Читать книгу: «Несерьезная педагогика»

Janusz Korczak

PEDAGOGIKA ŻARTOBLIWA

© И. Е. Адельгейм, перевод, 2014, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Моменты воспитания

Предварительные замечания

В основе медицины лежит искусство распознавания. Студент, обследуя пациента за пациентом, учится видеть, а подметив симптомы – объяснять их, связывать и делать выводы.

Если педагогика намерена двигаться по пути, проторенному медициной, ей следует выработать воспитательную диагностику, основанную на распознавании симптомов.

Улыбки, слезы, румянец для воспитателя – то же, что температура, кашель, рвота для врача. Любой симптом важен. Все следует записывать и продумывать – отбрасывать случайное, связывать родственное, искать закономерности. Не как требовать и чего требовать от ребенка, не как приказывать и запрещать – а чем он обделен и чем перегружен, в чем нуждается и что может дать.

Интернат и школа – поле для исследований, педагогическая клиника.

Почему один ученик, приходя в класс, всюду сует нос, со всеми болтает и лишь звонок с трудом заставляет его усесться на свое место? А другой сразу идет к своей парте и даже на перемене неохотно ее покидает? Что это за личности, что должна дать им школа и чего может требовать взамен?

Почему один, когда его вызываешь отвечать, идет охотно, с поднятой головой и победной улыбкой, энергично вытирает доску, пишет крупно и размашисто, сильно нажимая на мел? А другой нерешительно встает, откашливается, поправляет одежду, нога за ногу, потупившись, плетется к доске, вытирает ее, только если скажут, и пишет маленькими бледными буковками?..

Кто выбегает на перемене из класса первым, а кто – последним?

Кто часто тянет руку (знает, умеет, хочет ответить), кто – редко, а кто – никогда?

Если на уроке тихо, кто первым поднимает шум, а кто в общем гомоне хранит молчание?

Кто (и почему) занял это, а не другое место на первой или на последней парте, рядом именно с этим одноклассником?

Почему одни возвращаются домой в одиночку, а другие – парами или гурьбой? Кто часто меняет друзей, кто хранит верность?

Почему дети не смеются там, где вроде бы должны, и почему хохочут, когда мы ждем, что они расчувствуются? Сколько раз ученики зевали во время первого и последнего урока? Им неинтересно – почему?

Вместо обид – мол, получилось вопреки нашим справедливым ожиданиям – объективное исследование: почему? Без него нет опыта, нет творчества, движения вперед – нет знания.

Эта брошюра – не образец подобного анализа, она – документ, свидетельство того, как трудно «сфотографировать» словами происходящее и насколько плодотворным может быть комментарий, даже ошибочный, к подмеченному и запечатленному на лету моменту – симптому индивидуальному (воспитанника) или коллективному (группы).

Лучшие педагоги начинают вести дневники, но вскоре бросают, ибо не владеют техникой ведения записей, не приобрели в училище твердой привычки фиксировать свой труд. Слишком требовательные к себе, они утрачивают доверие к собственным силам; слишком многого ожидая от дневника, теряют веру в его ценность.

Одно меня радует, другое печалит, удивляет, беспокоит, сердит, расхолаживает. Что записывать, как записывать?

Не научили. Воспитатель вырос из дневника, который подросток прячет от папы под матрас, но не дорос до летописи, которой можно делиться с коллегой, обсуждать на собраниях и съездах. Может, его и учили записывать чужие лекции и чужие мысли – но не свои.

С какими трудностями и неожиданностями ты столкнулся, какие совершил ошибки, как исправлял их, какие терпел поражения, какие праздновал победы? Каждую неудачу стоит осознать – это поможет другим.

Куда уходят часы твоей жизни, на что ты тратишь запас молодой энергии? Если горел в твоей душе огонь, а с годами потух – не помог ли он что-то разглядеть, выковать?

Опыт – из чего он складывается?

Это уже не для науки, не ради других – ради тебя самого.

Ты ничего не сумеешь дать родине, обществу, будущему, если не трудишься над обогащением собственной души. Только берущий способен отдавать, только взращивающий свой внутренний мир способен помогать расти. В записях – семена, из которых произрастают лес и нива; из капель образуется родник. Вот чем кормлю я, пою, тешу, укрываю от зноя.

Записи дают возможность подвести итоги жизни. Это свидетельство того, что ты не промотал ее зря. Жизнь всегда высвобождает лишь часть сил, позволяет достичь лишь доли того, о чем мечталось. Был молод – не знал, дожил до седин – знаешь, но сил уже недостает. Записи – твоя защитная речь перед совестью: почему так мало, почему не так, как следовало…

Городская школа: первый класс

Запись. Ему нечем писать…

Комментарий. Как быть? Должен ли педагог иметь несколько запасных ручек и одалживать их ученикам? Кто именно часто забывает?

Записывать, сколько раз, но не преувеличивать: «Вечно ты забываешь».

Может быть, утром, перед первым уроком: «Кто что забыл?»

Запись (пятиминутное наблюдение под конец урока арифметики). Болек трет подбородок, тянет себя за ухо, вертит головой, смотрит в окно, ерзает на скамейке, скрещивает руки на груди, раскачивается, меряет ширину стола тетрадкой, потом рукой, листает тетрадку, свешивается со скамейки, замирает, машет рукой, поглаживает скамейку, трясет головой, смотрит в окно (идет снег), грызет ногти, подкладывает под себя руки, трогает ботинок, поправляет, обмахивается тетрадкой, сует руки в карманы, потягивается, нетерпеливо ерзает, потирает руки… «Можно я пойду к доске?»

Учитель: «Пишите!» Схватил ручку, помахал в воздухе, подул и с размаху окунул в чернильницу. Крутится на месте. «Ну пожалуйста, можно я?! Ой-ой-ой!» Хлопает себя по лбу, вскакивает.

Учитель задает сложить 332 и 332. Моментально решает пример – и оглядывается: «А ты сделал?» – и вполголоса: «Быс-с-стро, как ветер-р-р…» – щелкает языком и вздыхает…

Комментарий. Так ребенок защищается, так разряжает накапливающуюся и не находящую выхода энергию, так борется с собой, стараясь не нарушить ход занятий, так просит занять его чем-нибудь, проявляет досаду, набрасывается на орудие труда, так, наконец, в поэтическом сравнении, сам того не сознавая, выражает скрытую тоску – «как ветер-р-р».

Понаблюдай за мучениями подвижного, возбудимого ребенка – как разумно он ведет себя, чтобы, не вызывая неудовольствия учителя, дать выход своей энергии в полу- и четвертьдвижениях, сколько стараний прилагает, пока в конце концов не нарывается на «Сиди спокойно!». И до чего же «повезло» апатичному, сонному ребенку!

Запись. «Тихо!» – сколько раз за урок?

Комментарий. Бывает по-разному: а) окрик учителя «Тихо!» излишен – тишину обеспечивает дисциплина (читай «кулак»); б) возгласы «Тихо!» звучат часто, без внутренней убежденности и эффекта не имеют; в) учитель позволяет шуметь – в ущерб учебе; г) учителю удается договориться с детьми. Итак: полная тишина, относительная тишина…

Что нарушает тишину – вопрос, просьба, замечание, непрошеный ответ, смех, разговор с соседом? Когда и насколько ты это разрешаешь? По настроению? Насколько ты сам это осознаешь? А если осознаешь, следует помочь разобраться в этом детям.

Запись. Неуверенные ответы на простейшие вопросы, слишком краткие ответы.

Комментарий. Редко бывает, чтобы учитель хоть чем-то не дополнил даже правильный ответ ученика: «Побыстрее», «Помедленнее», «Громче», «Повтори», «Хорошо», «Продолжай»…

«Трое девочек…» – «Не трое, а три». Не всегда ученик понимает: он неправильно посчитал или неправильно выразился? Ему кажется – ошибся, плохо ответил.

Невозможно ведь работать (тем более головой), когда кто-то стоит над душой и бубнит – мешает.

Бывает так. Учитель: «Так сколько же у него осталось фунтов?» Ученик: «Пять». Учитель: «Полным предложением». Ученик (гадая): «Шесть». Может, лучше дать ученику закончить, а потом уже поправлять?

Важный вопрос.

Запись. «Колдуний не бывает», – говорит учитель. Тихоня Збышек, подумав, шепчет себе под нос: «Нет, бывают колдуньи…»

Комментарий. Как часто авторитет семьи сталкивается с авторитетом школы! Иногда авторитет детей постарше перевешивает авторитет взрослых.

Запись. Насколько больше шумят дети на переменках после первого, второго, третьего урока – количество драк, ссор, жалоб? Насколько беспокойнее класс, если судить хотя бы по количеству замечаний – коллективных и индивидуальных?

Комментарий. Для ребенка просидеть четыре часа за неудобной, не по росту партой – такая же пытка, как ходить подолгу в неудобной, тесной обуви.

Запись. «Подождите, пока не пишите»; «Быстрее, поторопись, тебя все ждут».

Комментарий. «Быстрее», «не так быстро» – таким образом учитель пытается привести весь класс к общему знаменателю. Увы, ни «быстрее», ни «медленнее» не оправдывают себя, они сбивают с толку детей – повисают в воздухе.

Запись. Учитель: «Ну, сколько получается?» Ученик не знает. Класс подсказывает: «Сорок восемь». Учитель: «Ну так сколько же» Ученик молчит.

Комментарий. Чрезвычайно любопытное явление. Зачем учитель требует уже бесполезного ответа и почему ученик – вполне логично – отказывается его дать? Кто из учеников не любит пользоваться подсказками?

Запись. Учитель: «Какая это книга?» (Он ждет от ученика прилагательных.) Ученик: «С картинками».

Реакция учителя?

Запись. Все уже рисуют, Адась еще только готовится. Звонок: все закончили, он неохотно прерывает работу.

Запись. «Покажи свои рисунки». Смущенная улыбка – медлит, неохотно показывает.

Комментарий. Заметил ли учитель, как рисующий ребенок серьезнеет, как увлеченно старается и как мучительно падает духом?

«Почему ты так нарисовал?» – «Потому что это красиво, мне так придумалось».

Янинка нарисовала что-то вроде раскидистого кактуса – на каждой колючке сидит птичка. «Что это?» – «У нас(в интернате) одна девочка так нарисовала».

Запись. Тому, кто сидит возле двери на балкон, холодно (там дует).

Комментарий. Обстоятельство, рассеивающее внимание. Если в классе холодно, а дети легко одеты – один делается менее подвижным, замирает, другой пытается согреться, часто меняя позу («вертится»).

Запись. Что-то во рту ему мешает, все время проверяет языком, – наверно, качается зуб.

Комментарий. Фактор, рассеивающий внимание.

Запись. Сокровище детского кармана – пенал.

Комментарий. По настоянию учителя в школу перестали приносить мячи, кукол, магниты, увеличительные стекла. Но пенал разрешен.

Содержимое пенала тоже рассеивает внимание. Однако неясно: ребенок не может сосредоточиться, потому что играет с пеналом, или, наоборот, он играет с пеналом, потому что внимание ослабело? И, отдохнув за этой игрой, удовлетворив потребность отвлечься от урока, скорее ли он вернется в рабочее состояние или останется по-прежнему невнимателен? А может, наоборот: не будь пенала, ребенок надолго бы погрузился в бездумную апатию?

Приготовительный и нулевой классы частного пансиона

Запись. Дежурная вытирает доску. Малгося нарочно (назло) пачкает ее мелом. Странно.

Комментарий. Порой нас поражает какое-то действие ребенка. Понятно, если б это сделал Икс, но Игрек-то с какой стати?..

В результате мы вдруг начинаем сомневаться в своей прежней оценке ребенка. В адресованном ему упреке прозвучит: «Ах вот ты как! А я-то думал… значит, ошибся… уж теперь-то я…» – и т. д.

Мы оскорблены и обижены: нас обманули. А ведь это, возможно, случайность: Игрек просто кому-то подражает – решил разок сказать или сделать то, что говорят и делают другие.

Малгося видела, как вчера или неделю назад кто-то изводил дежурную – кто-то, кто ей импонирует, на кого она хочет быть похожа.

Запись. «Девочки, не болтайте, пожалуйста».

Комментарий. Почему такие замечания в школе для «хороших детей» действуют? Наказание вежливым замечанием, нетерпеливым жестом, удивленным взглядом, пожатием плеч… Наказание иронической репликой: не розгой хлестать по ягодицам, но словом задеть самолюбие. «Некрасиво, так не делают».

Резкое замечание – режет.

Быть может, я случайно нащупал важное. Где взращивается эта жуткая зависимость человека от чужого мнения, парализующий страх показаться смешным – вплоть до паранойи: что подумает официант, швейцар в гостинице?

Запись. Не выучил – надо ли его спрашивать?

Комментарий. Ребенок не выучил урок (немецкие слова). Вот бы сфотографировать его поведение! Тупой взгляд, поза, выражающая покорность, бледная улыбка, или злость, бунт в сведенных бровях, или же бормочет, привирая, безмолвно шевелит губами (выучил, но не помнит; выучил, вот сейчас скажет; сам не понимает, почему никак не получается). А учительница продолжает спрашивать. Наблюдать за этой пыткой мучительно.

Запись. Кроме детей опаздывающих стоит поговорить и о приходящих слишком рано – для школы это не меньшее неудобство.

Запись. Кто предпочитает сидеть за первой партой, кто – за последней?

Запись. «Олек, отдай ластик». Отдает, но кладет ластик не на парту, а приятелю на голову. Это же так скучно – просто положить ластик на стол.

Запись. «Снова не знаешь? Я столько раз повторяла. Тебе должно быть стыдно…»

Комментарий. Ну что поделаешь – не знает. Вместо упрека – задаться вопросом: почему?

А вот если бы врач – пациенту: «Стыдись – выпил целую бутылку лекарства, а по-прежнему кашляешь, пульс слабый, стула нет…»

Запись. Входит в класс Владзя, кладет книги – и начинается: подходит к доске, к картинкам на стене, к учительскому столу, снова к доске, к своей парте, к последней парте, повисает на руках в проходе, садится, размахивает ногами.

Входит Янка, подходит к окну – замирает, смотрит. Суета, передвигают парты. Она оборачивается – нетерпеливая морщинка на лбу, никакого участия; потом вдруг бросается к своей парте. (Надо сказать, некоторые ученики привязываются к своему месту, словно узник к камере.)

Запись. Стася: восьмиминутное наблюдение. 1) Побежала к чужой парте. 2) Встала на коленки на свою скамью. 3) Снова к другой парте (шепчется с кем-то). 4) На свое место. 5) Разговаривает с соседкой, та выходит из-за парты, Стася садится на ее место. 6) У учительского стола. 7) Возвращается, в проходе повисает на руках, сильно нагибается. 8) Навалившись на парту, вполголоса разговаривает с двумя одноклассниками. 9) Смех, разговор с пятью одноклассниками. 10) Бегом к четвертой парте с какой-то новостью. 11) Возвращается на место. 12) Возвращается, заглядывает в книжку соседки.

Запись. «Вы не хотите думать, вы невнимательны» (с беспомощным, безнадежным отчаянием).

Комментарий. В этой клетке вместе с детьми заперта и учительница: она принуждает не только их, но и себя, мучая их, мучается сама. Быть может, раньше она пробовала, искала. Если нет – значит не знала, не умела, так сложились обстоятельства. Возможно, ошиблась в выборе профессии. Кто виноват?

Запись. Владзя поднимает руку (мелькает мысль – не записывать, ведь это нарушает мою прежнюю концепцию).

Комментарий. Неохотно записал, что Владзя – легкомысленная, вертушка – хочет ответить. Почему? А вот как раз потому, что я недооцениваю ее как ученицу, а поднятая рука противоречит моему образу, – хотя мне бы обрадоваться этому факту и старательно занести в тетрадку.

Владзя, какой мне удобно ее видеть, должна не поднимать руку, а радоваться, что ее не трогают, не вызывают к доске. В том-то и заключается мое преступление, что я хочу, чтобы она была такой, какой показалась мне сперва. В то время как я обязан узнавать ее такой, какая она есть на самом деле, обязан стремиться заметить как можно больше, проанализировать ее как можно всестороннее. Но я ленив, я хочу, чтобы разобраться во Владзе было просто: прилепил этикетку – и готово. Поднятая рука – факт новый, требующий пересмотра прежних наблюдений, новых мыслительных усилий, более глубокого анализа.

Я нетерпелив – спешу. «Разобравшись» в ней (простой случай), я поспешно перехожу к другим детям, более сложным. Наскоро отделываюсь от пациента поверхностным диагнозом – другие ведь ждут.

Я самолюбив – защищаю свой диагноз, может, именно потому, что поставлен он абы как, сляпан халтурно; я не уверен, и меня охватывает опасение, как бы новые факты не повредили моим походя навешанным ярлыкам, на которые я столь щедр.

Мне неприятно признать, что я полуграмотен, еле-еле – долго, усердно – разбираю буквы симптомов, прежде чем кое-как, сбивчиво, сумею прочитать целое. Сидит во мне чванливый раздутый авторитет, который «этого сопляка» распознаёт с лету, видит насквозь. Живет во мне развращенный халтурщик, чье понимание подлинного долга познания извращено работой в школе. Эта поднятая рука маленькой Владзи – протест живого существа, не позволяющего отделаться от него походя, не соглашающегося носить ярлык, этикетку. Она твердит: «Ты не знаешь меня!»

Что же я знаю о Владзе? Что она непоседлива? Учительница бросила мимоходом: «Лентяйка» – мне понравилось, и я подхватил.

А может, Владзя – не лентяйка. Возможно, следует отказаться от поверхностного диагноза, признать свою ошибку – и получить в награду несколько самокритичных замечаний. Чуткая Владзя, быть может, способна живо на это отреагировать, – быть может, она борется с предубеждением учительницы. Эта поднятая рука может означать: «А вот и знаю, а вот и не такая я, какой вы меня считаете» или же «Когда мне действительно что-то интересно, я учу и хочу отвечать».

Ну а может, она и вправду «лентяйка» – сегодня утром приняла решение исправиться, начать новую жизнь? Может, это результат разговора с матерью, с подругой? Помочь ли Владзе в ее усилиях или просто запомнить и подождать, что будет дальше – завтра, через неделю?

Да, это не замурзанная ручка приготовишки, а вопрос, на который у меня нет ответа.

Запись. Беседа: мышь и т. д. (тут же – крыса, пчела и пр.).

Комментарий. Не существует книги, в которой излагалась бы техника ведения с детьми беседы, разговора (не болтовни).

Мы, быть может, потому не умеем, что нам это кажется совсем простым.

Я храню в памяти чудесные разговоры в летних лагерях, вечерние – в интернате: все через это проходили, каждый воспитатель это знает. Возможно ли подобное в школе?

Мышь; принесли кота, чтобы ловил; рассказ о противостоянии собаки и кошки; крыса на тетиной подушке; однажды в рыбе обнаружили мышь; крысы плавают; в ванне плавали рыбки; бывают золотые рыбки; когда плывешь на корабле, можно увидеть рыб; бывают ядовитые цветы; папу укусила пчела; у бабушки есть ульи.

Тема: хотят говорить несколько человек, все разом. Один рассказывает мне, другой начинает рассказывать соседу – класс распадается на группы. Начинается гомон, словно дали команду «Вольно!» – и пропало дело. А до звонка еще десять минут. Как быть?

Если установить порядок (пускай говорят по очереди), они начинают стесняться: не привыкли, вроде бы нечего сказать.

Как сохранить интереснейший, но совершенно не исследованный язык детского рассказа?

Пример (не из школы – из детского сада) – рассказ пятилетнего Мариуша.

– Где ты видел яблоки?

– Яблоки… я видел яблоки… такие маленькие… деревья большие такие… можно лежать и качаться… там был такой пес… а одно яблоко как упадет… а он лежит, спит… мама идет… я хотел сам пойти… а там еще стул… там пес… ну какой-то пес… как укусит… о-о-острые зубы у него… так он когда спал, тот его укусил… надо пса отлупить за то, что укусил… там тетя… у него такие зубы… я забыл, как его зовут… а, Фокс… укусил и кр-р-ровь… он кость грыз… Фокс, пошел, пошел вон… а он как посмотрит да как укусит… кость бросил и укусил… я кинул этому пёсу яблоко… а тот, когда с дерева сорвал яблоко и бросил далеко… такое твердое яблоко… сладкое, прямо как не знаю что… он только понюхал… а потом пришел солдат… бабах в песика… бабах… такой красивый… красивый… красивый…

Я записал сколько сумел, не прибегая к стенографии.

Сравните «о-о-острые», «кр-р-ровь» Мариуша с «ветер-р-р» Болека.

Хелька

Место наблюдения – детский сад. Большая комната, в углу – рояль. Вдоль стен – плетеные креслица и столики. Посреди комнаты – шесть столиков, вокруг каждого – по четыре креслица. Возле двери – шкаф с игрушками и пособиями Монтессори. Дети: Хелька – три с половиной года, Юрек и Крыся – тоже трехлетние, Ханя – пять лет, Нини – шесть лет. Период наблюдения – два дня по два-три часа.

Хелька самолюбива, привыкла к восторгам окружающих, кокетливо демонстрирует ум и обаяние; они со старшим братом – очаровательная пара здоровых, живых детей, притягивающих взгляды и сердца.

С Юреком я познакомился раньше, в домашних условиях; может, это пока еще и не законченный тиран, но все же я невольно воспринимаю его предубежденно, на основании собственного впечатления-диагноза; репутация у него уже подмочена – замахнулся на мать кнутом, скандалил, петушился.

Крыся – тут мешает медицина. У таких детей мне не нравится корь и коклюш. Есть в них что-то мечтательное, меланхолическое, какие-то печальные предчувствия; они изящны, серьезны, сосредоточенны и вызывают тревожную нежность и уважение. Обычно я прописываю таким рыбий жир и целу́ю ручку.

Ханя – как ее описать? Сообразительна, немало повидала, ее на кривой козе не объедешь, та еще штучка. Знает, что и до какой степени дозволено. Я бы сказал, что она лишена обаяния, но, пожалуй, это неуместно: вырастет, скорее всего, толковым человеком.

Нини охарактеризовать трудно. Я замечаю в ней склонность к детской конспирации, которая вызывает настороженность. Она предпочитает проводить время со своим братом-ровесником и с детьми помладше.

Наблюдения я начал без программы, без плана, экспромтом – вот так: чем малыши заняты?

Первая моя запись – карандашом:

Хелька (глядя на картинку):

– У нее(у собаки) красный язык. Почему?

Нини:

– Потому что это собачка.

– А у собачек бывает красный язык? Иногда?

(Рассказ Хельки о собаке, которая лаяла, хотя «мы ее не трогали».)

Крыся играет в мяч.

Нини:

– О, Крыся тоже играет. Одной рукой.

Что ребенок, глядя на картинку, станет рассматривать по отдельности хвост, уши, язык и зубы – детали, на которые взрослый не обратит внимания, – я могу понять. Мы не воспринимаем это всерьез, картинки ведь детские, – но, приходя в музей, поступаем точно так же. Удивляясь наблюдательности детей, мы, по сути, недооцениваем их, удивляемся тому, что они – люди, а не куклы.

На мой взгляд, вопрос Хельки, почему у собачек красный язык, означал, что она готова разговаривать с Нини о чем угодно: на иерархической лестнице та стоит выше нее (трехлетняя Хелька – и запросто разговаривает – болтает – с шестилетней девочкой). Ключом для меня явилось слово «иногда», которое здесь ни к селу ни к городу. Так, бывает, человек простой в разговоре с кем-то более образованным вставляет ученое слово – просто чтобы показать, что он тоже не лыком шит.

Фраза, что Крыся играет, причем «тоже», означает удивление Нини: она впервые видит Крысю за игрой.

Нини про мячик:

– Я одной рукой – а ты так умеешь?

X. (быстро):

– Нет.

– Я даже вверх умею.

Крыся меняется мячиками – отдает хороший, берет плохой.

Нини:

– Э-э, не будем больше меняться, ладно?

Крыся сжимает старый мячик, выпуская из него воздух.

Здесь я запечатлел два момента. Благородную искренность Хельки я отмечал уже неоднократно. Если она и соврет, то из самолюбия. Соврет, защищая свое достоинство. Ей обидно признаться, что она не умеет одной рукой, поэтому она поспешно сообщает об этом – явно желая сменить тему.

Второй момент касается Нини. Крыся отдает хороший мячик в обмен на плохой. Нини хватает мяч и смеется – вот-вот скажет: «Дурочка, этот мячик дырявый, никуда не годный – он не прыгает». И вдруг соображает: лучше промолчать, ведь ей это выгодно. И – быстро: «Не будем больше меняться».

Излишняя предосторожность: Крыся довольна обменом – экспериментирует с дырявым мячиком, играть больше не хочет.

Как Хелька не соврала, торопливо пробормотав, что не умеет ловить мячик одной рукой, так и Нини, в сущности, не обманула Крысю. Такими расплывчатыми часто бывают границы человеческих недостатков (достоинств), поступков, преступлений.

На полу кубики.

Нини:

– Я буду для вас корабль строить… печку… да, печку… печку на корабле.

X.:

– А ты можешь такой корабль построить?

Нини (не глядя):

– Могу.

Крыся и Хелька – поезд.

Шестилетняя Нини, играя с малышами, смотрит на них свысока. Она строит не для себя – для них. Хелька не может с этим смириться, не желает признать авторитет Нини – задает бестактный вопрос, получает пренебрежительный ответ.

Умеет ли Нини строить так, как Хелька? Нини даже не смотрит: ясное дело, умеет.

Нини рассказывает сказку о гадюках.

– Смешной ведь конец?

Хелька:

– Нет.

Дописываю по памяти. Нини борется за свой авторитет – рассказывает сказку о гадюках. Хелька не знает, что такое гадюка, сказка ее не заинтересовала. Нини предчувствует поражение, задает неосторожный вопрос, получает обидный ответ. Тут я (впрочем, напрасно) задаю Нини несколько вопросов о гадюках. «Гадюка – она как нитка и может съесть двести человек». Хелька мрачно смотрит на Нини: отношения напряженные, атмосфера накаляется. Случайная встреча двух таких разных личностей: неискренний разговор, вынужденный контакт; потом разойдутся, недовольные друг другом.

Кубики – долго – замок.

X.:

Вы умеете так строить? Красиво?

Нини – 22.

Крыся – 0.

Хелька – 14.

Снова строят. За короткое время Нини произносит двадцать два слова, Хелька – четырнадцать, Крыся – ни одного. Замечу, что в десять с лишним минут непринужденной игры поместились 1) картинки, 2) мяч, 3) кубики, 4) сказка, 5) кубики.

Эмуляция зависти.

Хелька, все настойчивее:

– Красиво, а ты так умеешь?

Разваливает домик Нини.

– Сама буду строить.

Нини:

– Я для Крыси буду строить.

(Шепчет Крысе на ухо.)

Крыся оборачивается, разваливает домик Хельки.

[Пробел в записях.]

Я забыл сказать, что строят они на полу.

Это борьба за Крысю, за этого хоть и маленького, но спокойного, молчаливого, серьезного человека, который, когда берет мяч, всех удивляет.

Затаив дыхание слежу за развитием драмы. Хелька страдает, ее терзает обида, она сердится на Нини, хочет добиться расположения Крыси, однако догадывается, что старания ее напрасны: Крыся наблюдает, как Нини строит.

Месть. Хелька разрушает домик Нини. Нини в ответ презрительно молчит: не пристало ей выяснять отношения со слабым противником; она только подчеркивает, что Крыся принадлежит ей.

Как много тут не записано! Дополняю по памяти: после вызывающего поступка Хельки Крыся слегка придвигается к Нини, спокойно встречает возмущенный взгляд Хельки, отворачивается к Нини. Это продолжается десятую, сотую долю секунды: Нини командует, Крысина рука быстро сметает постройку Хельки. Хелька молчит: понимает, что сама виновата, чувствует свою беспомощность перед Крысей.

Пробелы в моих записях показывают, как сильно затронула меня эта сцена. Чего тут только нет, каких человеческих проявлений! Не помню столь сильных чувств со времен моих наблюдений за младенцами.

Хелька нашла общий язык с Нини (как?).

Не знаю. Не помню. Я упустил целый ряд интересных моментов. И не слишком доверяю записям, в которых отсутствуют пробелы и искренние признания в том, что наблюдатель не помнит, не заметил, забыл.

Подходит Ханя – к Нини.

Юрек садится на стульчик Хельки.

Хелька смотрит долгим взглядом (я жду) – ничего!

Ханя берет кубик из домика Хельки.

Хелька смотрит долгим взглядом:

– Ханя, пожалуйста, не бери мои кубики.

Ханя продолжает забирать кубики. Хелька бьет ее кубиком по голове.

Хелька судорожно хватает последний и отдает Юреку:

– На-на-на.

Юрек мне:

– Этой девочке нечего строить. Она не будет строить.

Я:

– Что?(Грубо, жестким голосом.)

– Она все у нее забрала.

Хелька смотрит на Юрека (Юрек – на Хельку).

– Она… та послушная девочка.

Ханя отдает Хельке восемь кубиков, Юрек добавляет свой, девятый.

Ханя, увлекшись, добавляет еще.

– Я ей все уже отдала, Юрек, все уже ей отдала.

(У меня слезы на глазах.)

Начинаю со своего «Что?» – единственного мною произнесенного слова, жесткого, чужого – и по духу, и по звучанию – всему происходящему. Дети друг друга понимали, я притворялся, что не понимаю; клетки моего мозга, голосовые связки, весь я со всем своим, таким богатым, прошлым – все было воплощением грязи и фальши рядом с чудесной мистерией звуков, легких, серебряных тонов. Нет здесь места научным рассуждениям, есть настроение, есть сокровенная беседа чувств, которых не должна касаться наука. Размышлять я буду, но этим только врежу́ себе…

Юрек уселся в креслице Хельки, за ее столик. Хелька смотрит на Юрека. Она не думает, нет, – она лишь чувствует. Сожалеет о долгих минутах, когда сидела за этим столиком одна, вдали от детей, наблюдая за ними. Но все это уже прошло и не вернется. Она покинула свое тихое гнездышко. Сколько пришлось перетерпеть! – но и это позади. Теперь там сидит Юрек, тот самый Юрек, который толкнул ее на днях. Хелька его прощает, уступает ему свою тихую гавань, свое убежище. Ей жаль того, что больше не вернется.

Они отнимают у нее кубики: Хелька робко возражает, зная, что жизнь жестока и все напрасно, но бежать не хочет. Здесь важны не слова, а тихий и грустный голос, выражение лица, поза. Никакой актрисе не удалось бы так убедительно молить о помощи, пощаде и сострадании. До чего же гениальна природа, которая способна превратить трехлетнего ребенка в олицетворение просьбы. А слова? Такие прямодушные: «Ханя, пожалуйста, не бери мои кубики».

Ханя-жизнь не знает жалости – хватает кубики. Последним оставшимся кубиком Хелька бьет Ханю по голове. Боится, что та даст ей сдачи. Обратите внимание на драматические ноты в троекратном «На-на-на!», когда она сует кубик Юреку. Так умирающий знаменосец отдает знамя случайному солдату – лишь бы уберечь от рук врага.

Юрек, пассивный свидетель этой сцены, взывает ко мне – охрипшим от переизбытка чувств голосом. Он вступается за девочку, у которой отобрали все, которую обидели, а он, держа ее последний кубик, пребывает в полной растерянности. Обращаясь ко мне, Юрек дает понять Хельке, что сочувствует ей, поддерживает ее и осуждает Ханю.

Ханя поняла. Получив кубиком по голове, она только легонько потирает ушибленное место – и даже не помышляет о том, чтобы дать сдачи. Чувствует себя виноватой – возвращает кубики, отдает больше, чем взяла, и извиняется перед Юреком.

В записи я предпочел опустить жесты, движения (да и попробуй их передать), записывая только слова, чудесные в своей простоте и с такой выразительностью повторяемые.

Хелька трижды повторяет «на», отдавая Юреку кубик, Юрек дважды повторяет, что Хелька теперь не может строить, Ханя дважды – что отдала кубики. Мне кажется, автор и актер достигают большего драматизма повторением одного возгласа, нежели длинной тирадой. «Мама, мама!», «У меня нет дочери, больше нет дочери!», «Я невиновна, абсолютно невиновна!» – это способно произвести сильное впечатление. Думаю, стоит обратить особое внимание на повторы в детской речи. Они наверняка очень часты.

Сцена эта порождает во мне множество мыслей.

1) В мире чувств дети гораздо богаче нас – они думают чувствами.

2) Если даже описывая эту сцену, я совершаю над собой насилие, чем было бы мое вмешательство? «Ханя, отбирать нехорошо – отдай», «Хелька, драться нехорошо – извинись»…

3) Какая же замечательная школа жизни для детей – наш детский сад!

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Нини:

– Мы с тобой не разговариваем.

Юрек хочет взять, Хелька его отталкивает, Юрек не протестует.

Хелька:

– Я вам дам(кубики).

Нини:

– Не надо… не надо.

Ханя:

– Я красивый замок построила.

Хелька:

– Некрасивый, некрасивый!

[Пробел]

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Молчание.

– (?) без тебя обойдемся.

Хелька мне:

– Я красиво построила?

Я:

– Красиво.

Хелька:

– А вы умеете?

Я:

– Умею.

Лишь теперь, отвергнутая, униженная, она обратила на меня внимание, заговорила. Бедняжка!

Хане болтливость Нини отчасти импонирует, отчасти докучает.

Хелька поправляет сдувшийся мячик:

– Вот как надо – видите?

Юреку:

– Дай мне коробку.

Юрек – защитное движение¹.

Хелька гладит его по лицу. Он не дает, отходит. Хелька грубо отнимает, убегает, садится рядом со мной.

[Пробел]

Хелька:

– Ты умеешь так строить?

Юрек:

– Нет. Бзз… взз… взз… вззы… бззззы…

Наконец-то… Но в какой карикатурной форме – я бы не удивился, если б она вздохнула.

Эти записи выдают усталость. Я продолжаю их вести, потому что понимаю ценность такого дневника, но я устал, бесконечно устал, а потому халтурю. Прокомментирую последнюю сцену (уже не доверяю памяти): Хелька, которой так хотелось услышать, что они не умеют того, что умеет она, наконец-то достигла своей цели. Юрек не умеет, Юреку обидно признаться, что он не умеет, так что «бзз-взз-взз» – пренебрежительная реакция на вопрос, попытка сменить тему. Точно так же недавно поступила сама Хелька.

Воспитательница:

– À sa place!²

Хелька – Нини:

– Что такое «пляс»?

Хелька обращается к Нини, а не ко мне.

Молитва: участвуют Ханя и Крыся. Хелька, подавленная, после молитвы – решительно – Юреку:

– Это мое место, мое!

Юрек уступает, пересаживается.

После круга³ Ханя сгоняет Юрека с его креслица, тот послушно пересаживается на другое.

Хелька на своем месте колотит ногами по столику, стучит столиком, хлопает по столику ладошкой.

[Пробел]

У Хельки кубики; она вынимает один, со стуком кладет на стол (движения вялые), подпирает голову руками. Начинает строить – ворота замка, как у Хани; не получается; треугольная верхушка падает с основания снова и снова – в третий раз, в четвертый. Хелька убирает кубики обратно в коробку.

Пробелы – свидетельство моего поражения. Я всего на миг отвернулся, оставил ее возбужденной, одинокой. И нашел расстроенной, несчастной. А на столике уже коробка с кубиками; когда она вынула ее из шкафа, как? Ничего не знаю. Устал и проглядел.

Перечитал записи. Плохо. Мне-то понятно, но читатель разберется, лишь внимательно прочитав текст несколько раз. Таких читателей будет мало. Нужно писать проще – доступнее. На второй день решаю действовать по-новому, иначе. Сначала все записи подряд, затем изложение хода событий, образующих сюжет, и в самом конце – комментарии.

Вот план для студента педагогического училища.

1. Характеристика наблюдаемого ребенка.

2. Условия наблюдения:

а) место наблюдения – описание и план;

б) о себе: в который раз проводит наблюдение, откуда знаком с ребенком, что о нем знает, слышал, подметил, запомнил, прежде чем начал наблюдать;

в) собственное психическое состояние – охотно ли взялся за наблюдение, целенаправленно или случайно занялся этим, здоров ли, в добром ли расположении духа и т. д.

3. Записи in crudo⁴ – с пометками «пробел» (в наблюдении). Знак вопроса в скобках, если не удалось расшифровать запись. Важно: сохранить сокращения.

4. Ход событий в кратком изложении.

5. Комментарии к записям.

6. Личное – собственные переживания и размышления.

Мне кажется, что этого плана, пусть не вполне осознанно, я в общем и придерживался. Это напоминает отчасти рассказ о спектакле, отчасти – сочинение о классической драме. Туманность моего повествования объясняется тем, что, читая сочинение о драме Шекспира или Софокла, я имею представление о Гамлете или Антигоне, мой же читатель не знаком ни с героиней – Хелькой, ни с самой пьесой.

Записи первого дня я оставляю в таком виде, в каком их сделал, как неудачный образец, плохой пример. Не уверен, что второй день окажется лучше.

(NB. Пишу я не в день наблюдения, а спустя четыре дня: наблюдения вторника комментирую в субботу, и это сбивает с толку.)

Второй день наблюдения

Записи:

Хелька даже не взглянула на свой столик.

Крыся играет с Маней.

Хелька пытается заговорить со Стасей – никакой реакции.

Хелька пытается заговорить с Янеком – долго.

Хелька зевает.

Хелька и Вика:

– Мне восемь лет.

– Владеку тоже восемь лет.

Вика идет проверять, Хелька сомневается.

X.:

– Владек, тебе сколько лет?

Владек:

– Семь с половиной.

Крыся за столиком старших. Хелька наблюдает за ней.

Молитва, круг. Хелька громко, вызывающе:

– Ой, халат! Мамочка сказала халат…

Бежит. Опрокидывает скамейку.

Громко – воспитательнице:

– Перевернулась.

Мне:

– Рукава вывернулись.

Некрасивая. В следующее мгновение – очаровательная. Полностью погрузилась в свое занятие – пытается застегнуть сзади пуговку халата.

– Пожалуйста…

Хочу помочь, но:

– Я сама, сама…

Тянет вперед и пальцем раздвигает края петельки.

– Пожалуйста, застегните.

Протягиваю руку – отодвигается. Снова пробует; последнее усилие, как бывает у взрослых, – а вдруг в последний момент удастся; последняя попытка.

[Пробел]

Застегиваю:

– Попробуй расстегнуть, это легче.

Не хочет. К столику с буквами – к Крысе.

Учится уважать реальные достижения.

Хелька – буквы – мечты о величии.

Я за столиком; она обращается к пани Н.

Копается в буквах:

– Правильно?

– Нет!

(До чего же все-таки деморализуют детей восторги взрослых!)

Мне:

– Правда ведь, вот так надо складывать?

– Нет.

– Ну посмотрите!

– Нет.

Перекладывает одну букву.

– Посмотрите!

– Неправильно.

Не хочет, чтобы я ей показывал.

Я бросаю оскорбительную реплику (потому что сержусь на нее):

– Ты еще маленькая.

Отходит – показывает пани Н., что столик сломан, потом куклу:

– Правда она некрасиво одета?

Перечисляет, во что кукла одета.

– А у меня что-то есть в кармане. Вот что у меня есть?

– Не знаю, откуда я могу знать. А ты знаешь, что у меня есть?

– А вот и знаю.(Заглядывает.)

Буквы:

– Ну пожалуйста, посмотрите(пани Н.), – правильно?

– Нет.

(Не хочет смириться с тем, что это работа.)

Пани Н. показывает, как складывать, – Хелька не смотрит: ей хочется очаровывать, царить, а не трудиться.

Спрашивает меня:

– А теперь?

– Нет!

Снова к сломанному столику, показывает Янеку. Беседа с пани Н.

Книжка с картинками; разглядывая, напевает одну из песенок детского сада – «Полишинель».

– Вы можете кота нарисовать? А я могу.

(Дома умеет то, чего «не умеют» взрослые.)

Разговаривает с Тадеком, что-то ему запрещает.

Скучает.

– Возьми кубики, строй домики, как Ханя.

– Как Кры-ы-ыся?

– Нет, как Ханя.

– Не хочу. Это просто. А вы можете халат пошить?

– Нет.

– А я могу.

– Ты даже застегнуть не можешь.

– Могу.

– Нет.

– Могу.(Дразним друг дружку.)

– А вы можете коляску нарисовать?

– Нет.

– А я могу.

– А кота?

– Могу.

Даю ей карандаш, бумагу:

– Нарисуй.

– А я умею карандаш рисовать.

Рисует утку (как рисуют трехлетки). Сдержанно, без лишних восторгов, признаю, что получилось хорошо.

– А вы можете?

– Да.

Смотрит удивленно, рисует.

– Ну что это?

– Не знаю.

– Ну что это, у кого столько ногов?

Я рисую утку.

– Дайте бумагу, я мисочку нарисую.

– Рисуй на этой.

– У-у-у… – но рисует.

Вместо мисочки – девочка с корзинкой.

– Ты хотела мисочку нарисовать.

– А красивая мисочка?

– Спроси Крысю.

Разговор Крыси с Хелькой – короткий.

– Что Крыся сказала?

– «А это хорошая корзинка?» – «Плохая».

Я рисую:

– Твоя лучше или моя?

Пальцем:

– Эта.(Показывает на мою.)

Мне ее жалко:

1) восхищение;

2) неприязнь, гнев;

3) сочувствие.

Я объединяюсь с Хелькой против Крыси. Хелькой восхищаются, Крысю обожают. Крыся старается быть первой на круге. Хелька хочет взять свое сразу, наскоком. Крыся ждет, пока само придет. Крыси:

1) пассивные, не расходуют энергию;

2) тихой сапой всюду проникнут, высмотрят, у кого что лучше получается, – долго лишь наблюдают;

3) побеждают без борьбы – внезапным рывком, одним махом.

Хочу помочь Хельке – научить.

– Дай мелок.

Она не знает где. Знает Крыся – приносит.

Рисую на доске домик. Хелька тоже пытается – плохо. Пририсовывает к моему домику окна. Мимо проходит Ляля.

Хелька:

– Вот, смотри – красиво?

Ляля:

– Красиво ты рисуешь.

X.:

– Вот, видишь – окна.

Хелька понимает, что произошло недоразумение, ей стыдно.

Деревья рисует – не хочет вытирать тряпочкой, вытирает обрывком бумаги. Стирает рукой, смотрит на меня, улыбается упрямо.

X.:

– Пожалуйста, нарисуйте что-нибудь.

Я рисую человека – она дорисовывает ему пальцы, исправляет.

Просит нарисовать еще что-нибудь. Рисую птицу.

X.:

– Это птица или жаворонок.(Ждет моих восторгов по поводу нового слова.)

Отхожу на минутку к Крысе – та клеит.

Хелька за мной – оттаскивает от Крыси (ревность).

Теряет мелок, долго ищет – находит.

Мелок упал, сломался. Удивленный взгляд; пишет на доске обломком, специально снова бросает на пол и смотрит (экспериментирует).

Хочет, чтобы я нарисовал еще.

Рисую цветок. Она дорисовывает.

– Что это?

– Очки.

– Зачем?

– Чтобы лучше видеть.

– А это зачем?

– Это чтобы держалось.

– Можно гвоздиками.

– Гвоздиками будет больно.

Снимаю очки, показываю. Она мажет меня мелом.

– Ты меня испачкаешь, Хелька.

– А это новая одежда?

– Нет, старая.

– А у меня новая. Зося сшила.

– А кто такая Зося?

– Человек – с головой, с руками, со лбом…

– А почему усы на лице? – через минуту.

Выясняем, что папа бреется. А я не могу – не на что. Она советует сделать из фольги или из бумаги. Вырезаю под ее руководством из бумаги. На листке остаются две дырки. Хелька прикладывает листок к лицу, пугает. (Ждет моего: «Ой, страшно, ой, боюсь!») Я молчу.

– Страшно?

– Нет.

Даю ей зеркальце, чтобы посмотрела: страшно?

Спрашиваю Крысю, страшно ли.

– Нет.

Хелька рисует что-то на маске, чтобы получилось страшно.

– Теперь страшно?

– Нет.

Она гримасничает.

– А теперь?

– Нет.

Я:

– А что, кто-нибудь этого пугался?

Не отвечает. Примеряет маску мне, пытается примерить Крысе.

Завтрак. X. громко:

– А я уже знаю, где моя бутылочка!(С молоком.)

NB. Крыся вместо «к» произносит «т», – может, этот дефект речи и делает ее немногословной, застенчивой; воспитатель должен о таких вещах помнить, предотвращать последствия.

(Не Хельку я два дня наблюдал, а законы природы, человека.)

В детском саду только две малышки – Хелька и Крыся. По нашему настоянию – «играйте вместе» – им приходится играть, но, если их не трогать, тянутся, скорее, к старшим: это для них нечто большее, чем просто игра. Маня больше всего любит разговаривать, опекать малышей; Крыся это замечает, Маню тоже, очевидно, привлекает немногословная, спокойная, серьезная Крыся. Хелька пока в поисках.

Подходит к Стасе – плохой выбор, к Янеку – удачно: тот всего неделю в саду, еще не освоился, стесняется, мало кого знает. Это уравнивает их, несмотря на разницу в возрасте; они разговаривают. Но Хелька нетерпелива. Пристает к Вике – неловко: сообщает, сколько лет брату, но не уверена, что правильно сказала (восемь), и смущается.

У Хельки любое непосредственное чувство, всякий порыв сковывается и тормозится опасением показаться смешной. Поэтому она не участвует в молитве, в круге, в зарядке. Страдает, но боится – не может преодолеть. Пока дети маршируют под звуки рояля, она, желая обратить на себя внимание, подчеркнуто громко говорит про халат – и переворачивает скамейку: позор! Сообщает об этом удивленным тоном, с притворным смехом и, поскорее сменив тему, говорит мне, что рукава халата вывернулись наизнанку. Поправляет рукава, надевает халат; не может застегнуть. Я хочу ей помочь – отказывается. Думает, что все дело в слишком узкой дырочке (халат застегивается сзади). Сама просит помочь, но в последний момент внезапно отстраняется и пробует еще раз. Снова просит помочь, но пуговицу не отпускает – еще попытка.

Так часто бывает не только с малышами, но и с детьми постарше, и со взрослыми. Когда я студентом работал в больнице, то наблюдал такую сцену: практикант должен вырвать пациенту зуб, у него не получается. Зовет врача, тот подходит. Но студент не отдает клещи, пытается еще разок – зуб ломается.

Буквы азбуки лежат каждая в своей ячейке, как литеры в типографской кассе. Утром все разбросано; складывают их дети, не знающие букв: подобное к подобному. Крыся знает буквы, Хелька хочет сделать вид, что работает. Я догадываюсь: дома начеркает что-то на бумаге и говорит, что написала, а поскольку взрослые это подтверждают – верит, что умеет писать.

Если трехлетнему ребенку кажется, что читать (бормотать под нос), рисовать, писать легко, то неудивительно, что шестилетнему будет неохота прилагать усилия. Хелька настойчиво, сердито добивается, чтобы признали: она правильно сложила буквы; не хочет, чтобы ей объясняли, показывали, помогали. Хочет сама! По ее постоянным вопросам: «А вы умеете?», «А ты умеешь?» – легко догадаться, что дома взрослые притворяются, будто не умеют того, что умеет она.

Сколько раз я это видел – в самых разных вариантах. Трехлетка спрыгивает со ступеньки: «Я умею»; дядя-весельчак притворяется, что не умеет, боится, падает, паясничает; ребенок смеется, толкает его, упрямо подначивает – нехорошая игра, насмешка, фальшь. Трехлетка накалякал что-то на бумажке: «Это лошадка». Дядя потрясен: какая красивая, он бы так не смог; пытается нарисовать, берет карандаш, рисует не тем концом, потом роняет карандаш, бумагу. Ребенок объясняет, как надо, теряет терпение, иногда шлепает дядю.

Если бы дядюшка-весельчак знал, что ребенок смеется от возбуждения – знает, что игра закончится качанием на коленях, объятиями, поцелуями, а другой ребенок по той же причине сердится и раздражается; если бы он заметил сходство возбужденного смеха и радостного блеска в глазах первого малыша и удивленно-гневного взгляда второго с разнузданностью девки в кабинете и сопротивлением барышни в будуаре, – возможно, впредь был бы осторожнее. Когда так ведут себя няни, – возможно, они научились этому как раз от дядюшек-весельчаков; ведь не из деревни же, не из избы они это вынесли – в деревне, я видел, к ребенку относятся серьезно, уважительно.

Гнев, выплеснувшийся в оскорбительной для Хельки реплике «Ты еще маленькая», был явно адресован, скорее, дядям-весельчакам (да и тетям), которые не в состоянии воспринимать красивого двухлетнего малыша без полуосознанной или неосознанной мысли о том, какая пикантная вырастет из него штучка. Так попадает зараза в детскую, так калечат маленьких детей, искривленные души которых потом, в детском саду, болезненно выправляются, однако доверие к взрослым и привязанность к дому утрачены навсегда.

«Нет», «А вот и нет», «А вот и знаю», «А вот и умею» – это тоже из репертуара дядей-весельчаков. Дядя говорит: «А я тебя у мамы куплю», «У тебя глазки некрасивые» – о, их изобретательность не знает границ! Ребенок говорит: «Неправда, а вот и нет; мамочка, правда ведь нет?» – «А вот и да!» – «А вот и нет!» Называется это кокетством. Одни дети терпеть не могут, а другие любят эти шутки, когда злость, неприязнь, страх образуют пряный коктейль эмоций.

Хелька обещает нарисовать мисочку, но понимает, что получается совершенно непохоже, поэтому пускай это будет «девочка с корзинкой»: взрослые такие глупые, что всему поверят. Два раза меняет тему неприятного для нее разговора. Честно признает, что у меня корзинка получилась лучше, но, когда Ляля нарисованный мною на доске домик принимает за Хелькин, не решается объяснить, что вышло недоразумение…

Эпизод с мелком интересный. Хелька не ожидала, что мелок, упав, сломается. Когда падает стакан, он разбивается, а карандаш ломается – ими больше нельзя пользоваться. Мелок тоже сломался. Хелька осторожно пробует: им можно писать, как раньше. Бросает еще раз: что будет? Теперь она знает – и будет знать всю жизнь. (Несколько дней назад другая девочка пробовала писать мокрым мелком.)

Каждый из нас в свое время задавался вопросом, куда девается брошенный в чай сахар. Если нам объясняли, что он «растворяется», то к непонятному явлению прибавлялось непонятное слово. Лишь эксперименты с сахаром, солью что-то потихоньку проясняли; я помню, как выставлял соленую воду на солнце, чтобы увидеть, образуется ли в бутылке снова сухая соль, но не дождался – и ответа так и не получил. Ребенок любит сам размешивать сахар ложечкой, но мамы не разрешают – стакан в этих случаях часто переворачивается.

Разговор об очках. Тут не только стеклышки, через которые лучше видно, но и железки – зачем? Если стекла не держатся, можно прибить гвоздиками. Отвечаю, что нельзя, но она не смеется. Стеклышки, через которые лучше видно, приспосабливали к глазам по-разному – монокль, бинокль, лорнет; не так-то просто оказалось придумать цеплять проволоку за уши. Трехлетней Хельке неведомо то, что коллективными усилиями изобретали на протяжении столетий ученые люди, – и это не смешно. А вот что я на сороковом году жизни, только после вопроса Хельки, впервые об этом задумался – позор.

Иронизируя над ребенком, который чего-то не знает, ты убиваешь в нем желание узнать. Кто признается, что не читал «Фауста», не видел Рубенса, не знает, кем был Песталоцци?⁵ И мы читаем для приличия, смотрим для приличия, все наши знания поверхностны: цивилизацию создают личности, политику делают партии, а основная масса народа – дурни, которыми манипулируют: умрут, но не признаются, что не знают, лишь бы не выглядеть смешно. Смеяться над трехлетним ребенком, предлагающим прибить стеклышки к глазам гвоздиками, – предательство и бесстыдство.

Хелька не знает, как держатся очки, но у нее новое платьице. Вот к чему мы в конце концов пришли.

Разговор о деньгах – золотых и бумажных; обрывки подслушанных житейских разговоров. Я по Хелькиной указке прорезаю в листе бумаги две дырки (деньги). Хелька замечает сходство листка с маской, которой добрый дядя имеет обыкновение пугать детей. Запутавшись в теме финансов, хочет выйти из положения, не обнаружив своей неосведомленности. Прикладывает к лицу «маску» и пытается пугать меня и Крысю. Не получается. Наверное, маска плохая – надо скорчить рожу. Не помогает.

Мне кажется, что Хелька начинает понимать: домашние шутят, играют, притворяются, лгут; все совсем не так, как ей казалось. Ей и странно, и притягательно это новое – настоящая жизнь, требующая усилий и борьбы, где ценятся заслуги, а не обаяние, где больше равнодушных взглядов, чем улыбок, больше ловушек, чем спасителей. Домашние не помогают ей, а мешают.

Получилось не так, как я хотел. Я хотел дать студенту педагогического училища образец: как записывать наблюдения и комментировать их. А в результате написал образец для себя самого: как от подмеченного мелкого факта, от детского вопроса переходить к разнообразным проблемам общего характера. Это доказывает, как ограничивают независимое мышление любые рамки, планы, образчики.

Стефан

Мне всегда казалось, что серьезным препятствием на пути разумного воспитания конкретного ребенка оказывается не всегда осознаваемая, но неизменно присутствующая мысль: «Не стоит». Имея сотню воспитанников, я обременен обостренным чувством ответственности, ведь каждое мое слово отзывается в сотне умов, за каждым движением следят сто пар внимательных глаз; если мне удается растрогать или убедить, побудить к действию, мои любовь, вера, энергия возрастают стократно; сколько бы детей ни подвело, хоть кто-нибудь – не сегодня, так завтра – непременно докажет, что понял меня, прочувствовал, что мы вместе.

Воспитывая сотню детей, не знаешь одиночества и не боишься полного поражения. Если же я отдаю часы, дни, месяцы своей жизни одному ребенку, то что имею в итоге? Ценой одной моей жизни я строю тоже всего одну жизнь. Отказывая себе, питаю лишь одного. Мне легче побороть досаду, усталость, плохое самочувствие, начать рассказывать, если меня слушает сотня ребят.

Сталкиваясь с воспитательницами, которые ради одного-двух детей оставили коллектив – иными словами, предпочли место частного педагога работе в приюте или интернате, – я полагал, что ими движет не любовь к своей профессии, а стремление к выгоде, к труду более комфортному и необременительному.

Всего две недели я провел с одиннадцатилетним Стефаном – и убедился, что наблюдение за одним ребенком дает не менее богатый материал, приносит не меньше забот и радостей, чем работа с группой детей. В этом одном ребенке ты замечаешь намного больше, тоньше чувствуешь и глубже продумываешь каждый факт.

Мне кажется, воспитатель, уставший от большого коллектива, вправе – а быть может, даже обязан – применить «севооборот»: на некоторое время уйти от толпы в тишину, чтобы затем вновь вернуться к работе с группой. Насколько я знаю, такой традиции нет: одни педагоги специализируются на индивидуальном, другие – на групповом обучении и воспитании.

Эти записи имеют форму дневника – так я их вел и в таком виде оставляю. Они могут представлять ценность как документ – несмотря на необычные условия, время и место.

NB. Я был тогда ординатором полевого госпиталя. Во время затишья я взял к себе мальчика из приюта; он хотел учиться ремеслу, а при госпитале имелась столярно-плотницкая мастерская. Мы провели вместе всего две недели: я заболел и уехал, мальчик еще какое-то время оставался при госпитале, потом начались военные действия, и денщик отвез его обратно в приют.

Четверг, 8.3.1917

Он у меня уже четвертый день. Я хотел сразу начать записывать. К сожалению, с дневниками всегда так: когда есть что записать, нет времени. Это многих расхолаживает. Мне жаль удивительных чувств, что остались незапечатленными. Я уже привык к присутствию мальчика.

Его зовут Стефан. Мать умерла, когда ему было семь лет, имени ее Стефан не помнит. Отец на войне или в плену, а может, убит. Семнадцатилетний брат – в Тернополе. Сначала Стефан жил с братом, потом у солдат, теперь, уже полгода, в приюте. Приюты открывает городское самоуправление, руководить ими доверяют кому попало. Правительство то разрешает обучение, то запрещает. Это не интернат, а помойка, куда сбрасываются отходы войны, печальные жертвы дизентерии, сыпного тифа и холеры, унесших родителей (точнее, матерей – отцы сражаются за новый передел мира). Война – не преступление, это триумфальный марш, ликование обезумевших на пьяном сатанинском пиру.

Я спросил, хочет ли Стефан поехать со мной, – и тут же пожалел о сказанном.

– Не сейчас – я приеду за тобой в понедельник. Спроси завтра брата, позволит ли он. Посоветуйся, подумай.

Едем; луна, снег. О чем он думает? Глядит с любопытством: костел, вокзал, вагоны, мост. Бесхитростное лицо. Говорят, трудолюбив; при госпитале есть плотницкая мастерская – отдам его в обучение Дудуку.

Экзаменую: читать не разучился.

Задача по арифметике.

– Сколько тебе сейчас лет?

Вижу, не понимает, что такое «сейчас».

– Сей час? Ну как и раньше – одиннадцать.

Не поправляю.

Получил от брата пятьдесят копеек, купил пирожки с повидлом, конфеты, у нас ел холодный зельц – шедевр Пласки; вечером у него разболелся живот. Боль в области слепой кишки. Это плохо: я хотел, чтобы он ел из солдатского котла, пока не решит, останется он тут или нет. Хотел, чтобы с самого начала у него был четкий распорядок дня.

Валентий вздыхает:

– И надо вам это?

У Стефана врожденное чувство порядка: после занятий он складывает книжки стопкой, ручку кладет рядом с чернильницей. Повесил полотенце, один конец длиннее другого – поправил.

Зачем на пятьдесят копеек накупил сластей?

– А чего я буду деньги жалеть?

Это слова не его, а кого-то для него авторитетного – Назарки или Климовича (Климович красиво рисует).

– Отец вернется, – говорю я.

– Вернется – хорошо, не вернется – тоже хорошо.

Это он тоже где-то слышал. Сколько глупостей я мог бы наговорить по этому поводу: «Фу, как ты можешь… об отце…» – и т. д.

Его сейчас интересует другое:

– А зачем у зеркальца ремешки?

– Этот ремешок – для мыла, этот – для расчески, а тот – для зубной щетки.

– А эта папиросница, когда была новая, тоже с трещинами была?

– Да, это как будто крокодиловая кожа.

Совет педагогам. Когда приезжаешь в детский дом воспитателем, пусть дети смотрят, как ты в своей комнате распаковываешь багаж, пусть помогают развязывать корзины или открывать сундук, вынимать и расставлять мелочи. Завяжется разговор – о часах, о ножике, о несессере. Он поможет быстро и естественно сблизиться с детьми. Так и они сами друг с другом знакомятся. Вспомните, как часто взрослые завязывают знакомства через детей и благодаря беседам о детях – в парке, на даче. Если сказать, что нехорошо все трогать, обо всем выспрашивать, дети будут смущены, раздосадованы. Можно сказать им об этом через месяц, через три, в связи с кем-то другим, посторонним, не тобой. Вы-то уже знакомы, вы-то не посторонние.

– А сколько стоит эта папиросница?

– Рубля два-три, наверно. Не знаю, не помню, она у меня уже давно. Видишь, замок сломан, не закрывается.

– А починить нельзя?

– Можно, наверно, но мне не мешает – папиросы что так, что эдак не выпадут.

Я еще не воспитываю, я только наблюдаю и стараюсь не делать никаких замечаний, чтобы не спугнуть Стефана. И все же за эти четыре дня мне пришлось дважды его вразумить.

Первый раз. Во время урока вошел фельдшер. Я был на дежурстве – привезли больных.

– Весь день к вам лезут, – громко и раздраженно сказал Стефан.

Судя по тону и выражению лица, это явно не его слова. Так, должно быть, говорили в приюте – панна Лоня или кухарка.

– Не надо так говорить, – замечаю я мягко, когда фельдшер уходит.

– Я ведь читаю, а он лезет.

Ему странно, что в госпитале двести семнадцать больных и раненых.

– Так вы, когда дежурите, должны всех осматривать?

– Нет, я осматриваю только новеньких, чтобы какого-нибудь заразного больного не поместили к обычным.

– А правда, что корь – заразная болезнь? Когда я болел корью, так задыхался, что говорить не мог. Батя тогда дал мне выпить керосина, получшело. Он никогда к врачу не ходил, сам все знал, как лечить.

– Твой отец был умный человек, – говорю я.

– Конечно умный, – согласно кивает он.

Меня так и тянет спросить, почему же он сказал, что, если отец не вернется, тоже хорошо. Нет, слишком рано.

Второе замечание.

– Слушай, Стефек, не называй пана Валентия «Валентий», говори – «пан Валентий».

– Я и говорю «пан Валентий».

Приютская привычка выкручиваться.

Я сам виноват; теперь, разговаривая со Стефаном, всегда говорю «пан Валентий». Вопрос существенный, особенно в интернате для сирот. Сторож, судомойка, прачка обижаются, когда дети зовут их по имени. В разговоре с детьми всегда следует говорить «пан Войцех», «панна Рузя», «пани Скорупская».

Подтверждение сказанному об интернате: болезнь сближает домочадцев. Недаром и родители, и дети охотно вспоминают – по крайней мере, хорошо помнят – пережитые болезни. В интернате же болезнь – это ненужные хлопоты, она часто способствует отчуждению.

Сколько я приложил стараний, чтобы он смог писать в постели! Пришлось вытащить все из ящика, поставить чернильницу в консервную банку, которую Валентий приспособил мне под пепельницу. Под ящик с одной стороны я подложил подушку, с другой – книги. Стефан поблагодарил меня улыбкой. Интернат не может позволить себе такую роскошь.

– Удобно тебе?

– Да, – и улыбка.

На этом столе Стефан навел порядок: сбоку – книжки, в щели между досками ящика – карандаш. Тяга к порядку у него врожденная. Ситуация новая, значит не подражает – действует самостоятельно.

Теперь сидит и переписывает из букваря стишок.

– Бе-лу-ю… белую… белую…

И заканчивает – мысль напряженно работает:

– Белую руба… белую ру-ба-шеч… рубашечку.

Вздыхает.

– Белую рубашечку… Дам ей в дорогу белую рубашечку.

И все-таки сделал ошибку – написал «блелую».

– Видишь, у тебя вместо «белую» – «блелую».

Улыбается смущенно:

– Я еще раз перепишу.

– Оставь, лучше после чая перепишешь.

– Нет, сейчас.

Снова тишина, прерываемая лишь его сосредоточенным шепотом. Мрачный – видит, что снова ошибся. В первый раз я, чтобы подбодрить его, сделал вид, что не заметил несколько ошибок, но теперь – нельзя.

Как-то вечером он плохо читал и сам не понимал почему.

– Потому что ты голодный, – сказал я тогда.

Интересно, запомнил ли он.

– Как ты думаешь, почему теперь хуже вышло?

– А ежели раз не выйдет, так потом все хуже и хуже выходит.

И – с отчаянием:

– Я еще раз перепишу.

Даже покраснел, кулаки сжал.

Я поцеловал его в макушку (идиотизм), он чуть отстранился.

– Сиро… сиротинка бедная…

И как раз на самом опасном месте, там, где в прошлый раз он пропустил целую строчку, Валентий приносит чай.

– В до-ро-гу… в дорогу дам ей… дам ей в дорогу…

Валентий кладет в стакан сахар. Стефан бросает взгляд и продолжает писать.

– Ножик нашелся, – говорит Валентий.

Стефан смотрит внимательно: ножик? Какой ножик? Подпер голову руками – того и гляди вырвется вопрос; но нет, преодолел соблазн – опять сосредоточен. Валентий улыбается, я делаю пометки, вкратце записываю интересный момент, Стефан ничего не замечает. И через мгновение, торжествующе, выжидательно:

– Готово, пожалста! – и улыбка.

– Хорошо, только ты проглотил одну букву. Хочешь сам поискать?

Пьет чай, хмурит лоб, ищет пропущенную букву.

Жаль, что я не посмотрел на часы – сколько времени он писал. «Часы, часы!» – сколько раз я себе твердил и всегда забываю.

Две мысли. Первая: я столько времени работал с детьми, но не обращал внимания на улыбки. Это слишком тонкое, незаметное проявление, оно не воспринимается сознанием. Лишь теперь я вижу, что это важно и достойно изучения.

Когда он меня спросил как бы небрежно: «Я смогу поездить на лошади?» – тоже с подкупающей улыбкой, я уклонился от прямого ответа: «Теперь скользко, лошади плохо подкованы – может, летом». Дети должны знать, что их улыбка нас обязывает.

Вторая мысль. Переписывание для детей – не бессмысленное действие, напротив, оно требует больших усилий: не пропустить букву, слово, целую строчку, не написать дважды одно и то же слово, не сделать ошибку, уместить слова в строке без переноса, постараться, чтобы буквы получились одинаковыми по размеру и стояли равномерно. Кто знает, может, именно в процессе переписывания ребенок вполне постигает текст? Понятно, что творческий ум скорее устанет от пассивного переписывания. Стефан, когда переписывал, напоминал художника, копирующего шедевр великого мастера. И как жаль учителя, который этого не видел, не ощутил этих усилий, но вынужден исправлять каракули в сорока тетрадках.

Трудность чтения для ребенка – не только в составлении слов из букв, но и в незнакомых словах и грамматических сюрпризах.

Вот он читает:

– Сол… сол-н… солн… сол-н-це… – Пауза: соображает, что это значит, и быстро, бегло читает: – Сонце.

То же и в стишке:

– Э-тим поль-ским се-ре-на…(с недоверием) се-ре-на-дам… серенадам… (себе под нос, вполголоса) что за серенады… – И вслух заканчивает: – Этим польским серенадам жаворонки нас учили.

Мы, акробаты беглого чтения, умеющие по двум буквам угадать слово, а по двум словам – предложение, уже не отдаем себе отчета, какие трудности преодолевает ребенок и какими способами пытается облегчить себе этот труд.

Как-то Стефан четыре раза прочел в тексте «Франек» вместо «Фелек». Я не стал поправлять. Когда он закончил читать, я спросил:

– Как мальчика звали?

– Франек.

– Ничего подобного.

– Ну Франек же.

– Спорим, что не Франек.

Читает:

– Фра… Фре… Фе… Фелек.

– Видишь, хорошо, что не поспорил.

– Ну ладно.

– Наверное, ты знаешь какого-то Франека?

– Знаю.

– А Фелека?

– Нет.

То же самое – на арифметике. Вместо «огурцы» он дважды прочел «груши».

– Пять груш, – сообщает он мне ответ.

– Вовсе нет.

Умолкает, после минутной паузы – решительно, почти гневно:

– Именно что пять!

– Пять, да не груш.

– А чего?

– Посмотри – узнаешь.

– Гру… огру… огу… огурцов.

– Вот видишь. Слушай, Стефан, может, ты волшебник? Фелеков во Франеков превращаешь, огурцы – в груши…

Его удивление, изумление: что это, как такое вышло? – так умиляет, что я его целую.

(Абсолютно лишнее – когда же наконец я от этого отучусь?)

Непонятные выражения его злят.

Читает:

– У торговки девять яблок. Сколько яблок у нее останется, если четверо мальчиков возьмут по два яблока каждый?

Под нос, вполголоса:

– Что еще за каждый… – И вслух: – Одно яблоко.

– Две монеты… Монеты – это я уже знаю, что такое, позабыл только.

Эта, казалось бы, нелогичная фраза содержит, однако, разумную основу: если он не знает, потому что забыл, то сможет вспомнить.

На двадцатой примерно задаче предлагает:

– Я буду читать про себя и писать вам, сколько выходит в ответе.

– Хорошо, а я буду кивать, если правильно.

Не он первый мне такое предлагает. Не знаю, в том ли дело, что ребенок хочет таким образом разнообразить работу, или есть у этого желания более глубокая подоплека – потребность сосредоточиться в тишине.

Вечер

Прочитал молитву, поцеловал мне руку (эхо родного дома, разоренного войной гнезда – одного из ста, тысячи, многих тысяч).

Пишу. Лежит тихо, глаза открыты.

– Пан доктор, а правда, что если побрить голову, то волосы больше не растут?

Боится обидеть меня, прямо спросив про лысину.

– Неправда, ведь бороду бреют, а она растет.

– У некоторых солдат бороды вот такие, до пояса, как у евреев. Почему?

– Обычай такой. А англичане даже усы бреют.

– А правда, что у немцев много евреев?

– И у немцев есть, и русские евреи есть, и евреи-поляки.

– Как это – евреи-поляки? Это что же, поляки, значит, евреи?

– Нет, поляки – католики. Но если кто говорит по-польски, хочет, чтобы полякам было хорошо, желает им добра – тот тоже поляк.

– Моя мама была русинка, а папа – поляк. А мальчики по отцу считаются… А вы знаете, где Подгайцы? Мой отец оттуда.

– Сколько лет твоему отцу?

– Сорок два было, а теперь сорок пять.

– Тогда тебя отец может и не узнать – ты сильно вырос.

– Я сам-то его узнал бы.

– А фотографии у тебя нет?

– Откуда! Но есть солдаты, на него похожие.

Тихо. Вечер – время необычайной важности для ребенка. Чаще всего – воспоминания, часто тихие раздумья и спокойные беседы шепотом. То же – в Доме сирот, то же – в летнем лагере.

– Вы пишете книгу?

– Да.

– Это вы сами написали мой букварь?

– Нет.

– Так вы его купили?

– Да.

– Наверное, полтину отдали.

– Нет, всего двадцать пять копеек.

Опять тишина. Закуриваю.

– А правда, что серой можно отравиться?

– Можно. А что?

Не понимаю, куда он клонит.

– Потому что были спички, и когда солдаты шли на маневры…

Это отголосок услышанного много лет назад, почти изгладившегося из памяти рассказа отца о разновидностях спичек… Когда отец был еще холост и служил в армии, в суп попала сера – солдаты отравились.

Дальше непонятно: Стефан говорит сонным голосом, все менее разборчиво, и засыпает.

Как горячо я желал в детстве увидеть своего ангела-хранителя! Делал вид, что сплю, а потом внезапно открывал глаза. Неудивительно, что он прятался. Совсем как в Саксонском саду⁶: вроде никто не охраняет, а выбежишь за мячом на газон – тут же появляется сторож, пальцем грозит. Мне было неприятно это созвучие: «ангел-хранитель» и «охрана».

Пятый день

Дудук хвалит Стефана: трудолюбив. Я зашел в мастерскую – пилит. Сил моих нет на это смотреть: доска ездит туда-сюда, пила тупая, прыгает, того и гляди руку поранит. Но я молчу. Какой смысл советовать быть поосторожнее? И так ведь непрестанно: «Не выходи босиком во двор», «Не пей сырой воды», «Тебе не холодно?», «Живот не болит?». Вот это-то и делает наших детей эгоистами, развращает их и оглупляет.

Из мастерской Стефан вернулся в шесть.

Не хочет ехать в воскресенье в Тернополь.

– Зачем? Неделя прошла – и снова ехать? А пан Валентий тоже с нами поедет? Мы там долго будем?

Не хочет писать брату письмо.

– Я же его увижу.

– А вдруг дома не застанешь?

– Ну ладно, давайте.

– С чего начнешь письмо?

– Слава Иисусу.

– А дальше?

– Почем я знаю?

– Напишешь, что хворал?

– Нет!

Я еле удержался от ехидного вопроса: «Ну а про пирожки с повидлом и зельц?»

Письмо короткое: я работаю в столярной мастерской, работа мне нравится, пан доктор учит меня читать и считать, можешь за меня не беспокоиться.

– Как подпишешь?

– Стефан Загродник.

– А может, напишешь: «Обнимаю тебя»?

– Не-е, не надо.

– Почему?

Шепотом:

– Я стесняюсь.

Предлагаю ему:

– Сам перепишешь начисто или сначала я, а потом уже ты – с моего листка?

Даю бумагу и конверт. Два раза начинал – не вышло. Столько бумаги перепортил. Ладно, завтра перепишет с моего листка.

Полтора часа без перерыва решали задачки по арифметике.

– Хватит, может?

– Нет, до конца страницы.

Кто знает, не является ли задачник лучшим пособием для упражнений в чтении? Задачки, загадки, шарады, шуточные вопросы: ребенок не только должен – он хочет понять. А впрочем, не знаю, – может, и нежелательно такое раздвоение внимания. Во всяком случае, на сегодняшнем уроке задачки вытеснили и заменили чтение.

– Вы сколько папирос курите – небось штук пятьдесят?

– Нет, двадцать.

– Курить вредно; один мальчик подул на бумагу, и бумага стала вся желтая. Когда в папиросе вата, она дым задерживает.

– А ты уже когда-нибудь курил?

– Почему бы и нет?

– В приюте?

– Нет, когда с братом жил.

– А где брал?

– Ну если на столе лежали или на шкафу… А у вас голова кружится?

– Пожалуй, немного кружится.

– И у меня кружилась… Я не хочу привыкать курить.

Пауза.

– Правда, что, когда будет тепло, поедем на лошадях?

Для него это важно – он помнит обещание.

– Лучше, чтобы нам не пришлось ехать, лучше остаться на месте.

– Нет, я думал – в Тернополь.

– Лошади боятся автомобилей.

– Ну и что, коли понесет немного…

– А если на дыбы встанет?

Я рассказываю, как под Ломжей лошадь едва не свалилась в глубокий овраг.

Стефан ложится спать. Я завожу часы.

– А правда, что есть часы, которые заводятся туда-сюда?

Показываю, что мои часы тоже заводятся «туда-сюда».

Принимаюсь писать – надо привести в порядок свои заметки.

– Пан доктор, я взял новое перо – то бумагу царапало.

– Быстро испортилось, потому что ты чиркал им по столу, кончик затупился о дерево.

Только сейчас, мимоходом, я указал ему на оплошность. Не раз убеждался, что такие замечания куда эффективнее.

Тишина…

– А почему вы столько листков порвали?

Объясняю, что такое записи на скорую руку, как их потом обрабатываю.

– Например, я записал о больном: кашель, температура. А потом, когда появится время, опишу все подробно.

– Моя мама кашляла, плевала кровью; был цирюльник, сказал – ничего не поделаешь. А потом мама ходила в больницу, пока не умерла.

(Вздох, потом зевок. Вздох – это подражание: принято вздыхать, вспоминая об умерших.)

Шестой день

Наскоро выпив чаю, он побежал в мастерскую. В обед мелькнул на мгновение – вернулся в шесть.

Я начал очень интересный эксперимент: смотрю по часам, сколько секунд он читает рассказ, отмечаю, сколько сделал ошибок; исправляю не во время чтения, а после. Стефан читает дважды: первый раз – четыре минуты тридцать пять секунд и восемь ошибок, второй раз – три минуты пятьдесят секунд и всего шесть ошибок.

Ссора из-за лошади. Мы играем в шашки. В приюте были мальчики, которые хорошо играли, но с ним не хотели: «Кто ж со мной будет, коли я не умею?» Однако Стефан набрался от них манер завзятого игрока: перед тем как сделать ход, перебирает в воздухе пальцами, потом, словно ястреб, кидается на шашку противника, причмокивает, небрежно толкает ее ногтем, пренебрежительно выпячивает губы, корчит презрительные мины. Такие ужимки и у хорошего игрока неприятны, что уж говорить о плохом (иной раз, чтобы подбодрить Стефана, я сам предлагаю ничью).

Играем. И вдруг:

– Пожалуйста, поезжайте завтра поездом, а мы с Валентием – верхом.

– Глупенький, ты что же думаешь, лошади у нас для того, чтобы кататься? А впрочем, можешь попросить полковника.

– А он даст?

– Фигу даст.

– Ладно, ходите.

Говорит раздраженно. Начинает жульничать, решив любой ценой выиграть – отомстить.

– Э-э, куда вы пошли… Ну давайте же скорее… Ишь какой вы умный…

Я делаю вид, что не обращаю внимания, но играю сосредоточенно, чтобы, несмотря на его жульничество, выиграть и наказать его.

– Вот увидите – проиграете.

– Это ты проиграешь, потому что играешь нечестно, – говорю я спокойно, но твердо.

Если подчиниться воле ребенка, само собой возникнет неуважение. Надо отстаивать свой авторитет поступками, без нравоучений.

Доска почти пустая. Я наношу Стефану чувствительный удар: он теряет дамку.

– Не умею я дамками играть, – говорит он, смирившись.

– Ты и недамками пока не умеешь, но обязательно научишься.

Когда я мыл руки, он поливал мне из кружки, подал полотенце, сказал, чтобы я пил чай, а то остынет. Не произнеся ни слова, я продемонстрировал свою обиду, а он очень деликатно извинился за недобрые чувства в мой адрес.

В этом конфликте из-за лошади, кроме гнева, ощущалось еще и неуважение. Откуда оно взялось, где его источник? Быть может, в моем: что ты хочешь – считать? читать? писать? Может, это его раздражает. Дети любят, когда их слегка принуждают: легче бороться с внутренним сопротивлением, экономятся усилия – не нужно выбирать.

Принятие решения – изнурительный труд, добровольный отказ при повышенной ответственности за результат. Требование обязывает только внешне, свободный выбор – внутренне. Тот, кто предоставляет ребенку право решать, или глуп и не разбирается, или ленив и не хочет.

Откуда это – еще совсем легкое – облачко пренебрежения? Я даю ему баранки, сам ем черный хлеб. Уже дважды он уговаривал меня взять баранок, но себе выбрал те, что получше, румяные: никто его не учил лицемерию этих крошечных светских жертв, которые призваны продемонстрировать готовность к настоящим, большим жертвам.

Эта мелочь, пустяк, который я назвал ссорой из-за лошади, – свидетельство того, что я добился своей цели: мальчик осмелел, теперь я могу исподволь начать его воспитывать. Собираю материал для такого разговора…

Вечером я осматриваю его грязную рубашку: разумеется, вошь.

– Что там?(В голосе беспокойство.)

– Вошь.

– Это потому, что в приюте простыни не меняли. Одеяла такие грязные!

– Ничего страшного, больше вроде нет. А почему не меняли простыни?

– Не знаю, наверно, им стирать не хотелось.

Первый разговор о приюте.

– Санитаров ребята не боятся, а солдата боятся… Нет, солдат тоже не бьет, потому что бить нельзя – воспитательница бы заругалась. Иногда только раскричится и ремнем хлестнет, но бить не бьет.

– А тебе доставалось?

– Ну понятное дело.

Вот так вот: не бьют, но бьют. И все же Стефан прав: не бьют – не полагается бить; солдат кричит, грозится, наверное, – и редко, в исключительных случаях, втихаря, стеганет ремнем.

Раньше я посмеивался над этим мнимым отсутствием логики. Перестал посмеиваться года три назад, когда Лейбусь сказал:

– Я очень люблю кататься на лодке.

– А ты когда-нибудь катался?

– Нет, никогда в жизни.

Это разве что неточно выраженная мысль, но не отсутствие логики: он уверен, что кататься на лодке приятно.

Седьмой день

У Чекова были гости; карты. Поздний ужин. Валентий дежурил по столовой. Злой, выхожу около полуночи. Возвращаюсь в избу, зажигаю лампу. Стефана нет. Что за черт! Выхожу, в дверях сталкиваюсь со Стефаном.

– Где ты был?

– На кухне. Я несколько раз выходил, смотрел в окно – вы сидите. Наконец гляжу – нету. Я так бежал, хотел вас догнать.

– Боялся?

– Да чего бояться-то?

Нет, не боялся. Ждал, высматривал, бежал, чтобы вместе.

Два года я не видел никого из своих, полгода назад – письмо, короткое, измятое, случайно прорвавшееся сквозь кордон штыков, цензуры и шпионов. И вот я опять не один.

Я испытал чувство безграничной благодарности к этому ребенку. Ничего в нем нет особенного, притягательного, ничто не привлекает внимание. Простое лицо, нескладная фигура, посредственный ум, неразвитое воображение, никакой душевной тонкости – ничего такого, что составляет детское обаяние. Но этот незаметный ребенок, словно неприглядный кустик, – голос природы, ее извечных законов, Бога. Спасибо тебе, вот именно такому…

«Сынок», – думаю я с нежностью.

Как поблагодарить его?

– Послушай, Стефек, если у тебя есть вопросы, или что-то докучает, или хочется чего-нибудь – скажи мне.

– Не люблю я надоедать.

Объясняю, что это не так.

– Если нельзя, я так и скажу, объясню. Вот как с лошадью – на лошадях возят дрова, хлеб, больных…

– Я хочу, чтобы вы мне баранок принесли.

– Ладно, будут тебе баранки.

Как раз сегодня кончился запас, который я хранил на случай диеты.

Мы поехали в Тернополь на санях. Стефан какой-то грустный. Ни одного детского возгласа – из тех, что побуждают нас разглядеть то, что мы перестали замечать, и вспомнить то, что когда-то видели так явственно.

Стефан собирался с Валентием в костел, потом он должен был идти к брату, а Валентий – за покупками. Я хотел поискать окулиста – вроде бы он есть в одном из военных госпиталей. Встретиться договорились в приюте.

По дороге Стефан несколько раз менял решение: сначала в приют; нет, сначала к брату; нет, лучше он с Валентием пойдет.

В приюте его подозвала воспитательница: он как-то странно оцепенел, на вопросы отвечал с тупым видом, тихим, равнодушным голосом.

Только когда мы вышли, я понял, почему он не хотел ехать в Тернополь, почему в пути был невесел, почему, как только я вышел из кабинета воспитательницы, поторопил меня: «Ну идемте уже!»

Стефан боялся, что я его там оставлю.

Нужно купить чайник.

– Я пойду с паном Валентием: я знаю, где продается.

Вынимаю кошелек.

– О, Валек(не пан Валентий) получит десять рублей, и мы пирожных купим…

Этот его задорный тон должен означать: «Вовсе я не боялся, я знал, что вы меня там не бросите…»

Удивляет, как неохотно он говорит о брате. Не понимаю почему. Не хочет, чтобы я встретился с братом, – но в чем тут дело?

Читает – закончил.

– Сколько я сделал ошибок?

– Угадай.

– Пять?

– Нет, всего четыре.

– Это на две меньше, чем в первый раз.

Прочел неверно и сразу поправился, сам.

– Это вы тоже посчитаете?

Один и тот же стишок в первый раз читал двадцать секунд, во второй – пятнадцать, в третий – тоже пятнадцать.

– А еще быстрее нельзя?

Старается читать быстро:

– Страх… стра… ста… старушка…

И поскорее переворачивает страницу, чтобы не терять время.

Стихотворение «Висла» вчера читал три раза, сегодня – четыре; результат чрезвычайно любопытен.

Вчера: 20 секунд, 15 секунд, 11 секунд.

Сегодня: 11 секунд, 10 секунд, 7 секунд, 6 секунд.

Стихотворение «Сиротка» – то же самое.

Вчера: 20 секунд, 15 секунд, 15 секунд.

Сегодня: 15 секунд, 12 секунд, 10 секунд.

Достигнутый во вчерашнем третьем чтении результат полностью сохранился.

Записываю в виде дроби: числитель – число секунд, знаменатель – число ошибок. Итак, 24/3 – двадцать четыре секунды, три ошибки. Так я оцениваю время работы и ее качество: отметки по чтению теперь не нужны.

Читая, Стефан споткнулся на слове «лестница» – потерял много времени и остановился.

– А-а, все равно долго получится.

Валентий заметил:

– Это как с лошадью: зацепится за что-то – и ни с места.

Я позволил Стефану начать заново.

Восьмой день

Вчера я писал о детских возгласах, которые побуждают нас вновь увидеть то, что мы перестали замечать. Вот несколько примеров.

– У-у, гляньте, какая печать на чае!

(Когда он положил сахар, на поверхность всплыли пузырьки воздуха.)

– Вы сколько кусочков сахара положили?

– Один.

– А вон, смотрите – два!

(Стакан граненый.)

Ест баранку.

– Из чего мак делают?

Я:

– Мак растет.

– А почему он черный?

– Потому что созрел.

– Правда внутри у него стенки и в каждой такой стенке понемножку?

– Гмм.

– А со всего сада наберется целая тарелка мака?

Его представление о саде складывается из четырех-пяти образов, мое – из сотни, тысячи. Это очевидно, но лишь заданный Стефаном вопрос заставил меня задуматься. Здесь кроется источник многих, на первый взгляд нелогичных, детских вопросов. Поэтому нам так трудно столковаться с детьми – они, употребляя те же слова, что и мы, вкладывают в них совсем иное содержание. Мои «огород», «отец», «смерть» – не его «огород», «отец», «смерть».

Отец-врач показывает пулю, извлеченную из раны во время операции.

– Тебя, папочка, такой же пулей убьют? – спрашивает восьмилетняя дочурка.

Деревня и город тоже не могут понять друг друга – как хозяин и раб, сытый и голодный, молодой и старый и, наверно, мужчина и женщина. Мы только делаем вид, что понимаем друг друга.

Стефан всю неделю равнодушно смотрел, как его ровесники катаются на санках со всевозможных горок и пригорков. Такой соблазн, а он работает с плотниками. До обеда делал с Дудуком кровати для больных, а вечером явился с санками.

– Я только два раза.

– Именно два? Не три? – спрашиваю недоверчиво.

Улыбнулся, умчался. Долго его не было. В избе пусто и тихо; для меня загадка, отчего Валентий, который по-прежнему ворчит из-за лишних хлопот, дважды принимался звать его домой. Может, тоже привык к нашим вечерним занятиям.

Вернулся, сел – ждет.

– Санки хорошие?

– Не обкатались еще.

Я задал нейтральный вопрос, ничем не показав, что всей душой на его стороне, что полностью прощаю ему опоздание – не ему, а этому румянцу и здоровому жизнерадостному воодушевлению. Он понял и решил воспользоваться ситуацией: вопросительно глядя на меня, протянул руку к шашкам.

– Нет, сынок.

Без тени протеста – наоборот, с удовольствием – взялся за книжку. Мне показалось, что уступи я – он был бы разочарован.

– Только без часов, – говорит он быстро.

– Почему?

– Когда часы, кажется, будто кто-то над тобой стоит да погоняет.

Читает. Так он еще не читал. Это вдохновение. Я удивлен – ушам своим не верю. Не читает, а скользит по книге, как на санках, удесятеренным усилием воли преодолевая препятствия. Весь неизрасходованный спортивный азарт перенес на учебу. Теперь я уверен, что поправлять ошибки при чтении бессмысленно: он меня не замечает и не должен замечать – он один на один со своей неукротимой волей.

Беру ручку – записываю.

Ошибки, порожденные желанием уразуметь текст, понять содержание.

Читает «полуклиника». Читает «солнце село» – вместо «солнце сияло». Читает «дал знак» – вместо «дал знать». Читает «Гануся» – вместо «Ануся» (сравни «Фелек» и «Франек»).

Борьба за содержание. «В больной книжке… а-а, нет – в большой книжке», «Когда учитель стихи… ой… когда учите стихи…».

Ошибается, ибо мысль ослабляет зрение.

Текст: «Дети с бабушкой преклонили колени. С плачем они взывали: „Боже, Боже, сохрани жизнь нашей любимой маме! Заступись за нас, Пресвятая Дева Мария! Сделай так, чтобы наша мама выздоровела“. Потом бабушка преклонила детей спать» (вместо «бабушка положила»).

Текст: «За обедом собиралась вся семья. На почетных местах сидели согбенные годами старички: дедушка и бабушка Яся. Дедушка хотел есть…» (вместо «сесть»).

Странности правописания: ведь говорится «ис крана», «фстал», «сонце», «карова», «рош», «ищо», так почему пишется «из крана», «встал», «солнце», «корова», «рожь», «еще»?

Даже если ребенок промолчит – по голосу и выражению лица, по сделанной при чтении паузе, неожиданным ударениям понятно, что он удивлен, а порой и раздражен.

Если не тормошить детей при чтении постоянными исправлениями и объяснениями, можно сделать интересные наблюдения.

Стефан читает: «вы… выбро… выпросить». Я поправляю: «выбросить». Он повторяет: «выпросить» – и читает дальше; он не услышал, что я сказал, – был занят, погружен в труд чтения.

Дети не любят, когда их прерывают, это им мешает. Стефан читает: «На карнизе». Заметив, что я хочу объяснить, он, опережая меня, быстро произносит: «Я знаю, что значит „карниз“» – и продолжает читать.

Трудности: составление слов из букв, непонятные слова, диковинки правописания, незнакомые грамматические формы.

Стефан читает: «в родном краю», повторяет тихонько: «крае» – и опять вслух: «в родном краю любимом». Когда он заканчивает читать, я, проверяя, понял ли он, спрашиваю:

– О чем здесь говорится?

– О нашем краю.

Отзвук мелькнувшей мысли о впервые встреченной грамматической форме: он хотел сказать «о нашем крае», но смутно помнил, что в книге было иначе, чем – как ему казалось – должно быть…

Крайне любопытно, что именно сегодня, после санок, его стало тяготить принуждение – часы. Поначалу я не обратил на это внимания…

Стою у печки и размышляю о сегодняшнем уроке. Вдруг Стефан, уже в постели:

– А вы мне обещали.

– Что?

– Сказку.

Впервые Стефан сам напоминает о сказке.

– Рассказать тебе какую-нибудь новую?

– Нет, про Аладдина… Только вы сядьте.

– Куда?

– Поближе, на стул.

– Зачем?

– Ну ладно, рассказывайте у печки.

Вроде пустяк, а сколько в нем смысла!

Из трех сказок – о Золушке, о Коте в сапогах и об Аладдине – он выбирает самую ему близкую: там к бедняку является волшебник и своей волшебной лампой меняет его судьбу, здесь внезапно появляется незнакомый врач (офицер) и забирает его из приюта; в сказке арапы приносят лакомства на блюдах из чистого золота, здесь Валентий оделяет баранками.

«Только вы сядьте», – просит Стефан шепотом.

Я понимаю, почему дети теснятся поближе к рассказчику, когда слушают сказку; я должен сидеть рядом с ним.

Мои вопросы – где, зачем – сердят мальчика. Застенчивость не позволяет сказать прямо. Это мы развращаем детей – они уже не стесняются говорить: «Я тебя так люблю», «Я хочу быть рядом», «Мне грустно», «Какой ты добрый». А Стефану неловко было написать в письме брату: «Обнимаю тебя».

За завтраком он говорит:

– Вместо того чтобы самому есть баранки, вы их мне отдаете.

Отвечаю: «Гм» – и он оставляет эту тему.

После сказки я объясняю, что часы не должны подгонять его во время чтения.

– Если в первый раз ты читал три минуты, а во второй – три минуты без пяти секунд, это уже хорошо. А если ты сегодня читал дольше, чем вчера, – надо подумать почему: или ты сегодня сонный, или сильнее устал в мастерской, а может, это из-за санок.

– А я сегодня плохо читал?

– А ты сам как думаешь?

– Не знаю.(Минутное колебание.) Мне кажется, хорошо.

– Да, ты сегодня читал хорошо.

Уже и правый глаз у меня болит, слезится. Писать трудно – придется сделать перерыв. А жаль: в этих записях – несметные сокровища.

Девятый день

У Стефана чесотка. В приюте он болел уже дважды: в первый раз лечился три недели, во второй – шесть. Неудивительно, что боялся признаться, по-детски откладывая катастрофу на потом. Только теперь я понял, почему он допытывался, будет ли баня и когда. Я не придал значения этим вопросам – и зря. Эта нехарактерная для ребенка военного времени забота о чистоте должна была меня удивить, насторожить. Я не обратил внимания, видимо, объяснил это себе желанием мальчика искупаться в новом месте (он слышал, что для больных есть баня).

Валентия новость потрясла: как быть с бельем, с едой?

– Никогда у меня ничего такого не было, – говорит он с упреком, почему-то считая, что в этот раз непременно заразится.

Короткая лекция о чесотке, ее этиологии, степени заразности, лечении – и так три дня.

– Иди, сынок, в мастерскую, а в обеденный перерыв я тебя намажу.

Да, вот тут необходимы и ласковое слово, и поцелуй.

– Дома у меня никогда корост не было, – шепчет Стефан.

Он долго возился с санками перед уходом в мастерскую. Когда я вошел в мастерскую, взглянул на меня с тревогой – не проболтаюсь ли Дудуку.

Как это все плохо, как выводит из равновесия! Именно сегодня я хотел с ним поговорить – накопился материал: вырвал страницу из тетрадки; принес в мастерскую бомбу, не спросив у меня разрешения; соорудил санки, хотя не знал, не буду ли я возражать; не говорит правды; не хотел, чтобы я увиделся с его братом, – видно, что-то скрывает; сказал, что в приюте не бьют, а потом признался, что получал ремнем.

Хочу, чтоб он знал: я им доволен, но есть кое-какие мелочи, о которых я вот сейчас, при случае, говорю. Знал: даже если я и молчу, все равно замечаю. Теперь к этому добавляется чесотка, которую он тоже скрывал. Но все это потом, через несколько дней, когда его кожа и мои глаза перестанут зудеть.

Очень важно высказывать претензии редко, но сразу все, и притом в доброжелательном разговоре. Мы обычно боимся, что ребенок забудет, – нет, он хорошо помнит, это, скорее, мы забываем и поэтому предпочитаем разбираться по горячим следам – иными словами, в неподходящий момент, причиняя боль.

Вечером он читал плохо. Вчера – двадцать семь строчек за шесть с половиной минут, сегодня – шестнадцать строчек за семь минут.

Я попросил его рассказать, о чем он читал. На прошлой неделе он рассказывал коротко, своими словами, начиная по-детски: «Так вот…» Сегодня, не знаю почему, пересказав первый рассказ, спросил:

– Правда я плохо рассказал?

А второй рассказ он решил изложить по-книжному, как в школе. И сразу впал в этот ужасный – монотонный, бессмысленный, заунывный – тон ученического пересказа; украдкой заглядывал в книжку, выхватывая оттуда первые попавшиеся фразы, плел околесицу.

В шашки он уже играет значительно лучше. Перестал паясничать – играет внимательно и серьезно. Понятно: раньше он обезьянничал, подражал игроку-авторитету, теперь играет самостоятельно.

Я помогаю ему, обращаю внимание на ошибки.

– Только, пожалуйста, не говорите. Когда вы говорите, я уже не думаю.

Исправление каждой ошибки при чтении и письме не дает ли подобный результат: ученик не ценит собственный труд?

Стол шаткий. Чай расплескался. Стефан пальцем проводит дорожку к краю стола – чай стекает на пол.

– Поглядите, я чай сплываю.

– Гм.

– Чай сплывает.

Ребенок, бесспорно, обладает грамматическим чутьем, я сказал бы – грамматической (и орфографической) совестью. Я много раз наблюдал, как ребенок, вслушавшись в неправильно построенную фразу, сам пытался ее изменить, только не знал как.

Не убивает ли систематическое обучение в детях эту совесть? И не усложняем ли мы работу непонятными, недоступными ему пояснениями?

Ум ребенка – лес, верхушки которого колышутся, ветви сплетаются, листья, трепеща, касаются друг друга. Бывают мгновения, когда дерево слегка соприкасается с соседними, и через соседа передаются ему колебания сотен, тысяч других деревьев – всего леса. Каждое наше «хорошо», «плохо», «будь внимателен», «еще раз» – вихрь, вносящий хаос.

Я однажды шел за семенем одуванчика – зернышко, подвешенное на белом парашютике. Долго я за ним ходил: семечко перепархивало со стебля на стебель, с травинки на травинку. Тут задержится больше, там – меньше, пока не зацепится и не прорастет. О человеческая мысль! Нам неизвестны законы, которые тобой управляют, мы жаждем познать их, но не понимаем, – этим и пользуется злой гений человечества.

Вместо «дров» читает «двор».

В задачке сердит его слово «десятина».

– Десятина – это ведь десять.(Вполголоса.) Ясное дело, десять. А в задаче сказано – одна.

Читает:

– Недоверчиво…(еще раз, внимательно) недоверчиво… (в третий раз, смирившись) недоверчиво…

Продолжает.

Читает:

– Беглый… беглый… Может, бедный?.. Нет, здесь беглый…

Смутил его оборот «сидишь, дитя». Убедившись, что прочел правильно, задумывается.

– Пан доктор, а у вас на часах золотая стрелка?

– Нет, обычная.

– А то бывают и золотые.

– А ты видел?

– Видел – у панны Лони.

В другой раз:

– А вы купите себе пилку для ногтей.

– Зачем?

– Такую, как у панны Лони была.

Видно, ему досадно стало, что я – мужчина, офицер, его теперешний опекун – уступаю панне Лоне, обделен золотой стрелкой и пилкой.

На ночь намазываю его мазью.

– И за три дня все пройдет? – спрашивает он недоверчиво.

– Почему ты мне ничего не говорил?

– Стыдно было.(Вполголоса.)

– Чего? Что больной?

– Дома у меня никаких корост не было, – уклоняется от ответа, не хочет говорить, что в приюте смеются, брезгуют.

– Вы вымазались.

– Ну так умоюсь.

Уже в постели спрашивает:

– Я недолго катался на санках, правда?

Я к нему снисходителен, поэтому его терзает собственная провинность. Этот вопрос, заданный ни с того ни с сего, я себе объясняю так: «Он ни на что не сердится. Почему он не сердится – может, не знает? Я катался на санках. А он хочет, чтобы я учился. Я долго катался на санках? А может, не так уж и долго?»

Десятый день

Ссора и примирение.

Валентий дежурит. Наливаю Стефану чай.

– А почему только полстакана?

– Чтобы не пролил.

– Ну тогда я долью.

Не отвечаю. Долил, поставил стакан на стол, и, когда протискивался между скамейкой и столом, стол покачнулся – чай разлился. Стефан смутился. Пошел принес тряпку.

Я говорю спокойно, но твердо:

– Прошу тебя, Стефан, ничего не брать из вещей пана Валентия, он этого не любит.

– Я хотел вытереть.

– А почем ты знаешь, – может, она для посуды?

Сконфуженный, уносит тряпку.

Наклоняю стол, сливаю, остальное вытираю промокашкой. Стефан молчит, наконец неуверенным голосом – на пробу:

– Почему на этом стекле(для лампы) буквы «Г. С.»?

– Наверное, это начальные буквы имени и фамилии фабриканта.

Он задает кучу вопросов, а означают они: «Вот, мы теперь разговариваем. То – уже забыто. Охота была помнить о таких пустяках…»

Но сам помнит. Вечером:

– Я налью чаю, хорошо?

– Хорошо.

Мне наливает полный стакан, а себе немногим больше половины.

– Придержите, пожалуйста, – протискивается за стол. – Теперь не пролилось.

Если бы не глаза, я бы описал точнее; опустил ряд деталей. Утром, после чая, Стефан сказал «спасибо» и подал мне полотенце. Извинился не словом, а делом.

Ребенок наблюдает за собой, анализирует свои поступки. Только мы этого детского труда не замечаем – не умеем читать между строк в мимоходом брошенных фразах. Хотим, чтобы ребенок поверял нам все свои мысли и чувства. Сами не слишком склонные к откровенности, не желаем или не умеем понять, что ребенок намного стыдливее, уязвимее нас, острее реагирует на грубый контроль за движениями его души.

– Я сегодня не молился, – говорит Стефан.

– Почему?

– Забыл.(Пауза.) Если я умываюсь утром, то сразу потом и молюсь, а если не умываться, то и помолиться забываешь.

Не моется он из-за чесотки.

Трудность представляет для него вежливая форма с «пан». «Угадай пан», «подожди пан», «не говори пан» – наряду с «пускай пан угадает…»⁷.

А то бывает:

– Пан бы себе писали, а я тут болтаю и пану мешаю.

О санках я упомяну в том самом разговоре обо всем сразу. Скоро, наверно, и снег-то растает. И хорошо вышло, что я не сделал ему замечание. Вот, оказывается, отчего он подзабросил занятия:

– Я так боялся в мастерской, что мастер почует запах мази. Он – сюда, а я – в другой угол. А утром катался на санках, чтобы выветрилось.

Две приютские привычки: Стефан смеется тихо, прикрывая рот.

– Почему ты не хочешь громко смеяться?

– Воспитательница говорит – некрасиво.

– Может, потому, что там много детей и она боится шума…

Вторая: каждый день оставляет на столе кусочек баранки и чай на донышке. Видно, что-то за этим стоит.

– Скажи, Стефек, почему ты всегда оставляешь?

– Нет, я доедаю.

– Слушай, сынок, если ты не хочешь сказать почему – не говори. Бывает, что неохота о чем-то рассказывать.(Право на тайну!) Но ты оставляешь.

– Ну… говорят, что, если все съедать, подумают, будто ты целый год не ел.

Увидев, что и это признание далось ему с трудом, я больше не приставал. Сам того не желая, я его задел. Мне бы тоже было неприятно, если бы я похвастался знанием светских норм и вдруг обнаружил, что меня ввели в заблуждение.

– Пан доктор, я хочу писать большое «К» так же, как вы.

В Доме сирот многие дети подражали моему почерку. Взрослые буквы лучше, выше ценятся. Помню, как долго я бился, чтобы научиться писать большое «В» так, как отец писал на конверте в слове «Варшава». Я думал впечатлить учительницу, а получил нагоняй.

– Вот когда сам станешь отцом, тогда и пиши как вздумается.

«Но почему? Чем она недовольна? Что в этом плохого?» – я был удивлен и уязвлен.

Сегодня, во время диктанта, пришел фельдшер с бумагами. Я не заметил, что Стефан внимательно наблюдает за тем, как я пишу. А он наблюдал: после ухода фельдшера стал писать с такой скоростью, что прочитать сие и мечтать было нечего.

Как учитель я вижу лишь три чудовищно небрежно написанные строчки, а как воспитатель – попытку взбунтоваться против собственного несовершенства: «Я хочу писать так же быстро, как ты, хочу быть на тебя похожим».

Что ж, попробуем.

– Смотри, какие тут у тебя каракули. Бамс-блямс-трямс… Почему эти три строки так плохо у тебя вышли?

– Не знаю.(Смущенная улыбка.)

– Может, ты устал?

– Да нет.

Не хочет лгать, а правды сказать не может.

Проверяем его успехи в беглости чтения. Так как мы теперь читаем книгу с более мелким шрифтом, пришлось считать буквы.

– Там было тридцать семь строк по семнадцать букв – это значит шестьсот двадцать девять букв. Ты их прочел за двести десять секунд – это значит три буквы в секунду. А здесь шестьдесят пять строк по двадцать семь букв – ты прочел их за шесть с половиной минут. Получается почти пять букв в секунду.

Это не произвело на него особого впечатления. Хотя он с любопытством следил за моими подсчетами.

Перед тем как уснуть:

– Поцеловать тебя на ночь?

– А что я, святой?

– А разве только…

– Или ксендз, или еще кто?

– Я когда читаю, люблю встречать легкие слова: «ворота», «доволен», «покатала». И бесят меня всякие там «тщедушный», «дождливый»…

Легкая задача; решал более трудные, а теперь путается – ошибается. Что за черт?

– Ой, пан доктор, – вон коросточка.

– Где?

– Вон тут.(Показывает на шею.) Это не чесотка?

– Нет, завтра выкупаешься – и все пройдет.

И вот уже щелкает задачки как орехи.

Одиннадцатый день

Когда я надел синие очки, Стефан шепотом спросил:

– Очень болят глаза?

Шепот и улыбка – только благодаря Стефану я обратил на них внимание, в интернате не заметил бы.

– Я здоров, а вы больны, – сказал он вечером.

Это прямодушное выражение сочувствия. Мы говорим красивее, но чувствуем слабее. Я благодарен ему за эти слова.

Не знаю, почему он сказал:

– Сейчас я совсем не думаю о брате.

– Это плохо, ты должен думать об отце и брате.

Гнусная война.

Он плакал, когда я уезжал в больницу. Думаю, это из дома: полагается плакать, когда уходят в больницу, умирают.

В больнице он навестил меня вместе с Валентием.

– Пан доктор, а те офицеры тоже больные?

– Да.

– Глазами?

– Нет, разными болезнями.

– А в карты они на деньги играют?

Несерьезная педагогика
Радиобеседы Старого Доктора

Вступление

В «Правилах жизни» я обратился напрямую к детям.

Излагая содержание цикла лекций в небольшой брошюрке, я назвал ее «Право ребенка на уважение».

Главная мысль: ребенок – такой же, как и мы, полноценный человек.

Эта радиоболтовня – еще одна попытка, шутливая.

(Приглушите – осторожно с радиоволнами!)

Виткевич⁸ сказал: «В сущности, чем ближе узнаешь крестьянина, тем он менее различим, тем менее существует».

Амьель⁹ сказал: «Позволим жизни свободно идти вперед. Следует отринуть озабоченность, тревожность, педантизм, сделаться молодым, ребячливым, быть благодарным и доверчивым».

Без педантизма, но вооружившись доброжелательностью и доверием, видеть в ребенке человека. Не пренебрегать.

Деревня – город

Зимой горожане задыхаются в духоте душного городского воздуха. Их закопченный городской организм, изнуренный пылью и изнурительным городским трудом, тоскует по лону природы. Зима состоит из долгих городских вечеров, четырех стен и четырех времен года: радостной весны, знойного лета, снежной зимы и ненастной осени…

Тьфу, что за бессмыслицу я тут понаписал! Зима состоит из зимы, четырех стен и четырех времен года. Духота закопченной духоты…

Мне и в школе не давались сочинения. Впрочем, первые фразы всегда сложно придумать…

О, знаю. Вот как я начну.

Каникулы и молодежь… Нет, не так. Каникулы! Молодежь и школьная детвора отправляются… с гомоном отправляются… прочь за городские стены, в летние лагеря… из стен… да, в горы, на море, озера, заниматься спортом, на экскурсии. Пыльные, зачитанные школьные учебники…

Э-эх… Вновь ерунда получается…

В молодости я ездил с детьми в летние лагеря. А теперь вот сижу один. Да… Tempora cavant lapidem¹⁰. Что ж, сижу один, поистрепанный. Теперь – тихая деревенская усадьба, пансионат, простокваша, книжка, свежие яички всмятку прямо из-под курицы.

Я тоже, я тоже хочу в горы. На будущий год? Купил два фолианта по минералогии – буду готовиться. Геология – это вам не лыжи. Скалы, гранит, формации, монолиты… Не лыжи. А вы что думаете!

Молодые тоже не застрахованы. Спорт…

Навещаю их (знакомых) зимой. Звоню. Дверь открывает прислуга.

– Дома хозяин?

– Нет, в больнице, в травматологии, – машину занесло.

– А хозяйка дома?

– В горах – еще не вернулась, лежит, ногу сломала.

– А ребенок?

– Пошел с бонной к доктору – катался на саночках, вывихнул ребро.

Все так. Влекут горы, зовут. Мне бы с камешками поговорить – с людьми не очень получается. И не то чтобы я не хотел – это какой-то врожденный изъян.

Вот, к примеру, три года тому назад в пансионате. Решил сразу же, с первого дня, наладить добрые отношения. Выхожу на веранду. Вежливо улыбаюсь, представляюсь – так, мол, и так, замечаю:

– Хорошая сегодня погода.

А она в ответ:

– Погромче, пожалуйста.

Я еще раз, громче:

– Хорошая сегодня погода.

Она снова просит погромче. Как-то неудобно трижды повторять, что – ну разумеется! – погода хороша… В сущности, пустяк, но вот – неловкость с первых минут… А потом говорят – нелюдим.

Ну ладно. Два года назад, тоже в пансионате. Тут уж я решил быть осторожнее. Выходил не раньше чем к завтраку. Но вот соседка по столу роняет на пол ложечку. Я любезен, быстро нагибаюсь, поднимаю – и хлоп головой о поднос, который несет Марыся, а та, видно, новенькая, неловкая; чашки подпрыгнули, кофе и сливки разлились, соседка прошипела: «Не стоило утруждаться». И убежала – переодевать белое платье.

Тоже пустяк, но я обескуражен. Не виноват, а все равно показал себя растяпой.

В прошлом году я был еще осмотрительнее. Но ближе к вечеру они сами со мной заговорили – дама и молодая барышня. (Кофе поблизости нет, обе хорошо слышат.) «Лето обещают хорошее», «Деревня – это вам не город»… И черт меня дернул с милой улыбкой спросить у старшей:

– Это ваша дочка?

У-у-у! Та прищурилась – льдинки, северный ветер:

– Неужели же я похожа на мать такой взрослой барышни?!

На следующий день сижу я на скамейке с дочкой супруги адвоката (развитая, общительная девочка), она издали показывает пальчиком на эту даму и говорит:

– О, эта тетенька, вон та, сказала про вас… но я не скажу что. А я тоже один раз болванку видела, для шляп, вот!

Так что на сей раз я выбрал себе самую укромную комнатку. Хотя хозяйка отговаривала – эта, мол, темная, а есть солнечная, на втором этаже. Ничего-ничего. Отнес чемодан. Умылся. Пошел знакомиться с окрестностями.

Встретил хозяина пансионата. Там лес. Тут речка. Тишина.

Спрашиваю его:

– Климат здоровый?

– Не шибко.

– Почему?

– Говорят, малярийное место.

Спрашиваю:

– Кухня хорошая?

А он:

– Жена проследит, если камни в печени не будут докучать; мне нравится.

Спрашиваю:

– А клопы есть?

– А как не быть? Есть. Гости с вещами навезли.

– А публика(хозяйка говорила) приличная?

– Какое там, всякий сброд.

Упоминаю свою комнату. Удивляется:

– Эту дала? Отберет, наверное.

Говорю:

– Нет, я уже занял.

– Это ничего не значит – уединенную комнату просили молодожены; она вам еще лучше даст.

– Но я не соглашусь.

– Согласитесь.

Я прошу его поговорить с женой. Чтобы оставила меня в той комнате.

Не хочет:

– Это ее дела, я не лезу, только помогаю ей немного.

Мы явно друг другу понравились. Открываю ему секрет: что намерен, должен, хочу тут программу для радио, вот… Как бы это устроить?

– Гм. Непросто. Хотя кто знает, если вы жене понравитесь… Она тогда поспособствует вашей работе.

– Ну да. А что надо сделать, чтобы ей понравиться? У меня ведь времени мало.

– Зайдите к нам вечерком, попросите у нее иголку с ниткой. Спросит зачем – скажете, что оторвалось, надо пришить. Женщины умиляются, когда мужчина шьет. Сразу скажет: ну что вы, мол, она сама с превеликим удовольствием, и получится у нее ловчее; расчувствуется, все простит, посоветует, сделает. У вас есть что-нибудь рваное? Мможет, пуговицу надо где-нибудь пришить?

– Ясное дело…

Тихо. Деревья шелестят. Вдали коровки пасутся. Петух в деревне прокричал.

– Так это будет программа для детей, о детях… Об этих, наших? – спрашивает.

– Ага.

– А что о них можно интересного рассказать? – удивляется.

– Посмотрю, подумаю, пока не знаю.

– Доктор, – говорит он, – я их, – говорит, – наблюдаю каждый год и диву даюсь. Вот увидите, есть тут одна девчушка – от горшка два вершка, а с претензиями, да еще какими: и удобств нет, и жестко, и темно, и дождь, а она ведь деньги платила, имеет право… Кучеру устроила скандал – обещал хорошую погоду, а она на прогулке промокла. Словно мы тут, в деревне, обязаны предсказывать погоду и урожай. Сами увидите. Вот о ней бы рассказать; ее тетя была на Ривьере, она знает…

– А мальчишки?

– А что мальчишки? Камнями в кур швыряются, ветки ломают, все равно ведь осенью уедут. Ну что вам сказать? Такой народ, ничего им не жалко. Сами не сажают, не сеют. Всё только покупают. Мы, деревенские, должны, а вам причитается. Жена велела сделать волейбольную площадку. Нет, мало. Купил сетку. Мало. Подавай еще мячи и велосипеды.

Я успешно выступил с защитной речью.

Раздосадованный, он признал, что не все такие, даже не большинство, но именно эти немногие мозолят глаза и запоминаются.

– Они просто не понимают: нужно, можно им объяснить. А можно родителям.

Он махнул рукой.

Тогда я спрашиваю:

– А взрослые?

– Удивительно, как они еще не спалили тут все. Опять пришлось дюжину пепельниц купить. Каждый год траты: баки для горячей воды, шезлонги, граммофонные пластинки…

– А платят?

– Когда как. Каждый год жена надеется, что уж нынче в убытке не останемся.

– Ну хорошо. Однако же, согласитесь, это хоть какое-то разнообразие в монотонной жизни.

– Нет. Каждый год одно и то же. Теперь меня развлекают уже только их драгоценные советы. Один рекомендует разводить бобров, другой – тутовые деревья. Или устроить пруд, пустить рыбу. Сыры, раки и консервы на экспорт. А вот еще – скрещивать. Например, жаворонка с соловьем – зачем нам заморские канарейки? Лошадей предлагают кормить хлопком, а из молока ткать ковры. Теперь сплошные машины да прививки.(Он видел в кино тракторы.) Например, привить дыню на дуб. А что, занятно – получились бы с горчинкой. А один был в Дании и видел: куры в инкубаторах несут по три яйца в день. Или еще табачные плантации. У нас-то что – отсталость, ретроградство и расточительность. А луга? Вот зачем столько места – весь луг – засевать травой и поливать? Лучше осушить, чтобы комаров не было. А ездить на бричке, когда можно на автомобиле? Один бывший депутат мне даже железную дорогу обещал.

Я приуныл. Говорю:

– Ну да. Всякий вздор несут – оттого что не знают.

– Нет, – возразил он живо. – В городе знают, всё знают. Как пить дать, отличат люпин от ячменя, козла от зайца. Знают они всё, газеты читают.

– А вы?

– И я выписываю. Зимой иногда просматриваю, но в основном просто поддерживаю прессу. Слишком мудрено. Я предпочитаю книги. Да, доктор, с мозгами нынче кризис. Нам нужен какой-то обучающий курс по рациональной реализации эксплуатации и интерпретации регистрации.

Мы замолчали. Призадумались.

– Вот, поглядите, мальчонка с палкой. Мать о нем говорит – непоседливый ребенок. Вы должны с ним познакомиться поближе. Это нечто.

– Небось плохо ест?

– Угадали. С самого рождения. А что, у вас в городе правда приходится детей уговаривать поесть?

Тишина. Я остановился. Мы посмотрели на поле и луга. Первый день. Деревня. Красиво. Гляжу. Тихо.

«Что это за дерево?», «Какая это птица поет?», «А вот это как называется?» – спрашиваю.

А он – вежливо, мягко, благожелательно:

– Видите?

– Где?

– Там, на лугу, во-он, то, что движется? Четыре ноги, рога и хвост?

– Вижу.

– Это, доктор, знаете что? Это коровы.

– Коровы?

– Да-а.

– Я знаю. Вы думаете – не знаю, не видел никогда?

Он улыбнулся и говорит:

– Ну и отлично. А то я подумал… вдруг не знаете?

Дошкольник

Уже назавтра судьба свела меня с дошкольником. (Тот самый непоседливый ребенок, который плохо ест.)

Познакомила меня с ним мать. Сказала:

– Подай пану доктору ручку, поздоровайся.

Он смерил меня недоверчивым взглядом (гримаса), повернулся боком.

– Ну же, будь хорошим мальчиком.

Протягивает два пальца левой руки.

Мама:

– Нужно подавать правую, и не только пальчики – всю ручку. Будь же хорошим мальчиком. Пан доктор любит воспитанных детей.

– Так он доктор?

– Некрасиво говорить – он. Нужно говорить – пан.

Желая смягчить неприятное впечатление, говорю:

– Он меня не знает; зачем заставлять, если не хочет здороваться?

Ведь если ребенок при первой встрече с новым человеком поворачивается боком, подает левую руку – два пальца – и сразу отдергивает, это верный признак: он не желает, чтобы его гладили по головке и, боже упаси, целовали, чтобы задавали вопросы. И даже чтобы разглядывали, не слишком-то хочет (точнее, вовсе не хочет).

Много лет назад одна мама сказала: «Не бойся, ты подружишься с этим дядей». Ребенок тоже смерил меня взглядом и возразил: «А чего мне с ним дружить – он мне не компания».

А еще очень-очень давно было дело, в саду: играет возле скамейки мальчик (я сидел на этой скамейке, а его мама – на соседней). Он мне понравился, похож на маму, тоже прехорошенький; я и говорю:

– Здравствуйте, молодой человек.

Он удивился, отступил на несколько шагов, нахмурил брови, мячик держит под мышкой, смотрит и молчит.

Мама ему:

– Почему ты не отвечаешь? Некрасиво, с тобой ведь поздоровались.

Презрительно пожал плечами:

– А чего я буду отвечать? Я его не знаю, какой-то чужой человек.

Это было очень давно. Уже тогда наметилась (хотя и не достигла такой глубины, как теперь) пропасть между поколениями.

Впрочем, и я тогда был привлекательнее…

Вторая встреча с дошкольником. Клумба. Он один. Я любуюсь анютиными глазками.

Он:

– Дай конфету.

Разглядываю себе желтые анютины глазки.

Он:

– А что ты тут делаешь? У тебя есть часы? Я могу завести.

Я:

– Нашел дурака.

Он:

– Нельзя рвать цветочки.

Я:

– Знаю.

А он:

– Ну так дай конфету.

Отвечаю небрежно:

– Если бы даже у меня были конфеты, я бы их с собой не носил, держал бы в комнате.

А он:

– Ну так пойди и принеси, я могу тут подождать.

Говорю:

– Ты меня не понял, это было сослагательное наклонение; нет у меня конфет, есть шоколад.

Удивился, но готов пойти на компромисс:

– Ничего, шоколад я тоже могу съесть.

– Не сомневаюсь, что можешь, если б я тебе дал, но я не дам.

– Почему?

– Потому что он вкусный, я лучше сам съем.

Он долго взвешивает мой ответ, я продолжаю любоваться анютиными глазками.

Отходит на несколько шагов, спрашивает:

– Дашь?

Отрезаю:

– Нет.

Он:

– Ну и дурак.

Я:

– А ты грубиян.

– Сам грубиян.

Вот так и поговорили. Он наподдал палкой по цветам и ушел.

В третий раз мы встретились в тенистой (кажется, грабовой) аллее. Иду себе, рядом собака, он следом. Догнал, спрашивает:

– У вас есть перочинный ножик?

– Нет.

– А авторучка?

– Нет.

Пауза.

Слева собака, справа он, я посередке. (И тенистая аллея.) Он лупит палкой по листве и говорит:

– Что ни возьму в руки, все испорчу.

– Очень даже может быть.

Пауза. Собака, я, он.

– А я послушный?

Я:

– Не знаю, я с тобой не знаком, ты чужой мне человек.

Удивился:

– Я человек?

– Ну да, у тебя же две ноги.

Пауза.

– У курицы тоже две ноги.

– Но рук у нее нет, зато есть перья и клюв.

– Ну да, – соглашается он.

Собака (все та же, черная с белыми пятнами), тихий деревенский вечер и я.

А он снова:

– Я послушный?

Я остановился, смерил его взглядом с головы до ног, несколько секунд подумал.

– Не знаю. Я тебя пока не знаю.

– Вы меня еще узнаете, я безобразник, я у всех сижу в печенках. Со мной говорить – что об стенку горох. Со мной лошадиное здоровье надо иметь.

– Ого!

– Да, я наказание божье, непоседливый ребенок, я трудный, просто мучение, вылитый отец…

– Кто тебе это сказал?

– Мамочка. Моя мама. У нее голова раскалывается; не верите?

– Почему не верю? Верю.

– Я мамочку в гроб загоню, а папа говорит, что я фрукт и уникум.

– Фрукт, смею предположить, ты тот еще, но, увы, не уникум.

Пропустив мимо ушей мое ехидное замечание, продолжает с некоторой грустью:

– Ничего из меня не выйдет, я стану хулиганом и бандитом.

– И кто тебе такое сказал?!

– Прислуга. Из-за меня уже три девушки от нас ушли, но мама только об одной жалеет, потому что она хорошо готовила. Ее чуть удар не хватил.

– Из-за тебя?

– Угу. Поглядите, вот здесь я вчера порезался; но на мне все заживает как на собаке. Меня черту подарить – так и тот откажется. Разве хорошо так говорить?

– А кто так говорит?

– Мой вылитый отец. Правда же, у меня красивые глаза?

– Не знаю, я не глазник.

– Все тети говорят… и что жизни стану ломать.

– Не понимаю.

– Я тоже не понимаю. Но я в любую дырку влезу, и на крышу тоже, чудом не убился; я все знаю. А вы тоже все знаете?

– Нет, я очень мало знаю, хоть я и тертый калач, водку пил, а ума не набрался.

– И я пил водку, она щиплется, надо привыкнуть; и пиво горькое, но мужчина должен привыкать. А я человек?

– Ну конечно человек, существо непостижимое.

– Я знаю, какая рука правая, а левую невежливо подавать… А я одному дяде вымазал брюки медом и разбил пенсне. Он все спрашивал, кого я больше люблю – маму или его.

– А ты что?

– Я говорил, что люблю их, когда они хорошо себя ведут.

– А он?

– Смеялся. Я вечно кривляюсь, чтобы все смеялись.

– А ты любишь кривляться, чтоб над тобой смеялись?

– Терпеть не могу.

Мама позвала его спать, а он:

– Спрячь меня.

– И не подумаю.

– Ну и ладно, без тебя обойдусь. Буду носиться как угорелый.

Так и сделал. Потом бросился на песок и стал в нем барахтаться; даже собака подошла, обнюхала, чихнула и отошла в недоумении. А когда мать повела его мыться («Как ты выглядишь, на кого ты похож, что о тебе подумают, стыд какой!..»), вырвался, вернулся и подал правую руку:

– Я просто так бесился. Спокойной ночи, пан доктор.

Может, и вправду уникум?

Влез в окно, рассыпал мой табак. Хорошо, что у меня солнечная комната с плетеным креслом на втором этаже.

Финал – под сосной на полянке.

Читаю в шезлонге. Неподалеку играют дети.

Подходит:

– Что ты читаешь?

– Ты же видишь – книжку.

– Сказки?

– Минералогию. Не мешай.

– А картинки там есть?

– Есть. Но ты не поймешь.

– Покажи.

Я показал.

– Я кормил слона и не боялся: хочешь со мной побоксировать?

Говорю строго:

– Уйди, я сейчас не хочу с тобой разговаривать.

– Ты сердишься?

– Нет, но я читаю.

– Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, да? А то у мамы ни минуты покоя нет.

– Я хочу не минуту, а два часа покоя.

– Тогда поноси меня на закорках – у меня сегодня плохой день.

– У меня тоже.

– Дай очки.

– Брысь отсюда, слышишь?

Слышит – отскочил и кинул в меня шишку.

Медленно, по слогам произношу:

– Повторю тебе два раза: у-хо-ди. Два раза повторю, а потом…

– Дашь мне по лапам?

– У тебя руки, а не лапы.

– Дашь мне пенделя?

– Нет. Пендель – иностранное слово, некрасивое. Я считаю до двух, а потом шлепну по руке (не по лапе). Раз!

– Раз?

– Да.

– А ты сильно бьешь? Я – кулаками, а еще кусаюсь и плююсь.

– Первый раз говорю: уходи.

Отодвинулся. Делаю вид, что читаю, а сам наблюдаю.

Опять бросил в меня шишкой. Уходит, возвращается, стоит, смотрит; снова кидает шишку.

Говорю:

– Уйди, ставлю тебе ультиматум: второй и последний раз, помнишь?

Я напрягся, изготовился; притворяюсь, что читаю, книгу держу левой рукой, правая начеку. Бросает. Вскакиваю, хватаю его.

– Пусти!

– Отпущу, но не сразу.

– Пусти, а то укушу.

– Ты не крокодил.

– Крокодил. Сейчас плюну.

– Это не смертельно; меня кусали больные дети и плевали на меня, а ты здоровый.

Придавил его, держу – получилось; книжку кладу на шезлонг, обе руки свободны. Сажусь, не показываю, что запыхался.

– Хочешь получить по правой руке или по левой?

– Пусти!

Дети перестали играть, смотрят (классовая солидарность перед лицом опасности). Я волнуюсь: удар должен быть метким, верным – вдруг рука дрогнет, промажу? Он извивается, вырывается. Но решил, бедняга, набрать воздуха перед вторым раундом. Я ловко воспользовался этим и – раз! Он вырвался, отскочил, пнул землю, выпалил:

– Ты сопляк невоспитанный и упрямый щенок! – и яростно бросился на детей.

Ретировались даже двенадцатилетние.

Нельзя ни бить, ни сердиться.

Читаю: «Возьмем в дождливый день с протоптанной дорожки вблизи промышленного города унцию самой черной земли. Она состоит из глины, смешанной с сажей, песком и водой. Все эти элементы находятся в состоянии взаимной беспомощной войны, уничтожая природу и мощь друг друга… Песок вытесняет глину, глина выжимает воду, сажа все грязнит. А если оставить их в абсолютном покое, из глины возникнет сапфир, из песка – опал, из сажи – алмаз; три драгоценных камня, способные отражать все лучи солнца, в оправе снежной звезды»¹¹.

Хозяйка собственноручно пришила мне три пуговицы. Гора с плеч. Я получил разрешение рассказывать обо всем, с условием не упоминать, где это происходит, и не называть имен. И ни слова о взрослых – только о детях до четырнадцати. Все безымянные – и река, и собака, и ближайшее местечко. Иначе я окажусь сплетником и клеветником, мне откажут и прогонят с дачного двора, из пансионата, из усадьбы.

Я последовательный и беспощадный враг телесных наказаний. Порка, даже для взрослых, – наркотик, но никогда не средство воспитания. Ударивший ребенка – палач. Без предупреждения – никогда; только как средство самозащиты – раз! – по руке, и притом без гнева (если по-другому никак не получается).

Прогулка

Прогулка на лодке. Но разрешат ли мамы? Разрешили. Когда? Сегодня. На лодке? На лодке. После завтрака в город – до обеда. Вся детвора до четырнадцати лет и я; на лодке до безымянного города (если успеем – далеко ведь).

– Кто с нами?

А то девчушка тоже хочет.

– Ну хорошо.

– Что, и она тоже?

– Пускай, даже хорошо – она легкая.

– Но дошкольник тоже хочет. Его не возьмете?

– Почему не возьму?

– Вы его повезете?

– Ну не я, а лодка его повезет, раз он хочет.

– Так он же не слушался!

– Не слушался на суше – может, в плавании покажет себя бравым моряком. И потом, если мы оставим его дома, он что – станет послушным?

– Но ведь он вам нагрубил?

Да, было, помню, оскорбил меня словом (но в пылу обиды, потерпев поражение); что же – мстить побежденному? Оборонялся? Это его право. Он мужественно сражался, он сильный – просто выучки не хватило. К тому же я взял преимуществом в весе и многолетним опытом. Победа досталась мне нелегко; я уважаю своего противника-рыцаря, а нанесенное оскорбление готов забыть.

– Но при одном условии: в лодке будешь сидеть рядом со мной, согласен?

– Согласен.

– Давай руку.

Дал.

А мама:

– Видишь, какой пан доктор добрый, поблагодари его и слушайся каждого слова…

Лодка считается в усадьбе крепкой и надежной, рыбак – гребец опытный, ну а я – автор книжки «365 способов уберечь любимое чадо от несчастных случаев в будни и праздники». К тому же я плаваю, как Валасевич или Кусочиньский¹².

Остается только выяснить кое-что: какая погода, нужен ли свитер, а творог, а панамки от солнца, устойчива ли лодка, управлюсь ли с эдакой оравой, и беспрекословно, и точно к обеду, не то будут волноваться, и больше уже никогда, никогда, до седых волос и лысины…

Доверились мне мамы, тети, бабушка. Премного им благодарен.

Но тут еще одна, новая серия вопросов: брать ли футбольный мяч, скаутский ножик, альбом с марками…

– А собаку можно взять? Ведь ей нет четырнадцати лет!

Я в этой суете и кутерьме – хладнокровный вождь, оплот и провидец. Держу ситуацию под контролем – кто с кем в лодке, кто на носу, кто у руля. Воду не пить, через борт не перегибаться. Прошу взять запасные штанишки для младших членов экипажа. И шепотом рекомендую мальчикам сходить «на всякий случай».

Дошкольник заупрямился: он уже был, ему не надо.

Интересуюсь:

– Все сделал?

– Да.

– Покажи язык.

Не показал – предпочел сходить еще раз.

Девочки поломались – они, мол, взрослые и вообще эфирные создания, но тоже сходили «на всякий случай».

Embarquement¹³. Считаю: один, два, шесть, восемь. «Хоть волны воют и грозят…»¹⁴

Улаживаю мелкие недоразумения: эта не хочет сидеть рядом с тем, этот не хочет сзади.

Лодка слегка качнулась. Девчушка – рядом со мной, дошкольник с палкой предпочел бы (робко) подальше от меня. Гудок (свисток). Трогаемся. Плывем. Машем. Тишина.

Она (та, чья тетя была за границей) обиделась всего дважды и сейчас первой нарушила полную тишину:

– Пан доктор, он наклоняется, он упадет в воду! Пан доктор, он брызгается!

И тут – ужас-ужас! – дошкольник показал ей язык.

– Начинается?! Вот погоди, скажу твоей маме! Я же говорила, я знала, что так будет. Больше с нами не поедешь! Он брызгается!

До этого дошкольник спокойно водил палочкой по воде, теперь шлепает от души.

– Видите, что он делает? Ах, он мне все платье… Я не хочу здесь сидеть.

Говорю дошкольнику строго:

– Не брызгайся.

А она:

– Отберите у него эту палку!

Я ей, тоже строго:

– Не командуй, я сам знаю, что мне делать.

А дошкольник, разумеется, продолжает загребать своей палкой. Интересуется:

– Ты сколько раз скажешь?

– Что сколько раз?

– Ну чтобы я не брызгал?

– Не понимаю.

Нетерпеливо:

– Сколько раз скажешь, а потом дашь мне пенделя, дашь по лапам – один раз?

– А-а, вон ты про что. Три раза скажу, я всегда так.

– А то, что ты уже сказал, считать?

– Ну да.

Легонько ударил палкой по воде и спрашивает:

– А это считается?

– Нет, легонько можно.

Она недовольна, хочет пересесть. Лодка слегка накренилась, маленькая соседка крепче сжала мне руку. (Это был единственный инцидент.) И опять сосредоточенная тишина.

Тишина. Виды. Сменяющие друг друга пейзажи. Плеск. Вода, сверкание, голубизна. Зелень, песчаные берега. Плывем.

Я улыбаюсь. Управлюсь ли с эдакой оравой? А впрочем, с чем тут управляться? Человек – тихое, доброе, спокойное, милое, немного наивное существо, если не дразнить, не обижать, не подстрекать, не принуждать. Даже эти двое сидят сейчас как паиньки.

Подумал: странное слово – «опека». Откуда взялось, кто его придумал? Разве надо допекать и припекать, чтобы понять друг друга и прийти к согласию?

– Пан доктор, а драконы существуют?

– Не думаю.

– А раньше были?

– Историки о них не пишут. Были допотопные животные.

– А потоп был?

– Всякое бывало.

– А может, на никому не известном острове живет дракон?

– Сомневаюсь – человек уже весь мир обшарил.

– А как человек растет?

– Это долгая история; может, как-нибудь вечером расскажу.

«А у лягушек бывает насморк?», «А правда, что если посмотреть на молнию, то можно ослепнуть?», «А кто сильнее – акула или крокодил?», «А бывают ядовитые деревья?», «А далеко еще до города?»…

Причаливаем. Полянка. Ватрушка. Игра в вышибалу.

Девчушка рвет цветы – букетик для мамочки (жалко, что нет нитки, но, к счастью, находится шнурок).

– Может, добавить несколько листочков в букет?

Не хочет.

– А ты попробуй.

Попробовала.

– Красиво?

– Вроде да.

С дошкольником играть не хотят: он мешал и чуть не уронил в воду мяч. Сидит печальный. Увидел муравья, посыпает его песком.

– Я его мучаю?

– Видишь ведь – он убегает.

Маленькие дети часто мучают муравьев и бабочек, даже кур – не понимают еще, потому что маленькие.

Тишина. Течет река. Букетик для мамочки: да, с зеленью получилось красивее. А поодаль играют в вышибалу.

Дошкольник:

– Ладно, пускай себе живет; иди, муравей. А скажите им, пан доктор, чтобы взяли меня в игру.

– Ну как я им скажу, раз они не хотят? Ты же им мешал.

– Но вы же можете приказать.

– Я не могу приказать, это их игра.

– Но вы же доктор.

– Они здоровы, а игра – не градусник, не грипп и не аспирин. Сам подойди – может, возьмут.

Приняли на испытательный срок, только девчушка протестовала:

– Он мне в лодке язык показал и платье обрызгал.

Присела рядом со мной и сказала, что ей скучно, что на будущий год они с тетей поедут в Монтекатини¹⁵, там все удобства, и в каждой комнате есть ванна и культура, и вообще там все электрическое; тетя любит только Ривьеру и настоящее море.

– Ну да, но ведь и тут красиво. Я, например, не жалею, что сюда приехал, хотя тоже хотел в горы.

Нет, она как раз жалеет, потому что вода в реке грязная и девочки – притворщицы, а мальчики глупые и невоспитанные: когда подали мороженое, вели себя так, будто никогда его не видели. Все тут дикое.

Мы оба вздохнули – и она, и я. Они играют, мы беседуем.

До города не добрались – пора было возвращаться.

Похоже, легкое разочарование: один хотел купить новую батарейку для фонарика, вторая – что-то в аптеке для мамы, третий – какой-нибудь сувенир, ведь в городе наверняка есть «исторические руины», а может, даже древний грот. Вот бы увидеть.

После каникул сочинение придется писать – как же без руин и без памятника! Ничего не поделаешь, учительнице подавай что-нибудь интересное – будто это твоя вина, что нет руин.

Поэтому они все-таки немного разочарованы, но признали, что было хорошо и что в первый раз лучше вернуться вовремя.

– А в следующий раз давайте на целый день, с котлетами. Через неделю, а может, даже завтра, пока погода хорошая. Правда?

– Правда, но не со мной. Завтра не получится. Через неделю – не знаю. Видите ли, обязательства, сроки, verbum…¹⁶ Нельзя легкомысленно давать обеща-ния.

Согласились.

– Неделя? А вдруг не успеем? Вдруг война и отравляющие газы?

– Да ну… Кстати, чуть не забыл: кто-то из вас спрашивал, бывает ли у лягушек насморк. А кто-то… ты, кажется, сказала: «Вот глупый». Кто-то рассмеялся, а спросивший смутился. Вопрос застал меня врасплох, и я не ответил. Так вот, я не уверен, надо еще порыться в книгах, но думаю, что очень даже может быть у лягушек насморк; не такой, как у людей, с чиханьем или без – не знаю, но дыхательные пути у лягушек есть, значит вполне возможно какое-нибудь воспаление.

Потом пошли дискуссии: что приятнее – чихать или зевать, что больше докучает – кашель, хрипота или икота, что больнее – зуб или живот, что хуже – веснушки или комары…

А в лодке мы решили создать научное общество. К примеру, возникает вопрос, как растет человек, или про мозг, или про поэта. Можно собираться после обеда или вечером, даже председатель не нужен и телефон. Кто хочет. Приходить не обязательно. Дошкольник тоже. И девчушка тоже. Если мамочка позволит. Каждый человек, даже из четвертого отряда или пятого класса, иначе воспримет, когда сам послушает. Засыпать не возбраняется. (Я тоже, случалось, задремывал на научных заседаниях.)

И мы вернулись: никаких потерь – даже в экипировке, никто не погиб в пучине, обошлось без дождя, мы образцово сухие, в панамках, до обеда еще целых полчаса.

Очень важная получилась эта прогулка на лодке, вроде и пустяк, но важная. Вроде пустяк, да, но она теперь знает, что зеленые листья в букете – это красиво, а он все-таки не засыпал песком муравья; ну а вдруг этот муравей тоже вернулся только что домой и рассказывает о своем приключении, о том, как остался цел и невредим.

Дошкольник спрашивал, все ли я знаю. Я – лишь немного, вот столечко, долю процента. И все же попробую объяснить, потому что знаю пять способов не драться; наверняка их больше, а я знаю всего пять, зато проверенных.

Когда я с детьми, я их спутник, а они мои спутники. Мы разговариваем или же молчим. (Мешают те, кто жаждет верховодить.) На часах мое время и их время, когда мы вместе; наше общее счастливое время жизни – мое и их. Оно не вернется…

Драки

Ты, конечно, не злюка, не задира. Ты ужасно вспыльчив. Признаться, и я… Да, я тоже…

Помню, в школе (я тогда был такой, как ты сейчас) подружился я – безоглядно, в порыве – с одноклассником, а потом вижу – плохо дело: прохвост, врун, разгильдяй. Хочу с ним раздружиться, а он прицепился как репей. Как быть? Я ему говорю: так, мол, и так, ты такой-то и сякой-то, отцепись от меня. А он смеется, не обижается. Только пристает, вроде как в шутку: то ножку подставит, то шапку с головы сдернет, то толкнет…

Можно было, конечно, и по-другому, но как-то раз сунул он мне за шиворот снежок. У меня в глазах потемнело – будь что будет: выгонят из школы – пускай, Сибирь – пускай, петля – пускай… Оба опешили – и он, и учитель. А я на него с кулаками – и по морде, по спине, по шее. Кто виноват? Получается, что я: карцер, двойка по поведению, ну и дома нагоняй (родителей в школу вызвали).

Вот так. До сих пор мучаюсь. А все почему? Вспыльчив! Ни жены, ни внуков. Приятели – у одного положение в обществе, у другого пенсия и домик с садиком. Кто умер, тому венок от вдовы. А я один как перст, мучаюсь с этим своим изъяном. Я себе и наказание придумал. Поскандалил – изволь три раза кружным трамвайным маршрутом Варшаву объехать. Или полдня не курить.

Но я вот что скажу: вспыльчивый, порывистый может и кое-что умное сделать – тогда вспыльчивость даже достоинством оборачивается. Например, разозлишься, соберешь волю в кулак – и, черт побери, возьмешься за учебу.

Вот только приходится следить за собой, иначе драки, скандалы… Один стреляет, другой пьет, третий разозлился, что гол как сокол, и хоть и не вор, но горяч, неосмотрителен, порывист – и в беду попал. Да-а… У кого-то карта не идет – он в сердцах бросит карты и больше играть не станет, а другой в запале удвоит ставку. Так-то, брат, приходится держать себя в руках.

Пришла как-то ко мне женщина, с нею три сына. Ребята как на подбор, друг за друга – в огонь и в воду. И что же? Шишки, выдранные волосы, подбитый глаз, синяки, сломанные стулья, разлитые чернила; ну и соседи жалуются: мол, потолок трясется. Мама руки заламывает: психолог, помоги!

Выстроил я их в рядок и стал расспрашивать. А они: «Это он начал. А я что же – молчать должен? Он первый!» Спрашиваю: сколько раз в неделю деретесь? Не знают, не считали.

А вот как раз и надо считать. И начислять баллы. Небольшая драка – один балл, средняя – два балла, серьезная – три. Сколько выходит от воскресенья до воскресенья? Записывать – и считать, считать, считать! Если установлен лимит десять баллов – значит пять средних драк.

Ну вот, захочется подраться, а ты подумаешь: нет, не стоит, неделя еще только началась, приберегу балл, оставлю на черный день. Скажешь себе: не сегодня; вот уж завтра я ему врежу так врежу! Ужасно хочется врезать прямо сейчас, но ты откладываешь, потому что считаешь баллы и стараешься не превышать лимит. Ты еще ни разу не дрался, жаль будет выйти из бюджета.

Тем временем уже наступила среда, у тебя в запасе пять драк. И опять: он первый начал, мешал, оскорблял; руки так и чешутся, если бы не баллы, давно бы кинулся в бой – а что ж, молчать, что ли? Но ты думаешь: в будни сдержаться легче, все-таки школа, ты занят, лучше подраться в воскресенье, и тогда уж на всю катушку, за неделю. Или даже начнешь драться – и вдруг притормозишь, чтобы драка получилась средняя, а не серьезная. Или же наступает воскресенье, а ты думаешь: «Да ну-у… Зачем мне это надо!»

Становишься спокойнее, сдержаннее, закаляешь волю. А все эти неиспользованные драки откладываешь, как сбережения, копишь на черный день. Лучше разок подраться как следует, думаешь ты, чем трижды – кое-как. Позвякиваешь этими сэкономленными драками, словно золотыми монетами благоразумия и самообладания. Аж слюнки у тебя текут, так охота подраться, – ты же вспыльчив. Но – нет. Какая тебе в этом выгода? Ему достанется? Так ведь и тебе тоже.

Второй способ (первый – считать баллы) – зеркало.

Запираешься один в комнате на ключ и устраиваешь спектакль перед зеркалом – театр воображения. Корчишь оскорбленную, злую физиономию: «Отвали, не то как дам!» И перед зеркалом – понарошку – дерешься. И смотришь. Смотришь – и размахиваешь руками, молотишь кулаками по воздуху. Не то ветряная мельница, не то псих. Удары, финты, уклоны. Весь красный, глаза вытаращены, нос блестит, скалишь зубы, броски, прыжки – осел упрямый, сил уже нет, но что поделаешь, взялся за гуж…

А после драки? Посмотрись в зеркало. Что, хорош? Какой-то растерянный, глупый вид – сразу видно, проиграл. Одергиваешь рубашку, подтягиваешь штаны, застегиваешь, поправляешь, оглядываешь себя: неуклюжий, смешной, надутый, нахохлившийся. Не зря гласит пословица: злость – враг красоты. Сравнительное наблюдение: петух. Ты после драки голову повесил – он хвост, у тебя пуговицы не хватает или дырка на рукаве – и петух точно такой же, жалкий, несчастный.

Первый способ – считать баллы, второй – зеркало, а третий – хладнокровие, выдержка.

Не подобает тебе ссориться по-девчоночьи, не хочешь так? Но можно ведь ссориться по-мальчишечьи.

Девчонки тарахтят, лица красные, носы блестят, глаза как плошки, и та-та-та, та-та-та, и наконец: «Не стану с тобой ругаться, подумаешь, тоже мне, я даже отвечать тебе не собираюсь…» Мальчишка может иначе. Тебе скажут: «Что, струсил? Ну давай, попробуй! А-а-а, боишься!» А ты с презрительным видом цедишь сквозь зубы: «Боюсь, да – как бы тебе потом на золотые коронки не пришлось раскошелиться».

И еще. Если он спрашивает (вопрос-то провокационный): «Хочешь схлопотать?» – не отвечай: «Хочу». Или на его: «Эй, ты, сейчас схлопочешь!» – «Попробуй». Он потом скажет, что ты сам напросился.

Советуют, когда злишься, прикусить язык. Это не лучший метод. Что получается? Ты его хочешь раздавить, стереть с лица земли, а вместо этого будешь как дурак собственный язык грызть? Есть другой метод: перед тем как пустить в ход кулаки, произнеси латинское заклинание: Concordia res parvae crescunt, discordia maximae dilabuntur¹⁷. Можно и по-польски сказать: «Согласие строит, несогласие разрушает».

Ребята утверждают, что латинский вариант действеннее. Правда, жалуются, что слишком длинно, рискуешь не успеть. Но можно и просто так три раза в день повторять после еды на десерт. Закрыть глаза и – медленно ли, быстро – Concordia res parvae crescunt.

Пятый способ – самый главный: сильная воля.

Натягиваешь поводья: тебя несет, но ты – ни в какую! Железная воля, спартанец. Не петушок, не щенок – мужчина. Только не сразу, а то перегреешься – и неудача. Нет, ты стремишься к цели, считаешь драки, шаг за шагом продвигаешься к улучшению. И вот – победа.

А что ж ты думал? Человек без воли – пустое место, выпендрежник, марионетка (дернешь за веревочку – прыгает). Человек без сильной воли – травинка, пылинка, тюфяк, недотепа, нюня, пузырь надутый. Без сильной воли он что? Соломинка, нитка, мятная пастилка, печенька, фитилек, тень, слепень. Тьфу! Человек без воли – шестерка пик, шут, обмылок, карась в сметане, маринованный груздь, клейстер, поросенок с бумажной розочкой на блюде. Человек без сильной воли – тряпка для пыли, прыщик на щеке, телячий студень.

Я знаю, ты вспыльчив. Нет-нет, никаких нравоучений: не люблю лезть в душу. Это ваши дела, сложные и запутанные. Понимаю: стычка, короткое замыкание, вспышка, взрыв – драка. Вам лучше знать. Зачастую избежать драки действительно нельзя. Но за день трижды тузить друг дружку – три вспышки, три взрыва? Это уж слишком. Перебор.

Я понимаю, взрослым легче. У них есть суды – городской, окружной, суд чести, торговый, морской, военный, дисциплинарный – и уж в редчайших случаях – дуэль.

Поэтому я не запрещаю мальчишкам драться, если силы равны или если более сильный сдерживает себя, а более слабый не применяет запрещенных приемов. И конечно, нельзя подзуживать: «Не сдавайся!», «Трус!», «Врежь ему!», «Ату!» – как собаке. И радоваться и издеваться нельзя.

Мальчишки кричат: «Смотрите, они дерутся!» Я сразу иду, наблюдаю, приглядываю, но не вмешиваюсь. А зачем? Схвачу одного за руку – другой воспользуется заминкой и наподдаст, так что первый еще больше разозлится. И что дальше? Я их разниму, а они потом завершат дело в другом месте. Или испугаются, что я сейчас вмешаюсь, а они не успеют выяснить отношения, ну и напортачат в спешке. И вместо совершенного кристалла драки мы получим изуродованный, исковерканный, неестественный ошметок, фрагмент, огрызок.

Хуже всего, когда дерется новичок: он не знает, не может рассчитать, не умеет – сразу кулаком в нос. Бывают носы очень кровоточивые; опытному бойцу об этом известно, он на всякий случай подобных ударов избегает, а новичок на это ведется. Взрослые же сразу: «Кровь! Ах ты, бандит!..» А он вовсе и не бандит, все дело в особенностях вышеупомянутого носа.

Я убежден: нельзя предательски за горло, нельзя в живот, нельзя выкручивать голову, нельзя выламывать пальцы (во второй фазе драки). Одежду не нужно рвать. Одежда, стулья, утварь – всего лишь сторонние наблюдатели. Но драка правильная, техничная, основательная, драка как таковая, достойный мордобой – это пожалуйста.

И именно из уважения к этому занятию не стоит опошлять его, превращать в занятие обыденное, драться слишком часто. Изредка, в исключительных случаях – когда нельзя избежать, и не из-за пустяков, и не спустя рукава.

Вот поэтому я и придумал пять способов. Плюс сильная воля – главный тормоз. Да, воля – львиный коготь, орлиное перо, соколиное крыло; не кулак – воля!

Я не сторонник драк. Но как педагог обязан в них разбираться. Я и разбираюсь. Не осуждаю. Мирюсь с ними. Я мог бы на эту тему говорить целый час, два часа. Актуальная тема. А как же иначе? Просто запретить – и все?

Мегерочка

Ничего, что ты всплакнула слегка; послушай теперь человека, который желает тебе добра. Поверь: может, слишком резко, но я сказал правду. Чистую правду. Конечно, можно правду завернуть в красивую обертку, бантик прицепить. Например, вместо «Ты идиот» можно сказать: «Ты в этом не разбираешься». Или вместо «Ты меня обманул, обокрал, ты вор» можно сказать: «Ты злоупотребил моим доверием».

Да, я сказал то, что сказал, и слово не воробей. Но теперь хочу объясниться, растолковать тебе кое-что.

Я не защищаю мальчиков – знаю, что они тебя обидели. Но ты же первая сказала ему «сопляк». А ему ведь тоже двенадцать лет. Так с какой стати, почему это он, твой ровесник, сопляк? Мальчики терпеть не могут, когда им говорят такое. Видишь ли, мальчик не мал и не глуп – у него просто другой, особый ум. И вот ты ему – «сопляк», а он тебе в ответ – «задавака», «цаца», «воображала», «умная какая нашлась», и еще «кокетка», «нос напудрила и хвостом вертит».

Я тут выступаю не как воспитатель, а всего лишь как свидетель и вовсе не защищаю мальчишек – знаю, что они способны довести до белого каления.

Понимаешь, девочка быстрее, раньше вырастает; через два-три года мальчик ее догонит и перегонит, но сейчас ему обидно, что она рисуется, строит что-то из себя, ну прямо взрослая барышня – и ростом, и фигурой, и манерами. И ты его задела.

Ну я и сказал одно слово, одно словечко. А ты сразу в слезы, сразу обиделась смертельно. Из-за одного-единственного слова?

Погоди-ка, а сама? Я сейчас даже не о мальчике – о девочке. Ты говорила, что платье ей купили на рынке подержанное, что вкуса у нее ни на грош – точь-в-точь как у ее мамочки, что глаза у нее коровьи, называла ее пампушкой и обезьяной из зоопарка. И якобы подлизывалась она к тебе только из-за шоколадок, и вообще притворщица, ангелочек кривоногий, и в волейбол играть не умеет – руки-крюки, и еще интересничает, чтобы мальчишкам понравиться. И ты от ее одноклассницы знаешь, что на контрольных она списывает, и газет она не читает, и головка у нее слабенькая, и вообще она сама с собой разговаривает (а это неправда – она повторяла стихотворение для спектакля, роль учила).

Ты вся такая утонченная и воспитанная, и учительница тебе доверила торжественный букет, и все же ты сказала (не отпирайся), что не желаешь играть с вонючками. Так что и малыши на тебя обижены: они подают мяч, и ты, между прочим, сама дважды сплоховала.

И еще ты сказала (не спорь), что я полчаса дрался с дошкольником и мы едва друг друга не убили. Кажется, ты даже сказала «придурки». Но это ерунда, я не затем говорю, чтобы тебя обвинять, просто хочу оправдаться за это свое одно-единственное словечко, хочу, чтобы ты меня простила. Ведь когда добрая воля с обеих сторон, все кончается хорошо.

Я, например, если накричу (бывает, что приходится), сразу говорю: «Я буду сердиться на тебя до обеда» – или до ужина, а если что-то серьезное натворил, то даже до завтра. И не разговариваю с ним. Приходит он, к примеру, с товарищем, и тот меня спрашивает: «Можно ему взять мяч»?» А я: «Скажи, что он может взять мяч поменьше, но только не в футбол».

Каждый раз нужно искать решение. В моем педагогическом арсенале, в моей, скажем так, аптечке воспитателя есть самые разнообразные средства: легкое ворчание и мягкая укоризна, рявканье и фырканье, даже сильнодействующая головомойка. Тщательно разработанная фармакопея.

Иногда достаточно сказать: «Ну знаешь…» – и печально покачать головой; или же помотать ею: «Не делай так». Иногда спросить: «Ну и зачем ты это сделал?» Или покивать: «Теперь уж ничего не попишешь, зато будет тебе урок». А он уже весь пунцовый стоит или даже в слезах, так что порой и утешать приходится.

Но нередко доводится лезть в банку с крепкими укорами и сильными попреками: бывают ведь мелкие проступки, а бывают непозволительные действия, и тут применимы самые разные слова и обороты.

Знаешь, я заметил, что, если постоянно использовать одни и те же выражения, их действие слабеет. Например, «непоседа» уже не помогает, даже раздражает: он просто не понимает, а почему это он должен сидеть… Совсем другое дело, когда рявкнешь: «Ах ты, супермотор!» (торпеда, ураган, перпетуум-мобиле). Я избегаю однообразия, обновляю репертуар, обращаюсь к разным сферам. Орнитологии, например: «Эх ты, ворона!» Или кулинарии: «кисель», «чайник».

Никогда не знаешь, что сработает. К одному хулигану и так я пытался подъехать, и эдак – без толку. Громил его существительными – все впустую. Но как-то раз: «Ах ты, фа мажор!» Так он целый день был тише воды ниже травы.

На одних действуют длинные слова, на других – короткие. А стало быть, одному – «Ты дезорганизатор!», а другому – «Ты сноб» (фрукт, тип).

Усиливает эффект встречающееся в слове «ррр». Немецкое Donnerrrwetterrr¹⁸ очень даже подходит, но можно обойтись и отечественным вариантом, не прибегая к импорту.

Люблю фольклор: «неслух», «михрютка», «кулёма», «шалопут»… Рявкнешь: «Ах ты, колоброд строптивый!» – и сразу пахнёт сеном и смолой.

Или вот историко-политические ругательства (тоже порой помогают): «варвар», «вандал», «масон», «инквизитор», «диктатор», «Гит…» – ой, нет-нет, Наполеон!

Для пущего эффекта хорошо использовать приставку «ультра-» или «архи-». Например, «ультраболван», «архирастяпа».

Очень неприятны мне прилагательные «строптивый» и «мстительный». Какие-то они шершавые, царапающие. Никогда не употребляю слов «лентяй» и «осел» и лишь в исключительных случаях – «идиот». Это у меня, видимо, какая-то детская травма, эхо пережитого. «Нюня» – тоже нет, по тем же причинам. Потому что, когда ребенок плачет (не кричит, не скандалит, а заливается слезами, не всухую злится, а «вмокрую» страдает), нужно ему, беспомощному, посочувствовать и помочь.

Ты вот обиделась на меня за то, что я сказал. В твоих слезах были, наверно, и гнев, и задетое самолюбие – противоречивые чувства, и мне тебя жалко, мне хочется тебя развеселить и убедить, что по сравнению с моими громами и молниями то слово было почти невинным…

Но я еще не закончил, не думай. Так вот, разные бывают ситуации. Например, он уперся, что хочет огурец целиком. Я: нет; он: дай; я: кусок; он: нет, целый. «Ты прямо мегаломан, небоскреб, у тебя мания грандиоза». И иронически: «Это ж надо – целый огурец!»

Или вот еще: я хочу спать, а он – играть в поезд, в полицейских, в Яна Кепуру¹⁹, в войну, в разбойников. Ну уж нет. Поднимаю его с пола и говорю: «Ах ты, артобстрел моего терпения, краеугольный камень моей выдержки, вечный некролог моего спокойствия!» Глянул на меня, видно, что-то свое уразумел и ответил: «Ну ладно, я тогда кубики соберу».

А эта девчонка! Взяла мой зонтик, шляпу и пальто – и голливудскую звезду изображает. Заявляю ей: «Ну прямо магистр элегантиарум! Неофитка от хореографии ты, ультрафотогеничная экстразвезда суперкино!» Она обиделась (и тоже смертельно), что-то бормотала себе под нос: «Он меня не любит», «Вечно он злится»… Ну а что? Вновь и вновь твердить: «нехорошо», «некрасиво»? Так она и не поверит: знает, чертовка, что очень даже хороша…

Этот потерял тетрадку – говорю: «Ты прямо трагическая фигура». Тот разобрал будильник: «Ты подозрительный индивидуум». Снова подрался: «Ты черный персонаж, демоническая личность». А на этого бесстыдника девочка пожаловалась: мол, всякие слова произносит. Тогда я: «Ты, монстр гривуазности, инкубатор извращений, выкину тебя из сердца, свинья ты эдакая, до полдника!» И баста.

Думаешь, помогает? Нет, милая. Но и не вредит. Во врачебном искусстве это называется ut aliquid fieri videatur²⁰. Опытный врач помнит: primum non nocere²¹. Не навреди и терпеливо жди. И никогда не говори, что он неисправим и ничего из него не выйдет. Наоборот, всегда убеждай, что это пройдет и все будет хорошо, это временные трудности и недоразумения, все образуется и в будущем он достигнет совершенства.

А когда и вправду доводит до отчаяния – безнадега и скрежет зубовный, ни бе ни ме, – я говорю, к примеру, что он сверхгиперархибалда в сороковой степени. Говорю: «Годам к пятидесяти непременно поумнеешь». Или: «Только твой сын и внук станут такими, как надо, только твой правнук принесет человечеству пользу и радость».

Я никогда не говорю: «Сто раз тебе нужно повторять!..» Сто раз – это и неточно, и занудно. Он тебе сразу: «Вовсе не сто!» – и будет прав. Так что я говорю: «Я повторял это и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг, и в пятницу, и в субботу, и в воскресенье». Или: «Я тебе это уже говорил в январе, в феврале, в марте, в апреле, в мае и в июне». Не говорю, что он совсем не помогает, – говорю, что мало, слишком мало.

И убиваю сразу двух зайцев: побуждаю к дальнейшим долговременным усилиям и образовываю: запомнит дни недели и месяцы. «Я говорил тебе весной, летом, осенью и зимой». Или: «Говорил на рассвете, ранним утром, в полдень, на закате». Учу и обогащаю словарный запас. А не «сто раз» – монотонное, убогое и раздражающее.

Или же «упрямый», «упрямец». Не лучше ли «забастовщик», «негативист», «нигилист», votum separatum²², liberum veto?²³

А он потом: «А что значит „вандал“?», «Что значит „демоническая личность“?», «А что это такое – liberum veto?»

Вот и с тобой тоже у меня вырвалось.

Ты вырастешь толковой и умной, ты будешь толково и разумно руководить своей семьей и на работе будешь умелой и толковой. Поэтому я и сказал, что ты мегерочка (признай, что справедливо!), пока еще уменьшительно, ласково. Ты тоже вырастешь. Ты пока еще не мегера…

В любом классе, в любом дворе, на любой детской площадке есть своя мегерочка. Ее не перевоспитать. Ее можно только обезвредить. Помни: конфликтуя со сверстниками, она попытается добиться расположения взрослого. Не отталкивай, но держи разумную дистанцию. Будь осторожен! У маленьких хищниц имеются коготки.

Ложиться пораньше

Это дело непростое. Вам кажется, что как я скажу, так и будет. Вы переоцениваете мой авторитет и масштабы влияния. Тут требуются осторожность и дипломатичность. Потому что если я скажу: «Дети не куры, чтобы ложиться спать с курами, это вам не курятник, где все укладываются рано», – уверяю, ничего из этого не выйдет, проиграем.

Сразу же скажут, что сон – это здоровье, и неужто вам дня не хватает, и так целый день гоняете, а вечером – туман и шея голая, роса и ножки босые, и что ультрафиолетовые лучи днем, и что желёзки, и что темно вечером, ничего не видно, можно веткой в глаз… Скажут, что взрослые тоже имеют право на отдых, потому что днем шум и ругань, а вечером хочется покоя – без детей, без этих ультрафиолетовых лучей.

Пусть даже две мамы отнесутся с пониманием, так обязательно найдутся другие: этот еще мал, этот слабенький, тот переутомлен (школа ведь, учеба напряженная, надо в деревне сил набраться на весь трудный учебный год). Скажут, что я теоретизирую, потому что собственных детей нет, что познания мои нафталином посыпаны, застыли как муха в янтаре, а на дворе – прогресс и новые течения.

И потом, вовсе даже не с курами, нужно ведь еще повозиться, тщательно умыться, так что все равно выходит поздно. И режим дня собьется, а затем бессонница, синяки под глазами, глаза мутные. И шпинат, такой полезный, есть отказывается. В общем, на моей стороне две-три мамы, а остальные все заодно – и дело проиграно. Нет, надо без кур, иначе, осторожно и постепенно.

Надо подготовить почву. Сначала пробный шар, пропаганда. Тут словечко сказал, там обмолвился. Например: если не начать сейчас закалять, то потом, когда уже станет самостоятельным и вырвется на свободу, он дорвется до лыж или санок и шею себе свернет; а то еще сядет за руль, потеряет управление и врежется в столб или в груду придорожных камней (ориентацию в пространстве лучше развивать смолоду и в темноте). Маменькин сынок – глаз ведь с него не спускали…

Другой маме расскажу, как только что прочитал в последнем номере заграничного медицинского журнала о новейшем открытии: вечерняя роса – самая радиоактивная и гидроклиматобальнеологическая. Третьей – что поэтичность деревенского вечера высвобождает в подсознании возвышенность и электроны и это влияет на всю жизнь и оставляет незабываемые впечатления. Четвертой – как один мальчишка говорил мне, что, когда его слишком рано укладывают в постель, он не спит и злится и его одолевают всякие чудны́е мысли. На самом деле он сказал так: «Я, вообще-то, люблю полежать в кровати и подумать, но, когда меня укладывают сразу после ссоры, я еще распален, и в голову лезут разные путаные – нехорошие – мысли».

В общем, только договариваться, вести переговоры за круглым столом, чтобы сломить сопротивление и обернуть дело в свою пользу; ну и торговаться: условия, ограничения, исключения и оговорки.

Не уходить далеко? Ладно: давайте определим границы.

Спортивные тапочки? Договорились, и еще носочки.

Молоко пить без всяких разговоров? Сколько – один, два стакана? Может, с овощной добавкой?

Точное время, чтобы никаких отсрочек? Запросто: раз-два, по первому слову, без проволочек, умываться (и зубки тоже) – и марш в кровать, голова на подушке – и через секунду уже хррр-шшш… хррр-шшш… И у взрослых руки развязаны.

Но это ведь не официальный договор с печатью. Может случиться так, что я одержу дипломатическую победу, два вечера порадуюсь, а потом – бац, противники разрывают контракт – и мы терпим поражение. Снова идти спать? И в ответ на мое любезное «Доброе утро» – холодно: «Доброе утро», потому что я посторонний и вмешиваюсь, когда не просят.

Я искренне хочу вам помочь, ребята, но не нахрапом – и ни слова о курах. Этот аргумент вызывает лишь раздражение.

Но и вы не зевайте. Ведь вам нужны вечера, чтобы потом написать сочинение «Как я провел лето». В сочинении нельзя не упомянуть о вечерах, иначе тема будет не раскрыта. Или, скажем, «Вечерние труды крестьянина в поэме Мицкевича „Пан Тадеуш“». Или «Лес и река при полной луне».

А вот воспоминание из прежних времен – спокойных времен здравого рассудка.

Поздний вечер. В деревне. Сидим за столом, разговариваем.

Спрашиваю:

– Где наследник, где ребенок?

Отец:

– Да где-то шастает – может, в конюшне, а может, на лягушек охотится.

Мать:

– Яму какую-то копают, с обеда на глаза не показывался.

– Проголодается – придет, – добавляет отец.

А на столе стоит и ждет миска остывшей молочной каши.

И вот возвращается ребенок-наследник, поспешает, едва на ногах держится, шатает его.

– Мы закончили! Мама, поесть…

Садится и энергично – раз-раз, ложка за ложкой, трескает, съедает все подчистую. И вдруг – оперся локтем о стол, застыл с последней ложкой каши. Спит.

Ложка выскальзывает из пальцев, каша и молоко брызгают на чуб, а он шепотом сквозь сон:

– Лопату давай…

Папа его – на руки. Такой тихий сейчас, беспомощный, послушный. (Детский сон – одно из величайших чудес в этой жизни.) А после мама прямо на кровати обтирает мокрым полотенцем спящего: лапы как у трубочиста, штаны изодранные, ноги исцарапанные. Стирает мокрым полотенцем эту кашу со лба, протирает ненаглядную измазюканную физиономию. А он пьет, хлебает большими ложками густой сон, этот обильный, неиссякаемый, бездонный сон, этот здоровый, спартанский сон… Можно палить из легкой и тяжелой артиллерии, пушек, зениток, да хоть салютовать из всех орудий разом – он не шелохнется: спит мертвым сном.

Ночью блохи (собака же) и комары, на рассвете нахальные мухи лезут в глаза, в уши, в нос. Чихнул, перевернулся на другой бок, что-то пробормотал, вздохнул, натянул одеяло – и спит.

И только когда с безошибочной, математической точностью почувствует, что в самый раз, хватит, – только тогда он поморщится, протрет кулаком глаза, откроет их, поморгает, оглядится удивленно, почешется… Смотрит, смотрит – и вот уже очнулся и улыбается. (Бессонница у детей – тоже мне выдумали!)

Ой!.. Обмочился…

Да ну, не потонет – высохнет; да вот уже все высохло.

Что, соломы для матраса не хватает? Или вам куска мыла жалко, чтобы выстирать свою драгоценную простыню и куцую рубаху? Воды не хватает – выкупать эту молодую поросль, будущее народа и надежду завтрашнего дня?

Да пускай себе писается на здоровье – банзай! Что за катастрофа – ни убытка, ни позора, ни вреда… И потом, как могло быть иначе? Вечером он легкомысленно забыл, а ночью исправно спал. Он же растет, дорогая мама, а это требует сил и труда.

Ну, тут сразу найдется что о себе послушать: я, мол, старомоден, несовременен…

Помню, в летнем лагере это было. Зной, жара. Сотня мальчишек. Днем не ели – не хотелось. А прохладным вечером – простокваша с картошкой. Понятно, что она имела успех. Ну и утром у шестерых под кроватью озеро.

Шестеро из ста – разве это так много? По моим точным расчетам, два-три матраса сушить придется непременно, этого не избежать. Как говорится, ничего не попишешь.

Один ехидный мальчонка заявляет мне:

– У них, пан доктор, сегодня праздник моря.

– Перестань, – говорю, – им это будет неприятно.

Короче, я утверждаю, что каждый ребенок имеет законное право на две катастрофы в год. В летнем лагере, в новой обстановке, процент увеличивается. Это мне доподлинно известно.

Люди стали самонадеянны и нетерпеливы, они слишком ценят удобства. Всюду норовят соломку подстелить, сердятся и ворчат, столкнувшись с малейшей неприятностью, с любым препятствием, хотят всего немедленно.

Деревцу требуются долгие годы, чтобы вырасти. Сон у малолетки еще не устоявшийся, бесхитростный и неловкий. И на что тут, спрашивается, пенять – в суд, что ли, подавать на законы природы?

Вы требуете, чтобы я добился для вас права ложиться спать попозже, не с курами? Дело вовсе не в курах, а в духе времени, новейших тенденциях. Трудно плыть против течения.

Люди мнительны. А вдруг столбняк от царапины, заражение крови от ржавчины? Да знаю я, отлично знаю, что именно вечером – и в разведчиков, и в рыцарей, и в прятки. Знаю, что по холодку лучше всего. Если кого сморит – рухнет под сосной и уснет. А потом мы, взрослые, отправляемся на поиски, как по грибы; отыскиваем вас, приносим спящих, укладываем умаявшихся, застигнутых сном врасплох.

Но поймите: мечты мечтами, а жизнь – своим чередом. Идеальная картина – и жестокая реальность. Планы – и их воплощение. И еще ответственность. Представьте себе: если что случится – какой-нибудь кашель, горло и температура 37,3 – все шишки моментально обрушатся на мою бедную голову. И как же тогда мой покой и отдых, наблюдения и исследования, отпускное самосовершенствование, как мне расти над собой и даже выше?

Не думайте, что я пытаюсь отвертеться. Нет. Вот прямо завтра заявлю, что детям необходимы вечера, и звездное небо, и вечерние собрания научного общества и что вечерние разговоры лучше всего – днем ведь некогда, да и жалко времени.

Перекармливание детей сном приводит к несварению сна, расстройству сна, извращению сна, разболтанным нервам. Сколько часов должен спать ребенок? Ровно столько, сколько ему спится.

Сказка для малышки

– …И вот эти брат с сестрой стоят, бедные сиротки, в лесу, глядят по сторонам и вдруг видят – домик. Домик увидели. Он спрашивает: «Что это?» Она говорит: «Какой-то домик». Он спрашивает: «А почему такой маленький?» Она говорит: «Не знаю». Потому что она ведь не знает, кто там живет. Маленький домик, маленькие окошки и дверь, маленькая труба на крыше и дым из трубы. Но мальчик с девочкой стоят и смотрят, за руки держатся. А тут вдруг гномики идут, несут в горшочках землянику. Ты, может, думаешь, это были обычные гномики? Нет. Потому что у гномиков были крылышки.

– Белые.

– Разумеется, белые. Ну да, белые. Может, у одного гномика были голубые крылышки или розо…

– Нет!

– Ну нет так нет, раз тебе не нравится, а мне все равно – можешь выбрать любой цвет. Так вот, эти гномики несут зеленые горшочки с красной малиной.

– Земляникой.

– Земляникой. Я перепутал. И у них белые крылышки.

– Как у ангелочков.

– Угу. Именно. Белые, как у ангелочков, чистые, белоснежные. И ручки у них чистые. Они вымыли ручки и мордашки. Гномики любят умываться. А ты хотела бы иметь крылышки?

– Нет!

– Почему?

– Ну просто.

– А что плохого в крылышках? Необязательно ведь летать, если не хочется…

– Рассказывай дальше.

– Хорошо. Экий ты консерватор. Что плохого в крылышках? Вот у птичек есть крылышки, у мух есть, у бабочек, у пчел…

– Это что за колечко?

– Микрофон.

– Да?

– Да. Вроде телефона… У гномиков чистые носики и ушки. У собаки ведь, например, нет носового платочка. Она облизнется – вот собачий нос уже и вымыт. Или муха – та лапками умывается. И котик умыва…

– Я видела, как кот моется лапкой.

– А я раз видел, как воробушек купался в песке. И как котик умывался, один раз видел.

– Я сто раз видела. Этого кота зовут Черныш.

– Мы же договорились не называть имен. Надо говорить: Бум.

– Я помню. Черныш Бум. А зачем это колечко?

– Не трогай. Это научный прибор. Точный инструмент. Можно сломать.

– А ты слышал, как я завтра буянила?

– Вчера вечером? Ну конечно. Я твой ближайший сосед. Я все вчера слышал.

– Вчера.

– Мама тебя мыла, а ты не хотела, потому что и так купаешься в целой реке, зачем еще в тазу купаться?

– Ну да.

– Знал я одного мальчика…

– Бума?

– Ага. Он тоже не хотел. Говорил, что у него в ухе потом мокро. Мама у него была нервная и мыла его изо всех сил. Это было больно.

– Было больно…

– Этот Бум твердил, что для счастья ему совершенно не нужны чистые уши. Что шея у него не грязная, а просто загорелая. Что вода после мытья должна быть черная, как смола, а если не черная, так чего зря стараться? Говорил, что мыться – это устарело. Делать ему нечего – каждый день причесываться и чистить зубы!

– Это колечко на память?

– Не на память, но важное. Микрофон.

– А что такое на память? Мамочка однажды потеряла брошку на память и плакала.

– О-о-о! А я читал в одной книжке, очень интересное…

– В этой?

– Нет. В другой. Про девочку, у которой мама играла на рояле. Мама играет долго-долго, а она стоит и слушает. Оперлась на рояль и слушает.

– И что?

– Мама играет грустную песню. Доиграла, девочка ее и спрашивает: «Мама, а ты какими слезами плакала?»

– Не люблю грустные сказки. Ну рассказывай.

– Хорошо. Так вот, гномики весело бегут друг за другом, весело играют. Порхают так весело, машут своими розовыми крылыш…

– Белыми.

– Белыми. Я оговорился. Извини.

– А ты меня любишь?

– Больше, чем это возможно, чем позволяют силы.

– Ты глупости говоришь. Говори со мной по-человечески.

– Да я как раз по-человечески. «Любишь меня, Мария?» – «Мой дорогой, мой милый! Больше, чем это возможно, чем позволяют силы…»²⁴ Это из классики.

– Я не понимаю.

– Рассказывать дальше про гноми…

– А ты совсем на меня не сердишься?

– За что?

– Что вчера буянила.

– Нет. Просто сочувствую твоим бедам и огорчаюсь, что мама громко сердилась на тебя за…

– На тебя она тоже сердится.

– За что?

– А ты храпишь через стенку. Мамочка закрыла окно, и не могла спать, и кровать к той стенке переставила. И у нее режим дня сбился. Но я не видела, как он сбился, потому что спала. И мы пе-ре-ве… перебираемся. Ну рассказывай.

– Так вот, сиротки смотрят, а гномики весело порхают, машут своими зелеными крылышками.(Пауза.)

– Почему ты не рассказываешь?

– Потому что ты думаешь о чем-то другом и не слушаешь.

– Слушаю.

– Я ведь сказал, что зелеными крылышками, а ты не поправила, что белыми.

– Потому что я поправляю-поправляю, а ты все равно; что ж я буду сто раз повторять?

– Ты любишь сказки?

– Немножко очень… А ты знаешь, как я думаю?

– Тоже немножко очень.

– А этот мальчик, он буянил?

– Какой мальчик?

– Ну тот. Который не хотел мыться, потому что больно.

– Теперь не буянит. Я объяснил ему, что в ухе есть разные повороты, закоулки, закутки и пещерки, поэтому не надо сильно тереть – надо осторожно, чтобы не больно было. И причесываться тоже осторожно, и нос вытирать не сильно, и чтобы мыло глаза не щипало.

– Ага.

– И зубки тоже легонько, осторожно. Даже когда сильно нервничаешь, необязательно делать больно.

– А если я не буду чистить зубы, то стану старой уродливой бабкой? Ще-бра-той?

– Я тебе объясню. Бум – тот дошкольник, ты его знаешь, – у него выпал молочный зуб, и теперь новый растет, красивый. Он что, старый и уродливый?

– Он красивый. Но не хочет со мной играть.

– Это тебя огорчает?

– Нет.

– Много у тебя огорчений?

– Хватает. Я пенку не люблю.

– На молоке?

– Ни на молоке, ни в какао. И морковку не люблю… Это что за книжка?

– Научная.

– Почитай.

– Хорошо. Почитаю. Здесь?

– Здесь.

– «…Скальные породы находятся в постоянном движении, сжимаются, сдавливаются, вследствие чего края крошатся».

– Ты это понимаешь?

– Угу.

– А я нет.(Вздыхает.)

– А ты хотела бы понимать?

– Я пою кукле, чтобы она спала, и она засыпает, а я больше не пою, потому что она спит, а у меня всякие заботы.

– Почему? Потому что она спит?

– Нет… У мамочки тоже заботы есть.

– И у мамочки?

– Ну да. С папой. Потому что папа…

– Ты, может, не хочешь больше разговаривать? Вон зеваешь. Может, ты устала и хочешь пойти поиграть с детьми?

– У меня есть беда, про которую никто на свете не знает. Ни мама, ни папа. Я даже кукле не говорила. Но тебе скажу.

– Лучше не говори. У стен бывают уши.

– Ты глупости говоришь… Некрасиво так говорить – «глупости». Детям можно, а маме или пану доктору невежливо… А они говорят: «Иди отсюда, иди, малая, мы тебя не возьмем в игру, ты не умеешь». Она сказала: «Еще в штанишки надуешь». Ей не было стыдно, что мне стыдно. И при всех. А я уже большая. Я бы хотела быть куклой, потому что кукла всегда никогда сухая.(Вздыхает.) А ты храпишь и не чувствуешь, потому что спишь. И я тоже не чувствую… А что ты пишешь?

– Сейчас расскажу. Когда я слышу что-то важное, то записываю, чтобы не забыть.

– Прочитай.

– Хорошо. «Я бы хотела быть куклой, потому что кукла всегда никогда сухая.(Вздыхает.) А ты храпишь и не чувствуешь, потому что спишь. И я тоже не чувствую…»

– Да… Это важное?

– Очень. Один мальчик как-то захотел ходить в платье. Ты вчера вечером буянила, потому что не хотела мыться, а он утром не хотел одеваться. Его мама думала, что это комплексы. А он рассказал мне тайну, что хочет быть девочкой, потому что девочки послушные, а он в брюках не может быть послушным, поэтому хочет носить платье. Я тоже записал. А одна девочка хотела быть обезьянкой в клетке, потому что обезьянка в клетке может играть и не запачкать платья, и скакать по клетке ей можно, и у ее папы-обезьянки голова не болит и не раскалывается.

– А мой папа…

– Смотри, опять зеваешь. Ты устала.

– Мне нравится с тобой разговаривать.

– Мне тоже. Но и я уже зеваю.

– Тогда рассказывай сказку.

– Ты права. Сказка о гномиках – легкая и удобная, правда о гномиках – важная, но трудная. Начав сказку о гномиках, можно ее не заканчивать – ничего страшного; но если начнешь рассказывать правду – жалко бывает не договорить до конца…

Если начал рассказывать сказку, не старайся ее закончить. Сказка может быть прелюдией к разговору, может с ним переплетаться. Продолжай рассказывать, только если попросят. Одну сказку можно повторять много раз.

Взрослые и мы, дети

Вы же понимаете: зубная паста с горчицей, лампа с зеркалом, этажерка с пианино могут не поссориться – но не человек с человеком (кровь не водица). Летом, когда жарко и столько свободного времени…

Вот всегда так: тишина, покой – и вдруг налетает буря: черная туча – тишина – бабах, гром и молния. А как вы думаете? Только дети ссорятся, а взрослые – нет? Что за монополия? Раз в сезон непременно случится скандал, и кто-нибудь, разобиженный и рассерженный, оскорбленный и разочарованный, уезжает досрочно. Так уж повелось, таков порядок вещей.

Если бы я даже знал, в чем причина, все равно не сумел бы вам объяснить, потому что могу лишь о том, что до четырнадцати лет (взрослые не по моей части). Но я не знаю: в жизни столько путаницы, такая каша и неразбериха. Когда я был такой, как вы, тоже хотел во всем разобраться. А теперь? Да ну-у…

Жизнь – она как радиоприемник: интересно, конечно, но трещит, хрипит, что-то говорят, хотелось бы знать что, но то слишком быстро, то слишком тихо, не понял, не расслышал – остается только гадать. Жизнь – загадка, да.

Может, оно и к лучшему. А то если за все лето ни единой бури – как-то пресно, пусто. Все равно как поездка за границу без неприятностей на таможне, как льготный билет без драки за место, как вегетарианство на Пасху, как матч без ора и свиста.

Происшествия нужны, чтобы зимой было что вспомнить. «У-ух, как мы промокли – вода ручьем лилась!» Или: «Едва не утонули!» Или: «Еще чуть-чуть – и был бы пожар». Что это за лес, в котором никто не заблудился? Что за пансионат такой жалкий, где никто ни с кем не погрызся насмерть и чтоб потом к общему столу не выходить, а то и вовсе уехать. Или летом на даче – скука ведь, когда все в согласии, тишь да гладь…

Потому и рассказ у меня получается неинтересный, что никаких чрезвычайных происшествий. Некоторые люди умеют интересно. Один был на войне – и даже не знает, как его подстрелили. А другой:

– Я – вперед, пули – вжик-вжик, потом бах, трах-тарарах, я упал, вокруг газ, я – противогаз, а тут – самолет, бомба, иприт: вррр, бах, бах – справа в двух шагах, слева совсем рядом, и еще третья бомба – прямо под ноги; к счастью, не разорвалась. Я вскочил – опля! – ухватил две вражеские пушки за морду и тащу. И ничего – царапинами отделался.

Веришь или не веришь, но заслушаешься.

Или на охоте:

– Разъяренный кабан топочет, земля гудит, сучья и ветки трещат, я за куст, а он прямо на меня, из пасти огонь, запах серы, а я невозмутимо прицеливаюсь – и в глаз. И вот лежит, хвостом гребет, копытами – все, помер.

Было или не было, но заслушаешься.

А у меня что?

Помню, как-то раз в летнем лагере. Тоже безоблачное время – тихо, спокойно, золотые солнечные дни, звездные вечера. Тут лес, тут мои хлопцы, а там морковка. Да-да, морковка. Поступает жалоба: морковку объели. Ну и расследование. Кто? Кто первый, кто еще, кто с кем, когда, по сколько? Позор! Я все записывал, отчитывал их: мол, природу не берегут (еще ж и ветки поломали), некультурно, воровство… Закончил, пошел к мусорной свалке: слишком близко к кухне сделали, ну и мухи, придет санитарная комиссия, надо этот источник заразы засыпать и выкопать новую, подальше. По дороге замечаю, что за мной с кислым видом плетется паренек.

Спрашиваю:

– Натворил что-то?

Вымученная улыбка.

Я ему:

– Не так уж много в жизни каникул и радостей, иди давай, играй.

Он дальше за мной. Я ему:

– На кухню нельзя.

А он:

– Я хочу вам сказать.

– Не сейчас, завтра скажешь.

Нет, хочет именно сейчас.

– У меня времени нет.

– Я быстро. Я… я тоже морковку рвал.

– И ел?

– Ел.

Хотел спросить, почему сразу не признался, да какая разница? Ну вынимаю из кармана блокнот с материалами расследования, карандаш казенный и казенным тоном спрашиваю:

– Сколько?

А он:

– Один раз три морковины…

– Большие?

– Средние – во-о-от такие.

– Ладно.

– Другой раз – четыре. А третий раз не помню сколько.

– Ну примерно?

– Примерно… штук шесть.

Записал, подсчитал, говорю:

– Одиннадцать.

– Вы ошиблись – тринадцать.

Считаю:

– Три да четыре – семь, семь плюс шесть… ты прав: тринадцать морковок вырвал и съел.

– И два помидора.

– Еще и помидоры?

– Угу.

Думаете, на этом конец? Нет. Когда я уже закрыл блокнот, он добавил:

– И огурец еще.

Я вздохнул, прошептал: «Гипервитаминоз» – и записал «огурец».

Потом оказалось, что огурцов и помидоров было сорвано больше, хозяин просто не знал. Делать нечего, пришлось честно заплатить по рыночной цене, чтобы не обижать человека: он же не может спрятать свое имущество в несгораемый сейф, вынужден доверять окружающим.

Вот вечно есть какая-нибудь припрятанная морковка и тайна: уже вроде все выяснили, так нет же, непременно обнаружатся еще и помидор, и смородина, и огурец. Не так уж много человеку в жизни каникул перепадает – и те умудряется себе испортить.

Взрослые тоже проказничают и куролесят. Но каждый по-своему, да и один и тот же по-разному.

Спрашиваю:

– Скажи, парень, ты что за человек? Порядочный?

А он:

– Сам не знаю.

Когда как: человек ведь.

А правда? Не то чтобы соврал, но и с правдой разминулся. Он одной дорогой идет, правда – другой. Не по пути им. Бывает, в спешке даже не узнает правду в лицо, а то – узнает, улыбнется приветливо или даже остановится и спросит, как здоровье, – и снова разминутся, каждый пойдет своей тропкой. А ведь хотелось бы вместе с ней, с правдой-то. Если человек правдивый соврет, то лишь настолько, насколько его вынудили, в угол загнали, и потом ему бывает грустно, неприятно и стыдно.

Был один парнишка, единственный сын у вдовы. Упал с турника во дворе, на площадке. Ничего страшного, и не такие шишки случалось набивать. Говорю ему:

– Видишь, я тебя предупреждал, чтобы не выделывал всякие штуки на турнике. Что теперь мама скажет…

Позже спрашиваю:

– Мама сильно расстроилась, когда ты ей рассказал?

А он, оказывается, сказал, что упал и ударился.

– Соврал, значит, – говорю.

А он:

– Нет.

Правду сказал: ведь действительно упал и действительно ударился. Но покраснел, чувствует, что с правдой разминулся, – и добавляет:

– Если бы мама узнала, не разрешила бы мне больше на турнике заниматься.

Я удивился:

– Как же мама может тебе запретить? Ведь ее тут нет, она не видит, что ты делаешь.

А он:

– Нет, если бы мама не разрешила, то я ведь не смогу соврать, когда она спросит, не ходил ли я на турник.

Ну вот и этот: рвал морковку, три раза рвал, но то ли стыдно ему было, то ли боялся, то ли еще что – сразу не смог признаться, а потом уж и про огурец заодно выложил; а те сразу – благородно и отважно – про морковь, зато про помидоры и огурцы ни гугу – я ведь о них не спрашивал, да и нельзя же подставлять товарищей.

Что ж, поговорим о товарищах, о школе, о разных влияниях: один помогает и делает тебя лучше, а другой портит и вредит. Легко сказать: «Не водись с хулиганами». А как сразу распознать, кто хороший, а кто нет? Иной тихоня хуже хулигана. И потом, с хулиганом весело. Да его ведь и исправить можно. Укротитель даже льва, даже тигра может приручить и обучить. Даже людоедов можно сделать цивилизованными людьми. И что есть зло, грех, а что всего лишь «нельзя» и «нехорошо»? И почему мы не только комаров убиваем, которые кусаются, но и цыплят едим? Человек вообще все ест, еще и щенят топит, хотя собаки красивые и верные.

А вот еще случай был у них в школе. Одноклассница не выучила урок, а ее должны были вызвать. Обмотала платком шею и делает вид, что голос потеряла. Учительница спрашивает, что с ней, а она, притвора, еле слышно – охрипла. А учительница: «Видите, она больная пришла в школу, лишь бы урок не пропустить». Одна девочка не выдержала и рассмеялась – прыснула. Учительница сильно рассердилась: бессердечные, легкомысленные, плохие товарищи, нет бы, мол, с уважением к такому примеру и сочувствием, а вы – в смех. «И что мы должны были сделать?»

Да, непросто. Часто надо бы, а невозможно. Ну разве можно не дать ей списать контрольную, если она старается, но ей трудно, потому что нет учебника: отец мало получает, или же ей приходится работать и помогать родителям, или по болезни пропустила, или голова разболелась? Разве можно не подсказать, если приятель только одно слово забыл или просто с перепугу ошибся?

А если разбил стекло или еще что-нибудь натворил и не сознался? Ведь одному дома ничего не будет, а у другого родители строгие, могут и отлупить.

Одному легко, другому трудно, и ничего он с собой не может поделать. Одному как-то все сходит с рук, а другой сразу попадается и получает не только за свои грехи, но и за чьи-то, а то и за всех разом.

А зачастую и сам не знаешь, можно или нет, – например, когда первое апреля или святки. Веселый учитель позволяет, строгий – запрещает, а нервный – раз так, раз эдак; одному ничего не будет, а другому из-за любого пустяка – скандал.

И что это такое, вообще-то, эти нервы? Похоже, врачи сами не очень понимают. Кто нервный, а кто просто злюка? А доктором трудно быть? А доктор главней, чем инженер? А летчик? Инженер плохо построит мост – и он рухнет, или дом, или самолет – и сразу катастрофа. А доктор тоже может быть героем, если заразится от больного и умрет. А что такое слепая кишка, почему так называется? Почему один ужасно любит кино, а у другого от него глаза болят и голова? И что такое сон? А сны и предсказания гадалок сбываются? Что такое лунатик? А полиглот и полигам – это одно и то же? А летаргия вправду бывает? И как это факира закапывают в землю, а он остается жив?

Почему иногда говорят, что еще маленький и не поймешь, а иногда – что здоровенный оболтус, должен уже понимать?..

И мы разговариваем, болтаем о том о сем, и даже этот взрослый скандал не слишком нас интересует, у нас свои собственные важные дела, один видел, другой читал в книжке или в газете, а третий слышал по радио, на улице, от приятеля, у каждого были какие-то происшествия, встречи, трудные минуты, – вот и обмениваемся мнениями.

Наши разговоры то клеятся, то не клеятся, нет у нас ни председателя, ни повестки дня, мы и сами не знаем – научное мы общество или не научное. Самый младший тоже придет, послушает и как-то по-своему поймет. И не надо говорить «малый» – это обидная снисходительность.

У детей обычно жизнь взрослых на втором плане, у взрослых – жизнь детей на втором плане. Когда же настанет то счастливое время, когда жизнь взрослых и жизнь детей окажутся равноценными?