Читать книгу: «Ольховатка»

Name: Ольховатка
Author: Юрий Шершнев

Юрий Шершнев

Шрифт:

80-летию Великой Победы

СОЛОВЬИ

Над братскими могилами щебечут соловьи.

Не знаю, почему, от нас не прячутся они.

Наоборот, как будто бы хотят,

Чтоб мы их видели – поют, не замолчат.

Слетают ниже: по ветвям снуют.

Когда венки цветов под имена кладут,

Вдруг затихают: словно ждут, когда

Скатѝтся по щеке последняя слеза.

Я положил гвоздики у огня.

В семи шагах, буквально, от меня

В глаза мне смотрит с ветки соловей

И глаз его, не видел я нежней.

И я читаю в них: «Благодарю.

Пока вы помните, я среди вас живу».

Я понял: это души тех солдат,

Что здесь погибли. Тех, что здесь лежат.

Они: то облака, то журавли.

А тут, под Курском – это соловьи.

«Я слушал их молчанье о войне»

Ю. Шершнев

Пролог

Поля в нашем курском крае широкие. Такие же широкие, как души тех людей, что возделывают поля эти. А земля наша какая! Чёрная, жирная: чернозём одним словом. Так и просится: вспашите, да засейте меня, да урожай снимите; я накормлю вас, укрою и обласкаю. Родина. Россия. И другой Родины, кроме России нет у нас. И не надо. Так просторно, так легко дышится в России нашей, на земле курской. Живи себе, детей рожай, хлеб расти – и умирать не надо!

А над жёлтыми, от пшеничного колоса полями, высоко в чистом, глубоком небе, как сторож, парит курганник: за порядком присматривает.

В балках и перелесках соловьиные песни. Заслушаешься. Воробьи в кустах суетятся, кричат, перебивают голоса жаворонков и малиновок.

Наперебой стрекочут кузнечики. Пчёлы, жуки наполняют густой июльский воздух жужжанием. Хорошо. Им даже не помеха стук саперных лопаток и молотков. И то, что там, внизу, люди врылись в землю: траншеям не видать ни конца, ни начала. Время от времени люди перекликаются между собой. То подлетает «полуторка» разгрузить какие-то ящики возле пушек, то опять умчится.

Таким был июнь 1943 года.

А 5-го июля вермахт начал наступление на Курской дуге. И в первые дни наступления на Северном фасе гитлеровское командование вложило всю свою мощь и силу в направлении удара на село Ольховатка и посёлка Поныри, с целью сходу прорвав оборону Красной армии, затем беспрепятственно выйти к Курску.

В этом первом дне, в 5-м июля – жизни многих тысяч бойцов Красной армии. Тех бойцов, что насмерть стояли на нашей, пропитанной насквозь их кровью, земле. И дней этих было – 50!

А бойцы эти и сегодня стоят тут, у каждого села Поныровского района, на рубеже Северного фаса Курской дуги, где они собой преградили путь нацистским ордам.

Присмотрись в закатное марево: да вот же они, там, на Тепловской высоте. Поротно и повзводно. Все, все до единого. Они так и остались в своих окопах и блиндажах, на позициях артиллерийских расчетов. Их имена врезаны навсегда в надгробные плиты братских могил. Так и стоят на непокорившейся нацистам высоте, среди бескрайних курских полей.

СЕРЁГА

– Танки! – пронеслось над окопами.

– Танки! – восемнадцатилетний Серёга, второй номер расчёта ПТР, указывал рукой туда, на дальний холм, через который только начала переваливать чёрная железная лавина.

Серёжка, когда мать получила похоронку на своего старшего сына, решил для себя, что идёт добровольцем. Мать, почерневшими от горя глазами плакала, слушая решение сына, но, не сказала ни слова против, только сильно прижала его голову к своей груди и прошептала: «Всё верно, сынок. Всё верно»…

Сорокалетний сержант Василий Николаевич приложил ладонь к глазам, всматриваясь туда, куда указывал его «второй номер».

– Много, мать их…, – Василий Николаевич сплюнул прилипший к губам табак от цигарки.

Лавине не было видно конца: огромный клин широко раскинул свои крылья вправо и влево. А через холм переваливали всё новые и новые чёрные волны, с крестами на башнях, волны немецких танков.

Небо затянули собой Юнкерсы. С воем, они начали «падать» на окопы, засыпая их бомбами. Наши Илы атаковали их с флангов, завязался безжалостный стремительный воздушный бой. А глаза бойцов были устремлены не в небо, а на неумолимо, медленно ползущую, утонувшую в пыли и дыме, танковую тьму.

Передние «Тигры» издалека сделали несколько неприцельных выстрелов: снаряды легли перед окопами, вздымая куски земли вперемешку с осколками.

Николаевич вытащил цигарку изо рта, бросил под ноги и затоптал её. Повернулся к Серёжке, своему второму номеру:

– Ну, парень, харе курить. Давай патрон, – он поправил пилотку и, надев поверх неё каску, затянул ремешок под подбородком.

Серёжка, не отрывая глаз от прущей на них чёрной тучи танков, открыл сумку и, достав патрон, подал его Николаевичу. Тот, взял у парня патрон и аккуратно зарядил его в ружьё.

– Слабовато оно, конечно, – негромко проговорил Василий Николаевич, прилаживая приклад ПТРа к плечу. – Такого «зверя» с неё не сильно возьмёшь. По «глазам» надо…, в самую щель, – сам себе, негромко сказал он.

Сержант прищурился и глянул сквозь прорезь прицела на поле. Танки, казалось, надвигались на позиции быстро, и само время, как будто поскакало. За спинами заухали пушки. Передний, головной танк, крутанулся вокруг себя, задымился.

– О! Видишь, Серёга, одного наши уже залаудили. Сейчас и остальных этих «зверей» побьём, – Николаевич прицелился и выстрелил.

– Патрон! – сержант жёстко отдал команду своему номеру.

Над танковой лавиной клубилась пыль и гарь. Пушки бегло били в чёрные силуэты. Взрывы, лязг, крики вокруг. Серёжка крутил головой, высунувшись из траншеи.

– Куда, дурень! – Василий Николаевич крикнул парню. – Бóшку снесут.

Осколок рядом с головой Сергея вздыбил бруствер. Серёга отшатнулся и сел на корточки.

– Патрон! – услышал он голос Николаевича.

До танков оставалось метров семьдесят-восемьдесят. Василий Николаевич прицелился. Нажал на курок.

– Патрон!

Серёжка вставил патрон.

– Сейчас, сейчас, сейчас…, – сержант коснулся щекой приклада ружья, нажал на спуск.

Хлопок выстрела.

– Твою мать! – Василий Николаевич сплюнул.

– А может по гусеницам? – Серёжка осторожно вы- глядывал в поле.

– По гусеницам…, да такой-то пуколкой, – Николаевич отвёл затвор назад, – я гусеницу «Тигру» не снесу. Надо в щель. В щель, мать его, – и он сощурясь, как будто бы примиряясь, посмотрел через бруствер на поле.

– Патрон! – жёстко выдохнул сержант сквозь стиснутые зубы.

Серёжка подал патрон. Василий Николаевич взял его из Серёжкиной ладони и приладил в окно затвора. Не торо-пясь закрыл затворную раму. Прицелился. До танка ос-тавалось метров пятьдесят. Он представил себе лицо механика-водителя: смуглое загорелое лицо немецкого танкиста, его глаза. Нажал на спуск. Патрон ударился буквально в сантиметре от щели.

– Тьфу, – сплюнул Василий Николаевич. – Что он, с*ка, заговорённый, что ли?

Недалеко от них, справа, в бруствер врезался танковый снаряд.

– Патрон!

Серёжка смотрел широко раскрытыми глазами на то, как «Тигры», без единого выстрела достигли первой линии окопов и не торопясь начали их утюжить.

По позиции артиллеристов, что стояли позади, ударили несколько снарядов. В поле над подбитыми танками клубился чёрный дым. Из открытых люков выскакивали гитлеровцы.

Василий Николаевич сильно толкнул в плечо Серёжку и прокричал:

– Ты что, мать твою совсем, спишь что ли?! Говорю тебе: патрон! Головой он крутит!

Василий Николаевич посмотрел на сжавшегося от его крика парнишку и вспомнил своего шестнадцатилетнего пацана. Сердитые морщинки под глазами сержанта разгладились:

– Ну-ну, ты успокойся… Ты успокойся, сынок, всё хорошо… будет, – он перевёл взгляд на ближний к ним танк. До него было уже совсем близко. – Сейчас, сынок, сейчас. Ты не бойся только… Сейчас я его прищучу. Не бойся. Ничего не бойся. – Он нагнулся на дно окопа, взял гранату и, вытащив платок из кармана, аккуратно обтёр её, как самое дорогое. – Ничего, сейчас.

Василий Николаевич перемахнул через бруствер и пополз навстречу танку. Серёжка во все глаза смотрел за ним.

– Дядя Николаевич, – прошептал Сергей, глядя вслед ползущему навстречу «Тигру» сержанту.

В пяти метрах от танка Василий Николаевич поднялся, размахнулся, но пулемётная очередь срезала его. Раздался взрыв. На том месте, где был сержант, осталась только чёрная воронка.

Серёжка обнял голову руками и сполз на дно окопа. Через секунду он снова подскочил на ноги, выглянул через бруствер: там, за бруствером на него, лязгая, накатывался танк. Оставалось до него метров пятнадцать. Серёжка снова опустился на дно окопа, нащупал ещё одну гранату. Взял её в руку и, увидев брошенный Николаевичем платок, поднял его и, точно так же, как это сделал сержант, обтёр им гранату. Посмотрел в небо. Из глаз потекли слёзы.

– Мам, ты прости, пожалуйста, меня, – тихо сказал парнишка.

От тряски со стенок траншеи начала осыпаться земля. Серёжка выглянул через бруствер: огромный, как чёрная гора танк, покачивая дулом пушки, валко лез на него.

Серёжка смотрел на «Тигр», а сам медленно спускался на дно окопа. К мокрым от слёз щекам прилип песок, пыль забивала мокрые глаза. Танк накрыл своим брюхом паренька. Серёжка зажмурился и крепко прижал гранату к груди. Через мгновение под танком громыхнуло. «Тигр» дёрнулся, гусеница отлетела, а над мотором поднялся клуб грязного дыма.

Старшина, командир соседнего противотанкового расчёта, стащил с себя каску:

– Эх, парень, парень…, – От же, с*ки! – Он припал щекой к прикладу ружья. – Ну, гниды, держитесь!

По танкам не смолкая, били ПТРы и пушки. Поле заволокло чёрным непроницаемым туманом копоти и поднятой разрывами снарядов и бомб земли.

СЕРЖАНТ

Капитан, командир батареи, сильно прижимал к глазам окуляры бинокля. Он смотрел на чёрную тучу немецких танков, перелезшую через дальний холм. Им не было вид-но краёв. Они ползли острым клином, время от времени, пыхтя редкими выстрелами в сторону позиций наших артиллеристов.

Комбат, оторвал бинокль от глаз, чтоб протереть глаза от заливавшего их пота:

– Мать вашу…. Сколько ж вас повыползло-то, а?! У нас и снарядов на вас, гадов, не хватит. Не хватит снарядов… Чтоб вас…, – снова посмотрел в бинокль.

Вихрастый со смешливыми глазами сержант подошёл к капитану сзади:

– Товарищ капитан, куда сгружать? Ещё, слава богу, «огурчиков» нам подбросили.

Комбат посмотрел на сержанта.

– Туда, за кусты, – он указал рукой на молодой березняк за позицией батареи. – И, Лёша, командиров орудий пре-дупреди: первые – только по команде!

– Понял, – ответил сержант и чуть пригнувшись, побежал выполнять приказ.

На правый фланг стрелкового полка, на окопы их соседей, «упали» немецкие самолёты, засыпая позиции бомбами.

А танки, выкатившись безбрежной массой на равнину, теперь шли ровным чёрным клином из железа и копоти.

Капитан ещё раз глянул в бинокль. До танков было уже не больше полутора километра.

– Много вас, гады, – он оглянулся назад и, подняв руку, прокричал команду: «Заряжай!»

Напряжённо кашлянув, ещё громче;

– Бронебойным! По головному! Огонь!

Батарея одновременно «ахнула» по головному «Тигру»: сбоку и перед ним поднялась земля. Комбат пристально смотрел в бинокль: один снаряд рванул под гусеницей танка. Гусеница слетела вместе с катком и «Тигр», дёрнувшись вперёд, остановился.

– Заряжай! – капитан поднял руку. – Бронебойным! По головному! Огонь!

Танк качнулся от ударившегося об него снаряда и нехотя задымился. Через минуту копоть окутывала уже весь танк.

– Горит, с*ка! – комбат взглянул в бинокль. – Горит, твою в гробину…

В небе шёл жестокий воздушный бой: наши Илы атаковали Юнкерсов. Там было так тесно от самолётов, что разобрать, где какой было трудно. Лётчики сближались, шли на таран, срезая крылья и взрываясь в воздухе. Позади позиции тряхануло: в трёхстах метрах Юнкерс зарылся в землю по самый хвост и взорвался.

– Ну, авиация, ну молодцы! Размазали! – выкрикнул телефонист, когда горящий Юнкерс столкнулся с землёй. – Поцеловался!

А на земле был ад. Горело всё, даже то, что по природе своей гореть не могло: земля и железо… Горели люди. Казалось, само небо полыхает в неистовом пламени войны.

Танки подмяли первые линии траншей и теперь, переехав их, накатывались на позиции артиллеристов. Бойцы выскакивали из окопов с гранатами и бросались под гусеницы танков. Взрывались в траншеях под днищами накрывавших их железных чудовищ. Поле заволокло дымом коптивших подбитых Т-IV и «Тигров».

Капитан сорвал голос, он уже не кричал, а хрипел: «Заряжай!», «Огонь!», «Заряжай!», «Огонь!».

А танки лезли и лезли, через окопы, били сходу, не прицельно, но их снаряды густо ложились, вгрызались в землю, рвались уже и на самой батарее.

Сквозь огонь на позицию прорвались два «Тигра». Один раздавил гусеницами второе орудие и, перевалив через остатки ЗиСки, поехал дальше, пыхтя едким смрадом выхлопных труб.

– Пехоту не пускать! – крикнул капитан Лёхе, стояв-шему неподалёку на одном колене.

Лёха, целясь, как на стрельбище, короткими очередями бил по немецкой пехоте, что устремилась вслед своему танку в образовавшуюся «дыру» на батарее.

Слева забарабанил пулемёт и несколько серых фигурок завалились на землю. Пулемёт молотил не останавли-ваясь, не давая залёгшим гитлеровцам подняться.

Немецкий танкист в чёрном дымящемся комбинезоне, укрылся за разбитым Т-IV и вёл огонь из автомата, куда-то вправо. Пулемётный огонь достал и его.

Второй «Тигр» полз на первое орудие. Комбат оглянулся назад, на расчёт: «Почему не стреляют, черти? Огонь!», стучало в голове капитана. У орудия никого не было. В траншее, позади позиции, лежали трое оглушённых раненых бойцов. Возле них хлопотал ефрейтор Каюмов. Из его рукава тоже капала кровь. Тут Каюмов оглянулся на приближающийся рокот. Ефрейтор взял гранату, поднялся во весь рост и побежал навстречу «Тигру». Сделав всего несколько шагов, Каюмов упал, скошенный пулемётной очередью.

Капитан открыл кобуру и вынул ТТ. Вдруг, перед комбатом поднялась земля, и капитана отбросило назад взрывом. Каска слетела с головы, глаза ничего не видели. Он лежал, упав навзничь, задохнувшись от удара спиной о землю.

Сержант Алексей Полевой бросился к командиру:

– Товарищ капитан! Я, ща! – он перекинул автомат на спину и, схватив капитана за правую руку, в которой тот всё ещё сжимал пистолет, поволок в березняк.

– К орудию, – прохрипел комбат и потерял сознание.

Лёха дотащил капитана до кустарника и, бегло оглядев его голову, подложил под неё свою пилотку.

– Ты тут полежи пока, товарищ капитан. Я, туда и обратно, – Полевой посмотрел в сторону батареи. – Вот же гады, чтоб их…, – и, пригнувшись, побежал назад на позицию.

Прорвавшийся «Тигр» утюжил гусеницами траншею, куда снесли раненых артиллеристов. Алексей достал из открытого ящика снаряд и загнал его в казённик ЗиСки. Он, наводил напрямую, в борт фрицу, глядя в окошко щита.

– Ща, падла! – Лёха быстро крутил ручки. – На, с*ка!

Выстрел. Орудие чуть подпрыгнуло. Снаряд звонко вошёл аккурат под срез башни танка. «Тигр» качнулся вбок, ткнулся «мордой» в землю и задымился. Люки на башне открылись и оттуда показались два танкиста. Сержант поднял ППШ.

– А-а-а-а-а-а-а! – кричал он, сквозь сжатые зубы, нажимая на курок.

Очередь срезала первого, почти выбравшегося из башни, немца. Он так и остался свисать по пояс из распахнутого люка.

Алексей снова нажал на курок: второй фриц скатился с башни танка, на землю.

Сержант опустил автомат. Он посмотрел на закопанную «Тигром» траншею, куда сносил своих раненых, еле живых товарищей. Глаза сами собой набрались слезами. Полевой снова поднял автомат и шарахнул из него в уже мёртвого фрица, валявшегося под гусеницей подбитого им танка.

– С*ка! – кричал Алексей, опустошая диск автомата.

Сзади рвануло. Сержант упал, его накрыло землёй. Последнее, что пронеслось перед глазами – его родная улица в Курске: он бежит из школы, размахивая портфелем, к ожидавшей его маме…

…………………………………………………………………

– Очнись, миленький, – маленькая санитарка раскопала его лицо и теперь нежно, пальчиками с поломанными ногтями снимала кусочки земли с его глаз.

Полевой открыл глаза.

– Живой! – обрадовалась девчонка и принялась быстро откапывать сержанта, не обращая внимания на взрывы рядом и свист осколков.

– Там…, в березняке… капитан… мой…

– Да нашла, нашла я твоего капитана, – она копала и всё время сдувала собственный, выбившийся из-под пилотки рыжий локон. – Тебя только откопаю и обоих утащу… Потерпи.

РОТА

Командир роты, молоденький старлей, прикрывая глаза ладонью, всматривался в черноту выкатившихся из-за холма немецких танков. Потом, сощурившись, посмотрел в небо на солнце. В уголки глаз тут же набежали слёзы. Он отвернул взгляд и потёр глаза. Обернулся к бойцам: загорелые, не молодые мужики и безусые парни смотрели на него, ожидая его команды. Про себя ротный отметил, что у одного молодого бойца гимнастёрка была совсем не по размеру: худенькая шея торчала из очень широкого воротника.

– Бойцы! – старлей громко обратился к роте. – Уничтожим нацистскую гадину, пришедшую на нашу землю! По местам!

Он перевёл взгляд на стоявшего рядом с ним ротного старшину:

– Иван Фёдорыч, ты далеко не отходи.

– Ясно, – старшина глядел на поле. – Танки вон… До хрена! – он посмотрел на свои ладони. Поправил стоявший на бруствере «Дегтярёв». – Пошумим мы им тут, туда их…, – и сплюнул.

Старлей глянул вправо. Недалеко от позиции его роты, немного сзади, стояли три 45-х орудия. Артиллеристы зарядили и теперь ожидали, когда немец подкатится ближе.

Танков было много. Очень много. Так много, что не хватало взгляда, чтоб увидеть все. Они двигались, как на параде, чётко и слаженно. Передние машины выдавали беглые выстрелы в сторону окопавшихся бойцов. Грязный выхлопной дым поднимался в небо.

Лёгкий ветер, бьётся в щёку, яркое солнце оторвалось от горизонта.

В окопах царила та напряжённая тишина, которая бывает только перед боем, когда про смерть думать некогда, когда враг прёт на тебя, прёт нахрапом, безжалостно, с одним только желанием: уничтожить тебя, зарыть тебя в окопе, похоронить. В этой тишине было всё: и воспоминания о любимых, о родных сёлах и городах, и ненависть к врагу, и готовность лечь тут, на этих бескрайних курских просторах, где земля жирная и пахнет по-особенному – домом, хлебом и полынью. И плевать на всё – только б гадов этих остановить.

– Воздух! – пронеслось над окопами.

– Ну, теперь держись! – старшина сползал на дно окопа, не отрывая глаз от неба, которое почернело от немецких самолётов.

Юнкерсы начали, как будто падать с высоты. Перед самой землёй они уносились снова вверх, оставляя за собой грозди летящих на позиции бомб.

Земля застонала от разрывов. Недалеко от старшины, бомба ударила прямо в окоп. На месте пулемётного рас-чёта теперь не было ничего – только воронка.

Крики и стоны, взрывы, рёв самолётных моторов… – всё перемешалось в единый гул. Старлею заложило уши. Его присыпало землёй. Он почувствовал сильный толчок в бок. Это старшина подполз к нему, видя, что того слегка привалило от взрыва бомбы. Ротный оторвал руки от головы, посмотрел на старшину: Фёдорыч стоял перед ним на коленях и что-то кричал ему прямо в лицо. Мгновенно слух вернулся:

– …живой, что ль?! – старшина сильно тряс командира за плечо.

– Ага, – отплёвывая землю, ответил ротный. – Живой!

– Гляди, командир, – старшина сел рядом и поставил «Дегтярь» себе межу коленок.

Удары бомб стали реже – это наши налетели на немцев, и теперь в небе творилось что-то страшное. Места в небе оказалось совсем не много: самолётам было тесно, они сталкивались, стреляли друг по другу, будто в упор, горели и взрывались в воздухе.

Справа «заговорила» артиллерия. Старшина осторожно выглянул.

– Мать твою! – он мигом установил «Дягтяря» на бруствер и открыл из пулемёта огонь.

Танки за время налёта подошли совсем близко к по-иции полка и теперь даже были видны позади них серые силуэты пехоты.

Ротный быстро оценив обстановку, прокричал роте:

– Бронебойщики – бить по танкам! Пулемётчики – отсекать пехоту. Приготовить гранаты!

Старлей поднял свой ППШ и коротко «отстрочил» по фрицам. Ему вдруг вспомнилось напутствие командира батальона перед боем: «Задача наша, товарищи, простая: держим позиции. Отсекаем пехоту от танков, бьём врага! И веселее, братцы! Артиллерия сзади нас стоит, бронебойщики у нас – парни умелые, опытные. Веселее!» А, когда расходились по ротам, добавил: «Вы только держитесь, сынки, держитесь. Очень вас прошу». Старлей под автоматный треск повторил вслух: «Держитесь только».

На его слова обернулся старшина:

– Само собой! Держим! Э-э-эх, чтоб вас! – старшина нажал на спуск пулемёта, вздрагивая от отдачи в плечо.

Рота стояла насмерть.

Основная масса танкового клина шла правее позиции, что занимал их батальон, но на их долю, как говорится, тоже хватало.

Четыре танка подбила артиллерия, два остановили бронебойщики. Несколько «Тигров» неумолимо катились на их окопы. Следом продвигалась немецкая пехота, навскидку – роты две.

С правого фланга прибежал боец.

– Товарищ старший лейтенант, взводный прислал… – он, то и дело трогал кровящую рану возле уха, – отрезали нас… Танки, через окопы перемахнули.

– Ясно, – ротный, прищурившись, посмотрел через бойца в сторону его взвода. – Ты передай: держаться. Там, за нами, есть, кому отбиваться. Нам тут, свою позицию держать надо.

Боец, кивнув, побежал обратно к своему взводу.

Старшина поменял диск. Двое бойцов сами, без команды поползли со связками гранат на танки. Старлей пристально смотрел за ними и подумал: «Молодцы, верно, какие, к х*рам, тут команды». Оба бойца поднялись одно-временно и почти вместе бросили свои гранаты. Перед ближним «Тигром» прогремели два взрыва, но он продолжал, чуть кивая дулом, лезть к позиции. Танк проехал то место, где остались лежать расстрелянные из пулемёта пехотинцы и выстрелил из пушки.

Артиллерийский расчёт молчал, на его месте зияло несколько воронок, лежала одна перевёрнутая «сорокапятка».

«Тигр» уже почти вплотную подполз к окопу. Старшина отставил пулемёт, достал гранату, погладил её и, рывком бросился, через бруствер, навстречу танку. Раздался взрыв. «Тигр», по инерции, дымясь, закатился «мордой» в окоп и заглох.

– Фрицы, фрицы сзади! – сержант из первого взвода, с перевязанной под каской головой, пригибаясь, подбежал по окопу к ротному.

За ним следом двигалось ещё несколько человек.

– Все? – спросил старший лейтенант, оглядывая бойцов. – Командир взвода… Лейтенант Минаков, где?

– Восемь… Танк двоих на пулемёте заутюжил… Мы его взорвали… В окопе немцы… – сержант тяжело дышал от горячки боя. – Взводный под танком остался… Это он его… подорвал.

Ротный посмотрел на остатки двух взводов: человек тридцать. Третий взвод весь полёг.

Командир оглянулся назад: немецкие танки прорвали первую линию и теперь, его рота оказалась отрезанной. Он достал из кобуры ТТ и вытянул вверх руку.

– Бойцы! – старлей напряг, как мог голос, – Слушай мою команду! В атаку! За мной! За Родину!

Рота поднялась. Пробежать до немецкой пехоты нужно было всего метров двадцать…

Это была последняя их атака. Но, она – была! Они не сдались, не отступили, не бросили свои позиции. Не были побеждены. Они пробежали эти несколько метров с криком «ура», падая, стреляя на ходу, с одним лишь жела-нием – раздавить нацистскую нечисть.

Вечная память героям, павшим на полях Курской битвы!

«КУНИЦА»

Земля, от впивавшихся в неё снарядов, рвалась и шла трещинами, а потом, стоная, вздымалась высоко над окопами и бросала далеко в стороны куски чернозёма вперемешку с железом.

Ефрейтор Эркинов, по прозвищу «Куница», уроженец далёкой Якутии, сунул ладонь в дыру на правом боку своей гимнастёрки. Липкая тёплая кровь сочилась из раны, оставленной осколком. «Боком прошла, хорошо», ефрейтор посмотрел на пальцы и растёр кровь.

Куница приподнял голову, чтобы оглядеться: от взвода ничего не осталось. Окоп вокруг него порушился под разрывами снарядов и наполовину был засыпан землёй. Ефрейтор поискал глазами свою винтовку: она лежала рядом под ногами, разрубленная пополам. «Теперь никуда не годится», подумал Эркинов, с сожалением посмотрев на своё оружие. Рядом с прикладом винтовки из земли торчал чей-то сапог. Не раздумывая ни секунды, Куница встал на колени и начал откапывать заваленного землёй хозяина сапога.

«Товарищ лейтенант!», обрадовался ефрейтор, когда добрался до головы своего взводного. Очистив от земли лицо офицера, послушал дыхание – убедился, что тот дышит. Плечо лейтенанта было в крови, смешанной с землёй, из головы тоже текла кровь. «Потерпи, Алексей Михалыч, потерпи, дорогой, – прошептал ефрейтор, оглядываясь назад. – Вытащу, потерпи только». Эркинову показалось, что он слышит сквозь непрекращающийся вокруг грохот немецкую речь.

Куница осторожно поднялся во весь рост и глянул поверх траншей: так и есть, в окопах были немцы. Чуть дальше, на самом бруствере, дымился Т-IV.

Кое-где, справа и слева, в окопах раздавались автоматные очереди. «Есть ещё наши», подумал боец и снова присел к лейтенанту.

«Стоять», пошевелил губами взводный. Он чуть приоткрыл глаза и снова потерял сознание.

Ефрейтор посмотрел на пустую кобуру командира: от неё тянулся оборванный пистолетный ремешок. В руках лейтенанта тоже оружия не было.

Куница вынул из чехла взятый из дому с собой, на фронт, охотничий якутский нож и, крепко сжав его в руке, оглянулся: голоса приближались. Он посмотрел под ноги: сапёрная лопатка стояла прислонённая к земляной стенке. Ефрейтор взял лопатку в другую руку и рубанул ею по воздуху. Пригнувшись, Куница подобрался к месту, где траншея поворачивала, и приготовился к броску.

Через минуту, прямо на якута вышел немецкий солдат. Куница, как рысь бросился на немца, и, одним взмахом полосонув того ножом по горлу, другим – воткнул лезвие солдату в грудь. Идущий следом второй фриц на мгно- вение остолбенел от неожиданности, но этой доли секунды хватило бывшему охотнику, чтобы нанести лопаткой, как топором, удар в шею замешкавшегося немца, а затем несколько раз погрузить свой якутский нож в живот врага.

Ефрейтор забрал у фрица автомат и обтёр нож о китель гитлеровца.

Одним прыжком он вернулся к лейтенанту и, схватив его за портупею, потащил за собой по траншее.

Пройдя поворот, Куница снова приподнялся, чтобы оглядеться: впереди за разбитым блиндажом был густой березняк. Прикинув на глаз расстояние до рощи, посмотрел на застонавшего командира. «Потерпи, чуть-чуть осталось, товарищ лейтенант», сказал ему Куница и снова потащил лейтенанта по дну окопа.

Неожиданно перед ефрейтором вырос немец огромного роста. Якут был ему по плечо. Автомат у солдата был заброшен за спину. Увидев перед собой русского, немец тут же нанёс Кунице удар кулаком в нос.

Перед глазами ефрейтора поплыло. Он пошарил рукой позади себя и упал на спину. Немец навалился сверху на маленького якута и, вцепившись пальцами ему в горло, яростно душил «поплывшего» бойца.

Куница бил немца кулаками в бока, пытался расцепить пальцы на своём горле, но у него ничего не выходило: его голову заполняла темнота. Уже теряя сознание, якут, как-то достал свой нож и из последних сил ткнул им в бок навалившегося на него немца. Потом ещё и ещё раз. Солдат выгнул спину, что-то прорычал по-немецки сквозь зубы и накрыл собой Эркинова, при этом сильно ударив ефрейто-ра головой в подбородок.

Куница, освободив шею от пальцев немца, судорожно хватал воздух ртом. Выбравшись из-под придавившего его фрица, Эркинов шатаясь, снова схватил командира за портупею и потащил к березняку.

С трудом подняв лейтенанта, Куница вытолкнул его из траншеи на траву. Лицо ефрейтора сильно болело, а глаза вдруг стали, как щёлки, совсем узенькими. Куница потрогал распухший нос и вылез из траншеи.

За спиной раздались автоматные выстрелы. Ефрейтор подхватил лейтенанта и, утроив усилия, потащил командира в кусты.

Куница шёл, не пригибаясь под рвущимися вокруг снарядами. Он упрямо шёл вперёд, через молоденький березняк и тащил за собой своего взводного.

В глубине рощи к ним подбежали оборонявшиеся тут выжившие красноармейцы и подняли лейтенанта на руки.

«Дошли, товарищ лейтенант», выдохнул ефрейтор и, покачнувшись от усталости, опустился на колени, а потом со счастливой улыбкой на лице завалился на бок.

КОМБАТ

Майор с трудом приоткрыл глаза. Солнце слепило. Голова разламывалась, а ниже пояса, как будто ничего не было – не чувствовал ног. Он прислушался: грохот боя укатился куда-то дальше? «А может – просто контузия?», подумал майор и попробовал смахнуть прыгнувшего на лицо кузнечика. Рука с трудом приподнялась и упала на грудь. «Чтоб меня…», он снова попробовал поднять руку, но та, лишь оторвалась от гимнастёрки и безвольно вытянулась вдоль туловища.

«Ну, отлично, я, похоже, живое дерево», усмехнулся майор и повернул голову вправо. Тут, в десяти шагах от него догорал «Тигр». «Горит, гад. Мои ребята его сожгли, гниду!», улыбнулся он и развернул голову налево. На месте позиции его батареи теперь виднелись колёса перевёрнутых и частью раздавленных пушек.

Комбат попробовал приподняться на локтях, чтобы посмотреть, почему не работают ноги. Он, как смог, нап-ряг руки, но они отказывались слушаться. Вдруг пришла острая боль откуда-то из спины и левого плеча. Выступивший на лбу от напряжения пот собрался на бровях и стремился сорваться каплями в глаза.

«А так, если?!», прошептал майор и, напрягая шею и живот, потянулся вперёд плечами. Боль мгновенно прострелила пулей, но он всё равно тянул вперёд шею.

Майор увидел щит стоявшей вверх колёсами пушки прямо на своих ногах. Ног, одним словом, не было. Вернее – они были раздавлены ЗиСкой, превращены в месиво.

Вдруг сильнейшая боль оглушила майора. Его голова откинулась назад, и он снова потерял сознание.

Очнулся комбат от того, что совсем рядом с ним громко говорили по-немецки.

Майор приоткрыл глаза и повернул голову влево, туда, откуда раздавались голоса. По батарее, вернее, между разбитыми орудиями, ходило несколько вражеских солдат. Они наклонялись к земле и на какое-то время пропадали из виду комбата. «Обыскивают бойцов моих, гады», он сделал усилие и подтянул правую руку к ремню, где должна была быть кобура. Нащупав её, он отстегнул застёжку и откинул крышку. Пальцы скользнули по металлу пистолета. Слава богу, его ТТ был на месте.

Майор продолжал шарить пальцами, он пытался нащупать кончик вспомогательного ремешка, чтобы вы-тянуть рукоятку из кобуры. «Ага, есть. Молодец, майор! – мысленно похвалил сам себя комбат. – Теперь, главное». Он сделал последнее усилие над собой и, подхватив ремешок указательным и большим пальцами, выдернул рукоятку пистолета. Рука, выполнив поставленную перед ней задачу, безвольно упала на землю.

Шаги. Комбат, подёргав веками, приоткрыл слипавшиеся глаза. Солнце было в зените и майор, сощурив-шись, постарался сфокусировать зрение: прямо над ним стоял немецкий солдат с погонами унтера. Улыбнувшись, немец толкнул майора в бок носком сапога. Потом унтер присел рядом с русским офицером и, отложив в сторону свой автомат, начал расстёгивать карманы на гимнастёрке комбата.

Майор снова закрыл глаза и, до крови стиснув зубы, потянулся рукой к рукоятке пистолета.

Немецкий унтер был так увлечён рассматриванием документов, фото жены и детей комбата, что не заметил, как рука майора медленно потянулась к открытой кобуре.

Щелчок предохранителя. Унтер округлил глаза и перевёл взгляд на воткнутый ему в бок ТТ русского офицера. Пистолетный выстрел отбросил фрица назад. И в ту же секунду раздался сухой треск двух немецких автоматов.

ЭКИПАЖ

Болванка сильно долбанула в башню, но не пробила. Башня со стенанием нехотя повернулась вправо, опустив орудие вниз, как худой мерин голову. В танке, как внутри огромного колокола, «загулял» звук, оглушив экипаж «тридцатьчетвёрки».

– Командир, – покричал башнёр, – командир, башни нету! Заклинило башню!

Командир танка «Т-34» двадцатидвухлетний лейтенант Акимов стянул с головы шлемофон.

– Ясно, – ответил лейтенант. – С орудием как?

Двадцатипятилетний башнёр Васька отрицательно покачал головой.

– Понятно, – командир посмотрел в прибор наблюдения.

Вокруг их машины полыхало несколько «тридцатьчетвёрок» и рядом густо коптил ядовитым чёрным дымом «Тигр».

– Одного-то наши угробили, – лейтенант подмигнул развернувшемуся к нему мехводу Степанычу.

– Гусеница слетела, повидимому, командир, – не по уставу доложил лейтенанту механик. – А мотор живой.

Лейтенант снова вернулся к смотровому прибору.

– Немчура кругом, – Акимов комментировал экипажу то, что видел вокруг. – Наших не видать, только пожжённые.

– Наверно фрицы дальше ушли? – Степаныч покрутил головой, разминая шею. – Чего делать будем, а, командир?

Лейтенант оторвался от прибора, оглядел экипаж и, пожав плечами, сказал:

– Не знаю ещё. Может темноты дождёмся и попробуем к нашим пробраться? Как думаете?

– Можно, конечно, – откликнулся радист. – Только до темноты, почитай целый день. – Он почесал затылок. – Может шашку зажечь? Дыма напустим, немцы подумают, что горит танк и, того…, может, не сунутся к нам.

– Дело говоришь, Ермаков, – похвалил радиста лейтенант. – Была у нас шашка. Погляди-ка, Василий.

Башнёр развернулся назад и, пошарив рукой у себя за сиденьем, радостно воскликнул:

– Есть, товарищ лейтенант, есть шашечка!

Васька извлёк из-за спины дымовую шашку.

Вдруг в люк мехвода постучали, на танк кто-то взобрался и попробовал открыть люк на башне.

Степаныч открыл триплекс и глянул наружу. Ухмыляющийся рыжий немец без каски махал Степанычу руками, как бы показывая, чтоб выходили.

– Что там, Степаныч? – спросил мехвода командир.

– Да, Ганс нас в гости зовёт.

– Значит, шашка отменяется, – башнёр Васька с сожалением взглянул на «дымавуху» и спрятал её назад.

– Ну, а ты что ж, ответь ему, ждёт поди, – толкнул в плечо мехвода радист.

– Щас я ему…, – Степаныч посмотрел в триплекс: немец всё ещё был на месте.

Приблизив лицо к люку, мехвод, что было мочи прокричал:

– Иди к … матери, змей непромытый!

В танке все громко засмеялись.

– Лихо ты его, Степаныч, – Васька похлопал мехвода по плечу. – А понял, думаешь?

– Так он же ему на международно-пролетарском. Должен понять! – сквозь слёзы смеха еле выговорил радист.

– Эй, в танке, – говорили на чистом русском языке. – Предлагаю выйти и сдаться. Вас примут, как военнопленных. Гарантирую жизнь.

– А ты кто? – задрав голову к люку в башне, спросил лейтенант. Голос говорившего раздавался сверху.

– Я офицер немецкой армии.

– А говоришь, как русский.

– Я русский.

Лейтенант посмотрел на экипаж:

– Слыхали? Русский.

– С*ка ты, а не русский, – выкрикнул, не сдержавшись, Степаныч.

На мгновение воцарилось молчание. Потом ударив по люку ладонью, тот же голос продолжил:

– Сдадитесь – будете жить. Нет – умрёте, как крысы в это консервной банке.

– Ты ответ слышал, – громко сказал Акимов.

– Какой ответ? – не понял говоривший с ними.

– Пошёл на … ! – выкрикнул ему лейтенант.

С танка спрыгнули на землю.

– Чего теперь делать будем, мужики? – обратился ко всем радист.

– Может, выйдем и дадим им жару, а? – Васька посмотрел на лейтенанта.

– Они нас с башни снимут, только мы высунемся, – ответил командир. – Не вариант.

За бортом послышался рокот мотора.

– Задумали чего-то, гансики, – лейтенант посмотрел в смотровой прибор. – Танк подкатили. Сейчас нас цеплять будут.

В это время что-то железное скребануло по броне. С наружи доносились отрывистые команды на немецком.

«Тридцатьчетвёрка» дёрнулась и нехотя потащилась на тросах вслед волокущему её немецкому танку.

– Вот так, мужики, – командир смотрел в их лица.

– Да, подорвать тут всё к …. матери! – зло сказал радист и, откинув голову назад, снял шлемофон. – Я об одном только жалею – мало я этих упырей положить успел.

Степаныч посмотрел на командира, потом на Ваську и, улыбаясь чуть подёргивающими губами, сказал:

– А мне б хотелось бы хоть глазком глянуть…, как наши танки по Берлину покатятся. Как из-под гусениц камни с мостовых полетят, – он вытер глаза. – Эх, жалко спирту нету!

– Вась, сверни-ка нам трубу, как выхлопная у нашей ненаглядной, – обратился к башнёру командир.

Васька, вытирая кулаком набежавшие в глаза слёзы, быстро свернул здоровенную цигарку и, подкурив, пере-ал её лейтенанту. Тот, приняв «выхлопную» сделал пару затяжек и отдал её Степанычу.

Цигарка пошла по кругу.

Докурив, помолчали.

– Давай, что ли, командир! – обратился Степаныч к лейтенанту.

Акимов потянулся к подсумку с гранатами и, достав из него одну, зубами отогнул усики кольца. Потом двумя пальцами легко вынул чеку из прорези в спусковом рычаге и положил её себе в нагрудный карман.

Лейтенант сжал гранату обеими руками.

– Ну, что, мужики, с богом?!

Они накрыли своими ладонями руки командира, с зажатой в них гранатой и смотрели на лейтенанта.

– Свидимся ещё, командир, – Степаныч подмигнул лейтенанту. – Погнали!

РУКОПАШНАЯ

Рядовой Рябушкин, прикрывая голову сапёрной лопаткой, упал на спину. Немецкий пехотинец с озверелым выражением лица бил и бил автоматом сверху. Каска слетела с головы Рябушкина. Он выставил вверх ноги и толкнул ими в грудь напиравшего на него немца. Солдат сделал лишь шаг назад и снова бросился на красноармейца, остервенело нанося удары.

Рябушкин вскрикнул и разжал правую руку: автомат угодил по пальцам на черенке лопатки. Немец отбил автоматом ногу парня, которой тот лягался, защищаясь, и, наступив сапогом ему на живот, замахнулся для последнего удара.

Рябушкин выставил вперёд руки и зажмурился. Но тут, вместо автомата на него упал сам немецкий солдат. На лицо парню хлынула кровь из открытого рта фрица. Сержант Умар Дадаев ударом сапога сбил тушу солдата с Рябушкина. Дадаев подмигнул рядовому, и, крикнув: «Вставай, Колька!», унёсся дальше по траншее, размахивая, как саблей, штыком от винтовки.

Рябушкин поднялся на ноги. Правая кисть распухла, два пальца стали толщиной с сардельки. Коля размазал липкую кровь немца по лицу, освобождая от неё себе глаза. Он глянул по сторонам: в траншее шёл безжалостный рукопашный бой. Крики, стрельба, хрипы умирающих с перерезанным горлом – от этой какофонии в Колькиной голове будто бы граната взорвалась.

Он сильнее сжал в левой руке лопатку и с криком: "А-а-а-а!", налетел на немца, который душил, оседлав, пожилого старшину Семёнова. Рябушкин рубанул гитлеровца по шее, тот качнулся и завалился на бок. Колька продолжал рубить безжизненное тело немца, пока сам Семёнов, поднявшись, не оттащил парня от мёртвого фрица.

Старшина подобрал со дна окопа автомат и побежал к блиндажу. Рябушкин бросился следом за старшиной.

Блиндаж был за поворотом траншеи. Когда Рябушкин миновал поворот, он увидел, что здесь и свои, и немцы смешались в одной большой куче. Мат в траншее стоял такой, что Колька сперва встал, как парализованный. Но, всего через мгновение, он уже был частью этой схватки. Рябушкин бросился в самую гущу рукопашной. Он на-носил удары направо и налево: по каскам и плечам, по рукам и спинам гитлеровцев.

Лопатку выбили из Колькиной руки, и теперь он пальцами рвал лицо немецкого солдата, который, повалив на спину комсорга роты, давил тому автоматом на горло. Солдат взвизгнул и, отпустив автомат, схватился руками за разодранное лицо. Теперь комсорг впился в горло немца.

Через секунду Колька уже висел на спине огромного гитлеровского офицера. Раздирая немцу глаза ногтями, парень стаскивал его с какогото бойца.

Под ногами больше не было сухого дна траншеи, это была замешенная на крови грязь.

В ногу Рябушкина, что-то больно воткнулось. Он упал на колено и чуть не задохнулся от внезапной боли. Рябушкин взглянул вниз на ногу: из бедра торчал нож с орлом на чёрной рукоятке. Колька наступил на лежавшего в месиве раненого немца – это он воткнул нож парню в ногу, и теперь, как пёс впился зубами в его сапог.

Николай закричал и начал топтать фрица ногами. А потом Рябушкин снова молотил вокруг себя гитлеровцев кулаками, рвал пальцами и колол выдернутым из ноги немецким ножом.

Как закончилась рукопашная схватка, Рябушкин не помнил. Он сидел в кровавой грязи на дне траншеи, прислонившись спиной к земляной стенке. Дадаев, перепачканный с головы до ног вражеской кровью, перевязывал Колькину ногу, весело насвистывая, какую-то кавказскую песенку. Боли Коля совсем не чувствовал. Было только, как-то пусто в груди, словно вынули оттуда что-то, что-то очень важное. Колька заплакал.

– Всё хорошо, Колька, – улыбнулся ему чеченец Умар. – Мы отбили нашу позицию. А ты ещё лезгинку потанцуешь. Ерунда рана, заживёт.

– Заживёт, – улыбаясь сквозь слезы, повторил за Умаром Колька. – Потанцуем.

ФИМА

Фима Кац смотрел в небо, по которому проплывали чёрные клубы дыма. Он лежал на дне окопа. Левой рукой Фима обнимал разорванный осколком танкового снаряда живот, а в правой зажал расчекованную осколочную гра-нату, которую дал ему командир отделения перед боем.

Гитлеровская пехота была уже совсем рядом – в двадцати шагах перед бруствером. «Пантеры» перемахнули через первую линию траншей и теперь давили позиции «сорокопяток». Там артиллеристы не уступая ни метра земли, подрывали танки фрицев вместе с собой – с гранатами в руках ложились под гусеницы.

Фима, выдернув чеку, крепко зафиксировал пальцами скобу, как учили его на курсах, и размахнулся для броска. Но в бруствер ударил снаряд и он, раненый осколками, оглохший от взрыва, упал на дно окопа, но пальцы не раз-жались на предохранительной скобе, наоборот – сжали гранату ещё сильнее. Чтобы не ослабить хватку Фима подсунул руку с гранатой под себя, под спину. Так и лежал: истекая кровью, навалившись спиной на затёкшую руку.

Боль ушла, осталось только чувство онемения и слабос-ти, и Фима понимал, что умирает. Стрельба, взрывы, вой низко летящих снарядов, крики: всё смешалось в его голове и он уже, наверное, не мог отчётливо осознавать, что происходит вокруг. Краем глаза он видел, что немцы уже в окопе, что идёт рукопашная, и было только одно жела-ние – подняться. Подняться и прийти на помощь своим ребятам.

До войны Фима был простым преподавателем в педагогическом институте. Высокий, сутуловатый и худощавый, от роду не обладающий никакими физическими особенностями, он был просто прилежный мальчик. В школе его любили учителя, а в институте его любили студенты, любили преподаватели. Он был всегда весёлый, не унывающий, отзывчивый и сугубо гражданский человек. Но, когда зимой сорок третьего года до него дошли известия о том, что всю его семью в Минске расстреляли из пулемёта нацисты, он оставил институт в Москве, где преподавал русскую литературу, и записался добровольцем. Ефим Кац был зачислен в стрелковый полк. Так Фима попал на фронт, сюда, под Курск.

Фима закрыл глаза и вспомнил утро, как начался бой, как сначала окопы засыпали бомбами немецкие самолёты, а потом повалила на них армада немецких танков. Всё было похоже на какой-то сюрреалистический мир, совсем не так, как пишут в книжках о войне. Это не было похоже не на одну фразу, из тех книг, которые ему приходилось читать до «тиража и типографии». Война оказалась совсем другой. Она была грязной, кровавой, беспощадной, без всякого налёта глупого, неуместного тут романтизма и лоска, который пытались придать ей авторы. Война была какой-то липкой и отвратительной.

Здесь всё было гораздо проще: были враги – нацисты и были они, бойцы Красной армии, что отстаивали свою землю, сражались за каждую травинку, за каждый камушек на этой земле. И пусть смерть. Пусть. Но землю свою они очистят он нацистской мрази. И с каждого, с каждого палача будет спрошено в полный рост за убитых детей, за баб с обезумевшими от горя глазами, скорбящих над могилками замученных карателями детей, за стариков, за сожжённые деревни и разрушенные города. За всё спросится с этих нелюдей!

Фима приоткрыл глаза. Воспоминания и мысли тут же улетучились. Они были мгновенны, но ему казалось, что прошло довольно много времени. Боль снова вернулась и, застонав, Фима зажмурился.

Немцы ходили по траншее, зачищая занятые окопы от ещё живых раненых красноармейцев. Рядом тяжело затопали сапоги, и кто-то сильно ударил Фиму в бок сапогом. Фима вскрикнул от боли и открыл глаза: перед ним стоял рослый ухмыляющийся гитлеровец. Немец кому-то махнул рукой и крикнул: «Jude! Hier ist ein Jude!» (Еврей! Тут еврей!)

Подошли ещё двое. Они с интересом рассматривали Фиму. Один из подошедших немцев тоже толкнул его ногой. Потом передёрнув затвор автомата, фриц сказал: «Sterben Jude» (Сдохни, еврей).

Фима почему-то вспомнил, как бежит по узкой Минской улице… Не дожидаясь выстрела, он вытащил из-за спины посиневшую руку и разжал пальцы. Гитлеровцы увидели, как из его ладони на песок выкатилась осколочная граната.

А в глазах Фимы отражалось небо, пока его не сменил огонь.

Эпилог

Таким было 5 июля, первый день Курской битвы. А потом – 6, 7, 8 июля и так до 23 августа, когда Красная армия окончательно сорвала наступление сил вермахта, не дала осуществиться операции «Цитадель», и разгромила группировку нацистов.

Бойцы умирали под гусеницами, взрывая себя вместе с немецкими танками. Они оставались в своих окопах, даже тогда, когда «Тигры» закапывали их, утюжили траншеи. Артиллеристы ставили «напрямую» стволы пушек и почти в упор били по размалёванным белыми тевтон-скими крестами башням. Погибали. Погибали. Погибали. Но, не отступали, не оставляли позиций. Погибали во имя жизни. Погибали, чтоб мы жили. Жили и помнили: о страшных годах оккупации, о безвинно замученных в концлагерях и гестаповских застенках, о зверствах нацис-тских извергов. Помнили Хатынь, Хацунь и Большой Дуб. Помнили о мучениках Ленинграда, умиравших от голода, но не сдавших свой любимый город. Помнили о защитниках Севастополя, Одессы и Сталинграда, помни-ли о павших в битве на Курской дуге. Помнили об освобо-дителях Европы от коричневой чумы фашизма.

Вечная память героям, павшим в Великой Отечественной войне.

В ОДНОМ СТРОЮ

РУССКОЕ ПОЛЕ

(Курская обл., Поныровский район, с. Ольховатка)

Ветер траву степную к земле придавил,

И улегся, затих, у солдатских могил.

Солнце встало напротив и слепит глаза.

И невольно из глаз побежала слеза.

Предо мною совсем молодой капитан,

Он бинокль отложил и взглянул в небеса.

Там ракета зависла среди облаков.

Он поправил фуражку, взглянул на бойцов.

Командир оглянулся и крикнул: «За мной!»

И поднялись бойцы за моею спиной.

Развернув полковые знамёна в строю,

Вместе с ними я в эту атаку иду.

В рёв единый победный слились все «Ура».

И я ужас читаю в глазах у врага.

Нас уже не свернуть, мы не ляжем в траву.

Мы сойдёмся вот-вот в рукопашном бою.

Я взглянул на плиту, чтоб прочесть имена.

Здесь дивизия в поле под Курском легла.

ЗА ОТВАГУ

Медали деда бережно храню.

Обыкновенные, солдатские медали.

За ту, тяжёлую, кровавую войну,

В которую всем миром воевали.

Одна, под серой ленточкой простой,

Неброская такая ‐ «За отвагу».

Считал её дед самой дорогой,

И самой важной, для себя, наградой.

Он говорил, что кровь на ней из ран:

Из ран его, и ран друзей погибших.

На жёлтой карточке весёлый капитан:

Его, тяжёлого, мой дед с позиций вынес.

Вернулся к ЗиСке, зарядил снаряд:

Утюжил «Тигр» окоп на батарее.

Давил, гад, наших раненых ребят.

И дед ему прямой наводкой врезал.

Открылся люк. Треск ППШа сухой.

И первый в люке навсегда остался.

Скатился с башни «Тигра» фриц второй.

Рвануло в танке. Чёрный дым поднялся.

Когда бой кончился, его нашла сестра,

Нашла, лежавшего в воронке, возле пушки.

Сжимали пальцы мёртвой хваткой ППШа.

Землёй забиты рот, глаза и уши.

Тогда дед выжил, чудом, в том бою.

И за Победу в Мае выпивая,

Всегда сжимал в кулак медаль свою,

Главнейшую из всех его медалей.

НАД РОЩЕЙ ЗАКАТ

Над берёзовой рощей улёгся закат.

Он окопы укрыл и погибших солдат.

Он накрыл всё туманом ночной тишины,

Чтобы их не тревожили звуки войны.

Это было тогда, в 43-ем году.

Здесь легли те солдаты в кровавом бою.

Возле рощи, у речки с названием Псёл.

Но, ни вражеский танк, ни солдат – не прошёл.

Клин lV-х Pz и десяток «Пантер»:

Он вгрызается рылом среди батарей.

Не хватает снарядов, почти нет гранат.

Роща сзади пылает, осколки летят.

Взяв гранату, боец, с виду мальчик совсем,

Отложил автомат, через бруствер полез.

Прыгнул в куст, там «Пантера».

Поднялся. Бросок. Взрыв.

На ветках дымит гимнастерки кусок.

«Отсекайте пехоту!», кричит старшина.

Из-под каски его кровь бежит на глаза.

Лейтенант размотал бинт с пробитой руки,

Им гранаты связал, будто и не кровит.

Скинул каску, пополз. Двадцать метров ещё

От фашистских крестов отделяют его.

Он рванулся вперёд, бросил связку гранат.

Но в окоп лейтенант не вернулся назад.

Голос сорван: «Огонь!» – прохрипел командир.

И расчёт, что остались, Т-lll-й подбил.

Пуля вдарила в грудь, пошатнулся комбат

И его подхватил подоспевший сержант.

«Заряжай! Все к орудию!» – были слова,

Пред тем, как майора закрылись глаза.

Он не видел уже, как «Пантеру» сожгли,

Как попятились танки назад, как ушли.

Бой окончился, роща дымит и закат.

Он окопы накрыл и погибших солдат.

Он укрыл всё туманом ночной тишины,

Чтобы их не тревожили звуки войны.

Много минуло времени после боёв.

Тут, на месте позиций, пшеница растёт.

Обелиск утопает средь алых гвоздик.

И поёт соловей, ветер в ветках шумит.

Спирта вынул из сумки, налил в котелок.

Им к подножью поставил, сам сделал глоток.

А на поле, на рощу ложился закат,

Укрывая собою погибших солдат.

РАССКАЗ МЕХВОДА

(Белгородская область. Прохоровка.

Монумент «Танковый таран»)

Удар. Ещё. Машина содрогнулась,

А руки отпустили рычаги.

Через открытый люк в лицо огнём пахнуло.

Машина дернулась. Заглохла. Чёрный дым.

Мотаю головой, в глазах плывёт. Я, что, ослеп?

Нет вижу.

Мне, кто-то нá ухо орёт и скинул шлемофон.

А…, командир… Как сквозь кисель,

как через жижу слышу.

А, через люк, рука за шиворот берет.

Вытягивают. Падаю на траву.

Комбез дымит. «Тащи его в кусты».

БК взорвался. «Тигр» немецкий рядом,

Ползёт едва-едва, коптит.

Там тоже люки распахнулись, кто-то вылез.

Открыл огонь по нам. Спина его горит.

«34»-ка сходу в этот «Тигр» врубилась.

И лязг удара всех собой накрыл.

На бреющем два Ила пролетели.

Ещё «34»-ка «Тигр» таранит в борт.

«Тигр» гулко охнул, люки отлетели,

Из башни едкий чёрный дым пошёл.

Сползает с глаз туман: уже получше вижу.

И даже сам ползу, хоть и болит спина.

А в голове: что с экипажем? … Все на месте.

Сзади слышу – родной до боли

командирский мат.

Ещё подбитый «Тигр». Ещё «34»-ка…

Ребята возле гусениц горят…

Минута боя…, два снаряда только…

Разрыв. Ещё. Куски земли летят.

Сегодня я стою на этом месте:

О щеку бьётся ветер, стрекочут кузнецы.

Горели, умирали, не роняли чести.

Такими были наши деды и отцы

ПАМЯТИ ГЕРОЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

гв. ст. сержанта МАРИИ БОРОВИЧЕНКО,

СОВЕРШИВШЕЙ СВОИ БЕССМЕРТНЫЕ

ПОДВИГИ В 17 ЛЕТ

Сестрёнка юная, на щёчках конопушки,

В косичках бантики простые, из бинтов:

Ползёт под пулями к окопам на опушке,

Где, скоро сутки, погибает взвод.

Стрелковый взвод врос в землю у дороги.

В него и врезалась колонны голова:

Из мотоциклов, танков и грузовиков с пехотой,

Которая по той дороге шла.

Ударил пулемёт и мотоциклы,

Перевернувшись, по кювету разлеглись.

Огонь ответный и осколков иглы

В окоп влетели с комьями земли.

Неравный бой. Колонна развернулась

Широким фронтом, на бойцов пошла.

Пошла и, в этом взводе, захлебнулась.

И, скоро сутки, бьют стрелки врага.

Бесстрашная девчонка-медсестричка,

В окоп спустилась только, сразу за бинты.

Лежат лишь те, кто встать уже не в силах.

А в поле, там – кресты, кресты, кресты.

Она увидела, как лейтенант пополз с гранатой

На танк.

«Прикрой его!» – с плечом разорванным

Смог выдавить, шатаясь, политрук.

Сестра его на дно окопа усадила,

А он пытался вырваться из рук.

Огонь ведёт боец, в грудь ткнулась пуля шилом:

Она бинтует, он не бросил автомат.

«Сестра! Сюда!» Осколком каску сбило:

Контуженный у пулемёта старшина.

А лейтенант, что полз под танк, метнул гранату,

Снёс гусеницу «Тигру» и упал.

За ним боец, чтоб утащить в окопы лейтенанта:

Но не дополз. В пяти шагах лежал.

Увидя это, медсестричка, через бруствер

Перемахнула, и, пригнувшись, побежала к ним.

Свистели пули, сзади «ахнуло», рвануло.

Она не замечает и бежит.

Упала рядом с тем бойцом, что к лейтенанту

На помощь бросился. Он ей: «К нему ползи!»

И снова поднялась и побежала

Туда, где лейтенант в траве лежит.

Её огнем ребята прикрывали.

А лейтенант лежал присыпанный землёй.

Она присела рядом, откопала,

Бинты достала, заслонив собой.

Закрыла раны лейтенанту, потащила,

К бойцу, что ждал их, с перебитою ногой.

Вдруг Т-lV-й развернулся, дуло опустилось.

Гул выстрела окутал все собой.

«Ах, ты…» – она из сумки медицинской

Достала…, нет, не бинт: граната там была.

И размахнувшись, с силой исполинской,

В танк бросила и танк подорвала.

Рассказов много есть о подвигах бессмертных

И о героях страшной той войны.

А среди них есть подвиг Машеньки Боровиченко.

Девчонки юной – военной медсестры.

«БАТЯ»

Я смолоду всегда звал деда «батей»,

Не потому, что не было отца.

Дед в школе сельской был преподаватель,

А за одно: завхоз, директор, за строителя.

Перед войной два курса отучился:

Хотел учителем быть, им потом и стал.

Пошёл на фронт. Под Курском с фрицем бился.

Бреслау брал. Там для него и кончилась война.

Из мужиков – один вернулся в 45-ом,

Один здоровый: две руки и две ноги.

Деревню поднимал на пару с братом,

Тот без руки вернулся с той войны.

Так и пошло: все деда «батей» звали.

К нему так обращалась и жена.

Друзья отца, мой брат двоюродный и дядьки.

Да, нету тех, кто б по-другому деда звал.

9-го мы вместе собирались,

Все, кто учились в классе – восемь человек.

Надев всё новое, с собой гармошку брали.

Нарвав сирени, поздравляли всех:

Дедов и бабушек, кто брал Берлин и Прагу,

Кто Крым, Одессу, Минск освобождал.

Тех, кто в тылу ковал Победу нашу,

Кто у станков Победу приближал.

Пришли мы к деду. Над рекою лавка:

Любил на речку с бугорка смотреть.

На грудь георгиевскую ленту приколол булавкой,

Свою пилотку старую надел.

– Здорова, батя!

Дед поднялся с лавки:

– Привет, сынок. Принёс?

– Принёс.

– Так доставай.

Достал бутылку из пиджачного кармана.

Дед пòдал кружку:

– По полкружки наливай.

– По половине? А не много ль будет?

– Ты поучи меня. Лей, говорят, щеня.

Открыл:

– А закусить, что, дед?

– Закуска градус губит.

Налил:

– Ну, что, батяня, выпьем за тебя?

– Не за меня, сынок. А за Победу!

За тех, кто кровью ту Победу приближал.

Дед выпил:

– Скоро к ним поеду, – мне кружку протянул. -

По полной наливай.

– Куда ж по полной? Может по глоточку?

– Лей полную! В круг пустим по глотку.

Костыль отставил, выпрямился в строчку,

На небо глянул:

– Дайка, помяну.

– Пусть будет вечной память о погибших,

О тех героях, что лежат в полях.

За них пожил, теперь уж полно. Видно

Пора стать в строй, среди своих солдат.

Дед чуть отпил и передал Серёге.

– А самокрутку можешь мне свернуть?

Я от газеты оторвал кусочек,

Из сигарет насыпал табаку.

Дал подкурить, дед затянулся:

– Крѐпка. Вот, шельма: дым пустила прямо в глаз.

Пилотку снял, ладонью глаз коснулся:

Из-под ладони потекла слеза.

Взглянул на облака:

– Меня заждались.

Пыхнул два раза самокруткой, затушил.

– Они под Ольховаткаю остались:

В окопе немец танком задушил.

А я с гранатой выполз под четвёрку.

Ну, ихний Т-IV-й, танк такой.

Гранатой сбило гусеницу только.

Рвануло сзади и засыпало землёй.

Меня, Егор, якут, по прозвищу «Куница»…

Он, как в кино: на слух в десятку попадал.

Сам, раненый, пришиб лопатой фрица…

Вот он тогда меня и откопал.

А взвод мой, первый, весь в земле остался.

Вы, может, отвезли б меня туда,

Под Курск, на высоту, под Ольховатку.

Ведь там мои покоятся друзья.

Дед посмотрел на нас:

– Ну, что?! Идите.

А я на речку, тута сяду, погляжу.

Поговорю с друзьями фронтовыми.

Поговорю, да и домой, себе, пойду.

Его нашли однажды у скамейки

На бугорке над речкой: на траве сидел.

Глаза открыты, улыбался, глядя в небо.

Наверно на друзей своих смотрел.

ПИСЬМО

«Привет, родная! Всё в порядке.

Я жив-здоров, всем передашь».

Он оторвался от тетрадки

И послюнявил карандаш.

«У нас же новости такие:

Сидим в окопе, фрицев бьём.

Недавно письма приносили.

Так потихоньку и живём.

Как там родня, как мать, сеструха?

Скажи, мол, кланяется он».

Шальная пуля, прям над ухом,

Прошла. В ушах остался звон.

Он по привычке взял винтовку,

Поднялся, глянул – что, к чему.

Достал кисет, сыпнýл махорки

И снова приступил к письму.

«У нас всё, в общем – слава богу.

Воюем потихоньку мы.

Всё вспоминаю я дорогу…

Ты помнишь, как из клуба шли?

Деревню нашу вспоминаю:

Коров выводят со двора,

И мать, весёлая такая,

Мне наливает молока.

Косу поправил… Ты, босая,

Котомку в поле мне несёшь…

В костёр картошку я бросаю…

Ты под гармошку мне поёшь.

Хочу обнять тебя, родная,

Обнять сеструху, мать обнять.

Вздуть самовар, запарить чаю,

Нарезать хлеба каравай».

А над окопом прокатилась

Команда ротного: «Бойцы!

Все по местам!» Ракета взвилась.

Погасла, где-то впереди.

«На том прощаюсь, всех целую!»

Свернул в конверт, винтовку взял.

Вдруг… за спиной его рвануло.

Боец качнулся… и упал.

...................................................

«Родная, здравствуй. Я в порядке.

Сегодня прибыл в лазарет.

Поклон сестре, мамане, дядьке.

Я – жив-здоров. Родне привет».

Так в треугольнике тетрадном

Бойцы писали, как могли:

О том, что живы, что в порядке.

Уйти, стараясь, от войны.

Забыть о свисте миномётном,

О стонах раненых друзей.

Вложить в короткие те строчки

Всю теплоту души своей.

МАМ, ТЫ ЖДИ

Провожать до порога меня не ходи.

Не хочу, чтобы в спину смотрели.

Не предсказывай, что меня ждёт впереди.

И не жги фонарей: не хочу, чтоб горели.

Не хочу, чтобы ты тосковала в ночѝ,

Не хочу, чтобы слёзы лила у окошка.

Лучше сядем с тобою вдвоём, помолчим.

Только ходиков стук, да мурлыканье кошки.

И не надо тайком провожать на перрон,

Лучше грусть заглуши домовыми делами.

Не гляди в проезжающий мимо вагон,

Пусть другие другим вслед помашут платками.

Я совсем ненадолго, так надо, прости.

Мама, я не забуду тебя там, где буду.

Только ты не грусти, ты меня просто жди.

Мам, я точно вернусь, неожиданно, утром.

МЫ ПОМНИМ

Взгляни на звёзды, что на обелисках:

По всей России их не перечесть,

На имена под звёздами на плитах -

Не хватит века, чтобы все прочесть.

Отдали жизни – двадцать миллионов,

Чтоб мы сегодня с вами жить могли.

Мы не забудем, вечно будем помнить.

У нас в сердцах той памяти костры.

Они хребет нацизму поломали,

И до Берлина гнали òрды их.

Страну, Европу, Мир освобождали

От оголтелой коричневой чумы.

Их помнят: Вена, Будапешт, Варшава, Прага.

Их помнят: Висла, Одер и Дунай.

Нет гòрода, чтобы советского солдата

Народ на улицах с цветами не встречал.

Их шаг и поступь помнят мостовые.

Их оживляет память и сейчас:

Взгляни на эти фото фронтовые,

Они в полку Бессмертном среди нас.

БАТАРЕЯ

(Яковлево, Белгородская обл.)

Степная гладь. Куда ни кинь глаза:

Звенит простор и топит широта.

Глазами деда я гляжу на степь.

Над горизонтом всходит солнца медь.

Из-за пригорка поползли кресты

На башнях танков и пехоты тьмы.

А деда полк вкопавшись в землю, ждёт,

И замер «45»-той за спиной расчёт.

Земля гудит, затих в траве кузнец,

Железа лязг, биение сердец.

Но страха нет. Есть ненависть к врагу.

У пушек и в окопах лишь сигнала ждут.

Сигнала жечь кресты на башнях их машин.

Комбат: «Огонь!», на батарее прокричит.

Нет больше неба, солнца, нет земли.

Бьют пушки, ПэТээРы в чёрные кресты.

Т-III-й в ста шагах. Боец к нему пополз.

Гранату бросил, гусеницу снёс.

«Горят, чтоб мать их!» – прокричал старлей.

Им не дойти до наших батарей.

И не дойти, и не пройти сквозь нас.

Ударил в бруствер танковый фугас.

Они ползут одним большим крестом,

Как чёрный ромб, рыгающий огнём.

«По головному!» – выкрикнул комбат.

На гимнастерке кровь. Дед связку взял гранат.

И нет давно бинтов, уже рубахи рвут.

А «45»-ые по ромбу бьют и бьют!

Они 175 танков тут сожгли.

Простые Красной армии бойцы.

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Я День Победы сердцем всем люблю.

Люблю потоки лиц счастливых

в шествии Бессмертном,

Где среди моря фотографий, я свою несу:

На ней мой дед в наградах, в кителе военном.

Когда-то, в ранней юности своей,

Я с трепетом в душе, как все друзья-мальчишки,

Ждал главный праздник Родины моей:

День Славы тех, кто спас мою Отчизну.

Я помню: рано утром рвал цветы

На бабушкиной клумбе под окошком,

Чтобы потом их деду принести.

Спешу к нему с букетом по дорожке.

Дед на завалинке сидел, глядел, куда-то в небо.

Я подошёл, из-за спины достал цветы.

Сказал:

– Дед, поздравляю с Днём Победы!

А, ты – чего? Ты – плачешь?

С сердцем плохо? Погоди!

Хотел бежать, чтобы позвать бабулю,

Дед сгрёб меня:

– Не надо, внýчек, не беги.

Ты не пугайся – это счастья слёзы.

И по щеке скатились две слезы.

Я обронил букет, дед подобрал цветочки.

– Пойдём, внучёк, их вместе отнесём.

Взял за руку, привёл меня на площадь.

– Сюда: под имена клади цветов.

Я положил букет тюльпанов алых

К подножью памятника с красною звездой.

А дед стал смирно – стройный, бравый:

– Они лежат, чтоб жили мы с тобой.

Меня за плечи взял, расправились морщины:

– Ты, внучек: это, главное, не забывай.

И, точно, вырастешь тогда мужчиной.

Присел на корточки, мне руку крепко сжал.

– А, как же ты? Ты ж тоже был на фронте.

Ведь у тебя: медали, ордена.

Дед указал на памятник:

– Герои:

вот тут,

поротно,

Как в атаку шли, лежат.

Я День Победы сердцем всем люблю.

Люблю потоки лиц счастливых

в шествии Бессмертном,

Где среди моря фотографий, я свою несу:

На ней мой дед в наградах, в кителе военном.

В ОДНОМ СТРОЮ

Мне пышных дат, торжественных, не надо,

Чтобы придти и положить цветы,

К подножию советского солдата,

И молча поклониться. До земли.

Я не стесняюсь слёз, я не скрываю слёзы.

Они не те, чтоб прятать их в очки.

Они, как капельки росы на лепесточках розы,

Которую к надгробью принесли.

Смочить водой платок, доску очистить,

От пыли придорожной, сбить листву…

Оглянешься – закат, на горизонте, видишь?!

Они поротно все в одном строю.

Каждый год 5 июля я приезжаю сюда, на Тепловскую высоту, на высоту 253,5. Брожу по колено в траве по полю вокруг смотровой площадки. Где-то тут, у Ольховатки была позиция и моего деда. Стояло его орудие. Где-то тут, навсегда остались лежать закопанными в траншее гусеницами немецкого «Тигра» его боевые друзья. Вся эта земля – одна большая братская могила.

А потом на закате, когда огромный жёлтый шар медленно скатывается за деревья на дальних холмах, сажусь в траву и гляжу на уплывающее солнце.

Хорошо тут, легко. Кузнечики стрекочут, поют птицы в кустах и траве. И в этот момент чувствую, что стоят они за моей спиной – все, все, кто остался лежать в этой земле: пехотинцы, танкисты и артиллеристы, бойцы и командиры. Стоят и вместе со мной смотрят на этот закат. Стоят в одном торжественном строю с развёрнутыми бьющимися на закатном ветру знамёнами.

ЗА ПОБЕДУ!

Уснули в тишине Тепловские высоты.

И Белгородские высоты тоже спят.

Их не тревожат больше рокот самолетов,

Разрывы бомб, снарядов, крик солдат.

Здесь больше не кричит комбат на батарее,

И не ползет боец под «Тигр» со связкою гранат.

Не щелкают затворы ПэТээРов.

Не даст команду взводный: «Пехоту отсекать!»

Вы не услышите здесь брани рукопашной.

Щебечут птицы в травах, ветер шелестит.

Сестрёнка юная не бросится отважно,