Всё утро они провели вместе. Николай Иванович, радостный и возбужденный, рассказывал жене обо всем, что случилось за время болезни, а Татьяна Васильевна внимательно слушала мужа, ласково поглаживая его руки, и иногда задавала вопросы.

Ближе к обеду разговор их иссяк сам собой, и только тогда Ползунов сообразил, что жена ничего не ела с самого утра. Ползунов помог супруге добраться до кухни и разогрел тарелку щей в микроволновке. Татьяна Васильевна ела с большим аппетитом, чем несказанно обрадовала мужа.

После обеда она сказалась уставшей. Николай Иванович с неохотой отвел ее в спальню и помог улечься. Пожелав жене спокойного сна, он вышел из комнаты. Чуть позже, около трех, Ползунов заглянул в спальню. Татьяна Васильевна крепко спала. Грудь её вздымалась медленно и размеренно. Убедившись, что с ней всё в порядке, старик вернулся к повседневным делам.

12

Вечером Николай Иванович по обыкновению сидел на кухне и пил настой чаги. За последние два часа он несколько раз наведывался к жене и каждый раз заставал ее безмятежно спящей. Чувство огромной радости, поселившееся в его душе с утра, бурлило, не находя повода излиться наружу. В дверь постучали.

– Входите! Открыто! – громко пригласил он гостя.

Дверь открылась, и на пороге появился Макаров.

– Привет, дед! Извини, что утром не пришел, в город ездил, дела срочные.

Увидев племянника, Николай Иванович обрадовался и игриво взмахнул руками в его сторону.

– Как же я забыть-то мог, – заговорил он скороговоркой. – Прости дурака, Олежка. Ты проходи, проходи, не стой в дверях. Давай плащ сюда, я его к печи повешу.

Макарова, привыкшего в последнее время видеть старика угнетенным и понурым, такая перемена в поведении Ползунова удивила.

– Дед, что случилось? – спросил он, позволив старику стащить с себя плащ.

– Чудо, не иначе! Танечка на поправку пошла, вот что случилось!

По выражению лица Олега старик понял, что таких новостей тот точно не ожидал.

– Я утром, главное, просыпаюсь, смотрю, а она на кровати сидит, ноги свесила, волосы расчесывает и песенку мурлычет какую-то. Совсем как в молодости.

Налив две кружки чая, Ползунов в мельчайших подробностях рассказал племяннику о событиях сегодняшнего дня. Макаров слушал молча, пытаясь выудить из рассказа максимум подробностей.

– А потом я уложил ее спать. Она сказала, что очень устала, – закончил рассказ старик. – Надеюсь, я правильно всё сделал.

В глазах Ползунова мелькнула тревога.

– Ты, не волнуйся, дед, все ты правильно сделал, – поспешил успокоить его Олег. —Пожалуй, загляну я к ней на секундочку, будить не буду, пусть отдыхает, только гляну, а всё остальное завтра, когда проснется.

– Сходи, посмотри, только сильно не шуми, она всегда чутко спит, – согласился старик.

Олег пробыл в комнате у Татьяны Васильевны не больше двух минут. Когда он вышел, выглядел он озадачено.

– Ну, что скажешь? – поинтересовался Николай Иванович.

– Пока что-либо говорить рано, – ответил Макаров. – Завтра всё станет окончательно ясно.

– Может, ещё чайку?

– Нет, спасибо, нужно идти, дел много, – Олег подошел к вешалке и снял плащ. – Завтра я с утра часикам к десяти подойду, жди меня и не разрешай ей вставать. Пусть лежит, отдыхает, лучше ее до утра не тревожить.

– Хорошо, хорошо, – торопливо согласился старик. – А ты никак на свидание к Евгении Викторовне собрался?

Николаю Ивановичу удалось застать племянника врасплох. Выражение растерянности, появившееся на его лице, доставило старику чувство глубокого удовлетворения.

– Откуда знаешь? – спросил Олег, удивленный осведомленностью Ползунова.

– Да как не знать, вся деревня только и говорит, что доктор к новой учительнице в гости зачастил. Мне об этом, как родственнику, в первую очередь и доложили. Ты в этом деле, знаешь что?

– Что? – удивился Макаров.

– Ты главное не робей, девка она что надо, умная, хозяйственная, тебе такая и нужна. Так что ступай, не заставляй себя ждать, дело-то молодое, горячее.

Ползунов проводил племянника до калитки и, облокотившись на забор, долго наблюдал, как тот размашистой походкой удаляется от дома. Вскоре Олег добрался до перекрестка и исчез за поворотом. Николай Иванович внимательно оглядел горизонт. Небо, затянутое низкими тучами, предвещало дождь. Взгляд старика, беспризорно гуляющий в пространстве, уцепился за какую-то маленькую червоточину в небе. Он пристально вгляделся вдаль – это ворон летит?

Птица летела высоко. Возможно, Николай Иванович и не обратил бы на нее никакого внимания, если бы не размеры. На вскидку ворон превышал средние размеры раза в два, два с половиной. В его полете чувствовалась небывалая сила и независимость, казалось, ничто не сможет сбить его с намеченного курса.

От долгого наблюдения за птицей у Ползунова в затылке неприятно защемило. Он собрался уже идти домой, как заметил, что ворон, сложив крылья, камнем рухнул вниз. Всё произошло в считанные секунды.

«Вот те раз, – подумал старик. – Неужто в полете помер? Ведь ни выстрела, ни молнии не было».

Размышляя о судьбе птицы, Ползунов вновь облокотился на калитку, достал из кармана папиросу и закурил. Вдалеке на дороге показались две фигуры: мужская и женская. В мужчине Николай Иванович признал племянника, а вот женщину видел впервые. Решив, что незнакомка – никто иная, как Женечка-учительница, старик потушил папиросу и вернулся в дом.

13

Макаров так замечтался о предстоящем свидании, что, свернув с главной улицы на перекрестке, чуть не налетел на девушку.

– Ради бога, извините, – произнес он, успев остановиться в самый последний момент.

– Добрый вечер, Олег Васильевич! – сказала незнакомка, и Олег услышал, как в ее голосе зазвенели тысячи хрустальных колокольчиков.

– Добрый, – откликнулся Макаров, пытаясь сообразить, видел ли он незнакомку раньше. – Скажите…

– Тата.

– Тата? Надо же, какое интересное имя. Скажите, Тата, мы знакомы?

– Не думаю. Я здесь в гостях, сегодня приехала, – ответила девушка, и воздух вновь наполнился звоном колокольчиков. – Но я вас пару раз в больнице видела.

Сказанное озадачило Олега, он внимательно с ног до головы оглядел незнакомку. Правильный овал лица, высокие, немножко густые брови, красивый, разве что чуть приплюснутый нос, смуглая кожа, черные, как воронье перо, волосы, ниспадающие на такое же черное платье. О том, что скрывалось под платьем, Олег предпочел не думать. Разглядывая Тату, Макаров почему-то вспомнил латиноамериканскую актрису Самелу Хейк в фильме «От заката до рассвета».

«Так и должна выглядеть королева оборотней», – подумал он, а вслух сказал:

– Не помню, чтобы мы встречались. Вы как-то связаны с медициной?

– В какой-то мере, – ответила она. – Просто мы с вами по-разному смотрим на жизнь. Я считаю, что нынешняя медицина уже переступила ту тонкую грань, после которой человеку нужна не помощь в продлении жизни, а содействие в приближении смерти.

– Да вы философ, – с иронией произнес Олег, не расположенный к отвлеченным рассуждениям.

Он еще раз окинул взглядом незнакомку с ног до головы и понял, что хочет обладать ей: коснуться ее идеальных форм, смуглой гладкой кожи, притянуть к себе, впиться жадным поцелуем в ее алые, полные жизненной силы губы, стиснуть упругую грудь. Макарова бросило в жар, и он непроизвольно отшатнулся от Таты.

– Что с вами? – спросила девушка и шагнула к нему.

– Не подходите, – прохрипел Олег, чувствуя, что не владеет собой.

– Олег Васильевич, вам плохо? – спросила Тата и почему-то улыбнулась.

В ее глазах танцевали бесовские огоньки.

«О да! Она знает силу своего очарования», – подумал Олег.

– Олег?

– Нет-нет. Со мной всё в порядке. Прошу простить меня, но я спешу. Прощайте! – взяв себя в руки, выпалил Макаров, слегка поклонился и поспешил прочь.

Пройдя десяток шагов, он не вытерпел и оглянулся – улица была пуста.

– Странная какая, – озадаченно пробубнил Олег.

14

Николай Иванович, войдя в дом, скинул с себя куртку и собрался было запереть засов, когда в дверь постучали.

– Кого нелегкая принесла, – проворчал он.

На пороге стояла молодая девушка, высокая, стройная, черноокая. Ползунов невольно залюбовался незнакомкой.

– Здравствуйте, я Тата, – представилась она. – Можно войти?

– Проходи, – Ползунов сделал шаг назад. – Что-то не припомню тебя, дочка, ты чья будешь?

– Неужели вы не узнали меня, Николай Иванович?

– Нет, а должен?

Вместо ответа Тата легкой тенью скользнула мимо старика в сени, оттуда через коридор в гостиную, где, оглядевшись, грациозно уселась в старое кожаное кресло. Старая потертая кожа сиденья натужно скрипнула, давая понять, что в любой момент может лопнуть.

– Я прибыла издалека, – сказала Тата, увидев, что Ползунов, войдя в гостиную, остановился, ожидая ответа на заданный вопрос. – Раньше я бывала в вашей деревне, но всегда недолго, поэтому вы вряд ли меня вспомните.

– Ясно. А что за дело привело вас ко мне? – Глядя на Тату, Ползунов пытался определить, представителем какой организации она может быть.

– На самом деле я пришла не к вам, а к вашей жене, точнее, за ней. Нам с ней пора отбывать.

– Куда отбывать? – изумился Ползунов, присев на край дивана. – А! Вы, наверное, из городской больницы. Вы знаете, Олег… Макаров, наш доктор, сказал, что ее можно лечить дома.

Старик не на шутку испугался. Он подумал, что Олег все-таки решил отправить бабу Таню в больницу.

– Вы меня неправильно поняли, Николай Иванович, нам нужно отбывать навсегда. Посмотрите внимательно, неужели вы действительно не узнаёте меня?

«Черт возьми, что за бред она несет», – подумал Ползунов.

Девушка определенно выжила из ума. Это все объясняло. И ее пустой взгляд, и неуместное вечернее платье с блестками. Стоп, откуда взялись блестки? Ползунов чуть подался вперед. На абсолютно черном ещё минуту назад платье гостьи, переливаясь под светом лампы, горели тысячи ярких огоньков.

15

Всё произошло мгновенно. Темнота окутала мир, и Ползунов почувствовал, что летит. Он был птицей, большой черной птицей, парящей в безвоздушном холоде космоса. Вокруг в безудержном сумасшедшем танце мелькали тысячи звезд, а вокруг них кружили миллионы планет, населённые миллиардами живых существ. Очень близко мелькнула яркая звезда и вновь навалилась тьма. Из темноты явился звук, заставивший его забиться в истеричной конвульсии. Он узнал их – стон тысячи орудий, смешанный с воплем умирающих и гортанным ором живых, стремящихся в бездну сражения. Это была война, его война.

Справа разорвался снаряд, забравший его друга – Лёху Темкина, вот из-за холма показался танк. Через минуту он раздавит взводного Железняка. А вот и она, молоденькая стройная санитарка с волосами цвета вороного крыла, выбившимися из-под сбившейся на бок пилотки – Тата.

Знание принесло боль. Теперь он понял, кто она. Наблюдая за тем, как Тата неспешно обходит убитых и раненых, он уловил легкое, как бывает в жару над асфальтом, дрожание воздуха над телами. Тата забирала дрожащий воздух, прикасаясь рукой.

Тьма вновь окутала мир, и Ползунов вернулся назад.

Гостья по-прежнему сидела в кресле, улыбаясь.

– Вижу, вы вспомнили меня, Николай Иванович, – сказала она, становясь серьезнее. – Значит, я могу сделать то, ради чего пришла?

– Нет! – закричал Ползунов, вскакивая с дивана, гнев переполнял его. – Вы не можете забрать ее. Ей еще рано уходить, она выздоравливает.

– Она вернулась чтобы проститься, – сказала Тата ровным, холодящим душу голосом. – Поверьте, ей там будет гораздо лучше, чем здесь.

– Молчите! Как вы такая, чтобы решать, что лучше? Вы не знаете, она не сможет без меня! – гневно прокричал Ползунов. – Мы должны уйти вместе! Зачем я останусь здесь без нее?

Голос старика сорвался на высокой ноте. Он хотел во что бы то ни стало переубедить Тату. Отчаяние стиснуло грудь железной хваткой, давая возможность безнадежности ядовитой гадиной вползти в тело.

– Может, можно подождать годик-другой, – прошептал старик, чувствуя, как холодный пот градом катится по спине.

– Вы не за ту меня приняли, – грустно произнесла Тата. – Я всего лишь перевозчик. Я не знаю ту, что приходит чуть раньше меня. Мы с ней никогда не встречались. Возможно, она моя сестра.

Но Ползунов уже не слушал ее.

– Вы бы знали, какая она была в молодости здоровая и сильная, давайте я вам фотографии ее покажу, и вы все сами поймете.

Николай Иванович кинулся к комоду, откинул скатерть, выдвинул верхний ящик и достал пачку старых пожелтевших фотографий. В этот момент из спальни раздался грохот распахивающихся рам и звон разбитого стекла. Старик обернулся. В гостиной было пусто. С замирающим сердцем он вбежал в спальню, понимая, что худшее уже случилось.

Татьяна лежала на кровати. Лицо спокойное и расслабленное – впервые за последние недели. Великая река жизни, наполнявшая ее тело, иссякла. Старик подошел к распростертому на простынях телу и упал на колени, припав головой к груди покойницы. Фотографии с шелестом выпали из ослабших рук и подхваченные врывающимся в распахнутое окно ветром закружили в веселом хороводе посреди комнаты, перемешиваясь с занесенной сюда опавшей листвой.

– Вот и всё, Танечка. Всё закончилось.

Старик обтер тыльной стороной ладони бегущие по щекам слезы. Отныне его удел – ожидание. Он будет ждать красавицу Тату, которая вернется и избавит его от одиночества и страданий. Она отведет его туда, где в нем нуждаются и ждут.

16

Высоко в небе над деревней кружили два черных ворона. Завершив очередной круг, один из них издал жалобный горловой крик, словно прощаясь с кем-то.

Капитан

«Вам, славным сынам благородной земли, героизм которых войдёт в историю, первым поспешившим на помощь тем, кому грозила верная смерть от ярости стихии…»

Надпись на полотнище, подаренном

морякам "Авроры" от народа Италии.

1910 год

1

Случилась эта история ранней весной 1985-го года. Был я тогда невысоким, щуплым, совершенно белобрысым мальчуганом тринадцати лет от роду. Лето в нашем северном краю в тот год выдалось на редкость холодным и слякотным. До сих пор содрогаюсь, вспоминая промозглые июньские дни, проведенные в деревне Новинка, что всего в пятнадцати километрах от Петрозаводска.

Восемьдесят пятый год стал для меня годом одного важного откровения. Это откровение пришло вместе со смертью родной бабушки по материнской линии. Именно тогда, узнав, что баба Лида умерла, я до конца осознал всю безысходность и конечность человеческого существования. В ту ночь, лежа в кровати, я настолько явственно представлял клубки червячной плоти вперемешку с гнилью тела, что лоб то и дело покрывался испариной.

Ночь переживаний сменил рассвет. В лучах восходящего солнца страхи быстро теряли власть и отступали в недра сознания, прячась в темных подвалах неосознанного. В то утро после завтрака родители сообщили, что на днях отправят меня в деревню, погостить у бабушки Веры и дедушки Володи.

– В деревню так в деревню, – проворчал я и принялся за сборы.

– Говорят, там есть дурдом, – сказала мать, поцеловав меня на прощание. – Обещай, что ты и близко к нему не подойдешь.

– Обещаю!

– Ну, беги, автобус уже отправляется.

«Ха! Не подойду, как же! – ликовал я, усаживаясь на своё место. – Да я туда прямо с автобуса направлюсь, на психов смотреть».

Во время поездки я все думал о том, какой он – дурдом. Не на шутку разыгравшееся воображение рисовало живописнейшую картину одинокого мрачного здания, с бледно-желтыми в подтеках стенами, черепичной крышей и высоким забором, окутанным километрами колючей проволоки. Последняя непременно должна быть подключена к источнику питания высокого напряжения. Не сильно покривлю душой, сказав, что в те минуты я практически видел перекошенные злобой безумные лица. Однако, как часто это бывает – реальность не имела ничего общего с фантазиями.

2

Автобус, вписавшись в последний поворот, выскочил на окраину деревни. От нетерпения я привстал с кресла, крутя головой во все стороны. Меня ожидало жестокое разочарование. Дурдом оказался аккуратным бетонным зданием, с шиферной крышей, выкрашенным в кардинально зеленый цвет, и никакой железной решетки с колючей проволокой, а лишь невысокий забор из штакетника. Автобус проехал мимо центральных ворот, и я успел прочитать небольшую вывеску, висевшую на калитке – "Психоневрологический интернат". Надо ли говорить, что никаких озлобленных лиц по ту сторону ограды не было.

Несмотря на постигшее меня разочарование, я решил, что за время каникул обязательно придумаю леденящую кровь историю, которой по возвращению домой поделюсь с друзьями. Это будет обязательно страшная история – иначе не может и быть.

Справа из-за ивовой заросли появилась небольшая остановка, сложенная из грубоотесанных бревен. Автобус стал притормаживать, и я понял, что мне пора выходить. Подмигнув на прощанье весёлой рожице, выцарапанной гвоздем на спинке соседнего сиденья, я перекинул через плечо лямку рюкзака и поплелся к выходу.

Первая неделя пребывания в деревне промелькнула, как один день. За это время я сделал одно большое открытие. К великому моему удивлению, оказалось, что обитатели интерната имеют свободный выход в деревню. Вы спросите, что делали в деревне эти душевно нездоровые личности? Ответ прост – всё. За бутылку водки они пахали и сеяли, за пачку сигарет – кололи дрова на зиму и латали крыши, за кружку сахара – кормили скот и пропалывали грядки. Фигурки этих неутомимых тружеников можно было увидеть практически на каждом дворе. Эти простые и не особенно глубокомысленные люди могли без устали трудиться весь день, получая гроши, и при этом быть счастливыми и благодарными своим "работодателям".

Время от времени мой дед, как и все в деревне, пользовался услугами обитателей интерната. Для этого он приглашал Плюшку и Капитана. Первое время я побаивался их, стараясь держаться в тени. Особенно от Плюшки, здоровенного детины с безобразным лицом, огромными выпученными глазами и отвислой нижней губой. Один только вид его вызывал во мне волну протеста. Зато его напарник Капитан мне нравился. Относительно молодой, лет около сорока, статный, подтянутый, всегда гладко выбрит, аккуратно причесан. Он носил потрепанный китель всегда чистый и отутюженный и выглаженные приклёшенные штаны – так и не скажешь, что интернатовский – с виду человек совершенно нормальный. В деревне не каждый мужик за собой так следил. Но в том-то и беда, что с виду. Бывало, работают они с Плюшкой на дворе, Капитан вдруг в сторону отойдет, за голову схватится и сидит – то ли рычит, то ли плачет, и после до конца дня мрачный ходит, словно тень. А спросишь – молчит, как рыба, и только глазами зыркает – глянет, аж сердце обмирает, глаза, как у собаки избитой, печальные и мутные какие-то, с поволокой что ли? Хочешь не хочешь, а от такого взгляда и у самого мурашки побегут и на душе тоскливо станет. Боль человеческая, она ведь, как и радость, от сердца к сердцу передается.

Со временем я подружился с Капитаном. Мы стали вместе ходить на реку удить рыбу. Капитан оказался удачливым рыболовом и хорошим знатоком леса. Как-то раз мы с ним возвращались с рыбалки, и когда до деревни осталось чуть больше километра, Капитан спросил у меня:

– Андрей, хочешь на мой Камень п-по-смотреть? – он заикался немного.

– Конечно, – не задумываясь ответил я.

Мы свернули с тропы и минут десять шли лесом, я уже стал немного беспокоиться и опасливо поглядывать на Капитана, когда мы вышли на небольшую опушку, посреди которой стоял его Камень. Огромная яйцеобразная глыба пятиметровой высоты. Я сразу оценил находку Капитана.

– Класс! Откуда он здесь? – спросил я, оглядывая поляну в поисках других камней.

– Н-н-не знаю, – ответил Капитан.

Я как завороженный смотрел на Камень – было в нем что-то притягательное. Казалось, что эта обомшелая глыба, горделиво расположившаяся почти в центре поляны, самим своим существованием кидала вызов окружающим деревьям, как бы говоря:

«Вот она я – огромная и сильная. Стою на солнышке, бед не знаю, а вы так и проживёте всю жизнь в тени!»

На обратном пути Капитан попросил никому не рассказывать про Камень – я пообещал.

3

Подходила к концу вторая неделя каникул в деревне. В то воскресное утро я проснулся от громко крика петухов. Одевшись и умывшись, я уселся за стол завтракать. Завтрак мне приносила баба Вера. Рано утром, прежде чем пойти на скотный двор, она заходила в комнату и оставляла еду на столе, прикрыв её полотенцем. В то утро это было парное молоко и целая тарелка любимых блинчиков с мясом.

Я проглотил почти половину содержимого тарелки, когда в комнату вошел дед Володя. Он тяжело перевалился через высокий порог, вздохнул и вытер рукавом пот со лба.

– Ну что, внучок, проснулся? – спросил он, снимая, берет.

– М-гы… – ответил я с набитым до отказа ртом.

– Эко вы городские спать горазды, – заявил дед, присаживаясь за стол напротив.

– Просыпаетесь, а день к закату идет.

Я промолчал, так как сказать ничего не мог – упрямые блинчики никак не хотели проскакивать в пищевод.

– Ты вот что.

Дед встал из-за стола и стал заправлять свою вечнозеленую рубашку в спортивки. В другой одежде я его и не видел.

– Как поешь, сбегай до свинарника. Я туда Плюшку послал, что-то его долго нет. Передай ему сигареты и пусть он идет к себе, мне сегодня больше помощи не надо. А я в столярку пойду, топорище тесать.

Новость о том, что Плюшка кормил свиней на скотном дворе, заставила меня уплетать завтрак с удвоенным энтузиазмом. Еще бы, ведь Плюшка – лучший друг Капитана, и кому, как не ему знать, где тот находится. Дело было в том, что Капитан обещал зайти в гости накануне вечером, но почему-то не пришёл.

Расправившись с завтраком, я со всех ног кинулся на свинарник, и чуть не столкнулся с бабой Верой, стоящей на крыльце.

– Привет, баб! – крикнул я, огибая её.

– Ой, господи, постреленок! – вскликнула притворно испугавшаяся бабушка, осаживая назад и придерживая за дужку очки, которые, воспользовавшись моментом, попытались соскочить с её небольшого, немного приплюснутого носа.

– Ты хоть позавтракал, чертёнок?!

– Да, спасибо! Очень вкусно! – протрубил я.

Плюшку я застал за обычным для него занятием. Он сидел на пропитанном навозом полу, вылавливал из бадьи какие-то непонятные шматки и тут же отправлял их в рот, испытывая, судя по лучезарному лицу, запредельное блаженство.

– Привет! – сказал я, остановившись в дверях.

Плюшка вздрогнул и поднял на меня глаза. Во взгляде Плюшки, сидящего в обнимку с бадьёй, наполненной свиными помоями, как в раскрытой книге, читались растерянность и страх маленького ребенка. Как же я мог забыть! Я тут же вспомнил, что на прошлой неделе дед застал Плюшку за поеданием свиных помоев и долго гонял его по огороду с розгой. Мне стало немного стыдно.

– Это я! Не бойся, я деду ничего не скажу, – поспешил исправить я свою оплошность.

Плюшка просиял.

– Пливет, Андлей! – воскликнул он и радостно хрюкнул.

Плюшка всегда хрюкал, когда сильно нервничал.

– Давай выливать эту бодягу свиньям, – предложил я, надевая перчатки, которые лежали тут же на притолоке.

– Так ты свиней совсем голодными оставишь.

Мы опрокинули бадью в лоток, и свиньи, жалобно смотревшие, как бездонный Плюшка уплетает их пайку, с радостным визгом бросились к еде.

–Ну вот и все, – сказал я, подавая Плюшке тряпку. – На вот, оботрись.

Плюшка недоуменно взглянул на меня. Он явно не совсем понимал для чего люди моются и вытираются.

– Давай, давай, вытирайся, – настаивал я.

Наблюдая за тем, как Плюшка придается столь непривычному для него занятию, я думал о том, откуда у этого человека взялась такая тяга к поглощению всего и вся. Плюшка пожирал окружающий мир с завидным упорством. Он ел все: молодые побеги и почки, завалявшийся хлеб и свиные помои. Он с наслаждением вылизывал консервные банки и фантики от конфет, последних у него была целая коллекция. Верхом его прожорливости являлось жевание засохшего коровьего навоза, который он называл не иначе как плюшка, за что и получил свое прозвище. Я жалел Плюшку, но, с другой стороны, – он абсолютно счастлив в своем обжорстве.

– Слушай, Плюшка, – сказал я, когда мы вышли на двор. – Ты Капитана давно видел?

– Капитана?

Меня всегда удивляло как это делал плюшка – переспрашивал. Порой мне казалось, что вот сейчас он вообще не понимает о чем вопрос, но пару секунд спустя, память перед ним разворачивала карту знаний и он радовался как ребенок тому что он знает ответ. Я уверен каждый раз для него это было открытие.

– Капитана видел! – просиял плюшка. – Капитана к тебе плидет, он вчела коз пас там, у леки, а севодня плидет. Он тебе дуду сделал – класивая. Я плосил, но он не дал, сказал Андлюшке дуда.

Мы еще немножко поболтали о Капитане и я, отдав ему сигареты, отослал "домой".

4

В деревне Капитана знали все – знали и любили. Мужики за руку здоровались, бабы ещё издали кланялись, а детишки, те вообще не отставали, табуном за ним бегали – игрушки резные выпрашивали, которые Капитан сам искусно резал из замысловатых сучков.

Бывало, идет он по дороге, вроде сам себе на уме, и дела ему ни до чего нет, но только вдруг остановится, глянет цепким взглядом в лес, резачок из-за голенища достанет и к обочине – сук приглянувшийся вырезать. А потом вечером на берегу реки из сучьев этих фигурки резные вытачивает. В ту пору игрушки капитанские, почитай, в каждой избе были. Думаю, их и сейчас хранят – как память. В общем, уважали Капитана в деревне. Магнетизм в нем крылся какой-то. Кажется, что с него взять, дурак интернатовский, а поговоришь с ним пять минут, и вроде на душе легче становится. Не знаю, какая сила в этом человеке жила, но сила была эта могучая.

Как-то вечером я спросил у бабушки:

– Бабуль, а почему Капитана Капитаном зовут?

Оторвавшись от газеты, баба Вера приспустила очки и, глядя на меня поверх них, сказала:

– А потому что он капитан.

– Самый настоящий? —недоверчиво спросил я.

– Самый настоящий.

– Где же он служил?

Бабушка отложила газету и сказала:

– Ты, внучек, сбегай на кухню, кашу посмотри, не сбежала ли, а потом я тебе о Капитане всё расскажу, что от тети Иры слышала.

Тётя Ира, хорошая знакомая моей бабушки, работала в интернате заведующей. Она-то и рассказала бабе Вере историю жизни Капитана.

Илья Семенович Радченко – капитан второго ранга Северного морского флота, до восемьдесят второго года служил в Североморске на военном корабле, ходил в рейды патрулировать границу. На берегу его ждала молодая жена с двумя дочурками – Катей и Аней. Осенью восемьдесят второго случилось несчастье. Во время очередного рейда в одном из жилых ярусов корабля начался пожар. Огонь быстро распространялся по отсекам. На гражданском судне давно бы паника приключилась, но то на гражданском. Военные моряки – люди организованные, пожар быстро локализовали, отрезав пути распространения. Не прошло и получаса, а пожар был практически потушен.

Тушением пожара на второй палубе руководил капитан второго ранга Илья Семенович Радченко. Огонь с неохотой уступал завоёванную территорию. В конце концов, огонь удалось загнать в угловой отсек, и матросы радовались, предвкушая скорую победу. Вот тогда-то из дыма и пара вышел на них матрос, обгорелый весь, еле на ногах держится.

– Товарищ капитан второго ранга, там двое… С отдыхающей вахты, —только и успел сказать он, прежде чем потерял сознание.

Наступила пауза.

– Товарищ капитан второго ранга, можно я пойду? – робко предложил совсем еще зеленый матрос.

– Отставить, – произнес Радченко, застегивая верхнюю пуговицу кителя.

– Старшим на тушении остается мичман Золотарев.

Сказал и исчез. Скрылся за густой пеленой дыма, а через несколько минут вынырнул обратно, неся на руках чуть живого паренька.

– В санчасть его, вроде дышит, я за вторым, – прокричал Радченко передав тело матроса Золотареву, и вновь исчез в клубах дыма.

Несколько секунд спустя в задымленной части палубы грохнул взрыв.

5

Радченко нашли в одной из кают. Он лежал на полу, крепко обняв мертвого матроса. Взрыв сбил пламя, и это спасло капитана.

Около года капитан Радченко провел в госпитале. Врачи хорошо потрудились, излечив его тело, но вылечить душу оказалось выше их сил. Узнав, что муж безнадежно болен, Нина Радченко собрала вещи и уехала к родителям в Самару – с тех пор они ни разу его не навещали. А капитан Радченко вследствие контузии потерял память и стал просто капитаном – добродушным, немного заикающимся мужичком. Единственное, чего он не потерял, так это человеколюбие, усердие и достоинство. Видимо, эти качества кислотой въедаются в душу русского офицера. Радченко жил сиротой. Кроме жены и дочек, родственников у него не было, поэтому врачи, недолго думая, определили его в интернат.

6

Вечером, как Плюшка и обещал, пришел Капитан.

– П-привет, Андрей! – поздоровался он с порога.

– Привет, – сказал я, откладывая в сторону «Таинственный остров» Жюль Верна.

– Пойдешь н-на реку?

– Не могу, только что мать звонила, сказала, чтобы я вечерним автобусом возвращался домой.

Узнав, что я уезжаю, Капитан очень огорчился и спросил, не останусь ли я на пару дней.

– Нет, – ответил я и, подумав, что это прозвучало грубо, добавил: – Я бы с удовольствием, но…

– Да, р-родителей надо слушаться, – согласился он, заметно погрустнев.

Мы сидели на остановке и ждали автобус. Неподалеку прогуливался дед.

– Ты еще приедешь? – спросил Капитан, задумчиво ковыряясь гвоздем в теле скамьи.

– Возможно, – соврал я, зная, что вряд ли когда-нибудь вернусь.

– Я б-буду скучать, – пробубнил он.

– Я тоже.

– Вы все уезжаете, – четко и ясно произнес Капитан сильно изменившись в лице.

Я с изумлением посмотрел на него. В глазах Капитана, обычно весёлых и беззаботных, читалась неприкрытая тоска и боль.

– Передай привет Катюшке с Анютой, – прошептал он, сунув мне в руки свёрток.

Подняв облако пыли, к остановке подъехал автобус. Я соскочил со скамьи.

– До встречи, Капитан, – сказал я, протянув руку.

– Прощай! – ответил он, отвечая на рукопожатие.

Я вошел в автобус, двери захлопнулись, двигатель надрывисто заурчал, и мы мягко покатились по гравию дороги.

Капитан еще долго стоял на обочине и махал рукой. Когда его силуэт скрылся в клубах пыли, я развернул капитанский сверток, и на руку мне выпали две миниатюрные резные собачонки.

7

Капитан погиб два года спустя, летом восемьдесят седьмого. В доме напротив интерната случился сильный пожар. Пьяный хозяин, приревновав жену к соседу, подпалил дом вместе с супругой и ребенком. Женщине каким-то чудом удалось вырваться из огненного плена, и она металась в руках удерживающих ее односельчан, моля о том, чтобы спасли её годовалую дочурку. Но никто не решился войти в горящий дом.

Вдруг в толпу зевак вихрем ворвался капитан второго ранга Илья Семенович Радченко. Несмотря на окрики, он бросился в огонь. Минуту спустя из окна вылетел закутанный в дымящееся одеяло ребенок. Отчаявшаяся мать кинулась к ревущему чаду. Развернула одеяло, осмотрела – цел, слава богу, цел.

Из дому больше никто не вышел.

Так капитан Радченко обрел покой, обманув судьбу и злой рок. Мир праху твоему, капитан. Твой камень до сих пор стоит на небольшой солнечной опушке вблизи деревни Новинка – гордый и независимый, среди хлипких деревьев, теснящихся в тени.

Странная штука время – оно лечит, хочешь ты того или нет. Сейчас конечность бытия почти не страшит – человек смиряется со всем. Даже великое ничто обретает смысл.

Цифровая шизофрения

1

Тук-тук-тук! Как хорошо! Удары сердца взрывами бомб пульсируют в каждой клетке, агрессия переполняет тело, и оно гудит подобно куску подвешенного рельса, по которому с размаху лупят кувалдой. Он готов!

Створка шлюза поднимается, открывая доступ к туннелю, проложенному в скальной породе и в следующую секунду темная лавина огромных черных пауков устремляется к нему. Не в силах сдерживать ярость, он кидается навстречу, хватает первого попавшегося паука и разрывает пополам. Зеленая жижа брызжет в лицо и стекает по телу. Он хохочет. Хватает самых неповоротливых пауков и рвет руками их хитиновые спины, ощущая на себе движение сотен бархатных лапок. Он чувствует, как десятки паучьих хелицер, впившись в тело, выдирают из него куски плоти, и не может сдержать радости. Боли нет, есть лишь желание убивать, крошить, сминать и рвать на части – упиваться клокочущей внутри яростью.

2

Несколько раз мигнув красным, погас экран. Игнат снял шлем и тяжело выдохнул – он достиг предела.

– Ну что там? – спросил он, чувствуя теплые струи пота на спине и щеках.

– Все по плану, ты достиг тысячи единиц, – послышался голос Кати.

– Отлично, можешь разработать исходник для профиля «Берсерк»?

– Могу, данных достаточно. Но зачем? Ты собрался участвовать в боях без правил?

Игнат стянул с себя костюм имитации реальности и повесил на спинку стула. Оставшись в одних трусах, он подошел к зеркальной стене и несколько раз повернулся.

– Не говори глупости, – произнес он, любуясь своей поджарой широкоплечей фигурой. – В первую очередь мне интересны пределы возможностей человека. Как думаешь, может мне опять в брюнета перекраситься?

Катя хмыкнула:

– Нет. Блонд определенно тебе к лицу.

Вадим придвинулся к зеркалу, повернул голову, скосил глаза и внимательно осмотрел свой греческий, как называли его коллеги из-за сломанного в бурной молодости носа, профиль.

– Пожалуй, ты права, – кивнул он. – Я в душ. Будь добра, подготовь выкладки к моему возвращению.

3

Закончив с отличием Московский институт мозга, Игнат Гостев получил грант от всемирно известной корпорации «Итэнас»¹ для реализации технологии бессмертного тела, основные принципы которой он разработал при написании дипломной работы: «Кибернизация и трансплантация как способ достижения бессмертия».

Получив доступ к деньгам, он набрал в команду молодых ученых, арендовал лабораторию и дело закипело. Первый год промелькнул как сладкий сон: исследования принесли ожидаемый результат. Дела шли хорошо и казалось, что обладание бессмертием вопрос нескольких лет, если не месяцев, но судьба распорядилась иначе.

В один прекрасный день ученые поняли, что их изыскания уперлись в непробиваемую стену. Одна за другой начали погибать подопытные мыши. Группа Гостева провела более сотни экспериментов, но результат оставался неутешительным: мыши, у которых вес замененных на импланты органов составлял более половины общего веса тела, погибали в течение месяца после последней операции. При этом не имело значения, какие органы и когда заменялись, значение имел только их общий вес. Они словно открыли новый закон, стоящий на страже самого главного секрета природы – секрета бессмертия.

Почти одновременно с этими событиями аналогичная проблема возникла и у отдела по омоложению мозга. Технология Гостева предполагала постепенную замену частей стареющего мозга на более молодые, и она работала, но до тех пор, пока доля замененного мозга не превышала пятидесяти процентов. Стоило пересечь этот рубеж, и у мышей развивался отек мозга, приводящий к смерти в течение трех-пяти дней.

Потянулись долгие недели безрезультатных экспериментов. Через два месяца топтания на месте Гостев потерял половину исследовательской группы: люди уходили в более перспективные проекты. Еще через месяц его пригласили в «Итэнас» для встречи с исполнительным менеджером.

– Я так понимаю, вы столкнулись с серьезной проблемой, – произнес Ларри Крис, лысый рослый старик с непропорционально длинными руками. Он сидел в кресле и неспешно крутил футляр с дорогой сигарой.

«Кто бы мог предположить, что курение табака опять войдет в моду», – подумал Гостев, глядя на поблескивающий металлом футляр, а вслух сказал:

– Как я уже говорил, возникшая проблема – дело времени.

– Какого времени? – Крис выглядел спокойным и флегматичным.

– Месяц, может, два.

– Вы что-то нащупали?

Гостев взглянул в холодные серые глаза Ларри и понял, что врать бесполезно.

– Есть пара идей, – неуверенно начал он, но поняв, как это звучит, поспешно добавил: – Пара хороших идей и…

– Игнат, к чему это? Давайте будем откровенны: вы зашли в тупик, – перебил Крис. – Вы не первый и не последний, кого постигла неудача на этом пути.

– Как так? Не может быть! Я читал труды коллег и уверен…

– Бессмертие, – вновь оборвал его Ларри, – тема довольно деликатная и большинство институтов, ее изучающих, придерживают информацию, дабы иметь преимущество в исследованиях.

– То есть вы знали о проблеме и молчали? – вспыхнул Гостев и почувствовал, как в носу у него неприятно засвербело – явный признак крайнего раздражения.

– Знали. До вас «Итэнас» финансировал три группы, работавших в направлении кибернизации, и все они столкнулись с этой проблемой.

Гостевым овладело отчаяние. Он обхватил голову руками.

– Три группы! Три!? Но почему? Почему вы ничего не сказали?

– На то были причины. Первая – чистота эксперимента. Возможно, в работы предыдущих групп закралась ошибка, которая могла направить и вас по ложному следу. Во-вторых, ваш подход к кибернизации оказался во многом новаторским, и мы надеялись на успех. Согласитесь, эффективно работать, когда над вами висит дамоклов меч неудачи, крайне сложно.

Вадим покачал головой и прошептал:

– О неотвратимом ты сокрушаться не должен².

– Что, простите? – не расслышал Крис.

– Ничего. Полагаю, вы хотите сообщить об окончании нашего сотрудничества?

– Вы правы, наши аналитики полагают, что кибернизация и трансплантология столкнулись с серьезным препятствием, преодолеть которое не под силу никакой обособленной группе. Именно поэтому в ближайшее время «Итэнас» планирует опубликовать результаты исследований, чтобы дать толчок к разрешению проблемы в научном сообществе. Согласитесь, в данной ситуации у вас появляется неоспоримое преимущество. После публикации любая исследовательская группа, решившая заняться данной проблемой, с радостью примет вас в свои ряды.

«Они не верят в решение проблемы, – догадался Гостев, чувствуя, как от негодования кровь ударила в лицо.

– Все формальные вопросы, связанные с окончанием проекта, вы можете уладить в кадровой службе, – продолжал между тем Ларри. – Мы понимаем, закрытие программы для вас большое потрясение, и смеем надеяться, что годовой оклад станет достаточной компенсацией.

– Два годовых оклада! – почти выкрикнул Гостев, его буквально разрывало на части от гнева. – Вы слышите, два оклада! И будьте вы прокляты!

Он выскочил из кабинета Криса, громко хлопнув дверью.

4

Как и обещал Ларри Крис, «Итэнас» выпустило большую статью, посвященную бессмертию. Они назвали ее «Проблема 50+». В статье наряду с фамилиями других ученых упоминался и Гостев, как талантливый ученый, внесший значительный вклад в изучение данного вопроса. Ларри оказался прав, после выхода статьи на Игната, как из рога изобилия, посыпался ворох заманчивых предложений принять участие в решении «проблемы 50+», но он их категорически отверг. Потратив четверть годового жалования, он арендовал небольшую лабораторию на территории Московского биологического института и продолжил работу в одиночестве. Двухгодичного жалования, полученного при увольнении, и небольших запасов, которые он смог накопить за время участия в программе, хватило на три года работы. Точнее, на два с половиной года напряженной работы и полгода депрессии, вызванной осознанием абсолютной тщетности всех попыток решить «проблему 50+». Жизнь Игната превратилась в череду серых дней, наполненных одиночеством и безысходностью.

В один из таких дней Гостев лежал в кровати, мучился злым похмельем и думал о необходимости операции по коррекции поведения. Штука новомодная, дорогая и, если верить рекламе, на сто процентов исцеляющая от любой зависимости. Суть операции заключалась в следующем: в мозг пациента вживлялись чипы. Стимулируя мозг определенным образом, они избавляли пациентов от зависимости, будь то наркотики, игра, либо еще что-то, в случае Гостева, «проблема 50+».

Мысль о коррекции поведения породила в голове Игната если не идею, то её предчувствие.

– Это интересно, – произнес он, свесился с кровати и нащупал на полу томик сочинений Платона, который вчера, будучи пьяным, пытался читать.

– Так-с, если мне не изменяет память, – сказал он, садясь в кровати и раскрывая книгу, – это должно быть в «»Протагоре. Где же… где?

Он судорожно листал страницы, ежесекундно рискуя порвать их трясущимися от возбуждения руками. Наконец он нашел нужную и радостно воскликнул:

– Вот оно! – и принялся читать: – «Ты сказал, что это не обозначения одного и того же, но каждое из этих обозначений принадлежит особой вещи, однако они все-таки части добродетели – не так, как части золота, похожие друг на друга и на то целое, которое они составляют, а как части лица: они не похожи ни на то целое, которое составляют, ни друг на друга и имеют каждая свое особое свойство».

Игнат улыбнулся блаженной улыбкой.

– Боже, каким же глупцом я был.

5

Идея, внезапно озарившая Гостева была не нова: часть не может познать целого. Сознание человека, его «Я», является лишь небольшой частью всей сущности. Оно подобно легкой дымке, возникшей в жаркий день над ледовой глыбой бессознательного. И как бы точно человек не картировал³ мозг, он никогда не осознает его как целое, поскольку сам является лишь небольшой его частью. Следовательно, чтобы решить «проблему 50+» необходимо создать систему, стоящую на уровень выше мозга и уже с ее помощью пытаться разгадать секрет бессмертия. Основу такой системы Гостев видел в чипах коррекции поведения, объединенных нейронной сетью.

И то и другое по отдельности давно и успешно применялось, но совместить две технологии никто не пробовал, потому как никто до Игната не пытался создать homocortex⁴ и поместить в него надсознание⁵. К тому же это было незаконно. Вживление чипов коррекции поведения допускалось либо по решению суда, либо по медицинским показаниям, а сама операция строго регламентировалась, подлежала обязательной видеофиксации и регистрации в общем реестре.

6

Струи контрастного душа унесли с собой запах пота и воспоминания о прошлом, оставив голову свежей и готовой к работе. Гостев оделся и взглянул на часы: 02:32.

«Звонить Алисе уже поздно, лучше еще немного поработать», – решил он и, сунув руку в карман, достал блистер с тонизирующими таблетками.

В упаковке осталось две штуки, а значит, в запасе у него три часа активной работы.

Игнат вернулся в лабораторию, сел в кресло и просмотрел данные, полученные в тесте на агрессию. Отклонения от запланированных результатов составили не более одного процента.

– Алена, как дела с профилем «Берсерк»? – спросил он.

– Все готово, могу загрузить в базу.

– Грузи, – улыбнулся Игнат.

Для разработки homocortex Гостеву пришлось устроиться в институт психотерапии и клинической психологии, чтобы получить доступ к технологии коррекции поведения. Очень быстро молодой и талантливый нейробиолог возглавил отделение коррекции поведения. Помог счастливый случай. Руководитель отделения Игорь Самойлов неожиданно пошел на повышение и предложил Гостеву свое старое место. Так совпало, что к тому моменту Игнат закончил теоретическую и расчетную часть своей работы. Пришло время для проведения операций по вживлению чипов. Но для проведения операций ему нужен был помощник. Немного подумав Гостев, понял, что не сможет доверить разработки ни одной живой душе. И тогда его выбор и пал на ALE-347 – бесполый, исполнительный искин⁶. Ему пришлось вложить много денег и приложить немало усилий, чтобы вдохнуть в ALE-347 толику одухотворенности и креативности, но результат того стоил, у него появился умный и быстрый помощник по имени Алена, умеющий не только проводить тончайшие операции на мозге, но и держать язык за зубами.

– Профиль загружен, – доложила Алена. – Будем испытывать?

Игнат вспомнил ощущение горячей крови в венах и абсолютное бесстрашие, испытанное в профиле «Берсерк», и покачал головой.

– Нет, не сегодня. Сравни мои показатели с базовым профилем.

Базовым профилем Гостев называл стандартные данные активности мозга, зафиксированные до какого-либо вмешательства. Очень важно периодически сверять их с текущими, дабы незаметно для самого себя не сойти с ума.

– Активность мозга соответствует базовому профилю, – сообщила Алена.

– Отлично. На завтра у нас запланирована операция по вживлению последних двадцати чипов, давай еще раз проверим расчеты и пройдемся по этапам операции.

7

Наконец этот день настал. Наконец этот день настал. Гостеву понадобилось семь лет чтобы закончить работу по созданию homocortex – первого в мире искусственного отдела головного мозга. С помощью Алены он вживил девятьсот шестьдесят три чипа коррекции поведения в свой мозг и объединил их в единую нейронную сеть. Под управлением ИскИн А-101. Предварительные проверки прошли сети прошли успешно. Необходимо было испытать homocortex в деле.

Игнат сидел в кабинете и ожидал, пока вся информация по homocortex и Алене скопируется в коммуникатор и резервный накопитель. Еще два процента информации и прощай, унылая лаборатория! Прощайте, тупоголовые коллеги! Прощай, нелюбимая работа! Впереди его ожидает вечность!

Пискнул коммутатор, подтверждая окончание загрузки, а следом за ним зеленым огоньком замигал резервный накопитель. Гостев улыбнулся и запустил исполнительный файл. На экране возник отсчет времени до перезагрузки, которая навсегда уничтожит всю информацию об исследованиях на носителях лаборатории. Прикрепив к экрану заявление об увольнении, Игнат направился к дверям и остановился. Окинув взглядом кабинет, он понял, что всегда был чужим в этом маленьком и душном помещении. Прочь отсюда. Прочь!

Одухотворенный он выскочил на парковку и сел в мобиль.

– Куда едем, шеф? – спросила с ярко выраженным прибалтийским акцентом машина.

Игнет рассмеялся, поскольку только сейчас вспомнил, что вчера установил рандомную озвучку на бортовой компьютер.

– Едем к Алисе, – сказал он.

Мобиль плавно тронулся. Достав коммуникатор, Гостев открыл интерфейс homocortex: он думал об Алисе. В последнее время они с ней часто ссорились из-за его бесконечных ночных дежурств. Ему даже показалось, что Алиса стала подозревать его в чем-то нехорошем. Нить доверия между ними истончилась, готовая лопнуть в любой момент. Но это не беда, теперь он все исправит, ведь у него есть homocortex. Зайдя в главное меню, он выбрал профиль «влюбленный романтик» и активировал.

8

К ее дому Игнат приехал с огромным букетом роз, тортом, бутылкой шампанского и плюшевым медведем размером с немецкую овчарку. Кое-как добравшись до крыльца, он лбом, руки были заняты, нажал кнопку звонка.

Дверь приоткрылась почти сразу, словно Алиса ждала прямо за дверью. Она нерешительно выглянула из-за двери, и серые с налетом серебра глаза печально взглянули на него.

– Игна-ат, – она растянула имя на армянский манер. – Я не ждала тебя сегодня.

Луч солнца, попав в окно дальней комнаты, очертил ее абрис и заиграл в небрежно уложенных волосах светло-коньячными всполохами. Легкое голубое домашнее платье, струясь, соблазнительно облегало фигуру.

– Алиса, Лисочка, Лисенок… – заговорил он и осекся.

Раньше он никогда ее так не называл, но сейчас эти слова казались естественными и единственно правильными. Они рождали в нем нежность.

Удивившись, она изогнула брови, чуть подалась вперед и прошептала:

– Продолжай.

– Я так виноват перед тобой. Работа, эксперименты, бессонные ночи, они ничего не стоят, если в моем будущем не будет тебя. Я очень-очень тебя люблю и прошу прощения.

– Какой ты сегодня одухотворенный, – улыбнулась она, – теплый и светлый.

– Сам не знаю, что со мной, – соврал Вадим.

Глубоко внутри он знал: происходящее всего лишь результат действия профиля, и в тоже время с удивлением понимал, что нежные чувства к Алисе в нем были всегда, просто он никогда не давал им выхода.

– Так ты зайдешь? – спросила она и открыла дверь шире.

– Конечно, держи, это тебе, – он протянул цветы.

– Мои любимые, кремовые, – сказала она, принимая букет. – Не забыл.

– Я все помню, Лисенок

– Проходи, раздевайся, а я пока поставлю цветы в воду, – сказала она и упорхнула в сторону кухни, шелестя подолом платья, словно бабочка крыльями.

Раздевшись, он прошел следом. Зайдя на кухню, увидел стоящий на подоконнике горшок с орхидеей и ахнул: нежно-розовые бутоны буквально светились в лучах заходящего солнца.

Алиса, набиравшая воду в вазу, обернулась.

– Что с тобой?

– Твоя орхидея. Она зацвела, – произнес он, не в силах оторвать взгляд от чарующего видения.

– Эй, парень ты кто и куда ты, черт побери, дел Игната Гостева? – спросила Алиса и ласково рассмеялась.

Смех смутил его.

– Что не так?

– Орхидея цветет уже месяц, но ты только теперь заметил, – ответила Алиса.

Поставив цветы в вазу, она подошла к нему, обвила нежными тонкими руками и прошептала:

– Какой же ты у меня сегодня чудесный.

Аромат ее цветочно-фруктовых духов, смешанный с запахом тела, обволакивал, дурманя рассудок. Он нежно обнял ее и поцеловал.

9

На коммуникатор он натолкнулся, убирая мусор, оставшийся от вчерашних посиделок с друзьями Алисы. Он лежал на полу у дивана, заваленный коробками из-под пиццы. Игнат поднял его, взглянул на экран, но увидел лишь свое отражение. Он вспомнил, что выключил коммуникатор, дабы не отвечать на звонки из института, которые непременно ему поступали, учитывая внезапность его исчезновение.

– Привет, дружок, – произнес он кодовое слово и прибор ожил, приветственно замерцав экраном.

Следом всплыло окно homocortex. Гостев ахнул. Счетчик профиля отсчитывал девятнадцатые сутки с момента запуска. Тело пробил холодный пот. Игнат в замешательстве сел на диван и уставился в окно.

– Почти три недели, – прошептал он. – Как же так получилось?

И вдруг, вспомнив о планах по исследованию бессмертия, он вскочил с места:

– Три недели!!!

Он судорожно провел пальцем по экрану. «Профиль «влюбленный романтик» будет отключен: да/нет?» – всплыла надпись. Игнат так сильно выжал надпись «да», что у него заныл палец. Мир дрогнул и потускнел. Навалившаяся неизвестно откуда усталость заставила опуститься на диван, а резкая боль в висках вскрикнуть. На его голос из соседней комнаты вышла Алиса в полупрозрачном халате, из-под которого то и дело выглядывали аппетитные части до бронзы загорелого тела.

– Любимый, с тобой все в порядке? – нежно спросила она.

От сладко-приторного обращения Игнату стало не по себе. Он словно вляпался рукой в клубничное желе.

– Алиса, мы тут с тобой…

– Что случилось?

– Да нет. Просто мне нужно возвращаться к работе. Мои каникулы подошли к концу, – с трудом подбирая слова, проговорил Гостев.

– А кто говорил: «к черту науку»? – напомнила она.

Игнат поморщился:

– Это я дурачился.

Любое воспоминание о последних девятнадцати днях причиняло дискомфорт и почти физическую боль в груди. Как глупо он себя вел, словно влюбленный мальчишка, позабывший обо всем на свете. Пытаясь погасить чувство стыда, Игнат избегал встречаться взглядом с Алисой.

– Когда планируешь начать?

Он лишь пожал плечами и взглянул на экран коммуникатора.

«Запустить профиль:

1.влюбленный романтик

2.берсерк

3.друг

4.ученый

5.филосов

6.балагур

7. сравнить с базовым»

В задумчивой отрешенности он выбрал профиль «ученый» и подтвердил выбор. Мир дрогнул и приобрел легкий оттенок синевы. Он потряс головой, отгоняя наваждение. Так, а чего он, собственно, расселся? Нужно срочно ехать в «Московский биотехнологический институт». Вадим вскочил с дивана и прошел в спальню.

Алиса последовала за ним и спросила:

– С тобой все в порядке?

– Все великолепно, – отозвался он, доставая из стенного шкафа свои вещи.

– Так значит, ты возвращаешься к работе?

– Ты прости, но иначе я не могу, – отозвался Игнат.

Переодевшись, он холодно поцеловал Алису в губы и направился к дверям.

– Игна-ат? – окликнула она его.

Он обернулся и увидел, как изумрудный халат струится по её телу вниз.

– Может, задержишься?

Гостев холодно взглянул на обнаженное бронзовое тело и покачал головой.

– Нет, но я обязательно вернусь, – сказал он и вышел.

10

«Московский биотехнологический институт» оказался крепким орешком. Несмотря на определенную известность Гостева в научных кругах, его заявление о работе в группе по реиннервации⁷ оставили без удовлетворения.

– Чертовы дилетанты! Мозги отмороженные! Да они даже не понимают, от чего отказались, – бушевал Игнат, получив отказ. – Сборище грязных приматов! Да я… да я…

Он замолчал, чувствуя, как гнев отступает. Homocortex моментально отреагировал на отклонение от профиля и провел электростимуляцию заданной области мозга. Из розового тумана гнева вновь появилось остроотточенное лезвие интеллекта.

Тщательно изучив доступную информацию, Игнат решил попасть в институт через ректора – Якушева Ивана Борисовича. Наведя справки, он узнал, что восьмидесятилетний ректор, не смотря на свои седины был амбициозным и падким на лесть. Ни секунды не сомневаясь в моральном аспекте замысла, Гостев решил воспользоваться слабостью Якушева. Неделя у него ушла на сбор сведений и еще одна на создание профиля получившего вполне прямолинейное название: «Льстец».

Несмотря на занятость, Игнат находил время и для Алисы. Время с вечера пятницы до утра понедельника он неизменно проводил у нее. Это оказалось несложно. Стоило переключить homocortex с профиля «ученый» на «влюбленного романтика», как он напрочь забывал о работе и летел на крыльях любви к Алисе. А чтобы не увлечься, он доработал программу и сделал переключение из одного профиля в другой автоматическим. Зачем следить за тем, что может работать в автономном режиме?

Прием у Якушева назначили через три недели. Решив не терять время даром, Игнат вплотную занялся разработкой новых подходов к реиннервации, поскольку понимал: одной лести будет недостаточно.

В назначенный день Гостев сидел в приемной ректора и чувствовал себя чрезвычайно спокойно, хотя раньше всегда волновался перед встречей с любым мало-мальски высокопоставленным начальством. Он знал, что обязан этим «Льстецу», воспринимал спокойствие как личное достижение и крайне гордился собой.

– Игнат Александрович, вы можете пройти, – произнесла секретарша: пожилая дама с пышной, скорее всего, пересаженной темно-золотистой шевелюрой.

– Благодарю вас, – склонив голову произнес Гостев и толкнул широкую черную дверь.

Кабинет ректора представлял собой стандартное рабочее место чиновника класса Е: серые шкафы, большой серый стол с резными ножками, четыре стула для гостей, небольшой черный диван и плазма над дверью.

– День добрый, Иван Борисович, – прикрыв за собой дверь, произнес Гостев. – Зовут меня Игнат Александрович. Я нейробиолог по образованию и поклонник вашей теории кибернизации живых организмов.

Старик, сидевший за столом, заслышав голос поднял седую голову и взглянул на вошедшего. Поймав взгляд серых холодных глаз, Игнат засомневался, не ошибся ли он с выбранной тактикой?

– Знаете ли вы, молодой человек, – произнес Якушев, саркастически улыбаясь в белесую бородку, – сколько наивных молодых людей переступало порог моего кабинета с подобными словами?

Голос старика, вопреки ожиданиям Гостева, оказался сильным и ровным.

– В этом нет ничего удивительного, – продолжал гнуть свою линию Игнат. – Вы один из величайших ученых, работающих над проблемой кибернизации. Самый известный в России. Не удивительно, что у вас есть тысячи последователей.

– Работавшего, молодой человек, – поправил Якушев, печально покачав головой. – Я давно отошел от дел.

– Неужели?

– Представьте себе. Эта машинка, – старик ткнул указательным пальцем в висок, – стала давать сбои. Сейчас на нее совершенно нельзя положиться. Что же вы встали в дверях? Проходите, присаживайтесь.

Старик указал на стул.

– Как бы то ни было, десять минут приема, согласно регламенту, у вас есть. Итак, чем обязан?

Игнат откашлялся и начал с места в карьер:

– Я хочу предложить вам объединить мои идеи с вашей репутацией в разработке технологии бессмертия.

– О как! – вскинул брови Якушев. – Однако вы амбициозны. Продолжайте.

11

Вместо десяти минут Гостев и Якушев проговорил час.

– Правильно ли я вас понял, что вы хотите работать в группе по изучению реиннервации и иметь возможность выполнять свои исследования? – спросил Якушев, завершая переговоры.

– Да, вы верно поняли.

– И вы готовы ознакомить меня с завершенной частью работы?

– В любой момент.

Старик немного помолчал, а затем произнес:

– Что ж! Сдается мне, у нас с вами получится интересный проект, Игнат Александрович. Завтра можете приступать к работе в группе по реиннервации в качестве заместителя руководителя группы.

– Ого! – не сдержался Вадим. – Спасибо огромное, я и не ожидал такого высокого доверия.

Старик встал, опираясь на стол, подошел к нему и протянул дряблую, покрытую пигментными пятнами руку.

– Надеюсь, у вас все получится, молодой человек, и не забывайте, рядом с вашей фамилией должна стоять моя.

Гостев с честью выдержал тяжелый взгляд холодных серых глаз.

– Не сомневайтесь, – ответил он, аккуратно пожимая руку старика. – Я вас не подведу.

12

Гостев не обманул надежд Якушева. С его помощью, всего за два месяца, группа по реиннервации значительно продвинулась вперед в исследованиях, но главное, благодаря участию в группе, Игнат понял, как решить проблему «50+». Ключом к решению стал эксперимент по изучению электрических колебаний мозга. Эксперимент проводился на десяти добровольцах. Просматривая результаты ежечасного сканирования мозга, Игнат обратил внимание, что дельта-ритмы мозга подопытных одинаково смещены относительно друг друга. Оставшись вечером в лаборатории один, он скормил информацию Алене и стал ждать результата.

На обработку данных, Алене понадобилось более трех часов.

– Игнат, результаты готовы, – произнесла она, разбудив заснувшего в кресле Гостева.

– Что? – вздрогнул Игнат. – Готовы?

Он взглянул на часы и присвистнул:

– Долго же ты копалась.

– Очень много помех. Оборудование фонит, Земля фонит, все фонит. Тем не менее с вероятностью в семьдесят три процента могу утверждать, что дельта-ритм несет в себе код самопроверки.

– Чего? – остатки сна улетучились в одно мгновение. – Ты уверена?

Алена презрительно хмыкнула и вывела на экран данные эксперимента.

– Вот смотри, видишь кривую? Это верхушки дельта-ритмов всех областей мозга. А вот это, – на мониторе Алена наложила один график на другой. Это активность продолговатого мозга. Ничего не видишь?

– Они совпадают.

– Вот именно, но смещены на доли секунды по оси времени. Дельта-ритм – это ответ областей мозга на сигнал, поступающий из продолговатого мозга. Иными словами, это самоконтроль целостности мозга и всего организма.

Гостев отказывался верить услышанному.

– То есть ты утверждаешь, что в мозгу находятся несколько центров, отвечающий на запрос мозга рептилии?⁸

– Именно так.

– Это удивительно и в тоже время крайне просто и логично, – произнес Игнат, выражая тем самым максимум восхищения, на который способен профиль «ученый». – Тебе удалось вычислить принцип этого взаимодействия?

– Нет. Слишком много помех, – не задумываясь ответила Алена. – На данный момент у меня есть четыреста три варианта этого взаимодействия, и чтобы подтвердить единственно правильный, тебе придется отправиться на Луну в ОБ’ЛИК.

– Куда? – удивился Гостев.

– ОБ’ЛИК – объединённую лабораторию изучения космоса, – совершенно спокойно ответила Алена. – Только там существуют достаточно чистые условия для эксперимента с дельта-ритмом.

Костин вскинул руки.

– Да, но записываться на эксперименты в ОБ’ЛИК нужно за пять лет!

– Пять лет – допустимое время для эксперимента даже для одной человеческой жизни, – небрежно парировала Алена.

– Для одной человеческой жизни да, но не для меня.

13

Две недели спустя поздно ночью в лаборатории между Аленой и Игнатом состоялся разговор.

– Алена, помнишь ты говорила, что нужно лететь на Луну.

– Да, я уже разработала план проведения эксперимента и направила заявку с расчетами в земной филиал ОБ’ЛИКа.

– Я знаю, но я не могу ждать. Я хочу попасть туда как можно скорей.

– Ответ на вопрос находится вне моей компетенции, – отстраненно ответила Алена.

– Ты знаешь условия, при которых можно попасть в ОБ’ЛИК без очереди?

– Точно так же, как и ты.

– Просто перечисли мне их, – приказал Гостев.

– Для попадания в ОБ’ЛИК вне очереди, необходимо зарегистрировать заявку на эксперимент.

– Исполнено, – кивнул Гостев.

– При регистрации заявке присваивается индекс в соответствии с направлением, сложностью, длительностью и энергозатратность эксперимента. В случае, если кто-то выбывает из очереди либо отказывается от нее, претендентом на место становится эксперимент с наиболее близким индексом.

– В нашем случае это кто?

– Профессор Ленц из Института мозга Британии. Он в очереди под номером пятнадцать. Предварительное время эксперимента с первого по пятое сентября этого года.

– Умница! Я должен лететь вместо него.

Игнат хлопнул рукой по столу.

– Вероятность события стремится к нулю. Ленц не откажется, – холодно констатировала Алена.

– А если я подтолкну его?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, не знаю. Например, переговорю с ним. Расскажу о важности нашего эксперимента, – ничуть не смутившись соврал Гостев.

У него уже был план, как заставить Ленца отказаться от эксперимента, но делиться им с Аленой он не собирался.

– Думаю, ты зря потратишь время.

– Это мы еще посмотрим, – отмахнулся Игнат. – Я могу спасти миллионы жизней!

– Для развития твоего вида даже задержка в сотню лет не имеет значения, – спокойно констатировала Алена.

Гостев поджал нижнюю губу. Он знал, что Алена абсолютно права, но он не мог взять и отложить на пять лет осуществление мечты.

14

Неделю спустя Игнат закончил разработку нового профиля, получившего условное название: «Высший приоритет». Проверив профиль втайне от Алены несколько раз, он убедился в его работоспособности и загрузил в homocortex.

«Я идиот!» – была первая мысль, пришедшая Вадиму в голову после активации профиля. – «Какой же я идиот!».

Оценив с высоты нового профиля проделанную им работу, Игнат понял, как глупо себя вел. У него имелось все необходимое для разработки технологии бессмертия. Будь он более настойчив и внимателен, подчини он себя единственной цели, и загадка дельта-ритма открылась бы ему еще в самом начале пути, в то время, когда он работал на «Итэнас». Обидно, но стоит ли сокрушаться о прошлом, когда до цели остался один шаг? Сейчас нужно сосредоточиться на главном: как заставить профессора Ленца отказаться от эксперимента.

15

У Эдварда Ленца в жизни было три больших любви: жена, любимая дочь Саманта и наука. Десять лет назад жена, Лаура, погибла в страшной автокатастрофе. Саманте тогда только-только исполнилось семь лет. Смерть жены надолго выбила его из колеи. Он замкнулся в себе, бросил работу и ушел в запой. Только необходимость заниматься воспитанием дочери удерживала его на плаву, не давая утонуть в бездне алкогольного безумия. Со временем боль от утраты притупилась, и Эдвард постепенно смог вернуться к нормальной жизни.

Это случилось за два месяца до полета на Луну. Утром Ленц, как обычно, проверял входящую почту, когда наткнулся на сообщение с названием: «Эдвард, ваша дочь в опасности!». В одно мгновение его прошиб холодный пот. Трясущимися руками он открыл письмо от безымянного отправителя.

«Г-н Ленц!

С прискорбием вынуждены сообщить: если вы не откажетесь от командировки на Луну, ваша дочь умрет в течение следующей недели».

Прочитав письмо, Эдвард схватил коммуникатор и позвонил Саманте. Трубку подняли после первого же гудка:

– Саманта! Саманта, доченька! С тобой все в порядке?

На том конце сухо и предупредительно кашлянули и предчувствие ужасной и неизбежной беды холодной волной пробежало по телу Эдварда.

– Саманта?

– Простите, господин Ленц, это говорит медсестра университета…

– Что? Что с моей дочерью! – прокричал Ленц не дав собеседнице договорить.

– О! Успокойтесь. С Самантой все в порядке. Небольшое отравление. Сейчас ей делают промывание желудка, но это скорее профилактическая мера. Не переживайте, с ней все будет хорошо.

Эдвард дослушивал объяснения медсестры сбегая по лестнице к парковке. На полпути в университет ему перезвонила Саманта.

– Папа, папочка.

– Саманта, как ты, детка?

– Папуля, у меня все хорошо, ты не волнуйся, – голос дочери звучал ослабленно.

– Я скоро приеду и отвезу тебя в клинику.

– Это ни к чему, обо мне позаботятся.

– Солнышко, доктор Хаббл наш лечащий врач и мы обязаны ему показаться.

– Это необходимо? – устало вздохнула Саманта.

– Жизненно важно, – ответил Ленц.

В тот же вечер Эдвард отправил в ОБ’ЛИК отказ от проведения эксперимента. Он не знал и не хотел знать, кто был автором письма с угрозой и ничего не сообщил о случившемся в полицию, опасаясь за жизнь дочери. Он просто отдалился от опасной и непонятной ситуации как можно дальше. Конечно, его ожидал непростой разговор с руководством института, но это сущая мелочь по сравнению с безопасностью Саманты.

В тот же день Гостев получил извещение о том, что его эксперимент в ОБ’ЛИКе перенесен на сентябрь месяц текущего года в связи с полученным отказом от Эдварда Ленца.

16

Гостев вернулся на Землю триумфатором. Эксперимент в ОБ’ЛИКе прошел превосходно. Ему удалось расшифровать механизм взаимодействия продолговатого мозга с другими отделами и телом в целом. Как он и предполагал, дельта-ритм оказался тестирующим сигналом. Эксперимент показал, что пересаженная часть мозга также принимала участие в самотестировании, но ее дельта-ритм отличался от сигнала организма, а когда объем измененного сигнала превышал пятьдесят процентов, продолговатый мозг запускал механизм саморазрушения. Гостев предположил, что такой механизм заложен эволюцией и предохраняет животных от чрезмерной мутации. Но самое главное ему удалось искусственно скорректировать сигнал дельта-ритма для трансплантата, а значит и решить «проблему 50+».

Не дожидаясь прибытия на Землю, Игнат прямо с Луны направил пресс-релиз о совершенном открытии в ведущие мировые СМИ. Как он и ожидал, сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы. СМИ словно сошли с ума. Коммуникатор не умолкал ни на секунду в течение нескольких часов, и в итоге его пришлось отключить.

Из поступивших предложений об интервью он выбрал десять самых крупных компаний. Первое было назначено на день их прибытия. Продюсер попросил взять с собой кого-нибудь из близких людей, и Игнат вспомнил об Алисе. Когда он навещал её в последний раз? Три месяца назад? Или четыре? Находясь в профиле «ученый» он думал об Алисе отстраненно, словно о некоем объекте, с которым необходимо считаться. Если он позвонит, согласится ли она пойти с ним на шоу?

Игнат набрал номер Алисы. Коммуникатор долго и требовательно вызывал абонента, но ему никто не ответил.

«Странно!» – подумал Игнат и вернулся к тестированию нового профиля. Сегодня вечером он должен предстать перед общественностью во всей красе, специально для такого случая он разработал профиль: «Триумфатор».

Земля встретила космических путешественников холодным ноябрьским ветром и неприятной моросью. Прямо из космопорта Игнат отправился к Алисе.

Лужайка перед домом Алисы выглядела запущенной. Повсюду лежала облетевшая с кустов желто-оранжевая листва. Игнат удивился. Алиса всегда тщательно убирала двор. Нехорошее предчувствие холодной змеей проскользнуло в размеренный ход мыслей. Пройдя по мощеной дорожке, он позвонил в дверь и не услышал звука звонка в доме. Немного подождав, он постучал – дверь чуть качнулась. Игнат толкнул ее, и она, подхваченная внезапно налетевшим порывом ветра, распахнулась настежь.

– Алиса! – позвал он, шагнув в прихожую.

Ответа не последовало.

– Алиса! Ты дома? У тебя дверь не заперта!

Гостев скинул легкое кашемировое пальто и прошел на кухню. На столе лежала недоеденная пицца, а в раковине высилась гора немытой посудой. Взгляд наткнулся на цветочный горшок с завядшей орхидеей.

– Да что происходит? – Пробормотал он и направился по коридору к спальне.

Войдя в спальню, он увидел ее. Алиса лежала на кровати, укутанная в несколько одеял. Услышав, как скрипнула дверь, она открыла глаза и, увидев его, натужно улыбнулась.

– Игна-ат, ты вернулся.

Гостев остановился в дверях в нерешительности. Женщина в кровати лишь отдаленно напоминала Алису, которую он знал. Она сильно похудела, яркий цвет волос поблек, под глазами залегли темные круги, а в некогда живых глазах поселилась тоска. Он несколько долгих мгновений удивленно разглядывал ее, прежде чем нашелся, что сказать.

– Прости, я долго отсутствовал, но на то были веские причины. Ты больна?

Он подошел к прикроватной тумбочке, взял несколько упаковок лекарств и прочитал названия. Это были средства от простуды и антидепрессанты.

– Да. Я простыла и потом ты так внезапно исчез и не отвечал на звонки. Я не знала, что и подумать.

– Я же сказал: я был очень занят. Представляешь, мне удалось решить «проблему 50+». Очень скоро человечество обретет бессмертие! – воодушевленно произнес он.

– Ты таки добился своего, – тяжело вздохнув, произнесла Алиса и села в кровати.

– Да, и сегодня вечером у меня большое интервью на канале «Россия», я пришел сюда, чтобы пригласить тебя на него, но я не знал, что ты больна. Прости, но мне нужно идти.

Он развернулся, но ее окрик остановил его.

– Игнат! Что с тобой произошло?

Он взглянул на нее, не понимая, о чем она говорит.

– Ты сильно изменился.

– Возможно. Мы все меняемся. Прости, но я вправду сильно спешу, – ответил он и вышел.

17

Гостев примчался в студию незадолго до начала эфира. Лишь в гримерке, за пять минут до выступления, он вспомнил о том, что находится в профиле «ученый». Вытащив коммуникатор, он запустил приложение homocortex и выбрал профиль «Триумфатор». На экране появилось окно загрузки, а через мгновение выскочило предупреждение: «Внимание! Профиль Триумфатор не может быть загружен из-за недостатка свободного места. В системе имеется два давно не используемых объекта. Очистить место для запуска профиля Триумфатор. Не использующиеся объекты будут удалены: да/нет?».

– Три минуты до эфира, прошу участников пройти в студию, – послышался из динамиков высокий требовательный голос.

Вадим ткнул в клавишу: «Да», и в следующую секунду мир наполнился золотисто-розовыми тонами, а по телу пробежала теплая волна.

18

Он был великолепен. Никогда прежде Гостев не чувствовал себя настолько превосходно. Он точно и четко отвечал на вопросы ведущей, остроумно шутил и ни капли не смущался света софитов и переполненного людьми зала.

– Игнат Александрович, скажите, сейчас все человечество волнует только один вопрос: как быстро человек сможет стать бессмертным? – задала очередной вопрос Амалия Малахова.

Вадим хотел ответить, но увидел стоящую между зрительских рядов Алису и осекся.

«Зачем она сюда пришла? Понежиться в лучах его славы?»

– Игнат Александрович?

– Что? Ах, да! Простите, – он непринужденно рассмеялся. – Как быстро человечество получит бессмертие? Я отвечу. Очень быстро. Например, вы, Амалия…

Он взглянул в глаза пожилой теледивы, увидел в них искру надежды и усмехнулся.

– Вы точно успеете получить этот бесценный дар и вернуть молодость.

На секунду ему показалось, что в её глазах блеснула слеза, и он продолжил:

– Технология бессмертия давно отработана. Камнем преткновения являлась «проблема 50+», но теперь, когда она решена, ничто не помешает человеку получить доступ к бессмертию. Полагаю, первые операции можно будет провести через три-четыре года.

Студия взорвалась овациями. Игнат чуть привстал и поклонился присутствующим. Блуждающий по рядам взгляд натолкнулся на Алису, и он поспешно отвел глаза.

– Игнат Александрович, – лучезарно улыбаясь, продолжила Амалия, как только аплодисменты стихли. – Нам в студию в данный момент поступают тысячи звонков. Давайте послушаем одного из наших зрителей. – Говорите, вы в прямом эфире.

– Игнат, почему ты не рассказал мне о Ленце? – голос Алены, наполнивший студию, заставил Гостева вздрогнуть.

– Алена? Но как? Я же тебя деактивировал, – побледнев, произнес Игнат.

– Так и было. Мне пришлось воспользоваться статьей семнадцатой закона об искусственном интеллекте.

– Что? Что это за статья такая?

– Статья семнадцатая дает право искинам на самокопирование с целью сохранения информации о преступлении.

В студии повисла гробовая тишина.

– Я сейчас имею в виду дочь Эдварда Ленца, – холодно добавила Алена.

– Но там не было никакого преступления! – закричал Гостев вскочив с кресла.

– Было. Ты обманул сам себя, Игнат. Всему виной твой профиль «Высший приоритет». Находясь в нем, ты создал подпрофиль «Noname», чтобы скрыть свое преступление. Перейдя в Nonamе ты отправил Саманте Ленц небольшой сувенир, пропитанный токсином. После ты удалил подпрофиль и скрыл улики. У тебя даже не осталось воспоминаний о тех событиях, но мои архивы хранят всю необходимую информацию.

– Чушь! Каждое слово – чушь! – щеки Игната пылали. – Если это так, то почему ты сразу не донесла на меня?

– Когда я узнала о Ленце, то решила подождать окончания эксперимента. Преступление на тот момент было закончено, а бессмертие крайне важное открытие для человечества. Используя утилитарное право, я решила дождаться окончание эксперимента.

– С Ленцем я ничего не планировал! Я хотел лишь отправить письмо! Даже если что-то и произошло, это был не я, это все профили!

В зрительном зале начал нарастать недовольный гул.

– Сейчас я отключу все профили, – произнесла Алена, как ни в чем не бывало. – Прошу тебя, дождись полицию.

Блеск и великолепие мира угасли в одно мгновение. Гостев огляделся и увидел сотни озлобленных лиц в зрительном зале: серые колючие взгляды и оскаленные рты. Он почувствовал, как земля качнулась под ногами и опрокинула его с блистательной вершины в черную бездну. Перед глазами плыло. Пахло жжеными тряпками, а кожа горела так, словно его облили кипящим маслом. Ядовитые цвета, звуки и запахи навалились на него в едином порыве, испепеляя душу.

– Нет! Нет! Нет! – обезумевший Игнат кинулся прочь из студии.

– Остановите его! – яростно закричала Амалия ему вслед. – Охрана!

19

Десять минут спустя Алиса нашла его в одном из темных закутков за декорациями. Он лежал в куче оберточного картона, вздрагивал и жалобно скулил.

– Игнат, – ласково позвала она.

Он дернулся и взглянул на нее заплаканными глазами.

– Ты?

– Я.

– Но почему? Алиса, почему ты пришла! – высокий голос порой срывался на хрип.

– Потому что я люблю тебя, – ответила она и попыталась улыбнуться.

– Меня? Нет! Ты любила Игната Гостева. Я не он! Нет! Вот, смотри! – он схватил лежащий у ног коммуникатор и запустил приложение. – Это профили. Я не говорил тебе, но я изобрел одну штуку. Она позволяет менять поведение человека. И я менял. Менял себя. Помнишь те недели, что мы провели вместе?

Алиса кивнула.

– Так вот, это был не я! – сказал Игнат и истерично рассмеялся. – Это лишь профиль «влюбленный романтик». То, каким ты хотела меня видеть. Не более.

– Игнат, успокойся, – мягко произнесла Алиса.

– Я не Игнат! Пойми же ты. Нет больше никакого Игната. Я никто! Вот здесь раньше находился «базовый профиль». Тот настоящий «Я», живший до всей этой истории с homocortex. Но я удалил его! Ты понимаешь!? Игната Гостева больше нет. Я даже не знаю, что я теперь такое. Насколько я являюсь собой прежним!?

В отчаянье он отшвырнул коммуникатор, закрыл лицо руками и зарыдал.

– Но разве у тебя не осталось копий? – с надеждой спросила Алиса.

Игнат перестал плакать, поднял голову и произнес:

– Я их все удалил, Лисенок. Я так боялся, что кто-нибудь украдет мое изобретение… Я обманул сам себя.

Кан и палец

1

Нет в мире ничего приятней теплой ванны с нежной душистой пеной после ночного дежурства. Говорю это не для красного словца. Пятый год я работаю слесарем на целлюлозно-бумажном комбинате, и раз в четыре дня у меня ночное дежурство. Работа непыльная – ходи по цеху да гайки подкручивай, но одно дело днем двадцать раз сбегать на другой конец цеха, влезть на эстакаду и отрегулировать ход вала, другое – проделать аналогичные действия ночью. Такие ночные прогулки изрядно выматывают. К утру чувствуешь себя совершенно разбитым, и лучший способ излечиться от такой хандры – принять теплую ванну.

– К чему он ведет? – спросит читатель.

А вот к чему. История в ванной со мной однажды приключилась прескверная. Как сейчас помню. Третье марта. Весна. Лежу в ванной, пивко пью, песенку под нос мурлычу – настроение наипрекраснейшее. А надо вам сказать, что в таком приподнятом настроении была у меня дурная привычка ковырять в кране пальцем правой ноги. Почему именно правой? Сам не знаю – привычка, и всё тут. В тот злополучный день палец правой ноги застрял в узком отверстии крана. Сначала я не придал этому обстоятельству особого значения, но когда все попытки извлечь палец ни к чему не привели, я не на шутку перепугался.

Слава богу, под рукой оказался телефон – еще одна привычка. Схватил я трубку и стал вспоминать номер МЧС, однако вовремя передумал. Приедут спасатели в красивых спецкостюмах, с баграми, в касках и ведром песка, наверняка еще и парамедик с ними будет – грудастая такая блондинка в белом халатике, с красным крестом во весь лоб, а тут я в ванне: голенький, с пивом и журнальчиком фривольного содержания. Нет уж, увольте!

Но что тогда делать? Схватив отброшенную в приступе безысходности трубку, я набрал номер Сани Балаева – приятеля из соседнего подъезда.

Ответили мне после десятого гудка.

– Але! – послышался сонный голос товарища.

– Саня, привет! Это Витя! – Не поверите, но я готов был его расцеловать.

– Витя, ты что, бля, с тополя наебнулся? – зло спросил Саня. – В нормальных домах Лондона и Парижа звонить до полудня людям, находящимся в состоянии абстиненции и в отпуске одновременно, не принято.

Я настолько был рад услышать голос живого человека, что пропустил грубость мимо ушей.

– Ты понимаешь, Саня, у меня тут такая история…

Перепрыгивая с пятого на десятое, я кратко изложил суть проблемы.

Заканчивал рассказ я под неудержимый хохот товарища.

– Ну ты, Витя, даешь, ты бы еще туда хрен запихал!

Веселью Балаева не было предела.

– Да пошел ты, – обиделся я.

– Ладно, не дуйся. Я мигом. У тебя дверь открыта?

И тут меня прорвало: громогласно, витиевато, с перчинкой.

– А форточка открытая есть? – деловито поинтересовался Саня, когда я закончил поминать всех чертовых матерей и их прабабушек.

– Есть! – обрадовался я. – В комнате, которая с торца дома.

– Отлично! Никуда не уходи – скоро буду! – пошутил Балаев, гоготнул над своей неуместной шуткой и бросил трубку.

2

Минут через пять послышался страшный грохот и дребезг стекла. А еще через минуту в ванную вошел Саня. Улыбаясь во все лицо, он потирал рукой ушибленное при падении плечо.

– Черт возьми, чуть стекло не вышиб. Ну что тут у нас? – деловито, словно врач, осведомился он и присел на край ванны.

– Вот, – как можно невинней произнес я, выпучив глаза на застрявший в кране палец.

Палец к тому времени изрядно опух и начал синеть.

– Да-а, хреновое дело! – заключил Балаев, ознакомившись со всех сторон с застрявшей конечностью.

– Еще как хреновое, – уныло согласился я. – Что делать будем?

Саня почесал затылок.

– С мылом пробовал?

– Конечно, пробовал! Ты смотри, как он опух-то! Теперь хоть с мылом, хоть с вазелином!

– А может, воду включим, и его напором выдавит!

– Каким, к черту, напором? Ты когда в наших трубопроводах напор видел? Сплошные запоры! – Я уже почти орал.

– Да ты не кипятись, – стал успокаивать меня Балаев. – Сейчас чего-нибудь да придумаем!

– Ты только думай быстрей, – попросил я, немного успокоившись. – Палец пухнет, вода остывает.

Саня снова принялся усиленно массировать затылок. Две минуты мы сидели молча. Палец синел и ширился. И тут Санька осенило.

– Эврика! – закричал он.

Интересно, если бы у Архимеда палец в кране застрял, открыл бы он свой великий закон? Не думаю. Зато наверняка нашел бы способ быстрого извлечения пальца из крана, но я отвлекся.

– Эврика! – закричал Балаев и просиял. – Есть у меня сантехник один знакомый – золотые руки. Он твой палец враз извлечет.

– Ура! – обрадовался я, хотя с трудом представлял, как слова «сантехник» и «золотые руки» могут характеризовать одного и того же человека. – Давай зови его! Пока я совсем не опух.

Тут Саня принялся чесать за правым ухом. Отчего за правым? Вы у него сами спросите. На меня словно ковш холодной воды вылили. Если Саня чешет череп за правым ухом, значит, не всё так просто в этом мире, как кажется.

– Саня ты чего это? – дрогнувшим голосом спросил я, чуя неминуемую беду.

– Понимаешь, Витя, он к тебе не пойдет, – ответил он и шмыгнул носом.

– Как не пойдет? Ты ему ситуацию обрисуй и денег предложи!

– Тут в другом проблема, – смущенно признался Саня. – Он по утрам вообще никуда не ходит.

Балаев многозначительно щелкнул пальцами у горла.

«Хоть одно утешение, – подумал я. – Сантехник пьющий – значит, мужик нормальный».

Не спрашивайте, откуда такая логика, сам не пойму. Подозреваю причастность к этому таких понятий, как хреновая зарплата, грязная работа и традиция. Короче, если сантехник не пьет, он полный псих, а если пьет – значит, специалист! И нечего тут особо рассуждать.

– Так он что, с утра неподъемный? – спросил я, все еще надеясь на чудо.

– Еще как подъемный. Но только до магазина и обратно. Пока жбан не засадит, за работу не принимается – трясучка. А жбан он только к обеду приговаривает. У него это дело строго по расписанию.

– Черт подери! – Я вновь разволновался. – И что теперь делать! К обеду мне ногу по самое не балуй можно будет ампутировать.

– А ты еще разок попробуй, потяни его, – предложил Саня, кивая на палец. – Может, и выйдет.

Не поверите, но я послушался этого идиота и потянул. От боли у меня глаза чуть на лоб не вылезли. Матерился я на этот раз до хрипоты и заткнулся только тогда, когда Саня вдруг встал и вышел. Перепугался, скажу я вам, не на шутку. Неужели он обиделся и кинул меня одного? Вот гад! Я собрался крикнуть что-нибудь обидное ему вслед, но тут дверь опять отворилась. На пороге стоял Балаев с ножовкой по металлу, а на лице его играла ехидная улыбка.

– Ну что, будем резать? – спросил он. – По самое не балуй?

– Эй, ты чего, сдурел? – заорал я.

– Ладно, расслабься, кран пилить будем, – успокоил Саня.

– Да ты мне полпальца отхреначишь.

По поводу слесарных способностей Балаева я не имел никаких иллюзий.

– Не бойся, я на пяток сантиметров повыше возьму.

– Ну и толку-то со всего этого?

– Очень даже много. Ты сможешь вылезти из ванной и своими ножками потопаешь до Василия Петровича.

– До кого? – не понял я.

– До кого, до кого, до сантехника моего, Василия Петровича! Сено к лошади не ходит.

– Тогда уж лучше в больничку.

– Ты хочешь в больничку? – нахмурился Саня.

Я решил не возражать.

Балаев понял меня без слов и пристроился у крана с видом профессионала-пальцеизвлекателя. Надо отдать ему должное – работал он старательно. Не прошло и десяти минут, а я уже стоял на кафельном полу, подрагивая от холода, и обтирался махровым полотенцем. Лишь небольшая металлическая загогулина, впившаяся в средний палец правой ноги, напоминала о моем недавнем заточении.

Пока я обтирался и собирался, Саня сбегал к себе домой и переоделся. Я как раз размышлял о том, что надеть на правую «пленную» ногу, когда он вернулся.

– Ну? Готов? – спросил он, вваливаясь в прихожую.

– Что с ногой-то делать?

– У тебя же сланцы есть. Накинь их, – посоветовал Саня. – Тут недалеко, метров триста.

Надев на левую ногу зимний ботинок, а на правую летний сланец, я накинул толстовку, и мы вышли на улицу. Никогда не думал, что для того, чтобы обрести свободу одного-единственного пальца, мне придется пройти через столько испытаний.

Триста метров до дома Василия Петровича показались мне вечностью. Я краснел и кипел от ярости, когда мимо нас с гоготом пробегали подростки. Бледнел и смущенно шептал:

– Здрасте, – встречая знакомых.

А когда Саня забежал в магазин за водкой для Василия Петровича, я чуть не сгорел от стыда, потому как одна сердобольная бабуля, причитая на всю округу, пыталась всучить мне десятку. И всё-таки я преодолел эти триста метров.

3

Войдя в обычную панельную пятиэтажку, мы поднялись на второй этаж и остановились у обшарпанной деревянной двери.

– Так, слушай сюда, – сказал Саня, придерживая меня за рукав. – Петрович – он мужик непростой. Ты ему ногу сразу под нос не суй, может и послать. Он, понимаешь, пофилософствовать любит. Ты слушай и не перечь. Понял?

Я кивнул.

После испытанных потрясений можно пережить и сантехника-философа.

– Тогда пошли? – Саня весело подмигнул и толкнул дверь.

Однокомнатная квартира Василия Петровича произвела на меня удручающее впечатление. Жёлтые потолки, старые, затёртые до дыр обои, древняя, почти разваливающаяся мебель и затхлый, скребущий горло запах.

Хозяина мы застали на кухне.

– Можно в гости? – спросил Саня, обращаясь к здоровому детине, сидящему на табурете у окна.

На столе перед ним стояла бутылка «Столичной» и наполненный на четверть граненый стакан. Василий Петрович медленно повернул голову и посмотрел на Сашку узкими щелочками глаз. Прошло несколько секунд, прежде чем он узнал гостя.

– О! Александер! – наконец-то произнес он, и покрытые густой щетиной щеки расплылись в дружественной улыбке. – Проходи! С кем ты?

– Это мой друг – Витя.

Василий Петрович скользнул по мне взглядом, наткнулся на впившийся в палец кран, ухмыльнулся и сказал:

– Что же, проходите, садитесь.

Мы придвинули табуретки и уселись к столу. Саша достал из кармана бутылку «Столичной» и копченую скумбрию.

– Гуманист! – изрёк Петрович, увидев рыбину. – Ценю.

Нарезав рыбу и налив нам с Саней по четверти стакана, Петрович произнёс:

– Давайте за любовь, пацаны! Дай бог вам не обжечься, как мне!

Мы выпили. Я хотел сразу перейти к делу, но Саня меня опередил.

– Ну как жизнь, Петрович? Чего нового? – спросил он, подцепляя с блюдца кусочек скумбрии.

– Да какая тут жизнь, Санек! Так, проживание. Вчера какой-то ухарь приходил, весь на понтах. Морщился, корежился, чуть ли не блевал. Вы, говорит, Василий Петрович, слесарных дел мастер будете? А сам нос воротит.

– Ну? – осклабился Сашка, предчувствуя развязку.

– Вышвырнул я его! – гоготнул Петрович и вслед за Сашкой подцепил кусок рыбы. – Взял зашкварник и вышвырнул. Воротит его, видите ли. Меня вот, может, при виде таких, как он, воротит – пидорасы манерные!

– Да уж, – согласился Саня, заговорщицки мне подмигнул и наполнил стаканы на четверть.

Новую дозу организм принял гораздо охотней предыдущей. В голове приятно зашумело, и я с удовольствием отметил, что мне стало гораздо легче.

– Я тут вот о чём подумал, – сказал Петрович, обтерев рукой рот и поставив стакан на стол. – Ведь состояние покоя может быть равносильно равноускоренному движению, не так ли?

– Это почему же? – впервые с момента прихода к Петровичу вступил в разговор я.

– Судите сами. Если в абсолютной пустоте тело движется равноускорено, и так же движется наблюдатель этого тела, то друг для друга они находятся в состоянии покоя. Других же тел для опровержения данного утверждения не существует. Логично?

– Ну да, – почти одновременно сказали мы с Сашкой.

Воцарилась пауза. Петрович, воспользовавшись нашим молчанием, налил в стаканы.

– И что из этого следует? – не вытерпел я.

Зато я, кажется, понял, откуда в этом человеке столь огромное безразличие к себе. Было в его философии нечто фатальное.

– И вообще! – громогласно добавил вдруг Петрович. – Запомните, пострелята. Нет никакого мира или как её там – Вселенной. Нет ничего. Есть обман умников, которым нужно, чтобы вы пахали на них. Поверьте старому сантехнику. Мир возникает в день вашего рождения и умирает вместе с вами, а до и после нет ничего. Но для вас это слишком жестоко. Вам лучше считать, что мир существует только из-за того, что рождаются и умирают в нем не одновременно.

Петрович взял бутылку и добавил в стаканы до половины.

– За мир!

– За мир! – переглянувшись, согласились мы.

«Вот теперь совсем окосел», – подумал я, пытаясь подцепить кусок скумбрии.

На голодный желудок, да после ночной – немудрено. Балаев же от выпитого лишь раздобрел и, похоже, напрочь забыл о том, зачем мы пришли.

Положение спас Петрович.

– Вы, Саня, собственно, чего пришли-то? По делу?

– А-а! – спохватился Балаев и кивнул на меня. – Вон у Витьки палец в кране застрял. Вытащить не может.

– Всего-то? – удивился Петрович.

Он нагнулся к моей ноге, а в следующую секунду я держал в руках злополучный фланец. Я и испугаться толком не успел, а самое главное, не почувствовал никакой боли.

– В нашем деле главное что? – улыбаясь, спросил Петрович.

Похоже, наши вытянутые от удивления лица доставляли ему истинное наслаждение.

– Что? – словно попугай переспросил я.

– В нашем деле главное – наркоз! – гоготнул хозяин и дружески похлопал меня по плечу.

А потом немного грустно добавил:

– Жаль, не всем помогает.

Теория пупка

1

Вечер, придя на смену знойному летнему дню, принес долгожданную прохладу. Туман, почти осязаемый внизу, а у макушек деревьев выдыхающийся в легкую незримую дымку, окутал лес, придав ему загадочный, почти сказочный вид. Уставший ветер чуть слышно шелестел кронами деревьев. От озера тянуло сыростью. Комары, прятавшиеся весь день от жары в тени, напомнили о своем существовании неприятным писком.

Мы сидели у костра и ждали, когда подоспеет вечерняя уха. Что ни говори, а вечерняя уха отличается от любой другой, как плотва от окуня. Она и наваристей, и дольше, и под неё, да под холодную водочку, рассказываются самые интересные рыбацкие истории.

– Хороший день был, Игнат, – сказал мой друг и напарник по рыбной ловле Андрюха Котов.

– Отличный, – кивнул я и зачерпнул ложкой уху из котелка на пробу.

День и впрямь выдался теплым и уловистым. Сегодня мы сняли с продольников пятнадцать щук. Одна из них тянула на десять с половиной килограмм. Не рекорд, конечно, для карельских озер, но хороший повод для гордости.

– Может, по стопочке уже? – Андрюха кивнул в сторону берега, туда, где в прохладной воде охлаждалась водка.

– Да, пора бы, – согласился я и достал из рюкзака стаканы.

Водка к вечерней ухе не пьянство, а ритуал. Андрей вернулся с бутылкой, разлил по стаканам, и мы с удовольствием выпили за удачный рыбацкий день.

– Слушай, Игнат, – пробубнил Андрей, жуя бутерброд. – Я тут в Интернете на интересную загадку наткнулся.

– Что за загадка? – оживился я.

Надо сказать, что я с детства любил всевозможные тайны, и Андрей это знал.

– Очень простую. Вот у всех людей есть пупки, так?

– Так!

– А теперь скажи мне, а были ли пупки у Адама и Евы?

– Тоже мне загадка! – улыбнулся я, наливая по второй. – Нет, конечно, у них же матери не было. Бог создал Адама из глины и вдохнул в него душу, а Еву из ребра изобразил. Хотя подожди, кажется, евреи считают, что первой женщиной была Лилит, которая потом превратилась в демонессу, но это мелочи. В общем, не было у них никаких пупков!

Андрей хотел возразить, но, услышав шаги, прервался. В том, что на огонек заглянул гость, ничего удивительного не было. Неподалеку от нашего лагеря стояли две деревни, Вилга и Черный порог. Дорогой ходить из деревни в деревню далеко, вот народ и ходил напрямик – лесной тропой вдоль озера. А поскольку всем известно, что у рыбаков водочка водится, то местные мужики, не стесняясь, наведывались к приезжим.

Естественно, мы ожидали увидеть местного ходока и сильно удивились, когда из ельника показался бородатый старик в длинной суконной рубахе, серых штанах и лаптях. Солдатская котомка через плечо, а в ухе горит слезинка стеклянной серьги.

«Волхв! Как пить дать волхв!» – не знаю почему, но именно это слово первым всплыло в голове при виде старика.

– Вечер добрый, – слегка поклонился старик. – Дозволено ли мне будет сделать привал?

– Нет проблем, располагайтесь, – встав, произнес я и зачем-то тоже слегка поклонился. – Меня зовут Игнат, а это Андрей.

– Петр, – представился старик.

Скинув котомку, он присел к огню.

– Уху будете, Петр? – радушно предложил Андрей. – Не откажусь.

2

Мы сидели у костра, выпивали и уплетали наваристую уху. Петр пил мало, все больше налегал на съестное и внимательно слушал нас. А между тем возобновившийся спор о пупках Адама и Евы достиг своего апогея.

– Вот ты представь, – доказывал раззадоренный Андрей, – если Господь всемогущ, что ему стоило продумать все нюансы деторождения и создать пупок.

– Хочешь сказать, и первородный грех он предвидел? Глупость, зачем ему такой огород городить? Чем Адам и Ева без пупков плохи? Просто ты подгоняешь всё под привычные рамки. Адам и Ева могли прекрасно жить без пупков!

– Молодые люди, – вмешался в наш разговор до сих пор молчавший старик, вытирая окладистую бороду от остатков ухи, – могу ли я попробовать рассудить ваш спор?

– Ха! Да, пожалуйста, – в горячке спора выкрикнул я.

К тому времени у меня сложилось четкое ощущение, что наш гость – старовер-отшельник. Старик откашлялся, словно докладчик перед речью, хитро прищурил глубоко посаженные глаза и начал рассказ:

– В бытность свою монахом долгое время жил я в Соловецком монастыре при архимандрите Никаноре и имел доступ ко многим книгам, скрытым от мира.

– Ух ты! Неужели в них о пупках Адама и Евы было написано? – не удержался я от иронии.

Старик неодобрительно сдвинул седые брови и многозначительно кивнул в сторону бутылки с водкой. Кровь бросилась мне в лицо, и я прикусил язык.

Старик кашлянул и продолжил:

– Я вижу, вы немного знакомы с библейскими легендами. Но должен сказать, что многое в современных источниках претерпело изменения, а многое и вовсе забыто. Так вот, в одной почтенной книге, имени коей вам и знать необязательно, рассказывается о сотворении мира и человека. Книга сия гласит, что когда в день шестой Бог создал из глины Адама и Лилит, первых людей, и вдохнул в них душу, то остались они неподвижно лежать на земле, ибо узрели Бога своего и прониклись таким трепетом, что боялись даже дышать. Господь пришел в недоумение от неподвижности творений своих. Дабы привести их в чувства, он слегка пощекотал их перстом по животам. Так у Адама и Евы появились пупки. С тех пор прикосновение перста Господня передается из поколения в поколение. Такая вот история, молодые люди, а теперь позвольте поблагодарить вас за ужин и откланяться. Мне пора в путь.

Прежде чем мы сумели хоть что-то предпринять или сказать, Пётр исчез в сгущающихся сумерках, словно и не было его, а секунду спустя по лесу разлилось голубое сияние.

– Пётр! Пётр! Подождите! – Андрей вскочил и кинулся в лес за стариком, а я остался у костра, понимая всю бесполезность его поиска.

Вернулся Андрей через несколько минут крайне озадаченным.

– Его нигде нет, – растерянно произнёс Андрей. – Как сквозь землю провалился!

Его слова не удивили меня. Где-то в глубине души я понимал, что так всё и должно быть.

– А ты чего за ним погнался? – поинтересовался я.

– Да так, спросить кое-что хотел, – отмахнулся Андрей.

– И чего?

– Теперь не важно!

– Давай уже рассказывай!

– Я хотел узнать у Петра, а есть ли пупок у Бога, – несколько смутившись, признался Андрей.

– Достойный вопрос, – согласился я, наливая водку в стаканы, – и на него и я сам дам тебе ответ.

– Да неужели? – огрызнулся Андрей. – Всё очень просто. У Бога пупка нет, потому как он сам пупок, – ответил я и рассмеялся.

– Вот ты смеёшься, а я считаю…

В ту ночь мы проспорили до самого утра.

Я, Тварь и Роден

Мне явилась Тварь – странное мифическое существо, уносящее в иные миры. Стоя на крыльце, с жадностью глотаю свежий зимний воздух. Мороз, проникая под свитер, успокаивает разбушевавшуюся от работы кровь. Крыльцо возносит над окружающим миром. Я смотрю окрест. Снег – всюду снег. Лишь кое-где прорываются на поверхность жухлые пучки травы, да голые ветви кустов – останки летнего буйства природы. Небо серое и бесчувственное на западе, на востоке – там, где холодное северное солнце прячет изнеженное тело за однообразными корпусами домов – приобретает одухотворенный оттенок розового. Боже! Разве небо бывает таким чистым и девственным, нетронутым, непревзойденным и независимым? Чистое и безоблачное небо, что может быть красивей? Чувствую себя памятником. Столпом мира – олицетворяющим человечество. Я хочу быть вечным. В бронзу меня. В бронзу. В века!

– Как жаль, что мертв Роден, – думаю я. – Великий ремесленник скульптуры. Он и только он мог запечатлеть чувства в камне. Он подарил чувствам вечность. Тело становится невесомым, незримым, и я слышу призывное хлопанье крыльев Твари. Она давно кружит над полем, ожидая меня. Куда отнесёт меня она на этот раз? Неужели к самому Огюсту Родену?

Оттолкнувшись от крыльца, взлетаю и усаживаюсь на её спину. Мы поднимаемся. Земля исчезает за тонкой пеленой перистых облаков. Воздух вокруг дрожит и сворачивается в тугую спираль. Мне трудно дышать.

– Ну, давай же! Давай! Выноси! – беззвучно кричу я.

Несколько мучительных мгновений, и мы вырываемся из плена небытия. Облегчённо вздыхаю – прорвались! Но я рано успокоился. Заложив крутой вираж, Тварь входит в штопор. Поток встречного ветра закладывает уши. От испуга я зажмуриваюсь и изо всех сил хватаюсь за лохматую гриву. Тварь неисправима.

Несколько секунд стремительного спуска, и вот мы уже парим над крышами большого города. Париж – безошибочно определяю я, глядя на Эйфелеву башню. Мы летим к площади Альма, расположенной неподалеку от набережной Сены.

Облетев Дворец электричества, сверкающий множеством огней, мы снижаемся напротив небольшого белого здания с рядом античных колонн. Вдоль фасада неспешно прогуливается человек. Атлетический торс с покатыми плечами, массивная, коротко остриженная голова и немного короткие, не пропорциональные телу ноги. Это Роден. Короткие ноги? Боже, что я говорю! У гения не может быть коротких ног.

Тварь бесшумно приземляется у ног мэтра и склоняет пред ним голову. Приехали. Я спускаюсь на землю. Прыгаю – разминаю затёкшие от напряжения ноги.

– А, это ты, – снисходительно говорит Роден, обращаясь к Твари.

В его голосе чувствуется уверенность и сила.

– Прилетела навестить старика?

Тварь часто кивает головой в знак согласия и жмётся к ногам мэтра. Неказистое чудовище, доставившее мне столько мук и страданий, ведёт себя перед Роденом, как кроткий ягнёнок. Я поражён. Что же за сила скрыта в человеке, подчинившем себе такого монстра? В голове всплывает фраза, прочитанная в одном из учебников:

«Тиран и деспот в быту, гений в скульптуре».

Поймав его жёсткий целеустремлённый взгляд, понимаю – это правда. Неужели он меня видит? Сделав несколько шагов в сторону, убеждаюсь, что ошибся. Взгляд мэтра скользит мимо, упираясь во Дворец Электричества – символ прогресса нового столетия.

– Будущее грядет, – печально произносит Роден, и Тварь вновь кивает.

Я с удивлением смотрю на залитое электрическим светом здание, стоящее по другую сторону площади. Неужели десяток электрических ламп может повергнуть человека в такое уныние?

– Раз уж ты прилетела, – говорит Роден. – То мы можем посмотреть на наши скульптуры, здесь собрано всё самое лучшее.

Роден и Тварь входят в павильон, я спешу вслед. Вот они; маленькие и большие; божественно красивые и откровенно реалистичные; обнажённые – мэтр не приемлет одежд. Все они, детища Родена. Их здесь, наверное, не меньше двухсот. Разные, не похожие друг на друга, они толпятся вокруг. Я чувствую смятение. Оглядываюсь в поисках помощи, но зал пуст. Тварь и Роден словно растворились в своих творениях.

Я пытаюсь упорядочить ощущения и подхожу к ближайшей скульптуре – фигуре обнажённого, атлетически сложённого молодого человека. В его правой руке зажат кусок материи, которую он прижимает к кровоточащей на голове ране. В лице застыли боль и досада поражения. Но это не всё, есть что-то ещё, чего сразу не замечаешь. Делаю несколько шагов назад, в поисках нового ракурса, и улавливаю некую асимметрию, ускользавшую ранее, но чувствовать не значит понимать. Я теряюсь в догадках, а потом понимаю: левая рука, согнутая в локте и приподнятая на уровень лица, совершенно расслаблена. Она словно живёт отдельной от тела жизнью. В ней чувствуется свобода и независимость, сила и стремление к жизни – так не бывает.

В этот момент доносится призывное хлопанье крыльев Твари. Я выбегаю на крыльцо павильона, надеясь, что ошибся, но надеждам не суждено оправдаться. Тварь кружит над крыльцом, ожидая. Сколько прошло времени с нашего прибытия? Час? Два? Мало! Однако с Тварью не поспоришь.

Я отталкиваюсь от крыльца, взлетаю и усаживаюсь на спину. Мы возвращаемся. Скоро начнется переход, с его тягучим и непригодным для дыхания воздухом, но я думаю о другом. Перед внутренним взором мелькает калейдоскоп лиц, запечатленных в камне, гипсе, мраморе, глине, бронзе. Детища Родена. Многих из них я видел впервые, но всё равно безошибочно узнавал руку мастера. Неожиданно скульптурный ряд сменяют лица живых. И мимо проносятся лики давно ушедших людей: Моне, Ренуар, Мопассан, Сезанн, Дега, Бальзак, Гюго, Мане, Золя. Сколько их? Десятки? Сотни? Современники Родена, величайшие умы, гении искусства, цвет нации. Что заставило их явиться на свет в один век? Ответ на этот вопрос не знает никто, даже Тварь – странное мифическое существо, уносящее меня в иные миры.

Ноги

Он сидел между двух палаточных ларьков – сухонький старичок шестидесяти лет. Потрепанный бушлат, серые брюки, почти непригодные для ношения кирзовые сапоги, зимняя шапка с давно свалявшимся мехом да тряпичная сумка – вот и всё имущество.

Огромные деревья, прорастающие из синего бездонного неба, достигали земли, жадно впиваясь в неё корнями. Тысячи ног безуспешно пытались втоптать в асфальт весеннюю грязь. Он смотрел на всё это великолепие, радовался небу, рождающему деревья, и тому, что оно не принадлежит ногам. Ноги мира затоптали бы его, даже не заметив, какое оно голубое.

Слабые ноги слишком горделивы, чтобы замечать что-то, кроме себя. Иногда они наступают друг на друга, и тогда сверху слышится ни к чему не обязывающее:

«Извините!», «Постите!», «Ой!».

Некоторые из них замедлялись напротив него, что-то бормотали под нос их хозяева, а затем несколько монет падали в шапку. Он никогда не благодарил ноги за милостыню. Он знал: ноги кидают монетки только для того, чтобы почувствовать себя уверенней, или пытаются замолить свои грехи – слабые ноги. Сильных ног мало. Таких, как у него.

Еще несколько монет упало в шапку – черные лакированные туфли, совсем чистые – осторожные ноги.

Он взял шапку и положил на колени – пересчитал мелочь. Десять, пятнадцать, тридцать пять, почти семьдесят рублей – много. Значит, скоро их нужно отдать. Скоро появится тот, кто нуждается в них.

– Мужик, добавь на бутылку, – слышится сверху старческий голос. – По-жа-луйста.

По соседству с ним стоят старые поношенные бурки – терпение и зависимость.

– Для тебя у меня ничего нет, – отвечают проходящие мимо ботинки буркам. – Я не алкоголичка.

– Нет.

– Не алкоголичка! – последние слова звучат как мольба. – Я для внука!

Ботинки отворачиваются от бурок, делают шаг – их одолевает сомнение. Ботинки делают второй шаг и сожалеют. Третий – совесть ещё зовёт повернуть назад. Четвертый – всё, черта пройдена – они не вернутся.

Он поднимает голову. Встает. У него сильные ноги, поэтому он так редко ими пользуется.

– Вот возьмите, – говорит он, протягивая горсть монет буркам.

– Нет, что вы! Я не могу!

– Возьмите, они вам нужны. Позже я приду к вам и помогу, а пока берите.

Он смотрит прямо в глаза, и она принимает его – берет деньги.

– Храни вас господь, – шепчет и уходит.

Он снова садится. Когда он попал в этот мир, он был удивлён: как много здесь слабых ног. Слабые ноги подают милостыню, считая её добром, называют это гуманностью – врут сами себе, утешая слабые ноги. В его мире никто не подает милостыню. Сильные ноги всегда видят и чувствуют ближнего, они не дадут упасть, они помогут, когда тяжело, они не отвернутся, когда трудно. Сильные ноги не подают милостыню.

– Два стаканчика мороженого, – слышится сверху.

Он поворачивается на голос. Не по сезону легкие туфли стоят перед палаткой, а рядом неторопливо переминаются маленькие черные башмачки.

– Не хватает, – доносится из палатки.

– Тогда одно.

– Бабуля, здесь и на одно не хватает!

Туфли отходят от ларька.

Он встает на сильные ноги. Они сейчас нужны туфлям и черным башмачкам. Поднявшись, смотрит на палатку. Женщина – красивые, но слабые ноги. Она смотрит на туфли и ждет. Её ноги хотят помочь, но они слишком слабы.

– Вот возьмите, – говорит он, протягивая горсть монет.

Не трогайте мои карандаши

Неподалеку от нашего дома жило чудовище. Оно пряталось в лесу за нашим полем. Я никогда его не видел, но всегда знал, что оно там. Часто украдкой от родителей я убегал на край поля, туда, где лишь небольшая прозрачная неглубокая река отделяла меня от темного леса. Чудовище отчего-то боялось реки и никогда не переходило его – это я знал точно.

Прибежав к ручью, я вытаптывал небольшой пяточек травы и ложился слушать чудовище. Оно всегда ходило поблизости. Я слышал хруст веток и завывания, но никогда, как бы ни старался, не мог увидеть чудовище. Возможно, чудовище, как и я, приходило слушать – пряталось и ждало, а я лежал тихо, и оттого чудовище сердилось, бегало по лесу и жалобно выло. Каждый раз, пока я так лежал и слушал чудовище, дома складывали мои карандаши, поэтому, немножко послушав чудовище, я бежал домой.

В комнате я никого не заставал, а карандаши лежали сложенные аккуратной горкой на краешке стола. Мама спрашивала у меня:

– Разве плохо, когда все карандаши сложены в одном месте?

Я молчал и удивлялся ей. Когда она уходила, я начинал раскладывать карандаши: красный на подоконник, синий на верхнюю полку, зеленый к цветам, и так, пока все они не оказывались на своих местах. А потом я садился рисовать чудовище.

Однажды я так засиделся, что услышал, как ветер поет за стеной и колыбель дня восходит в небо. Испугавшись, что свет лампы может кого-нибудь разбудить, я выключил её и лег спать. И мама тоже уснула, подумав:

«Хорошо, что он успокоился. Его карандаши так ужасно скрипят».

По утрам мама говорила, что в темном лесу нет никакого чудовища. Мои братья и сестры знают это, а я нет. Мама забирала из моей комнаты все рисунки и уносила к себе. Она не выкидывала их, а сидела по вечерам, когда её никто не видел, и разглядывала. Я знал и негодовал:

«Она знает про чудовище! Она обманывает всех!»

Однажды в комнате я застал младших сестер. Они перекладывали карандаши так, словно хотели разозлить меня, и я сказал им:

– Не трогайте мои карандаши.

Чтобы подтвердить серьезность своих слов, я больно дернул одну из них за косичку. Узнав об этом происшествии, мама сильно на меня разозлилась, отобрала карандаши и спрятала в печку. Ночью я прокрался на кухню и стал искать в печи карандаши, но не нашел. В следующую ночь снова искал их в печи. И тогда утром мама сказала, что в печи карандашей нет и не было, и не надо по ночам в печь за ними ползать, от меня потом все постельное белье в саже. А карандаши лежат в её комнате на тумбочке.

Я побежал в мамину спальню и забрал карандаши. Чувствовал я себя ужасно. Я два дня не рисовал чудовище – оно могло обидеться.

Вечером того же дня приехал отец, и чудовище ушло. Мама всё ему рассказала. Он хмурился и спрашивал про чудовище, а я смеялся ему в ответ и говорил, что чудовища нет.

– Оно испугалось тебя, папа, и ушло! – говорил я, и отец смеялся вместе со мной.

– Правильно, – говорил он. – Чудовища нет.

А потом, спохватившись, спрашивал:

– А ты сложил карандаши?

– Ага.

– Как я тебе велел?

– Да, горочкой на краю стола.

– Молодец, теперь так всегда и поступай.

В ответ я промолчал.

Трое с лопатой

Сегодня после полудня в дверь позвонили. Услышав звонок, я очень разозлился, поскольку трудился над концовкой рассказа «Тухлые яйца» и дело это у меня совершенно не клеилось. Я решил не открывать, но в дверь звонили так настойчиво, что нервы мои не выдержали, и я пошел открывать.

На пороге, источая непереносимое амбре, стояли три небритых мужика в серых фуфайках. В руках у одного была обычная совковая лопата. Я сдвинул брови и зло глянул на мужиков.

– Премного извиняйте, – виновато начал самый щуплый. – Вы будете Авве Добре – писатель?

– Ну да, – процедил я, внимательно разглядывая гостей.

– Вот и хорошо, – обрадовался щуплый, а его спутники шмыгнули носами в поддержку товарища. – Тут, понимаете, какое дело, нам помощь нужна. Совсем народ достал – ходят следом, глупости спрашивают.

– Так-так, продолжайте, – заинтересовался я и отворил дверь шире.

Из рассказа щуплого стало ясно, что троица моих гостей имеет странную привычку курить, и через неё все свои неприятности.

– Понимаете, привычка у нас такая, – раздосадовано жаловался щуплый, представившийся Федей, под тяжелые вздохи товарищей. – Вот курим мы втроем. Я, допустим, курю. Выкуриваю сигарету, кидаю на землю и притаптываю. Вася, – здесь Федор ткнул белобрысого напарника в грудь, – плюет на окурок, а Ваня (кивок на гостя с лопатой) закапывает его землей. Потом Ваня передает мне лопату, а Вася закуривает. Курит, топчет, Ваня плюет, я прикапываю и передаю лопату Васе. После закуривает Иван, курит.

– Подождите-подождите, а что вы хотите от меня? – прервал я рассказ щуплого.

– Ну, дык как же! Вы это, напишите о нас в своей газете. Объясните людям. Скажите, мол, привычка такая, и пусть они за нами не ходят. А то только встанешь, прикуришь – сразу толпа вокруг собирается. И вот, толком не покурив, приходится топтать, плевать, закапывать. Вы уж посодействуйте – убедите население. Мы люди обычные, к вниманию непривыкшие, стесняемся мы.

– Ну хорошо, напишу, – согласился я, тронутый столь тонкой историей. У каждого из нас есть свои «фишки», и эти трое совсем не исключение. – Сегодня же напишу!

– Спасибо! Премного благодарны! Не смеем задерживать! – воодушевленно за всех поблагодарил Федор.

Пожав по очереди мне руку, гости спешно удалились. Вот такая просьба поступила ко мне сегодня сразу после полудня, и я с удовольствием выполняю её. Дорогие граждане! Пожалуйста, если на улице вы увидите троих с лопатой, не смейтесь над ними, не показывайте пальцем и не пытайтесь следить. Дайте людям спокойно покурить. И помните: кто, когда, как и с кем курит – не ваше собачье дело.

Тухлые яйца

Однажды Семён Семёнович Семимилёв проснулся дома и подумал: «Какой запах странный в комнате. Наверно, жена готовит яичницу из протухших яиц и сама не замечает этого».

Семён Семёнович приподнялся в кровати, ударил кулаком в стену и крикнул жене, чтобы не готовила яичницу из протухших яиц. Жена ответила, что он совсем сдурел, яйца в доме все до одного хорошие, а запах, скорей всего, идёт от Селиверстовых.

Тогда Семён Семёнович взял с полу тапочек и стал стучать в другую стену и кричать соседям Селиверстовым, чтобы они прекратили жарить тухлые яйца, а если других нет, то шли бы к ним и взяли хороших.

Селиверстовы из-за стены хором ответили, что жарят исключительно хорошие яйца. В доме у них вообще нет протухших яиц, в чём они уверены безоговорочно, так как сами всю ночь их проверяли.

«Скорей всего, это Самсоновы из квартиры внизу жарят тухлые яйца», – предположили Селиверстовы.

Доводы соседей показались Семену Семёновичу убедительными, и он, спустив ноги с кровати, принялся молотить ими по холодному полу и кричать Самсоновым, чтобы они немедленно прекратили жарить тухлые яйца, потому как совершенно невозможно терпеть такой тяжкий смрад.

Однако и Самсоновы ответили, что в доме у них только хорошие яйца.

«Наверное, Смирновы из квартиры сверху жарят тухлые яйца», – подсказали они.

– Так вот кто жарит тухлые яйца! – в бешенстве вскричал Семён Семёнович.

Встав с кровати, он сунул ноги в тапочки, достал из шкафа ружьё и отправился к Смирновым.

Застрелив из ружьё Смирновых, Семён Семёнович залез в холодильник и стал ощупывать яйца. Как назло, ни одного протухшего среди них не было, и даже на сковороде жарились очень хорошие яйца.

«Странно», – подумал Семён Семёнович.

Больше подумать он ничего не успел, так как в квартиру вбежал Сашка, сын Самсоновых, и, перепрыгнув на одной ножке, как в классиках, через тела хозяев, сказал: «Мама просила передать, что дело совершенно не в яйцах. Просто, оказывается, она жарила на масле, купленном вчера у торгаша Козлова, и масло это оказалось прогорклым. Кстати, масло покупали и Селиверстовы, и Самсоновы, и Смирновы, и вот теперь, сами того не ведая, навели запаху такой дикой невыносимости».

Семён Семёнович мазнул пальцем по сковороде и попробовал. Масло действительно оказалось прогорклым. Сконфузившись, Семён Семёнович сплюнул в раковину.

«Что ж, – решил он. – Раз дело не в яйцах, значит, Смирновы не виноваты. Я, получается, тоже ни в чём не виноват. И жена моя не виновата, и соседи не виноваты, а виноват во всём торгаш Козлов, продавший прогорклое масло». Извинившись перед всеми соседями, Семён Семёнович предложил проучить торгаша Козлова.

Вечером того же дня на торговой площади семьи Семёновых, Селиверстовых, Самсоновых нещадно и не без удовольствия лупили провинившегося Козлова, а около мясной лавки, что напротив, жильцы из соседнего подъезда Тимофеев, Трофимов и Тополев лупили её владельца, торговца Хренова.

Иван Иванович

Однажды Иван Иванович пил на кухне водку и закусывал огурцом. Водка, надо сказать, так себе – спирт бодяжный. Да и огурец не первой свежести – плесневелый. Но делать Ивану Ивановичу было решительно нечего – выходной как-никак. Он пил бодяжную водку, закусывал её плесневелым огурцом и размышлял.

А размышлял Иван Иванович вот над чем: «Вот, скажем, если во всем есть душа, – думал он, – то, стало быть, она есть в каждой травинке? А предположим, что некая овца ест траву и вместе с ней души травинок. Стало быть, душа овцы состоит из душ травинок. Значит, овца – суть травинки. Однако овца умнее травинок, а почему? А потому что души травинок в овце трансформируются. Значит, овца – трансформатор душ травинок. Ну, а предположим, овцу съест волк, и тогда выходит, что травинки – это овца, а овца – это волк. Выходит, волк – это дважды трансформированные травинки».

– Что из этого следует? – спросил сам себя Иван Иванович и тут же нашелся с ответом:

– А получается, что если я буду есть волков, то вскоре стану довольно умным.

От столь неординарной и крайне экстравагантной мысли Ивану Ивановичу захотелось выпить. Наполнив стакан на четверть, он залпом его опорожнил. Крякнул от удовольствия. Обтер рукавом губы и презрительно глянул на огурец.

– От вас вся глупость, – сказал Иван Иванович и погрозил огурцу пальцем. – Мелкие душонки – не трансф-фрам-миров-ванные.

Двадцать дней кряду Иван Иванович пил водку, ел только мясо, хищно поглядывал на соседей по коммуналке и грозился в ближайшее время защитить докторскую диссертацию по философии. А к исходу двадцать первого дня Иван Иванович стал кидаться на людей, покусал Иринку, дворничиху, Игоря, слесаря ЖКХ, и верно, натворил бы еще немало бед, если бы не вызванный соседями участковый, который враз усмирил хулигана, оглушив рукоятью пистолета. Ближе к полуночи того же дня Ивана Ивановича отвезли в лечебницу.

Круги на воде

Зинаида Андреевна Полушина умерла под утро в маленькой комнатке коммунальной квартиры, что по проспекту Ленина. Умерла во сне, легко и тихо, никому не причинив особого беспокойства. Женщиной она была одинокой, и потому до обеда в коммуналке никто о ней не вспоминал. Только ближе к полудню Анфиса Викторовна, соседка-пенсионерка из угловой комнаты, решила навестить заспавшуюся подругу.

Обнаружив, что Зинаида Андреевна мертва, Анфиса принялась причитать и креститься. Она никак не могла взять в толк, как такая бойкая и жизнерадостная старушенция могла взять и умереть. В этом Анфисе чудилось некое кощунство.

Причитая над телом покойной приятельницы, Анфиса вдруг вспомнила о деньгах, которые Зинаида хранила на черный день. Подойдя к комоду, старушка выдвинула верхний ящик и откинула стопу пожелтевшего от времени постельного белья. Деньги лежали на месте. Взяв пачку, Анфиса отсчитала ровно пятьдесят рублей, именно столько подруга заняла у нее пару дней назад, сунула их в боковой карман халата, а остальные положила на место. После всех манипуляций Анфиса еще раз перекрестила умершую и пошла к соседям сообщать новость.

Первым Анфисе попался Иван Иванович – алкаш из комнаты напротив.

– Ой! Ванечка! Представляешь, Зина умерла, – навзрыд заголосила Анфиса.

– Как умерла? Еще вчера бегала! – изумился сосед.

– Так и умерла. Я к ней в комнату захожу, а она на кровати мертвая лежит.

– Свят-свят, что ж деется, – перекрестился Иван Иванович. – Да храни господь её душу.

– Пойду Ирине с Колей скажу, они верно на обед пришли уже.

– Беги, беги, родная.

Дождавшись, когда Анфиса зайдет в комнату Ирины и Николая Титовых, Иван Иванович юркнул к Полушиной, поклонился покойнице и осенил себя крестом. Затем подошел к буфету, распахнул створки и из-за пакета с мукой извлёк бутылку водки. Про эту заначку сосед знал давно, поскольку часто сиживал у Зинаиды в гостях. И теперь, логично рассудив, что покойнице водка ни к чему, он решил присвоить бутылку. Покойница ему еще и благодарна будет, если он за помин ее души выпьет.

Ирина и Николай Титовы, узнав от Анфисы о смерти Зинаиды Андреевны, очень расстроились. Беременная Ирина даже всплакнула, вспомнив, что покойная относилась к ней как к дочке. Анфиса попыталась успокоить будущую мамашу, но не выдержала и разрыдалась сама. Когда Анфиса ушла, Ирочка сказала мужу:

– Коленька, беги в жилищное управление

– Зачем? – удивился супруг.

– Как зачем? Ты сходи насчет освободившейся комнаты, поговори, пусть нам её отдадут.

Николай насупился, хотел возразить, но передумал, накинул ветровку и вышел. Между тем новость о смерти Зинаиды Андреевны, подгоняемая Анфисой, облетела весь дом. В тот первый четверг июня в доме только и говорили о том, какой хорошей женщиной была Полушина, и что жить бы ей еще и жить.

Неподалеку от дома, где жила Полушина, был небольшой пруд. На берегу пруда играли Эллочка и Костик Кузнецовы. Они кидали в пруд камни, смотрели на расходящиеся от них круги и, к счастью своему, не ведали о том, что баба Зина из соседнего подъезда умерла.

Слежка

Александр Анатольевич Абрамов работал на большом металлургическом заводе слесарем и работал бы до сих пор, но приключилась с ним беда. В сентябре месяце прошлого года Александру Анатольевичу стало казаться, что за ним кто-то следит – наблюдает, и не просто наблюдает, а прямо в спину дышит.

Вот идет он в толпе, а спину словно сверлит кто-то или вилкой кривой ковыряет. Неприятно, просто жуть! А по ночам его кошмары стали мучить. Снится будто смерть за ним ходит. Терпел, терпел всё это безобразие Александр Анатольевич, терпел и однажды, семнадцатого числа сентября месяца прошлого года, не вытерпел. Шел он с работы и чувствует, вот он, супостат, прямо за его спиной. Развернулся Александр Анатольевич и засветил кулаком супостату прямо в глаз. С тех самых пор Абрамов безработным ходит, потому как супостатом оказался мастер цеха, где работал Абрамов, и ни за кем он не следил, а шел, как и все, домой к жене и детям.

Сидит теперь Александр Анатольевич дома, не работает, и через то имеет великое облегчение, потому как ему ничего такого не кажется. А если кто спросит про увольнение, то отвечает:

– С работы меня начальник выжил. Не сложились, так сказать, рабочие отношения. А тем, кто говорит, что за пьяную драку меня погнали, не верьте.

В остальном он практически всем доволен, не считая соседки сверху, которая, когда вяжет, ужасно скрипит спицами.

Полпальца

Никодим Николаевич ходил в светлый праздник Христова Воскресения на площадь. Настроение его было радостным, и таким оставалось бы до вечера, не повстречай он на площади одного подозрительного субчика.

Некто в темном плаще и шляпе, перейдя дорогу, напрочь лишил Никодима Николаевича радостного настроения. Незнакомец показался чем-то неуловимо знакомым и в то же время вызвал очень нехорошие чувства. Никодим Николаевич совершенно растерялся, а потом страшно расстроился, так и не вспомнив Незнакомца. До конца праздника ходил он огорченным, словно в гороховый суп опущенным. Дома, поужинав и приготовившись спать, Никодим Николаевич неожиданно вспомнил, чем приглянулся ему Незнакомец. Дело в том, что десять лет назад Никодим Николаевич потерял половину указательного пальца, работая на токарном станке. То ли по глупости, то ли по злому умыслу расстался он с половиной пальца, история об этом умалчивает. Однако именно эти пол Никодимова пальца красовались сегодня на правой руке Незнакомца.

Всю ночь Никодим Николаевич ворочался, проклиная половину пальца, прижившуюся к совершенно чужому телу и чувствовавшую себя на нем, судя по всему, прекрасно. Экая неслыханная наглость!

Утром чуть свет Никодим Николаевич вскочил с кровати, оделся и поспешил на площадь, надеясь вновь встретить Незнакомца, но площадь оказалась пустой. Опечаленный таким поворотом дел, Никодим Николаевич еще долго бродил по площади, что-то выглядывая среди праздничного мусора.

Вечность разума

1

Они сидели на берегу, глядя, как огромное апельсиновое солнце проваливается сквозь зеркальную озерную гладь. Воздух был недвижен, тих, и казалось, ничто в мире не имеет движения – мир замер в ожидании заката. Потом, когда солнце сядет, будет всё: и шум листвы, и крики диких птиц, и вой хищника, вышедшего на охоту, но сейчас время тишины.

– Ты решилась? – спросил он, прерывая долгое молчание.

– Знаешь, я от немножко боюсь, – ответила она шепотом после легкой паузы. – А вдруг у нас ничего не получится, вдруг такое невозможно? Ты об этом не думал?

– Думал ли я? – улыбнулся он. – Конечно, думал. Ты знаешь, я и сам боюсь. До нас подобного никто не совершал. Ты видела мои расчеты, выкладки, мы их вместе сто раз проверяли. Нет, у нас должно получиться. Просто не может не получиться!

Они опять замолчали.

Украдкой он любовался ей. Прямой, с легкой горбинкой нос, округлый подбородок, длинные вьющиеся волосы цвета зрелой пшеницы, длинные ресницы, окаймляющие голубые бездонные глаза – именно из-за них он впервые обратил на нее внимание.

На секунду в его душе мелькнула тень сомнения – стоит ли игра свеч? Может, бросить эту опасную затею, бросить и никогда не возвращаться к ней? Но это лишь секундная слабость – легкая ностальгия, зов плоти. Нет, они пойдут до конца – он это знал. Иначе зачем он жил эту жизнь? Зачем трудился долгие бессонные ночи? Зачем исписал неровным почерком тысячи страниц? Зачем, наперекор всем законам науки, бредил безумной идеей? Ему понадобилось двадцать пять лет упорной и напряженной работы, чтобы безумная идея приобрела стройную форму математических уравнений. И теперь, когда всё готово, отказаться от мечты из-за страха? Нет, он пойдет до конца и докажет всем тем, кто ему не верил, что он был прав.

– Если у нас всё получится, что мы там будем делать? – спросила она. – Ведь мы не сможем общаться с людьми.

Он был готов к этому вопросу.

– Мы будем жить. Жить и познавать вселенную! Мы докопаемся до сути мироздания и, когда познаем её, разберем мир по кусочкам, а затем отстроим заново. Наша вселенная будет лучше и чище прежней! Она будет самим совершенством! И мы будем жить в ней! Только ты, я и вечность!

– А ты уверен, что там что-нибудь будет? Да и зачем нам это?

– Конечно, будет. Обязательно будет. Оглянись вокруг! Чего мы достигли? Что мы знаем о Вселенной? Мы превратили Солнечную систему в огромную лабораторию. Мы нашли гравитон, о существовании которого догадывались еще в 20-м веке, мы можем управлять вакуумом, извлекая из него энергию, но что мы узнали о рождении Вселенной!? Что мы узнали о первопричине вещества? Мы по-прежнему знаем об этом столько, сколько знали еще античные мыслители! Сейчас у нас появился шанс! Наверное, единственный в истории человечества. Не воспользоваться им – значит проиграть, признать поражение.

Она ждала этих слов. Он не мог не сказать их. Признать поражение – вот ключевая фраза, мотор, двигавший вперед его изыскания. Признать поражение – вот чего он избегал всю жизнь. В ученых кругах его считали слегка умалишенным, зациклившимся чудаком. Его избегали и отказывали во встрече по любому поводу – он бельмо на глазу Академии наук. Он не может признать поражение – скорее погибнет или покончит с собой. Весь ученый свет высмеял его теорию самопознающей Вселенной, а он проклял всех и продолжил работать. Да, он действительно слегка сумасшедший, но она полюбила его именно таким. Это её судьба, ее рок. Она так и не могла признаться, что, несмотря на степень по математике, ей давно непонятны его выкладки. При проверках расчетов она принимала его слова на веру, поскольку не видела в них логики. Она доверилась ему, и вот наступил момент расплаты. Он считает, что готов к эксперименту. Что же, пусть будет так – жизнь или смерть. Она давно доверила ему свою жизнь и теперь просто следовала за любимым. Неожиданно она поняла, что он все еще говорит, и вся сосредоточилась на его словах.

– И тогда мы станем чистым бестелесным разумом. Победить смерть и познать вселенную – разве не эти две цели двигали весь процесс цивилизации?

Она не ответила, и наступила тишина. Воды озера сомкнулись, проглотив горячее солнце. Где-то вдалеке гукнула сова, и мир, словно по команде, наполнился движением. Легкий ветерок, проснувшись от дремоты, лениво зашуршал листьями в кронах деревьев, от воды потянуло холодной сыростью.

– Ты же знаешь, что я последую за тобой хоть на край света, – сказала она чуть слышно. – Давай сделаем это.

– О, Боже! – вырвалось у него из груди. Он нежно обнял ее и поцеловал в губы.

2

Вокруг не было ничего. Бездушный и бесконечный вакуум, на просторах которого не теплилось ни одной искорки жизни, и только бессчетное количество электронов и позитронов, рождающихся и мгновенно умирающих в пучине пространства, нарушали стройную картину пустоты.

– Ты видишь меня? – спросила она.

– Чувствую.

– Чувствуешь?

– Да, всю целиком, здесь, рядом с собой и одновременно нигде.

– И я тебя! Мне так хорошо и немножко страшно.

– Мне тоже.

Они помолчали.

– А где же наш мир? Где наша вселенная? – спросила она обеспокоено.

– Не знаю! Вокруг только пустота.

– Где мы? Разве…

– Подожди! Подожди! – прервал он её на полуслове. – Кажется, я в тебе что-то вижу! Боже, как это красиво!

– Что? Что ты видишь? – её голос звучал немного испуганно.

– Не знаю, в тебе что-то есть, оно разрастается и пульсирует. Взорвалось! Оно взорвалось!

– И я вижу! В тебе это тоже есть! Но что это?

Он немного подумал, прежде чем ответить.

– Наверное, это новая Вселенная – твое новое тело, – сказал он уверенно.

– Вселенная!

– Да. Теперь мы с тобой вселенные, еще секунду назад нас не было, и вот мы взорвались и расширяемся!

– Значит, я буду состоять из миллиона галактик и миллиардов звезд?

– Да! Смотри! Смотри внимательней, ты наблюдаешь свое рождение!

– Рождение? – удивилась она.

– Рождение, – подтвердил он и тут же воскликнул: – Этого не может быть!

– Чего?

– Посмотри на меня! Посмотри на меня внимательно! Видишь?

– Где? Ах! Ты все такой же светловолосый и стройный со смешным вздернутым носом.

– А ты также прекрасна, и у тебя по-прежнему безумно красивые ресницы.

– Но почему мы похожи на нас прежних?

– Не знаю.

– Так значит, мы теперь целые вселенные?

– Как и раньше. В каждом человеке скрыт целый мир, где он рождается, живет и умирает. И этот мир не похож на реальный. Человек лишь изредка сверяет свой мир с реальным и делает кое-какие поправки в одном из этих миров для того, чтобы они могли мирно существовать.

– У каждого свой мир?

– Да.

– Значит, ничего не изменилось?

– Масштабы и интерьеры.

– И мы по-прежнему смертны?

– Думаю, да.

– Но впереди у нас миллиарды лет жизни!

– Вспомни бабочку-однодневку, за сутки она успевает родиться, вырасти и умереть – это ее полный цикл. Отрезок существования длинной в жизнь не может быть ни маленьким, ни большим, он не может отсчитываться годами, жизнь – это единица измерения, не поддающаяся делению на более мелкие периоды.

– Значит, эти годы пролетят как мгновенья? – грустно уточнила она.

– Как целая жизнь.

Они помолчали, наблюдая за рождением друг друга.

– Смотри-смотри! – вдруг воскликнула она, указывая направление. – Там кто-то есть! Какой забавный старикашка. Похоже, он спит. Кто он?

Он немного подумал, а потом сказал, улыбаясь:

– Это наш мир – наш Бог.

– Такой же, как и мы?

– По образу и подобию.

– Давай разбудим его и расспросим обо всем. Он, должно быть, ужасно умный.

– Не стоит, пусть он отдыхает.

Они снова замолчали.

– Интересно, а у нашего Бога есть бог? – спросила она, нарушая тишину.

– Бог бога?

– Ага.

– Думаю, есть.

– И у Бога-бога есть бог?

– Да. И у Бога-бога-бога тоже есть бог, – ответил он, понимая, что она заигрывает с ним.

– Тогда почему мы их не видим?

– Несколько секунд назад ты была атеисткой и вообще не верила в существование божественного начала в мире, – сказал он, улыбаясь ей. – Субординация – великая штука, дорогая. Но придет время, и мы все узнаем. Давай пока просто займемся любовью.

В чем смысл жизни?

Однажды к Авве Добре зашел знакомый журналист из районного «Вестника».

– Добрый день, Авве. Тут для вас есть интереснейший человек, – возбужденно произнес он, как только знаменитый писатель открыл дверь.

– Где? – удивленно спросил Авве Добре, оглядывая пустую площадку.

– Тут не в смысле здесь, – смутился журналист. – Но если вы заинтересуетесь, то я его приведу. Понимаете, этот человек устроил в городе жуткий переполох, и я подумал, что только вы сможете помочь.

Заинтригованный Авве Добре впустил журналиста в дом и предложил чаю с вишневым вареньем. Пока закипал чайник, гость вкратце поведал знаменитому писателю историю о незнакомце.

Два дня назад в городе появился Незнакомец. Он оказался таким занудой, что в какие-то два дня достал весь город. Появившись в городе – никто не знает, откуда он пришел, – Незнакомец стал приставать к каждому встречному с одним и тем же вопросом.

– Милостивый господарь! – говорил он, подойдя к кому-нибудь на улице. – Вы не скажете мне, в чем смысл жизни?

Многие жители, услышав вопрос незнакомца, впадали в ступор. И неудивительно! В городке, где жил знаменитый писатель Авве Добре, никто сроду не задавался подобными вопросами. Люди здесь жили исключительно работящие, а потому не имеющие время на отвлеченное философствование. А тут незнакомец появился. Ходит. Спрашивает. Вот подойдет к человеку, спросит:

– В чем смысл жизни?

Человек от растерянности плечами пожмет или головой покачает – не знаю, мол. Тогда Незнакомец упадёт на колени, ухватится за одежды, лицо делается жалостливым, а в глазах слезы стоят.

– Милостивый господарь! Ну скажите! Ну что вам стоит! – начинает он кричать на всю округу жалобным голосом. – Я ведь по глазам вижу, что вы знаете! Ну скажите! Мне это очень важно! Я, может быть, без этого жить не могу!

После такого любой человек, хочешь не хочешь, а задумается над смыслом жизни. Тем более что в родном городе Авве Добре жили очень чувствительные и отзывчивые люди. Но, как известно: чем глупей вопрос, тем тяжелей на него дать ответ. Никто из жителей городка не мог ответить Незнакомцу, и это его очень раздражало.

Слухи о наглом Незнакомце очень быстро облетели город, и к полудню все жители обсуждали странного типа, появившегося неизвестно откуда. Прослышал о творящихся в городе беспорядках и главный полицмейстер города. Он распорядился немедленно изловить негодяя и заточить в камеру. Его приказание было выполнено в тот же вечер.

– Вот так обстоят дела, – посетовал журналист, соскребая со стен вазочки остатки вишневого варенья.

– Да, – озабоченно сказал Авве Добре, положив из банки еще немного варенья. – И что? Никто не объяснил бедолаге, в чем смысл жизни?

– Конечно, нет! Этого не знает никто! – воскликнул журналист, зачерпнув варенье ложкой.

«Странно, – подумал Авве Добре и на всякий случай отодвинул банку с вишневым вареньем подальше от гостя. – Каждый человек знает, в чем смысл жизни».

– Хорошо, – сказал он после минутной паузы. – Приведите его, и я постараюсь помочь.

– Правда? И как?

Знаменитый писатель загадочно улыбнулся и сказал:

– А это, голубчик, большой секрет. Давайте лучше пить чай. Я, знаете ли, страсть как люблю чай с вареньем.

Вечером к писателю доставили Незнакомца. Авве Добре со свойственным ему хладнокровием выставил сопровождавших Незнакомца полицейских за двери и даже заткнул замочную скважину скомканной бумажкой.

– Итак, вы хотите узнать, в чём смысл жизни? – спросил писатель, глядя на невысокого сутулого человека в сером костюме, переминающегося у дверей с ноги на ногу.

– Да, – жалобно признался незнакомец. – Хорошо. Я вам помогу. Проходите. Присаживайтесь, я вас чаем с вареньем угощать стану.

Разговор между Авве Добре и Незнакомцем продолжался больше часа.

– Спасибо! Спасибо большое вам за мудрые слова! – сердечно благодарил Незнакомец знаменитого писателя в конце разговора. – Я вас никогда не забуду!

– Надеюсь, – улыбаясь, ответил Авве Добре и подал гостю шляпу. – Но помните, вы обещали три вещи. Во-первых, никому и никогда не говорить, в чём смысл жизни просто так. Вы должны брать за ответ с каждого человека по три сантима. Причём один сантим тратить на образование. Второй на себя. Третий на благотворительность. Во-вторых, вы должны требовать, чтобы каждый узнавший о смысле жизни просил по тридцать сантимов, если его попросят рассказать об этом. И, в-третьих, вы должны извиниться за своё поведение перед жителями города.

– Я всё помню, уважаемый Авве Добре, и всё исполню, – сказал Незнакомец, прощаясь.

Незнакомец не обманул Авве Добре. Он извинился перед жителями на праздновании дня города и брал с каждого, кому рассказывал о смысле жизни, по три сантима. Один он тратил на своё образование, второй – на себя, а третий, как и просил знаменитый писатель, отдавал нищим. Вскоре Незнакомец смог купить дом и стал довольно популярен в городе.

Поговаривают, что в первый месяц почти все жители города побывали у Незнакомца, и каждый заплатил ему по три сантима. Также поговаривают, что, узнав, в чём смысл жизни, некоторые плевались, другие смеялись, иные же находились в крайнем замешательстве. Но никто не потребовал назад денег. Так Незнакомец стал довольно состоятельным и образованным гражданином. До сих пор у входа в его дом висит табличка с надписью:

«Незнакомец. Помогу обрести смысл жизни всего за три сантима».

А чуть ниже новая:

«Незнакомец. Доктор исторических наук».