Читать книгу: «Дуплет»

– Очень интересно! – неожиданно раздался голос за спиной. – Так вот, о чем вы мечтаете!? При вашем-то роде деятельности!

– А откуда вы знаете, чем я занимаюсь? – Я обернулся и с удивлением посмотрел на невысокого жилистого человека, совершенно непримечательной наружности – такого никогда не заметишь в толпе. Он также очень внимательно меня разглядывал, словно приценивался, если такое слово уместно при данных обстоятельствах.

– Уверяю вас, определить это совсем не сложно, – усмехнулся мой собеседник, – гораздо труднее попытаться представить, чем вы никогда не сможете заниматься. Хотя и здесь я, вероятно, не смогу сильно ошибиться. А знаете… вы великолепный экземпляр для изучения – просто находка! Однако, примите мои извинения, я забыл представиться – Семен Петрович Абрамовский, доктор психологических наук…

Наверное, мою историю стоит начать именно отсюда, с этой странной встречи. Ничем другим я не смогу точнее определить вектор тех событий, которые произошли в дальнейшем. Они настолько невероятны, что и воспоминания о них кажутся какими-то нереальными. Более того, я до сих пор сомневаюсь, что все случившееся не было плодом моего расстроенного воображения или даже болезни. В этом случае мне остается только заранее принести извинения за столь тревожные игры собственного разума. В свое оправдание могу сообщить, что до сих пор являлся абсолютно обыкновенным человеком. Про таких говорят: один из толпы.

По роду занятий я архивариус. Это скромная должность, но для меня она подходит идеально. Я абсолютный интроверт, обожаю тишину, изредка разбавляемую гулкими звуками шагов вдоль сводчатых коридоров института, в котором проработал почти всю жизнь. А главная моя страсть, конечно же, книги – они так много могут рассказать, не нарушая при этом безмолвия – идеальные товарищи и собеседники!

Кто-то скажет, что моя работа скучна и однообразна. Я же настолько привык к такому образу жизни, что уже не в состоянии судить беспристрастно. Могу лишь уверить, что скука – редкий гость для меня. К тому же, я никогда не жаловался на нехватку воображения.

С детства я обладал неуемной фантазией, которая с лихвой компенсировала отсутствие приключений в реальной жизни. Мне нравилось читать о разных странах, придумывать новые, планировать маршруты путешествий по самым отдаленным уголкам планеты, мечтать. Я постоянно что-то сочинял. Так было интереснее существовать, особенно если в действительности ты довольно зауряден и не в силах осуществить большинство их своих желаний. Когда я вырос, эти мысли приобрели более степенный, взрослый характер, но окончательно не исчезли. Хотя в последнее время и они стали значительно бледнее прежних.

Однако, вернемся к начатому рассказу. Помню, в тот день у меня был выходной. Я решил занять его легкой прогулкой по парку. Весна начиналась просто чудесно. Было сухо и солнечно. Я расслабленно брел по извилистым парковым дорожкам и любовался первыми набухшими почками. Вокруг царила гармония, та хрупкая, весенняя, лишенная ледяного покоя, а потому особенно счастливая и юная.

После гулянья я уже направлялся домой, но, проходя мимо музея изобразительных искусств, остановился. Меня заинтересовала картина, указанная в анонсе к новой выставке. Должен отметить, что я не большой ценитель живописи. Но приятная прогулка, видимо, что-то всколыхнула в моей душе, захотелось продлить и как-то дополнить удовольствие этого дня. Так я совершенно неожиданно для себя решил заглянуть в музей.

Как я и предполагал, выставка оказалась небольшой, но яркой. На ней были представлены произведения старых, весьма именитых мастеров, что обеспечило широкий приток как любителей искусства, так и простых зевак. Народу было много, что без сомнения отпугнуло бы меня при обычных обстоятельствах. Однако мне не терпелось найти ту картину с афиши, поэтому я решил не обращать внимания на шум и тесноту в залах.

Нужную картину я нашел довольно быстро, но при более детальном рассмотрении она, к сожалению, уже не показалась мне такой занимательной. Впрочем, разочарование быстро прошло – у меня было слишком хорошее настроение.

Времени до закрытия оставалось достаточно, поэтому я решил не торопиться и ходил медленно, подолгу рассматривая каждое полотно, словно выискивая, за что можно зацепиться взгляду. Наконец, один из портретов снова привлек мое внимание. Возле него-то меня и поймал неожиданный собеседник.

Я до сих пор очень хорошо помню тот портрет. На нем был изображен пожилой и, видимо, очень богатый господин. Кричащая роскошь сквозила во всем – от бархатных драпировок и золоченых деталей на заднем плане, до расшитого драгоценными каменьями камзола. Но привлекло меня не это. Видите ли, у старика были прекрасные руки – белые, с изящными длинными пальцами. Смотря на них, я сразу подумал о своих, непроизвольно спрятав их в глубокие карманы брюк.

Как уже упоминалось ранее, я архивариус, поэтому много работаю со старыми, подчас пыльными, грязными документами. Это не могло не сказаться на моих руках. К тому же, пальцы у меня с детства имеют неправильную форму и слегка скрючены, а кисти рук плоские и широкие, что, на мой взгляд, не очень красиво.

Глубоко задумавшись, я стоял перед портретом старика. Вереница мыслей быстро проносилась в моей голове, зацепляя собой все новые и новые глубины: вот бы у меня были такие же длинные, гибкие пальцы. Тогда я бы стал пианистом или художником, или даже фокусником, короче говоря, другим человеком – более талантливым, более интересным…

От этих размышлений меня и выдернул неожиданный вопрос Абрамовского, положивший начало пре-страннейшим событиям в моей жизни.

– …Очень приятно, – я помню, что отвечал на его приветствие слегка рассеянно, все еще не понимая, кто этот странный человек и что ему от меня нужно. – Николай Дмитриевич Семенов.

– Так вы, стало быть, интересуетесь искусством?

– Не то, чтобы интересуюсь… Я всего лишь любитель.

– Не скромничайте, – широко улыбнулся Абрамовский. – Я наблюдал за вами. Вы либо профессионально изучаете живопись, либо… очень недовольны собой и своей жизнью, – неожиданно произнес он.

– С чего такие странные выводы? – удивился я. – Уверяю вас, что не имею никакого отношения к искусству – я архивариус. Но и недовольства, о котором вы говорите никогда за собой не замечал. Так что и здесь вы ошиблись, уважаемый Семен…?

– Петрович! – все так же радостно отвечал мой собеседник, словно и не замечая моего неудовольствия его выводами. – Видите ли, Николай Дмитриевич, я подошел к вам с маленькой просьбой. Не окажете ли вы мне любезность?

– Смотря, о чем вы просите.

– Дело в том, что в настоящее время я помещен в весьма трудные обстоятельства – у меня заболел ассистент. Это ставит под угрозу осуществление одного из моих важнейших проектов. Но я абсолютно убежден, что вы могли бы занять его место. На время, конечно же.

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду…, – неуверенно начал я, мысленно подыскивая повод для того, чтобы вежливо попрощаться и удалиться.

– Уверяю вас, здесь нет ничего сложного или неприятного, – словно прочитав мои мысли, поспешил заверить меня Абрамовский. – Мне всего лишь требуется ваше участие в нескольких простейших экспериментах. Давайте поступим так – сможете завтра или послезавтра встретиться со мной? Я вам все подробно расскажу. Время укажете сами. Я проситель, мне и подстраиваться, – угодливо продолжил он. – Так как же?

Сам не знаю, как это произошло, но почему-то я не смог сразу отказать Абрамовскому, а потом было уже неловко идти на попятную. Помню, как выйдя из здания музея, почти до самого дома корил себя за слабохарактерность.

На следующий день после работы я все-таки пошел на назначенную встречу.

Абрамовский встретил меня с непринужденной легкостью, как старого приятеля. Яркая улыбка, словно приклеенная, сияла на узком бледном лице, придавая ему какое-то трагикомическое выражение.

Все в этом человеке меня смущало и настораживало. А слишком простое, но, вместе с тем, повелительное обращение вызывало чуть ли не раздражение. Все-то он обо мне знал!

Позднее, анализируя впечатления тех дней, я понял, в чем заключалась главная и самая неприятная особенность Абрамовского – его мимика жила отдельно от глаз, совершенно их не затрагивая. Я никогда прежде не встречал подобных людей.

Внешний облик моего нового знакомого, в отличие запомнившейся мне намедни неприметности, в тот день напротив, выделялся нарочитой экстравагантностью. Я убежден, что профессор тщательно продумывал детали своего костюма, однако, не берусь судить о его вкусе. Под твидовым пиджаком скрывалась неожиданно яркая рубашка, синяя клетка которой резко контрастировала с красным галстуком и того же цвета подтяжками. Несколько усмиряли слишком пестрый верх коричневые шерстяные брюки. Но особенно странно в строгой обстановке рабочего кабинета смотрелись расшитые золотом комнатные туфли в восточном стиле.

Вообще, все в нем – от старомодного пиджака с потертыми обшлагами до эксцентричных туфель – было нелепо, но при этом смотрелось на удивление гармонично применительно к выражению его лица, напряженно-настороженному и, в тоже время, насмешливому. Бывает сложная, очень грамотная простота, но здесь я столкнулся с обратной схемой – этот человек являлся живым воплощением старательно упрощенной сложности.

Он действовал четко и выверено, словно по некой схеме: мягко, обходительно, но напористо. Помню, как подумал, что так, должно быть, работают дрессировщики. Я и оглянуться не успел, как покорно согласился принять участие во всех его экспериментах, абсолютно не понимая при этом, что именно от меня потребуется.

Когда все формальности были улажены Абрамовский надел белый накрахмаленный халат и, ободряюще улыбнувшись мне, сказал: «Ну-с, а теперь приступим».

***

Утром я проснулся раньше обыкновенного. За окном было сумрачно и туманно. Вспомнилось, что в течение дня обещали затяжные дожди. Стало грустно. Небо еще с вечера заволокло тяжелыми серыми тучами, и теперь они, едва подсвечиваемые восходящим солнцем, придавали ему причудливый рельеф и окраску, еще более подчеркивая общий минорный настрой.

Я привычно потянулся под одеялом, затем нехотя выпростал наружу одну ступню, как бы подготавливаясь для окончательного высвобождения из своего уютного кокона. Настроение было ровное, но без легкости – под стать погоде. Вздохнув, я решил, что пора начинать это день, а значит, все-таки необходимо подняться с кровати.

Будничные утренние приготовления, по обыкновению, отняли у меня совсем немного времени. Правда спросонья мое восприятие окружающего оставалось несколько замедленным. Я то и дело останавливался, угрюмо озирался, брюзжал про себя.

«Наверное, виновата пасмурная погода за окном», – решил я, зевая.

Все мне отчего-то казалось неправильным. Привычные вещи лежали не на своих местах, нарушая давно заведенный порядок.

Я методично двигался по комнатам, как вдруг обратил внимание на крайне удивительный, даже больше сказать, совершенно невозможный факт – подоконники в моей квартире были заставлены цветочными горшками.

«Растительность!? В моем доме! Да еще в таком количестве… Невероятно», – я растерянно застыл посреди комнаты, обозревая живописные заросли и размышлял, не сон ли все это.

Конечно же, мое изумление требует некоторого пояснения. Дело в том, что я с детства страдаю аллергией на некоторые виды растений. И этот список постоянно пополняется. Причем болезнь проявляется весьма хаотично и временами, особенно весной, доставляет мне немало страданий. Поэтому, для того чтобы максимально обезопасить себя от неприятностей, я никогда не держал дома даже кактусов.

Это довольно смешно, говорить об аллергии при моей профессии, но повторюсь – моя проблема носит исключительно ботанический характер. Практически всю весну мне приходится принимать довольно сильные антигистаминные препараты.

Здесь же моим глазам предстала целая коллекция разнообразных культур. Обнаружить все это в своем доме было по меньшей мере необычно. Еще страннее оказалось то, что судя по всему, растения не наносили мне сколь-нибудь ощутимого вреда, в то время как обыкновенно даже минутное нахождение в одной комнате с какой-нибудь милой геранью заканчивалось для меня приступом кашля, чиханьем и всеми сопутствующими радостями.

Подспудно стоит отметить, что я определённо помнил названия всех этих растений и даже особенности ухода за ними. Подобное открытие ввергло меня в состояние легкой паники. Голова закружилось так сильно, что мне пришлось сесть. Я решил успокоиться, закрыл глаза, расслабился и стал глубоко вдыхать через нос. Это немного помогло. В голове прояснилось. Но когда через некоторые время я открыл глаза и немного осмотрелся, мною вновь овладело сильнейшее беспокойство. Все вокруг было не так! Но почему? Я не мог этого объяснить.

Я встал и прошелся по комнате взад-вперед. Голова стала тяжелой, мысли неохотно двигались внутри, теснились и мешали друг другу.

«Нужно сменить обстановку», – подумал я и вышел на балкон.

Обратно в комнату я вернулся совершенно разбитый, в твердой уверенности, что скорее всего, схожу с ума.

«Это же совсем не моя квартира…, – думал я. – Или моя?»

Я судорожно начал бегать по комнатам, словно в поисках ловушек, расставленных неведомым врагом, раскрывал ящики, пролистывал книги, даже залез в холодильник. Бесполезно – все вокруг было мое, родное, но в то же время, чего-то определенно не хватало. Я как будто раздваивался: искал вещи, которых точно не могло существовать, или находил то, что никак не ожидал обнаружить. Все это приводило меня в ужасное состояние человека, понимающего, что он тонет, и твердо знает, что помощи ждать неоткуда.

Мои мысли прервал телефонный звонок, еще больше напугавший меня. Я подошел к телефону и осторожно снял трубку.

– Але? – тихо и робко прошептал я, втайне надеясь, что звонивший сейчас откроет причину моего расстройства.

– Николай Дмитриевич, – мягко, но в то же время, требовательно, произнес женский голос на другом конце трубки, – Вы нам очень нужны сегодня. Столько всего навалилось, эти бесконечные репетиции выпускного концерта! Я совсем не успеваю договориться с рабочими о ремонте на цокольном этаже. Не могли бы вы приехать?

– Что…? Да, да, конечно, – едва услышав этот голос, я практически сразу забыл о своей странной мнительности и подобрался. – Татьяна Васильевна, не переживайте! Я скоро буду.

– Ой, спасибо большое. Я знаю, что сейчас каникулы, но эти оболтусы совсем от рук отбились. Только вы умеете добиться от них хоть какого-то результата. Ну, тогда до встречи? – Она с явным облегчением договорила последнюю фразу и отключилась.

Я немного постоял возле аппарата, затем встряхнул головой и начал поспешно одеваться.

«Взбредет же в голову всякая ерунда, – размышлял я, натягивая свитер. – Это все от безделья. Просидел вчера целый день дома и вот, пожалуйста – мерещится всякое».

Привычные проблемы встряхнули меня. Я начал успокаиваться. Напряжение ушло и в голове прояснилось. Безо всякого сомнения, я был у себя дома, на своем месте. Но откуда тогда эти странные мысли? И еще одно никак не давало мне покоя – казалось, что где-то я вчера все-таки побывал, но где, так и не смог вспомнить. Фантастика!

На миг перед глазами всплыло веселое улыбающееся мужское лицо, но кто этот человек, совершенно позабылось.

«Ладно, разберемся с этим позднее», – решил я, выходя из квартиры и закрывая за собой дверь.

Вечер я встретил в хорошем настроении. Дневная суета выбила из головы все утренние тревоги. Забот оказалось так много, что времени, на то, чтобы анализировать свое состояние совсем не осталось.

Работа – вот лучшее лекарство от всех болезней. Я всегда это говорил, втайне немного недолюбливая время отпусков и каникул, всячески стараясь его сократить. Ведь, как и любому одинокому человеку, мне предстояло самостоятельно заполнять свои дни бесконечными поисками того, чем себя занять. А это так утомительно!

Усталый, но умиротворенный я сидел на кухне и пил своей любимый мятный чай.

«Ну вот, все снова, как всегда. Рабочий вечер, чай, тишина», – с удовольствием вдыхая пряный аромат, подумал я.

Однако, не успела эта мысль прочно укрепиться в голове, как сразу вслед за ней возникла другая: «Ты же не пьешь мятный чай – у тебя на него аллергия»!

От неожиданности я даже расплескал немного жидкости на скатерть.

«Ну это совсем ни в какие ворота не лезет, – сердито подумал я. – Какая аллергия? Откуда взялись эти навязчивые мысли»!

В доме было тихо. Несмотря на открытые окна, с улицы, уже по-вечернему пустынной, не долетало ни голосов, ни звуков машин. Эта тишина меня угнетала, заставляла вновь возвращаться к утреннему спору с самим собой. Я никак не мог понять, в чем причина моей странной раздвоенности. Днем все пришло в норму, так почему же с наступлением вечера в голову опять стали закрадываться абсолютно сумасшедшие идеи. А потом я нечаянно обратил внимание на свои руки. Это оказалось последней каплей. Меня словно окатило ледяной водой.

«Боже мой, – с ужасом подумал я, пристально рассматривая свои длинные ухоженные пальцы с аккуратно подпиленными ногтями. – Это мои руки?! Быть такого не может! Я точно сошел с ума!»

Я мог допустить временное расстройство памяти, даже мог привязать свою странную забывчивость и навязчивую идею про аллергию к какому-нибудь весеннему вирусу, но изменение внешнего вида моих рук ничем невозможно было объяснить. Этого просто не могло быть – и точка.

С ранней юности руки были причиной моих постоянных забот и переживаний. Все начиналось постепенно. Сначала бабушка, одно время мечтавшая сделать из меня пианиста, сокрушалась о толщине и короткости моих пальцев. Затем я сам обратил внимание на форму и непропорциональную ширину своих ладоней, отчего стал жутко стесняться.

Со временем руки сделались для меня чем-то вроде личного наказания, причиной всех неудач в жизни, всех упущенных возможностей и неоправдавшихся надежд.

Когда-то в юности я прочитал у одного философа о том, что не существует единого и цельного понятия «гений». И пребывать в твердой уверенности, что для достижений высшего порядка им просто нужно родиться – иллюзия, даже больше, преступление против собственной природы. Конечно, всегда будут исключения. Но в основном, гений – есть симбиоз физических и умственных начал, страстное желание достичь цели, а также непобедимая воля. Физиология, в данном случае, занимает одну из ключевых позиций. Прочитанное очень сильно подействовало на меня. Но почему-то, вместо того, чтобы попытаться взрастить в себе собственного титана, я решил, что в связи с отсутствием главного условия – физической состоятельности – для меня все потеряно. Не стоило и пытаться что-то из себя вылепить, особенно такими руками. В глубине души я понимал, что это слишком поверхностное заключение, но, наверное, так было проще. Зато у меня всегда существовало оправдание перед собой в периоды тоски и переосмысления жизни.

Да, эта проблема жила со мной слишком долго, поэтому ее никак нельзя было отмести, как несущественную деталь при данных обстоятельствах.

Руки, которыми я в настоящее время держал чашку, были моей мечтой! Или нет? Может быть сознание опять играет со мной в свои странные игры?

Я вдруг вспомнил, как самолично подстригал эти ногти несколько дней назад, и почти воочию снова наблюдал за осторожными движениями ножниц. Да, все верно. Тогда, в чем же дело, откуда эта странная двойная память?

– Какие глупости! – я разозлился и закрыл глаза. – Лезет в голову всякая чушь!

Спал я не очень хорошо. Мне снился старик в золоченом камзоле, который кричал: «Верни мои руки»!

***

На следующее утро я проснулся от резкого звука будильника. В комнате было холодно. Я быстро встал и огляделся. Моя маленькая квартирка выглядела чисто и аккуратно, но неожиданно пусто. Некоторое время я пытался понять, в чем дело, а когда понял, то рассмеялся – с подоконников исчезли все цветы. Лишенные зеленого наполнения, они сиротливо белели на фоне голубого неба.

«Ну! Это уже не в какие ворота не лезет! – с некоторым восхищением подумал я, озираясь вокруг, будто в поисках нового подвоха. – Значит мои таблетки от аллергии сегодня снова будут на месте».

Захотелось курить – со мной так всегда случается, когда я нервничаю. Спасибо, что спички никуда не делись. Я повертел в руках коробок и отложил в сторону, решив проявить силу воли.

Что-то важное мелькнуло в подсознании. Я снова вспомнил о вчерашнем потрясении.

«Руки»! – я встрепенулся и посмотрел вниз.

Но мои руки вновь обрели свои привычные очертания и белели крупными пятнами на фоне пижамы. Я придирчиво осмотрел каждый палец и нахмурился.

«Стоило ли ожидать чего-то иного, – грустно подумалось мне. – Вот и верь после этого в чудеса».

Будучи человеком скептическим, я твердо решил игнорировать все происходящее и побороть свою странную мнительность. Логика должна побеждать любую фантазию. С этим девизом я вступил в новый день.

Как только я замечал что-то необычное, неподдающееся разумному объяснению, или же в голове возникали тревожные мысли, я выстраивал высокую стену и сразу старался отвлечься. Нужно было только придумать, как это сделать с наибольшим эффектом. Тогда я включил радио и все оставшееся утро провел, слушая новостные программы. Скучный спор ведущих по поводу глобального потепления оказался наилучшим лекарством от моего странного сумасбродства.

После завтрака я быстро оделся, стараясь не обращать внимание на новые сигналы моей измученной памяти, и пошел на работу. Вот только на улице у меня снова случился странный конфуз. Я долго не мог определиться, в какую сторону мне следует идти. Конечно, здесь все было абсолютно ясно – мой институт находился справа. Однако, почему-то ноги несли меня влево, в сторону центра. Я решил им не препятствовать. Вскоре перед моими глазами предстало аккуратное трехэтажное здание музыкальной школы, в котором я отродясь не бывал и до сих пор даже не знал, что оно существует в нашем городе. Или знал?

«Хороший вопрос, – размышлял я, разглядывая школьные окна. – Вот там, например, должна быть учительская, а рядом с ней, медицинский кабинет…»

Эти фантазии доставляли мне странное удовольствие, и я продолжил свою игру в угадайку.

– Да, вы абсолютно правы, – подтвердил женский голос рядом со мной.

– Что, простите, – я обернулся и вопросительно посмотрел на пожилую женщину, вырвавшую меня из размышлений.

– Я говорю, что вы правы, класс сольфеджио находится именно там, где вы указали. Так же, как и актовый зал, и столовая, – улыбнулась женщина и пояснила. – Вы говорили вслух и так верно определили все наши помещения, что я не сдержалась и подошла. Старый ученик?

– В некотором роде, – отчего-то смутившись ответил я и поспешил отойти.

Мне стало страшно, но я снова себя пересилил и поспешил, наконец, на работу, надеясь, что привычные обязанности помогут привести мысли в нормальное русло.

Любимый архив – здесь все предельно понятно и четко, никаких странностей и сюрпризов – бальзам на мои измученные нервы! Я трудился с особенным рвением и вышел с работы гораздо позднее обыкновенного. Теплый весенний ветер по-дружески подгонял меня в спину, а впереди горело закатное солнце. Вечер я встретил дома в полном спокойствии и согласии с собой, надеясь, что все неприятности уже позади.

«Глупые страхи и фантазии всегда можно вылечить, словно простуду, нужно только проявить определенное упорство», – так я размышлял, укладываясь спать.

***

Через неделю ситуация ухудшилась настолько, что я начал подумывать о посещении психиатра.

Дело в том, что, укладываясь спать вечером, я не мог точно предугадать, где проснусь утром: дома или… дома. Смешно? Как бы не так!

Мне казалось, что каким-то нелепым образом моя жизнь разделилась на две разные ветви, которые постоянно перекрещивались между собой, но не мешали друг другу. Когда я начинал думать об этом, пытаться разобраться, становилось только хуже.

По всему выходило, что теперь у меня две жизни – в одной из них я архивариус, а в другой – преподаватель в музыкальной школе. И обе эти жизни полностью разделенные и обособленные друг от друга, текли каждая своим чередом. Только я почему-то являлся их главным участником!

В течение недели я последовательно находился в четко разделенных и никогда не пересекающихся плоскостях: в одной спокойно работал в архиве; в другой – сидел дома на каникулах, ухаживал за многочисленными растениями, иногда помогал школьному завхозу готовиться к летнему ремонту, гулял. Это было похоже на слоеный пирог.

В обоих слоях я постоянно находил общие места, однако они неизменно совпадали только в том, что не касалось меня настоящего. Так к примеру, старенькие детский сад и школа, расположенные недалеко от дома, всегда оставались моей юношеской вотчиной, где меня помнили и до сих пор здоровались при встрече.

В то же время, квартира нашего главного инженера, которую я нашел ему в прошлом месяце по соседству с собственной, в моей второй «музыкальной» жизни оказалась занята совершенно другими людьми.

«Как такое вообще возможно, – думал я, рассматривая себя в зеркало. – Хотя, хорошо еще, что себя я всегда узнаю. Получается – могло быть и хуже»!

Ночи становились тревожными. Я подолгу не мог уснуть, пытаясь уловить момент так называемого «перехода», однако, мне никак не удавалось этого сделать.

Каждый день начинался с сомнений – происходили ли вчерашние события на самом деле!?

А самое главное – мне совершенно не за что было уцепиться. Казалось, все проблемы только у меня в голове – жизнь под любым углом зрения текла абсолютно спокойно и ровно.

На седьмой день, резко пробудившись от очередного неприятного сна, я вдруг понял, что надо делать. Необходимо найти отправную точку и двигаться точно от нее. Но теперь возникал вопрос – что именно можно считать этой точкой? Целый день я ломал голову, анализировал, вспоминал, однако так и не ответил на этот простой вопрос: когда же все началось.

«Как же так, – помниться, я даже рассердился. – Попробуем все расписать. Итак, что мы имеем:

Понедельник – я архивариус – работал в архиве.

Вторник – я преподаватель и у меня каникулы.

Среда – я снова архивариус – работал в архиве.

Четверг – я преподаватель – каникулы.

Пятница – я архивариус – работал в архиве.

Суббота – я преподаватель – каникулы.

Воскресенье – сегодня – я архивариус и у меня выходной».

Я составил этот график очень быстро, почти не задумываясь, но, когда просмотрел свои записи, мне вдруг захотелось порвать их и убежать куда-нибудь подальше, туда, где все снова станет ясным и понятным. Ведь описанное распределение было абсолютно НЕВОЗМОЖНЫМ! Вздохнув, я решил отложить на какое-то время самые неприятные вопросы, касаемые необъяснимого чередования дней, и приняться за обрисовку общей картины происходящего. Но и здесь не получалось найти точного ответа.

«Снова что-то упускаю. Не хватает самого главного, – размышлял я, покусывая ластик на карандаше. – Но чего? Быть может, нужно искать раньше… Что было в прошлое воскресенье? Да, помню, я ходил в музей, а потом…, – я нахмурился, потому что никак не мог вспомнить, чем закончился тот день. – Потом я скорее всего сразу пошел домой. Или нет»?

Я зашагал по комнате, пытаясь вспомнить, но безрезультатно. Мозг словно выключал картинку. Последнее, что я помнил – это старика на портрете и его красивые руки.

В отчаянии у решил снова пойти на эту выставку, надеясь, что она еще не закончилась.

К моему невероятному облегчению выставка все еще работала. Я купил билет и прошел в первый зал. Все было так же, как неделю назад. Методично рассматривая каждую картину, я искал хоть какую-нибудь зацепку. Ничего!

В последнем зале я сразу подошел к портрету старика. На этот раз он показался мне совершенно не интересным. Даже его руки больше не производили того яркого впечатления, какое я испытал в прошлое воскресенье. Больше зацепок не оставалось. Я совершенно пал духом.

Когда я продвигался к выходу, то случайно задел плечом проходившую мимо женщину. От неожиданности она выронила выставочный буклет, и он отлетел прямо под ноги стоящему напротив мужчине.

– Поаккуратнее нужно быть, молодой человек, – обратился тот ко мне, поднимая буклет и возвращая его женщине. – Ах, Боже мой! Николай Дмитриевич это вы? – и он вдруг расцвел в самой теплой и искренней улыбке. – Что же не подошли, не поздоровались? А я вас уже третий день жду! Может быть, что-то случилось?

Я внимательно смотрел на этого человека и совершенно не узнавал его. Вдруг мне стало буквально нехорошо. Холодный пот выступил на спине, голова закружилась. Чего я так испугался, непонятно, но было абсолютно ясно, что этот человек меня знает, а я его – нет.

– Простите? – как можно вежливее ответил я.

– Ну, как же так, Николай Дмитриевич, – возбужденно продолжал незнакомец, совершенно не обращая внимание на мое состояние. – Мы же с вами договорились, что в среду вы обязательно посетите меня еще раз. Опыт не завершен! Поймите – без вас мне не справится! Что это вы такой бледный сегодня, – вдруг прервался он, вглядываясь в мое лицо, – может быть, заболели?

– Нет, нет, – забормотал я, чувствуя себя и впрямь немного больным. – Простите меня… Даже не знаю, как это сказать… Видите ли, я вас совершенно не помню!

Мой последний отчаянный возглас повис между нами. На несколько секунд воцарилось напряженная тишина. Незнакомец снова пристально вглядывался в мое лицо, видимо, стараясь уловить хоть какой-то намек на шутку. Но безуспешно. Затем его взгляд прояснился, как будто он неожиданно нашел разгадку.

– Семен Петрович Абрамовский, – ровно и очень вежливо проговорил он. – Мы с вами познакомились здесь ровно неделю назад. – Я доктор психологических наук и провожу ряд научных экспериментов, а вы любезно согласились в них поучаствовать. В прошлый понедельник состоялся наш первый опыт, который, кстати, прошел успешно. Однако, мне не удалось полностью произвести необходимые замеры, и мы с вами условились о новой встрече в среду, на которую вы не пришли.

– Я даже не знаю, что вам сказать, – начал я. – Поверьте, мое поведение не наигрыш. Я действительно вас не помню, – от напряжения заболела голова, сжало виски, и я зажмурился, пытаясь отогнать неприятное чувство. – Может быть, вы все же обознались?

– Николай Дмитриевич, как можно! Я ничего никогда не путаю. Это же ваше имя-отчество? – вкрадчиво спросил незнакомец.

– Да, мое, – теряя надежду ответил я. – Знаете, со мной в последние дни происходит что-то очень странное. Возможно, я и вправду заболел. Так что еще раз прошу меня простить.

– Ну что вы, конечно, конечно! Бывает, – любезно отозвался Абрамовский. – Но все-таки, что с вами происходит, можете пояснить? Может быть, я смогу чем-то помочь… как доктор.

– Сомневаюсь, – грустно проговорил я. – Хотя… Как вы сказали, вы психиатр?

– Без сомнения. И смею надеяться, очень хороший.

– Тогда все может быть. Только это довольно личный разговор.

– О! Конечно, – Абрамовский обернулся и осмотрел посетителей выставки. – Здесь не место. Тогда пройдемте со мной в мою контору.

– Но сегодня же воскресенье!

– Для вас я сделаю исключение. Вы меня слишком заинтриговали. К тому же, это мой шанс продолжить исследование.

– Если вы сможете мне помочь, я с радостью приму участие во всех ваших исследованиях, – искреннее ответил я.

***

В кабинете Абрамовского оказалось неожиданно уютно. Да и само старинное двухэтажное здание, в котором мы находились, скорее навевало мысли об искусстве, чем о медицине. Должно быть раньше, до революции, здесь жил какой-нибудь крупный чиновник, все мечты и чаяния которого, не смотря на пребывание в таком маленьком городке, как наш, были направлены на то, чтобы показать всем и каждому свою принадлежность к высшему обществу. Даже имея весьма скромный доход и родословную эти безусловно талантливые и многогранные личности умудрялись различными методами буквально вылепить свою репутацию и занять приличествующее место под солнцем. Не суть важно, что светило оно им только в провинции.

Я тщательно осматривал окружающее пространство, пытаясь вспомнить, мог ли бывать здесь раньше. Пока все было безрезультатно.

Должен признаться, что сам Семен Петрович, не смотря на крайне приятные манеры и любезное обращение, мне не понравился. Это было какое-то иррациональное отторжение. Я не мог назвать ни единой причины своей антипатии, поэтому был смущен и недоволен собой.

По дороге я как мог обрисовал ему сложившуюся ситуацию, однако, лицо профессора оставалось непроницаемым. Он слушал с отстраненно-вежливым интересом, словно сводку погоды на завтра. Для меня, внутренне ожидавшего любой реакции: от участия до насмешки, это оказалось неприятной неожиданностью, что также не способствовало зарождению симпатии.

В кабинете Семён Петрович заметно оживился. Он быстро прошел за деревянную резную ширму и переоделся в рабочий халат. На ноги Абрамовский нацепил странные, совершенно не подходящие для него, на мой взгляд, золоченые туфли в восточном стиле с заострёнными мысами.

– Маленькая уступка перед слабостями характера, – сказал он, заметив мой изумленный взгляд. – Ничего не могу с собой поделать: люблю необычные вещи! Эти туфли, к примеру, называются «чароги». Я купил их у одного старика за весьма приличную сумму. Он клялся, что привез их из Ирана. А вот та красавица, – профессор указал на ширму, – приехала из далекой Испании. Прогуливался по местному блошиному рынку, увидел ее и не смог устоять. Чудесная работа, сколько изящества! Ох и трудно же было ее сюда доставить! – Абрамовский с хитрой полуулыбкой посмотрел на меня. – Все эти вещицы не позволяют мне окончательно одряхлеть. Знаете, насколько трудной и выматывающей бывает работа у нашего брата. Такая тоска иногда накатит, волком выть хочется! А тут, обернешься вокруг, зацепишься взглядом за какую-нибудь безделицу, начнешь любоваться ее изящными формами, тонкостью проработки и сразу легче становится. Люди – очень сложные существа, в них почти отсутствует гармония! Но то, что они способны сделать руками поистине восхищает.

Говоря это, Семен Петрович прошел к столу, схватил странного вида курительную трубку, богато украшенную резьбой с разноцветным плетением, и стал деловито ее набивать. Наблюдение за этим процессом немного отвлекло меня от тревожных мыслей.

– Это одно из моих последних приобретений, – похвастался Абрамовский, указывая на трубку. – Прекрасный экземпляр из Южной Америки. Настоящая индейская «трубка мира»! Взгляните, какая тонкая работа.

– Вы правы, очень необычное изделие. Я таких никогда не видел.

– Я стараюсь регулярно пополнять свою коллекцию. Но есть одно обязательное условие – все нужно использовать по назначению. Не люблю бесполезного загромождения, – Абрамовский внимательно посмотрел на меня и вздохнул. – Как же хочется хоть иногда почувствовать себя не кабинетным начетчиком, но настоящим исследователем, ученым с большой буквы, первопроходцем… Знаете, когда в моих руках оказывается очередной необыкновенный предмет, я, изучая его, чувствую себя уже не таким мелким, сам становлюсь интереснее для себя, могу работать более плодотворно, с огоньком… Это необходимо для поднятия моего трудового тонуса, так сказать, легкий допинг. От людских проблем устаешь. Их слишком много, а я один.

Я снова огляделся. За исключением ширмы и нескольких ярких деталей, рабочий кабинет Абрамовского представлял из себя классическое помещение для административного персонала среднего звена: стол, пара кресел, угловой диванчик и множество полок для книг. Все строго, даже аскетично. Однако, с помощью нескольких нюансов и акцентов, Абрамовскому удалось, не нарушая общего канона, переделать кабинет под себя, оставить на всем отпечаток своей индивидуальности, что не могло не восхитить меня, привыкшего воспринимать ученых, скорее, как чиновников, лишенных фантазии и любых стремлений к самовыражению. Да и одевался профессор, если можно так сказать, с изюминкой. Один красный галстук чего стоил. Я решил, что Абрамовский, без сомнения, самый неординарный человек, из всех встреченных мною в жизни.

Шли минуты. Я завороженно следил, как профессор с непередаваемым изяществом раскуривает свою трубку. Правда, вопреки ожиданиям, запах табака мне не понравился, он оказался не слишком резким, но с плотным пряным послевкусием.

– Вы знаете, а ведь индейцы до сих пор верят в то, что курение трубки способно свести на нет стресс, избавить от негативных эмоций, а также помочь очиститься от вредных земных накоплений и болезней. Что бы тут не мелось в виду, звучит весомо, не правда ли?

– Не разделяю подобных убеждений, – вежливо отозвался я, не став упоминать, что аллергик, да и аромат табака меня в общем-то никогда не привлекал, за исключением стрессовых ситуаций.

Очень не хотелось жаловаться. К тому же оставалась надежда, что выпитая утром таблетка поможет мне не превратиться в мокрую лужу, если что-то пойдет не так. Терплю же я курящих коллег в институте и ничего. Сигарета, трубка – какая в сущности разница. К счастью, табак Абрамовского, за исключением личного вкусового отторжения, не оказал на меня сколь-нибудь заметного дурного воздействия.

– Ну что же. Располагайтесь со всеми удобствами, – проговорил профессор, указывая на большое кожаное кресло. – Кстати, в прошлый раз вы сидели именно здесь.

– Спасибо, – пробормотал я, проваливаясь в глубокое мягкое сиденье. – Но, признаюсь, я так ничего и не вспомнил.

– Пустяки, – отмахнулся Семен Петрович. – Сейчас разберемся. Вот, узнаете? – и он протянул мне бланк согласия на участие в эксперименте: в конце стояла моя собственноручная подпись.

– Да…, наверное, – разглядывая свой размашистый автограф, ответил я. – Подпись с большой вероятностью принадлежит мне. Да и к чему кому-то ее подделывать – не велика выгода. Это, однако, все еще больше запутывает!

– Наоборот, – перебил меня Абрамовский, нетерпеливо откладывая свою трубку и вставая с кресла. – Теперь, сидя здесь, вы точно должны все вспомнить. А чтобы это произошло быстрее, предлагаю повторить прошлый опыт.

– А в чем он заключался? – мне снова стало не по себе.

– Не переживайте – вы не подвергались механическим воздействиям и не принимали никаких лекарств, – понимающе усмехнулся Абрамовский. – Мы с вами просто беседовали.

– В чем же тогда смысл эксперимента? – удивился я.

– О! Николай Дмитриевич, психология – это очень тонкая и сложная наука. Не все можно объяснить шаблонными определениями. Мне важно было вывести вас из зоны комфорта, вызвать на откровенность, почувствовать, чего вы больше всего боитесь, что любите, в чем видите смысл своего существования. Видите – все очень просто… На первый взгляд.

– Не согласен, – задумчиво ответил я. – Эта информация в большинстве случаев слишком личная, закрытая. К тому же, я и сам сразу не отвечу на такие глубокие вопросы, как смысл своей жизни.

– От вас и не требовалось четкого ответа, – терпеливо начал объяснять Семен Петрович. – Мы вели диалог, дискутировали, спорили! И ваша позиция в общем показалась мне крайне любопытной.

– В чем же она заключалась? – с интересом спросил я.

– Сейчас, сейчас…, – Абрамовский подошел к столу и начал быстро перебирать бумаги. – После вашего ухода я сделал некоторые заметки… Вот! Это очень интересно: Вы сказали, что смысл жизни напрямую зависит от места, которое субъект занимает в обществе. А еще – что именно людское устремление, как личностное, так и общественное – в конечном итоге формирует цель существования того или иного народа… Как широко очертили! Чувствуется влияние вашей работы, словно с лозунга взяли. Или вот еще интересное: талант и призвание не имеют основополагающего значения – всего можно достичь лишь упорным трудом и волей к победе, при наличии физической предрасположенности, конечно…

– Ну да, все верно, – подтвердил я. – Считаю, что, если бы у меня были руки идеальных пропорций, теоретически, я мог бы стать великим скрипачом, пианистом, скульптором – кем угодно, в зависимости от собственного выбора. При большом желании можно достичь практически всего, нужна только крепкая база. Такова моя теория. Вопрос воспитания, конечно, тоже очень важен. Ведь так называемый талант, и я в этом глубоко убежден, являет собой здоровое побуждение человека к практическому применению физиологических возможностей, полученных им при рождении и подкрепленных окружающей обстановкой. Вот почему так много детей успешно продолжают творческий путь своих родителей. Все сетования на природу, в большинстве своем, лишь отговорки и лень.

– Здесь вы явно перегибаете, об этом мы с вами также говорили в прошлый раз. Не может человек стать гениальным лишь в силу своих физических особенностей. Основа всему этому должна находиться здесь, – и Абрамовский ткнул себя в грудь. – Без этого никак. И вы, как взрослый человек не можете не понимать таких базовых вещей. Мы же не роботы.

– Нет конечно, – я смутился, поэтому продолжил говорить с еще большим апломбом. – Мне всего лишь хочется верить в то, что каждый человек, располагая подходящими, так сказать, «ресурсами», самостоятельно может достигнуть грандиозных вершин в той или иной области. Не забывайте, я – документовед, человек конкретики и практичности.

– Однако, к себе вы свою теорию так и не применили, – осторожно заметил Абрамовский.

– Отчего же. Просто я не смог выявить у себя никаких примечательных особенностей, которые можно было бы развить и довести до истинного идеала. К сожалению, здесь не за что зацепиться. К тому же я не рассматриваю себя, как образец для подражания… Но оставим этот разговор. Что еще вы можете мне предъявить?

– Осталось самое печальное, – продолжил Абрамовский, почти не обращая внимания на мой тон. – Вы настаивали на том, что ничего существенного в жизни изменить нельзя.

– Признаюсь, я фаталист. Что же из этого следует?

– Из этого следует, что вы разочарованы жизнью. Она уже не является для вас бесценным сокровищем, как, допустим, было в раннем детстве. Это обязанность, причем не самая приятная.

– Вы сделали такой вывод из нашей короткой беседы?

Мне не нравился категоричный нравоучительный тон Абрамовского. В комнате было душно из-за тяжелого аромата табака. Я уже чувствовал появление первых признаков аллергической реакции: нос немного свербило, глаза начинали слезиться. Мне хотелось поскорее уйти. Напуганный возможными последствиями, я уже почти забыл, зачем здесь оказался.

– Знаете, я не совсем понимаю, в чем смысл ваших исследований…

– Николай Дмитриевич, погодите закрываться, – резко прервал меня Семен Петрович. – Я нисколько не хотел вас обидеть. Дело в том, что я много лет занимаюсь проблемой личностного самоопределения. Вы даже не представляете, насколько эта тема малоизучена и важна! Человек, бесцельно и аморфно существующий не способен принести никакой пользы ни себе, ни обществу, ни, без преувеличения сказать, вселенной. Без внутренней гармонии он даже не бесполезен, нет! Он опасен. И я стремлюсь понять, как предоставить человеку наикратчайшую возможность достичь необходимого баланса. Верю, что при правильном подходе разум можно починить, словно часовой механизм.

– По-моему, вы пытаетесь решить слишком сложную задачу. Мы с вами взрослые люди и хорошо понимаем, что вселенская гармония недостижима, так же, как вселенская справедливость и даже любовь – это утопические понятия, придуманные идеалистами и романтиками для того, чтобы не сойти с ума в темное средневековое время. Человек во всех проявлениях вполне определен, и следует сформированной в нем при рождении модели поведения, жизни, восприятия мира. Ее можно немного подкорректировать, но изменить кардинально – нет. Все остальное блажь и предрассудки.

Абрамовский внимательно смотрел на меня, словно решая, что же со мной делать дальше.

– Но ведь и вы, образованный, лишенный предрассудков человек, столкнулись с подобной проблемой, Николай Дмитриевич, – медленно подбирая слова, начал он. – Разве не так?

– Нет, это не так, – попытки профессора заглянуть глубже привели к прямо противоположному эффекту, нервы были взвинчены до предела, казалось, что меня неуклонно загоняют в угол. – Моя проблема носит исключительно соматический характер. Скорее всего, я просто переутомился. В связи с этим, думаю, что не смогу принимать участия в ваших экспериментах. Прошу меня извинить, но мне пора.

Действительно, в тот момент я уже прочно убедил себя, что случившееся на этой неделе – мои страхи, сомнения, сны – лишь плод расстроенного воображения. Конечно, организм стареет. Это его реакция на так называемое «весеннее обострение». Фантазии, старые мечты – все пустое и скоро пройдет.

Ну какой из меня учитель музыки, когда я ни разу не прикасался ни к одному музыкальному инструменту, за исключением детской гармошки.

С Абрамовским дело обстояло сложнее. Но к концу дня в голове несколько прояснилось, все улеглось в привычную линейную схему, и я попросту боялся тревожить эту конструкцию лишними размышлениями. Мне и без него хватало переживаний. Поэтому разбираться в том, почему я не помню этого странного доктора, совершенно расхотелось.

Да, по всему выходит, что несколько дней назад профессору каким-то образом удалось всколыхнуть в моей душе старые детские переживания. Это привело к неожиданным последствиям. Но скоро все придет в норму.

«Должно быть он опоил меня чем-то, а теперь не признается. Философствует – подозрение отводит, – такой вывод напрашивался сам собой. – А я ведь мучился всю неделю».

Я подчеркнуто вежливо попрощался и вышел за дверь.

***

К сожалению, мои злоключения на этом не закончились. Странная игра продолжалась, и я все еще пытался усидеть сразу на двух стульях.

Весь следующий понедельник я промучился от безделья, а также острого чувства вины за то, что нагрубил Абрамовскому.

«И что на меня нашло! Так грубо себя вести, практически сбежать, словно испуганный мальчишка!»

Вторник прошел как в тумане, было много работы, а она как известно, очень хорошо отвлекает от проблем. Зато в среду я снова оказался наедине с собой. Мне предстояло провести целый день среди неразрешенных вопросов и сомнений, отравляющих так любимое прежде одиночество. Я никак не мог вспомнить ту первую встречу с Абрамовским. Это было ужасно и сводило на нет все мои усилия хоть как-то прояснить свои злоключения.

К тому же, я опять был преподавателем музыки, чьи длинные пальцы постоянно маячили перед глазами немым укором, вновь и вновь напоминая о том, что все совсем не в порядке. Мои первоначальные идеи рушились, словно карточный домик.

Но были и положительные сдвиги. Я заметил, что за последние несколько дней более свободно стал воспринимать это свое «двойное» существование. Оно так прочно вошло в мою жизнь, что почти не оказывало сколь-нибудь заметного неудобства.

Просыпаясь утром, я, как правило, твердо знал, кто я сегодня. И в тоже время, все больше помнил и осознавал, кем был вчера. Это даже становилось интересно.

Правда, оставался еще один абсолютно неразрешимый вопрос, который, признаться, доставлял мне немало хлопот: когда я сейчас здесь, то кто же тогда вместо меня там, в другом мире говорит, смеется, думает, принимает решения, в общем, живет мою параллельную жизнь? Как же все невероятно запуталось! И наоборот, завтра, когда я буду там, кто окажется здесь вместо меня? Ведь совершенно ясно, что течение дней ни капельки не поменялось: вслед за понедельником следует вторник, за вторником среда и далее по списку. И этот ход, конечно, оставался таким же и для меня, во всех моих существованиях. Вчера, сегодня, завтра – дни всегда непрерывно тянутся друг за другом. Выбросить откуда-нибудь любой из них, разорвать временную цепь – невозможно. Но самое важное заключалось в том, что я отлично помнил ВСЕ свои вчера. Просто одни были как будто более «размыты» по сравнению с другими.

Так, например, я отлично помнил, как, будучи преподавателем, провел весь прошлый день дома, занимаясь мелкими хозяйственными хлопотами; однако, подспудно я четко осознавал, что в то же время находился и у себя в архиве, подшивая годовые отчеты ученого совета. Создавалось впечатление, что мое второе «вчера» располагалось несколько поодаль на общей шкале событий, но от этого его значимость нисколько не изменялась. Но разве возможно находиться в двух местах одновременно?

По всему выходило, что, в отличии от тела, мой разум был лишь номинально разделен на две равноправные части, плотно связанные между собой и моими физическими воплощениями. Каким-то чудесным образом ему удавалось существовать сразу в обоих плоскостях, умело приглушая поступление информации от каждой части в нужный момент времени, но сохраняя ее внутри себя.

Признаюсь, для меня это до сих пор слишком сложная задачка. Воистину, возможности человеческого разума – крайне мало изученный предмет.

Мне захотелось поговорить об этом, хоть с кем-нибудь, пусть даже с Абрамовским. Он-то хоть в курсе моего состояния. Не скажешь же родным или коллегам на работе, что сходишь с ума или уже сошел. Семен Петрович виделся мне как меньшее из зол, а может быть я подсознательно связывал его со своим состоянием, поэтому не придавал мнению профессора особенного значения. Это трудный вопрос. В любом случае к вечеру вторника я все-таки решил еще раз навестить Абрамовского.

Когда я подходил к уже хорошо знакомому мне особняку, он как раз закрывал дверь.

– Семён Петрович, здравствуйте, – окликнул я его. – Извините меня пожалуйста за прошлый поспешный уход. Понимаете, мне трудно принять все-то, что со мной происходит.

Я говорил поспешно, стараясь убедить его не слишком строго судить меня за недавнюю грубость. Мне казалось, что профессор сейчас строго отчитает меня или вообще молча пройдет мимо, не желая разговаривать. Однако, к моему удивлению и радости, Абрамовский спокойно стоял и слушал. Привычная доброжелательная улыбка не покидала его лица. Когда я закончил он все еще улыбался, однако выражение его лица сделалось каким-то напряженным, даже испуганным.

– Так как же, Семен Петрович, вы меня извините?

– Конечно, конечно, молодой человек! Только напомните мне пожалуйста, кто вы такой и за что, собственно говоря, извиняетесь!

Сказать, что его слова произвели на меня эффект разорвавшейся бомбы будет слишком слабым отображением моих чувств. Я в безмолвном удивлении и ужасе смотрел на него, понимая, что если сегодня я учитель музыки, то, по всему выходит, что мы с ним даже не знакомы, и все мои объяснения напрасны. Опять ошибка.

– И…извините меня, пожалуйста, – начал я. – Я обознался! Простите.

– Нет, подождите, молодой человек, – встрепенулся Абрамовский. – Вы же назвали меня по имени-отчеству, значит ошибки быть не может! Чего вы хотели? С вами явно не все в порядке.

– Нет, нет, простите меня, – я уже убегал от него через сквер и мои слова летели назад, теряясь на ветру. – Еще раз извините! Я обознался!

До конца дня я не находил себе места. Все вокруг меня угнетало, все мешало. Я чувствовал себя не совсем здоровым. Голова раскалывалась так, что даже самая маленькая мысль, казалось, причиняла боль.

Ложась спать, я твердо решил еще раз попытать счастье и сходить к Абрамовскому завтра, когда по моим подсчетам он точно меня узнает.

Когда на следующее утро я, сказавшись больным на работе, подходил к уже знаковому зданию, все вдруг снова показалось мне смешным и нелепым. В который раз захотелось развернуться и убежать. Только теперь я был твердо убеждён, что это не правильный выход. От страха и неопределенности кружилась голова. Я чувствовал себя нашкодившим мальчишкой.

– Так-так, – раздался знакомый голос позади меня. – Вы все-таки решили поговорить.

– Семен Петрович, добрый день! – собрав всю свою волю в кулак, я обернулся и постарался придать своему лицу как можно более безмятежное выражение. – Я долго думал и пришел к выводу, что мое поведение в прошлый раз было слишком… как бы это сказать…-

– Дерзким, недопустимым, может быть, детским…, – поспешил подсказать Абрамовский, немного, кажется, забавляясь моими извинениями.

– Да-да, именно, недопустимым, – договорил я. – Прошу меня извинить. Наверное, я перенервничал и позволил себе лишнее.

– Что вы, какие извинения, я уже все забыл. – Абрамовский обошел меня и двинулся ко входу, затем открыл дверь, остановился и обернулся. – Милости прошу. Вы ведь пришли, чтобы закончить нашу беседу?

– Вы правы. Если у вас найдется время для меня.

– Я найду для вас время, не беспокойтесь.

Мы прошли в знакомый кабинет и Абрамовский указал мне на кресло.

Я в который раз отметил, что кабинет Абрамовского в полной мере соответствует своему хозяину. Суровая казенность и эксцентричность – странная дружба несовместимостей.

– Прошу, садитесь.

– Вчера вечером я уже приходил к вам, чтобы извинится. Получилось неловко…, – сразу и без предисловий начал я.

– Но, позвольте, вчера…

– Вы меня не узнали, – эти слова я проговорил почти шепотом, так, что Семену Петровичу пришлось нагнутся в мою сторону, чтобы их расслышать. – Понимаете?

– Понимаю, – Абрамовский выпрямился и со своей обыкновенной, так раздражавшей меня в прошлый раз невозмутимостью, начал что-то искать среди бумаг на столе.

– И что же вы понимаете? – осторожно поинтересовался я, начиная искренне восхищаться манерами этого странного человека. – Что я сумасшедший?

– О нет, что вы! Ну какой из вас сумасшедший! – почти резко выговорил он, по-прежнему перебирая бумаги. – Это даже не смешно. Вот, нашел наконец!

И профессор протянул мне пачку машинописных страниц.

– Знаете, что это? – он не стал дожидаться моего ответа. – Когда вы намедни покинули мой кабинет, я не успел показать вам один любопытнейший документ. Он попал ко мне совершенно случайно некоторое время назад. Я планировал использовать его в другой работе, но так даже интереснее.

Я взял листы и стал читать.

– Не утруждайтесь сейчас. Можете забрать их с собой, – махнул рукой Абрамовский. – Чтобы сэкономить ваше время я вкратце расскажу суть этого документа.

– Сделайте милость, – попросил я. – Что-то пока я ничего не понимаю. Здесь идет речь о каком-то давно умершем испанском графе… Антонио дель…

– Да, все верно, – усмехнулся Абрамовский. – И этот сеньор в настоящее время представляет для вас очень большой интерес.

– Чем же, – усмехнулся я в свою очередь, – он тоже считал себя сумасшедшим?

– В точку!

Я растерянно уставился на Абрамовского.

– Сейчас я вам все объясню, – Семен Петрович резко поднялся из-за стола и подошел ко мне. – Видите ли, этот прекрасный человек в свое время наделал много шума в солнечной Испании. Однажды дон Антонио взял и объявил всем, что он никакой не граф, а капитан торгового судна, которое к тому же в скором времени должно отплыть в далекие края. Вопрос о своем возвращении на родину при этом он оставлял открытым. Будучи человеком прямым и честным, дон Антонио не счел возможным скрывать от своего окружения столь значительный факт. Правда, здесь граф и сам немного запутался. Ведь иногда ему, по его словам, все же приходилось каким-то чудесным образом возвращаться и исполнять свои прямые родовые обязанности. От этого, он очень страдал и постоянно рвался в море. Вы должны понимать, что общество пребывало в полнейшем недоумении после таких новостей. Граф и сам не отрицал, что не до конца понимает природу своих перемещений. Ему, конечно, никто не поверил. Шутка ли – граф уже несколько лет болел и ни разу за все это время не покидал родового имения. Все это знали. И тут такое заявление. Вызвали доктора, потом другого, собрали консилиум. Даже священников подключили! А что делать – время было такое. Драгоценные служители папы принялись его увещевать, что не по-христиански это, раздваиваться на несколько личностей. Пока не поздно, нужно принести извинения и покаяться в глупой шутке. Но граф оказался человеком упертым. От своих слов отказываться не захотел. За что и поплатится…

– Но, подождите, – перебил я профессора. – Зачем было так открыто вступать в полемику с обществом и церковью. Ну есть у тебя проблема, так решай ее сам.

– Я же говорю – время было такое…хм… неспокойное. Думаю, там родственнички постарались. Да и характер, судя по всему, у этого Антонио был дай Боже!

– Так чем же все закончилось?

– Как обычно, – меланхолично отозвался Абрамовский. – Умер этот товарищ в своей мягкой, уютной постели. Внезапно и несвоевременно.

Я не стал комментировать эти слова. Но неприятное ощущение стянуло грудную клетку.

– Правда, говорили, что перед смертью он сообщал, что все-таки сумел отплыть вместе со своим кораблем и терпит крушение где-то возле берегов Франции. Его рассказ записал младший сын, более трепетно относившийся к болезни отца. Но факт остается фактом – на следующее утро после сообщения о страшной катастрофе в море наш граф просто не проснулся. К глубокой скорби всех своих родных, – Абрамовский произнес последние слова патетическим тоном, но затем вернулся к своей обыкновенной манере говорить. – Это краткий пересказ того, что записано на этих страницах. Вы можете более подробно ознакомится с ними позднее.

– Очень интересно, – ровно произнес я, стараясь держаться с достоинством и не показывать своих эмоций. – Но я не совсем понимаю, какое это все имеет отношение ко мне?

– Чудесно! – Абрамовский рассмеялся и всплеснул руками. – Просто удивительно. Вы знаете, вы мне сразу понравились, но сейчас я по-настоящему вас разглядел и действительно восхищен!

– И все-таки…

– И все-таки давайте мы продолжим, – Абрамовский снова стал серьезным. – Есть еще кое-что. Я бы, может быть, забыл об этом документе, если бы не одно совпадение. Помните тот замечательный мужской портрет, у которого мы с вами познакомились в первый раз? – видя мое замешательство, профессор нахмурился. – Ах, ну конечно! Вы же меня до их пор не вспомнили!

Я вздрогнул, сразу представив богатого старика с чудесными руками. Нехорошее предчувствие охватило меня.

– Я вижу, что портрет вы помните. Уже неплохо, – заметил мое состояние Абрамовский. – И вы конечно правы в своих догадках, ведь это не кто иной, как наш Антонио дель… забыл, как его дальше величать, ну не важно.

– Все это, конечно, очень интересно, – я решил гнуть свою линию по-прежнему и не поддаваться на провокации Абрамовского. – Но не очень понятно, при чем здесь моя история.

– Ну это уже никуда не годится, Николай Дмитриевич, – расстроенным голосом начал профессор. – Позвольте вам напомнить, что это именно вы пришли ко мне сегодня.

Я покраснел.

– Да, признаю. Какая-то доля совпадений в вашем рассказе есть… Но все-таки, откуда у вас эти данные?

– Как я уже говорил, я работаю над несколькими интереснейшими проектами по изучению человеческой природы, в том числе подсознательной и бессознательной. Коллеги часто присылают мне разного рода материалы для изучения. Эта статья – один из таких подарков. Я, кстати, специально пошел тогда на выставку – хотел посмотреть, как выглядел ее бесславно почивший герой. Это, знаете ли, такая удача – иметь возможность посмотреть в лицо предмету своих исследований, особенно когда он уже несколько веков как покойник.

– А взамен приобрели еще одного испытуемого, только живого, – негромко пробурчал я, но Абрамовский все-же услышал.

– Не иначе, удача снова улыбнулась мне, нерадивому, – рассмеялся он. – Хотя нет, не так – удача ведь никогда не посещает ленивых, особенно дважды. Выходит, я истинный труженик!

***

Вечером, сидя на кухне, я снова и снова вспоминал разговор с Абрамовским. Мы так и не смогли прийти к какому-то определенному, а главное – единому мнению относительно природы моей «проблемы», однако, немного продвинулись, по крайней мере я, в изучении ее симптоматики.

Абрамовский считал, что я подхожу к вопросу своей раздвоенности не с той стороны.

– Молодой человек, – убежденно говорил он, – вы не с того начинаете! Подобный подход все только усложняет. В виду вашей полной беспомощности в данном вопросе, считаю абсолютно не важным, ГДЕ вы оказываетесь, КЕМ вы оказываетесь, ПОЧЕМУ вы там оказываетесь и так далее. Отбросьте все это!

– Но, позвольте, что же тогда останется?

– Вот! А это уже интересно. Что же остается, если отбросить все ненужное?

– Теперь, благодаря вам, я уже не знаю, что здесь нужное, а что нет!

– Так я вам скажу: самое главное это то, КАК вы себя чувствуете в определенный момент! В каком случае вы ощущаете себя на своем месте, а? Скажи мне, что ты считаешь своим домом и я скажу кто ты и кем ты можешь стать – эдакое переосмысление Сервантеса, вы не находите? – Абрамовский довольно рассмеялся.

– А если я везде себя чувствую, как дома? – осторожно поинтересовался я.

– Тогда проблема несколько глубже, чем я ее себе представлял, – задумался профессор. – Помните нашего друга, графа Антонио – он, если верить записям, точно знал, где его дом…

– Оттого и пострадал, – подвел я итог. – И потом, нет никакой гарантии, что он испытывал то же, что и я. Небольшой очерк о человеке, жившем почти триста лет назад, и сошедшем с ума на старости лет, никак не является для меня поводом считать себя таким же.

– Конечно подобная история может не являться истиной, однако, когда я вспомнил об этом человеке сразу после вашего ухода в прошлый раз, я был твердо уверен в двух вещах. Первое – что вы обязательно вернетесь. Второе – его история вам поможет.

– Все может быть, но пока в этом не уверен я.

Позднее, внимательно изучая материалы Абрамовского, я все-таки склонен был с ним согласиться. Граф Антонио, судя по всему, был очень слабого здоровья. Меня даже удивило, как он вообще дожил до своих преклонных лет. Несмотря на это, граф всю жизнь мечтал о море. И эту мечту он смог воплотить в своем другом «я» – суровом капитане, живущем бедной, полной опасностей жизнью, зато полностью посвятившем себя любимой стихии.

«Да, мелковата у меня личность, – думал я, рассматривая свои руки. – Выходит, вся моя великая мечта уложилась в десяток костяных отростков, которые помогли мне стать… учителем музыки. Не густо. Зато, дон Антонио мог бы гордиться, что спустя всего лишь несколько столетий нашелся человек, посчитавший его руки, на которые он и внимания-то не обращал, в своих чаяниях о морских приключениях, пределом совершенства. И смешно, и грустно».

Я просидел над очерком до глубокой ночи и пришел к неутешительным для себя выводам – я слишком незначительная личность, особенно по меркам такого большого чудачества, которое со мной приключилось. Да и применить полученный подарок, по сути, было некуда. Провидение точно ошиблось, выбирая объект для своей своеобразной милости. На том я и порешил, укладываясь спать.

А утром я проснулся с твердой уверенностью лишь в одном – мой отпуск закончился. Мне нужно было идти на работу. С этим, к счастью, проблем не возникло. Мой «второй» разум, уже настолько плотно сотрудничал с «первым», что прекрасно снарядил нас в дорогу.

Казус случился уже на первом уроке. Меня немного задержали на входе, потом директор школы вызвал на обязательное утреннее совещание, поэтому я не смог морально подготовиться перед занятиями, не успел подойти и заново познакомиться со своим инструментом. А в мои предыдущие краткие визиты в школу, также старательно этого избегал, надеясь на чудо. Это была большая ошибка. Нужно было приходить сильно заранее, чтобы освоиться, вспомнить, как себя держать, что говорить. Нельзя было полагаться только на мышечную память. В этот раз моя прочно укоренившаяся двойственность сильно мешала делу, а мировоззрение и жизненный опыт подверглись незапланированному тесту на прочность, с успехом его провалив.

Поначалу я просто не мог заставить себя подойти к пианино – предмету моих многочисленных переживаний в детстве. Страх сковал все тело целиком. Мне казалось, что я ни за что не смогу сыграть хоть что-нибудь, даже простенькую гамму. На миг представилось, как ученики, уже заполнившие класс и пытливо разглядывавшие меня, словно почуяв какой-то подвох, смеются надо мной. Пришлось мобилизовать все внутренние ресурсы, чтобы не выбежать из кабинета и не опозориться окончательно.

Я отвернулся, крепко зажмурился и постарался успокоиться, представляя вокруг себя обстановку любимого тихого архива. Это помогло. Короткая вспышка отчаянья быстро погасла. Как только я открыл глаза, все сразу встало на свои места. Я снова был самим собой, если в моих обстоятельствах так еще можно выразиться. Или не так: пусть не собой в полной мере, но той своей частью, которая определяла меня на тот момент времени.

Стоило успокоиться, как все вокруг приобрело смысл и ясность. Присмотревшись, я узнал всех своих учеников, и был польщен тем, как они улыбаются и явно рады меня видеть.

Первая часть урока прошла без приключений. Теперь предстояло приниматься за свои прямые обязанности и садиться за инструмент. Признаюсь, в глубине души я все еще немного опасался этого, честнее сказать, боялся до дрожи в коленях.

Однако и здесь все прошло гладко. Сев за пианино и едва коснувшись клавиш, я позабыл о страхе. Музыка захватила меня. Пальцы порхали над инструментом, а вокруг, совсем как в моих детских мечтах, лилась чудесная мелодия. Это был восторг, это была победа. Я чувствовал себя бесконечно счастливым в тот момент.

Позднее, анализируя свои эмоции, я подумал о том, что именно проснувшаяся двойственность позволила мне ощутить этот прилив внезапного яркого счастья. Без присутствия внутри меня личности скромного архивариуса, вдруг оказавшегося способным извлечь такие прекрасные звуки из незнакомого инструмента, я бы не смог в полной мере насладиться процессом игры. Это был бы всего лишь урок, один из многих. А тогда у меня получилась настоящая феерия чувств.

***

С того дня начался, пожалуй, самый удивительный период в моей жизни. В это время я осознанно, правда не по своей воле, существовал как бы в двух мирах.

Поначалу мне казалось невозможным вместить две жизни в одну, упорядочить все в своей голове и в самом деле не сойти с ума от постоянных скачков между местами, людьми, спецификой жизни, между собой, в конце концов. Но нет. Все оказалось проще, чем предполагалось. Как только я по-настоящему смирился, мой разум прекрасно приспособился к новым условиям и не создавал особых проблем, лишь иногда вступая во внутреннюю межличностную полемику, незаметную для остальных.

Для меня это время стало временем нового знакомства с самим собой, попыткой собрать единую гармоничную личность, вылепить собственного суперчеловека. Я вдруг вспомнил свои пылкие юношеские идеи и решил, что у меня есть все для того, чтобы попытаться внедрить их в жизнь. Правда, мои потуги не увенчались успехом. Должно быть оттого, что я всегда мыслил слишком прагматично.

Объединить две сущности на одной стороне никак не получалось. Так, будучи архивариусом, я безуспешно попытался играть на пианино, твердо уверенный в том, что теперь не существует никаких препятствий для освоения этого инструмента. Но нет. Технику еще можно было бы вытянуть из той, второй части своего разума, однако, пальцы совсем не хотели меня слушаться. Да и внутри ничего не отзывалось в такт движениям рук, не трепетало сердце, не получалось достичь гармонии. К сожалению, мне всегда больше нравилось слушать.

Будучи преподавателем, я попытался максимально использовать свои чудесные руки: попробовал рисовать, пытался освоить лепку в местном школьном кружке, даже сходил на несколько уроков резьбы по дереву. Все это помогло выявить один неутешительный факт – полное отсутствие у меня художественных способностей.

Тогда я решил пойти по другому пути и все окончательно разделить.

По правде сказать, я с некоторой горечью отмечал, что моя жизнь в качестве преподавателя музыки была гораздо насыщеннее и веселее прежней. И дело не в более широком кругу общения. В том мире я был свободнее, мог творить. Стал не просто пассивным зрителем, но участником; ведущим, а не ведомым. Меня слушали, от меня зависели, моего совета ждали, но самое главное и ценное – я мог дать этот совет. Многие назовут подобное чувство гордыней. Мне все-таки хотелось бы надеяться, что это пробудились моя гордость и чувство собственного достоинства. Впервые я не стремился спрятаться, закрыться. Преподавательство меня действительно увлекло. Искренне хотелось передать ученикам что-то важное, свое. Это оказалось совсем не сложно и даже приятно. Вечерами после уроков и на следующий день в архиве я продумывал следующие занятия. Времени было предостаточно. Обнаружилось, что мне было, чем поделиться с учениками и осознание этого окрыляло.

Таким образом двойное существование неожиданным образом преобразило меня, всю свою сознательную жизнь сторонившегося окружающего мира, с опаской относящегося к различным его внешним проявлениям.

Но, конечно же, это не могло до конца изменить мою сущность. После трудного, насыщенного общением дня мне требовалась передышка. И к счастью, я по-прежнему мог восстановиться у себя в архиве, в тишине и спокойствии молчаливых бумаг, а затем с новыми силами ринуться в бой. Это разделение показалось мне наилучшим выходом. Тогда я и решил больше не пытаться смешивать свои жизни, а, наоборот, максимально отдалить их друг от друга.

Мир заиграл для меня новыми красками, заполнился звуками, ароматами. В моей второй жизни я мог сколько угодно находиться среди различных растений, вдыхать резкие запахи, пить чай с мятой и лимоном, и не чувствовать себя мокрым старым носком среди цветущих кутов сирени. Я с удовольствием возился со своими многочисленными цветами, поливал, ухаживал, изучал. А после уроков подолгу задерживался в классе и играл на пианино. Просто так, для души. В такие моменты мне начинало казалось, что я нашел, наконец, свою тихую гавань. И она оказалась не там, среди пыльных научных документов, а здесь – в классной комнате, заполненной чудесными звуками старинного вальса. Хотя, я без сомнения с прежним удовольствием трудился и у себя в архиве. Странно, не правда ли?

Мне казалось, что подобный ритм жизни оказывал благотворное воздействие и на мое душевное состояние. Не скажу, что раньше я страдал от приступов тоски или частенько бывал мрачным. Нет. Однако, мне стало намного радостнее жить. Может быть, повлияло разнообразие. Сложно сказать, в чем крылась причина душевного подъема. И я конечно же не представлял, сколько это может продлиться.

Точно знаю одно: если бы мне когда-нибудь обрисовали подобную ситуацию и попросили высказать свое мнение об изменениях в характере и судьбе ее участника, я бы никогда не смог представить положительную динамику развития событий. По моему мнению, человек, поставленный в такие сложные условия, не в силах был бы справиться с внутренними и внешними противоречиями, что неизбежно привело бы его к печальному концу. Увы! Но себе врать бесполезно. В данном случае печальная судьба бедного дона Антонио показалась бы мне достаточно гуманной.

С профессором Абрамовским я виделся довольно часто. Я даже успел привыкнуть к его специфическому чувству юмора и неизменной трубке, которую он имел привычку раскуривать, а затем забывать о ней в процессе нашего разговора. Наверное, профессор принадлежал к тем людям, для которых важен не сам процесс курения, а скорее методическая подготовка к нему. Говорят, это успокаивает нервы, как медитация. Мне же оставалось лишь смириться с постоянным спутником наших вечерних посиделок – крепким ароматом табака на редкость отвратного для меня сорта.

При каждой встрече Абрамовский совершенно не стесняясь, с медицинской точностью фиксировал сведения о моем состоянии, отмечал малейшие изменения в самочувствии и настроении. Так же Семён Петрович неоднократно пытался заставить меня вести дневник, на что я отвечал категорическим отказом.

Должен признать, что Абрамовский оказался на редкость интересным человеком. Не скажу, что мы стали приятелями. Была в нем какая-то раздражающая меня обходительность, граничащая с назойливостью, которая мешала воспринимать его серьезно. Так же мне всегда казалось, что в первую очередь я оставался для него увлекательным объектом для изучения, способом продвинуться дальше в своих исследованиях; не человеком – подопытным кроликом. В любых ситуациях Абрамовский оставался неизменным: профессиональным, вежливым, располагающим и… холодным, не позволяя себе проявить эмоций больше, чем, по его мнению, следовало. Наверное, меня это тайно обижало.

Но он очень помог мне в то время. Один бы я не справился. Ведь, по сути, мне не с кем было обсудить свои мысли, переживания, не у кого спросить совета. Да, это не в моем характере, но наличие такой возможности укрепляло и подбадривало. Как оказывается важно, когда тебе просто верят. А Семён Петрович действительно верил, не подвергая мои слова ни малейшему сомнению. Почему я не понимал.

Главный вопрос, который занимал меня в то время: когда все это закончится? Мудрый профессор, правда, всегда добавлял дополнительные «чем?» и «почему?», но я не хотел запутывать себя еще больше, поэтому не обращал на них внимания.

А зря. Возможно, если бы я был более чуток, многих проблем удалось бы избежать. Но об этом говорить поздно. Ничего не вернуть назад. Да и нет такого желания.

***

На второй месяц стали появляться первые тревожные признаки. Я подолгу не мог заснуть, а когда засыпал, меня мучали кошмары. В них ко мне из разных углов тянулось множество рук, каждая из которых принадлежала старому графу Антонио. Сам он всегда находился где-то посередине и строго наказывал беречься морской пучины, одновременно сетуя на то, что вынужден был править своим судном без рук, так как я их у него отобрал. Затем граф начинал тихонько скулить, словно ребенок и проситься домой, так как очень устал и хочет обратно в свою теплую кровать, застеленную шелковым бельем и украшенную алым балдахином.

В другом сне я стоял перед старинным роялем, из-под крышки которого лилась чудесная музыка, но как только я подходил ближе, она становилась похожа на кошачий визг. С каждым шагом звуки становились все сильнее и резче, пока не достигали наивысшей точки так, что я уже не мог этого выносить и начинал умолять прекратить эту пытку.

После таких снов я просыпался в холодном поту, едва ли осознавая, кто я и где нахожусь. Днем становилось немного легче, но только вне дома. Моя прежняя восторженность и душевный подъем медленно таяли. Я был, словно маленький ребенок, который вдоволь наигрался в отсутствие родителей, и теперь не знал, как убрать неожиданно возникший беспорядок. А он был во всем. К тому же я остро начал осознавать свою беспомощность перед происходящим. Оно накрывало и несло огромной, грозной волной, не давая ни малейшего шанса укрыться, отползти в сторону. Это чувство еще больше угнетало меня.

Я постепенно расставался с мыслью о своем суперчеловеке. Он разваливался по частям, оголяя все новые и новые проблемные участки. Постоянные скачки между жизнями больше не приносили радости, а скорее утомляли. Исчезло ощущение новизны. Пришло твердое осознание невозможности собрать воедино все свои устремления и желания. Мое преподавание, музыка – все это казалось теперь лишь ремеслом, не призванием, но обязанностью. Чем я мог поделиться, кроме заученных когда-то формул, если и сам до конца не понимал, кто я и в каком направлении двигаюсь. Мне остро не хватало целостности. Я жил не своей жизнью, и очутился в тупике, четко осознавая теперь, что реальность – лишь иллюзия, которая медленно загоняла в очередную клетку, а осуществление желаний не принесло ни победы, ни покоя. Это отражалось не только на физическом, но и на моральном состоянии.

Абрамовский тщательно записывал все мои сны, исследовал меня, рисовал какие-то таблицы, схемы и, строго поджав губы, рекомендовал попробовать легкие успокоительные. Я стойко отнекивался, надеясь, что все наладится, само собой. Но время шло, а легче не становилось.

– И все-таки я был прав – человеческий организм не может выдержать подобные нагрузки. Нельзя жить двумя жизнями одновременно, – тяжело вздохнув, начал я очередной разговор с Абрамовским. – Эйфория развеялась и мир снова явил свое суровое правило: не пытайся прыгнуть выше головы.

– А никто и не говорил, что это будет просто, любезный Николай Дмитриевич, – отозвался Абрамовский, заносящий какие-то новые данные в очередную таблицу. – Но, должен сообщить, что вы пока неплохо держитесь, если это вас успокоит, конечно.

– А должно? – вяло спросил я.

– Ну, как вам сказать… по моим расчетам, в таком ритме вы не должны были протянуть и месяца, но прошло уже больше двух, а мы с вами по-прежнему сидим, разговариваем, размышляем…

– И вы молчали? – в ужасе вскочил я. – Все это время знали и молчали!

– Ну, во-первых, точно я ничего не знал, только предполагал. Зачем же пугать человека прежде времени. Если вы заметили, я стараюсь максимально вам помогать и следить за вашим здоровьем.

– И как оно, мое здоровье?

– Пока ничего критичного. Легкая нервозность, упадок сил, головные боли – ну так это не новость, – Абрамовский грациозно взмахнул рукой, будто держал дирижёрскую палочку. – Повторяю, пока я не нахожу ничего опасного и непоправимого.

– Что-то меня не успокаивает ваше «пока».

– Время все расставит по местам.

– Конечно! – грустно вздохнул я. – Для вас это очень увлекательно – человек медленно сходит с ума! Все эти таблицы, рисунки. А после вы спокойно напишете обо мне диссертацию или… учебник выпустите, не знаю, чего там еще можно добиться…

– Учебник – это не очень хорошо, – пожал плечами Абрамовский. – Тема слишком узкая для такого дела. Вот докторская может получиться.

– Так я и думал.

– Не переживайте так, Николай Дмитриевич, я обязательно смогу вам помочь, – Семен Петрович по-отечески похлопал меня по плечу. – Хотя, думается мне, что здесь только вы сами можете указать себе верный путь.

***

Прошло еще несколько недель. Как-то утром перед началом уроков я сидел в классе и рассеянно что-то наигрывал на пианино. У меня было на редкость скверное настроение из-за плохо проведенной ночи. Оттого мелодия выходила неровной и даже немного сердитой.

От этого занятия меня отвлек осторожный звук шагов. Я обернулся и строго посмотрел на подходящего ученика.

– Здравствуйте, Николай Дмитриевич.

– Доброе утро, Петя. Что ты как рано?

– Я хотел посоветоваться с вами. Можно? – мальчик говорил очень тихо, словно боялся, что я его прогоню.

– Конечно. Я тебя внимательно слушаю.

Я очень хорошо знал этого мальчика и относился к нему с большой симпатией. Он был чем-то похож на меня. Такой же замкнутый, упорный, старательный, а главное – самозабвенно любящий музыку. Петя был трудягой, мог просиживать за пианино долгие часы, снова и снова отрабатывая сложные переходы, разучивая новый материал. Только импровизация никак ему не давалась. Но немного скованный в части фантазии и эмоциональности, он с лихвой перекрывал этот недостаток практическими навыками. У него были удивительные руки, руки истинного мастера. Когда длинные, гибкие пальцы легко порхали по клавишам я всегда восторженно, и даже с некоторой завистью наблюдал за этим поистине тонким искусством. Ему прочили большое будущее.

– Я хочу уйти из школы, – выпалил он, и как-то сразу сдулся, словно слова заполняли его целиком своей тяжестью.

Петр смотрел прямо на меня, не мигая, вот-вот ожидая взбучки, укоров, может быть даже насмешки. Он был взвинчен до предела, словно солдат перед боем. Напряжение кружилось вокруг него, заставляя меня тоже чувствовать себя участником схватки.

– Это очень неожиданно и грустно для меня, – я не предполагал подобного, поэтому говорил медленно, мягко, стараясь не спугнуть мальчика, чтобы выяснить причину его странного поведения. – Может быть расскажешь мне подробности. Что такого могло произойти, что ты не смог найти другого выхода. Я уверен… нет, я очень постараюсь помочь, если тебе это нужно.

– Я больше не могу играть, – почти плача прошептал Петя. Мое внимание и неожиданная мягкость разбили всю его собранность, и не позволили спрятать волнение за маской безразличия.

– Что значит не можешь? – не понял я. – Вчера ты прекрасно сыграл контрольный этюд. У тебя есть мастерство, от него нельзя так просто отказаться.

– Нет, вы не понимаете, – Петя всплеснул руками и с отчаяньем заглянул мне в глаза. – Помните, вы как-то говорили, что существует лишь одна единственно неопровержимая истина! Помните?

– Какая же? – я никак не мог понять, о чем он говорит.

– Существует только одна правда, – взволнованно продолжит он, – не можешь играть совершенно – не играй совсем!

Эти слова огорошили меня, привели в страшное волнение всю мою душу. Я вдруг вспомнил свой давний разговор с Абрамовским о том, что человек может стать гением, всего лишь обладая набором необходимых ресурсов. Мальчик, стоявший передо мной, являлся живым воплощением этой идеи. И я был абсолютно убежден, что со временем у него обязательно получилось бы выплавить истинный великий талант из своего практического умения и усердия. Или чего-то все же не хватало? Своим сегодняшним заилением он будто вывернул мою великолепную идею наизнанку, лишил ее главной опоры. Это напугало меня.

– Петя, – начал я, стараясь собраться и вернуться мыслями к стоявшему напротив ребенку, – когда я это говорил, то имел в виду немного не то…

– Нет, вы говорили именно об этом, – упрямо сказал мальчик, поджав губы. – Если я не могу достичь идеала в своей игре, значит мне здесь не место.

– Но как же твои товарищи? – я решил направить его по другой дороге. – Или ты считаешь, что они играют совершенно?

– Это другое дело. Они не так воспринимают музыку. Для них это не вопрос жизни и смерти.

– Но подожди-ка! А как же борьба, стремление к победе над трудностями! Если ты не можешь быстро изучить сложный пассаж, это не повод все бросить.

– Нет! Все не то! – с явным мучением в голосе воскликнул мальчик. – Техника осталась. Но я больше не чувствую инструмент. Я не живу вместе с ним, когда играю, понимаете? – и он с надеждой посмотрел на меня, как будто я мог каким-то образом все исправить. – Я теперь вообще боюсь играть…

– Но… что же произошло? – спросил я, остро понимая главное – он уйдёт, это конец. Я не смогу ему помочь, потому что и сам лишен подобного дара. Просто стоящий передо мной мальчик заставил себя сделать правильный выбор. Я бы так не смог.

– Я не знаю. То волшебство – оно где-то потерялось, – грустно ответил он, словно прочитав мои мысли. – А может быть, его никогда не существовало, и я все придумал. Хотел подчинить свою жизнь великой идее, но она оказалась лишь искусной иллюзией. Я верил, что, если продолжу упорно заниматься, смогу в конце концов обрести внутреннюю гармонию. Но нет, с каждым днем становится только хуже.

– Как же ты без цели, без музыки? – снова тихо спросил я, задав самый важный для него вопрос.

– Она останется со мной, – просто ответил мальчик. – Просто я понял, что никогда не смогу стать по-настоящему хорошим музыкантом. А цель… Значит, мне придется найти что-то иное.

– Петя, ну послушай, – мысленно я корил себя на все лады за сказанные когда-то давно неосторожные слова. – А давай ты все-таки доучишься. Может быть, твое волшебство вернется, может быть оно ушло лишь на время, затаилось и ждет от тебя подвига!

– Я тоже так думал, – глубоко вздохнул Петя и стал еще грустнее. – Но нет. Я пытался, правда, – он резко схватил меня за руку, даже не замечая этого. – Ведь это произошло уже давно, просто я никому не говорил! Наверное, дело в том, что у меня никогда не было настоящего таланта! Как бы вы этого не отрицали, если нет истинного призвания на большом желании и усердии далеко не уедешь. Так что, я не стану мучиться бесплотными фантазиями. Постараюсь найти себя в другом деле, иначе потеряю все и превращусь в механическую куклу.

Мне стало холодно. Слова Пети еще очень долго звучали у меня в ушах и следующей ночью в своих кошмарах я боролся уже не с многочисленными руками дона Антонио, а с самим собой, грозно обличающим с высокого постамента всех обманщиков, лишенных истинного дара, но гордо выдающих себя за непризнанных гениев, и сетующих на свою горькую судьбу, на заметившую их стараний. Вокруг было много людей. Все стояли и молча слушали мою разгромную речь. Только второй я, нервно подпрыгивая на месте, все пытался спорить и доказывал, что тоже достоин, хоть и не гениален. Окружающие смотрели на меня кто с удивлением, кто с насмешкой. Чего именно я добивался, осталось загадкой.

***

Весь следующий день я размышлял о себе, о Пете, о жизни в целом. Это было трудно, но необходимо. Я словно бередил плохо заживавшую рану, вытаскивая из нее нитки и мелкий сор, чтобы она лучше срасталась.

Впервые я по-настоящему задумался над своим видением мира. Моя жизнь была неплоха, даже хороша. Не хуже, чем у других. В ее основе лежали спокойствие и стабильность. Я приветствовал их, однако, в глубине души всегда жалел о том, что во мне нет ничего особенного, того, что помогло бы доказать ту теорию о победе мастерства над гениальностью. За долгие годы она твердо укоренилась в голове, не позволяя усомниться в своей состоятельности. Невозможность ее проверить мешала жить в ладу с самим собой, не давала принять себя таким, каков я есть на самом деле. Мне не хватало материала для изучения. И вот, получив желаемое, я осознал, что все оказалось не так однозначно. К тому же, был ли я честен с самим собой, когда, пропагандируя свою теорию, будто бы не замечал, что сам никогда ей не следовал. Оставаться в тени, прикрываясь мнимой ущербностью или заурядностью, было легче. А может быть я, как Петя, тоже пытался подчинить свою жизнь иллюзиям, чтобы избавится от внутренней пустоты? Однако, мы все время забываем об одном их крайне опасном качестве – они бесплотны и не могут ничего заполнить.

В конце концов я пришел к очевидным, но совершенно противоположным прежнему выводам:

Первое – наличие необходимых физических факторов, пусть и вкупе с великим усердием, не является гарантией гениальности, не может мгновенно вознести на вершину мастерства, не сделает муравья бабочкой. Здесь требуется еще много чего, не зависящего от нас.

Второе – не все обязаны становиться гениями. Отсутствие таланта – не преступление. Каждый человек имеет свою ценность. Важно понимать, что мы всегда остаемся собой, в любом месте, под любой маской. Тело, как и разум, натренировать можно, свою суть – нельзя. Она обязательно проявится сквозь все наносные слои, пусть и не сразу. Ее можно воспитать, утончить, сделать лучше, но не другой.

Третье – никогда не стоит себя обманывать. Рано или поздно туман рассеется и будет очень сложно понять, куда двигаться дальше.

Я неожиданно понял, что в глубине души всегда оставался собой – скромным архивариусом. Для полноценного существования мне этого хватало. Остальное – пылкие ребячливые фантазии. И в них-то скрывалась моя главная сила. Ты идешь вперед пока видишь свет на горизонте. Если его достигнуть, он исчезнет. Вблизи сияние нивелируется, теряя свой смысл проводника. Вот и мой свет постепенно растворялся, бледнел с каждым новым днем. И вместе с ним таяла моя теория, больше не подпитываемая пустыми, давно выцветшими лозунгами. Но я был этому даже рад. И все происходящее со мной теперь казалось не напрасным.

На город опускался вечер. Солнце медленно уходило за горизонт, заливая все вокруг своим мягким золотым светом. Я долго сидел возле окна и рассматривал свои руки, покрытые закатным перламутровым сиянием. И странное дело: они больше не казались такими уродливыми, как прежде. Я вдруг поймал себя на мысли о том, что это уже не важно для меня. Оно ушло, это давящее чувство безнадёжности и отчаянья. Осталось одно лишь принятие.

Я пришел к долгожданному согласию с самим собой, каким бы краткосрочным оно не оказалось впоследствии. И это помогло увидеть то, что раньше постоянно оставалось за приделами моего внимания.

События последних дней сложились в единую картину и натолкнули меня на важное открытие. Я вдруг понял свою самую главную ошибку во всей этой истории. И сложный вопрос Абрамовского «Как?» обрел совершенно иное значение.

***

Когда почти неделю спустя я спросил профессора, что он имел в виду при нашей первой встрече, когда сказал, что знает, чем я занимаюсь и чем никогда не смог бы, тот привычно улыбнулся в ответ.

– Значит ли это, Николай Дмитриевич, что вы вспомнили нашу встречу?

– Представьте себе, да. Это произошло сегодня днем и совершенно выбило меня из колеи.

– Почему же?

– Я вдруг понял, чем все должно закончиться и мне стало грустно.

– Вы меня интригуете, Николай Дмитриевич, – Абрамовский выглядел очень довольным, говоря это, однако глаза его смотрели настороженно. – И отчего, позвольте спросить, вы не навещали меня все эти дни? Что-то случилось?

– Да нет, ничего существенного не произошло. Просто мне захотелось побыть в одиночестве, попытаться самостоятельно разобраться в себе. Накопилось слишком много мыслей… И все же, ответьте на мой вопрос, пожалуйста.

– Извольте, – подбоченился Семен Петрович. – Я отлично помню, как в первый раз вас увидел. Вы стояли возле какого-то средненького натюрморта и рассеянно смотрели будто сквозь него. Без сомнения, вам было скучно. Выставка не оправдала ожиданий. Но затем все изменилось. Вы увидели портрет графа. Я заметил, как сначала в ваших глазах мелькнула вспышка интереса, потом восхищение, а затем досада…

– Досада? – удивился я. – К чему бы это?

– Именно досада, – подтвердил Абрамовский. – Помните, я отличный и очень терпеливый физиономист. От меня не ускользнуло ничего. Тогда я все понял про вас и решил сыграть на этих простейших эмоциях, провести эксперимент. Для этого мне потребовалось совсем немного: первое – привлечь внимание и чуть-чуть заинтересовать; второе – применить напор и бесцеремонность, как фактор раздражительности; и, наконец, третье – добавить эксцентрики для более острого восприятия происходящего. Видите, Николай Дмитриевич, вы совершенно обыкновенный человек, вами легко управлять, – веско подытожил профессор.

– И это замечательно, не правда ли? Или для вас было бы интереснее, если бы я оказался более хм… проблемной личностью. Хотя нет, вы же все равно подошли со своим предложением именно ко мне, – я выдержал небольшую паузу, а затем продолжил. – И вот мы снова возвращаемся к моему вопросу. Почему я?

– Быть может потому, что вы показались мне подходящей кандидатурой, – просто, но максимально размыто ответил Абрамовский. – Или потому, что нас обоих заинтересовал один и тот же портрет, – Семён Петрович отвернулся к окну и долго смотрел на закат, потом снова начал говорить. – Я остро почувствовал в вас тот нерв, какой бывает только у людей искусства, например, художников, а также внутренний надлом и недовольство, поэтому поспешил воспользоваться случаем исследовать все это более подробно. И, заметьте, я никогда не скрывал свой профессиональный интерес.

– Но вы ошиблись, – я нервно заходил по комнате и, заметив привычное движение Абрамовского с сторону трубки, воскликнул. – Ой! Не курите при мне свой отвратительный табак! И так сегодня тошно!

Абрамовский послушно отдернул руку от трубки и ехидно посмотрел на меня.

– Разве я ошибся?

Я промолчал.

– Вся ваша фигура кричала о внутренней борьбе и мне хотелось выяснить, с кем вы ее ведете. Хотя, конечно, я мог бы догадаться, что это всего лишь одна из масок гордыни. Чаще всего человек воюет именно под ее знаменами.

– Вы полагаете, что я подвластен гордыне?

– Конечно. Я не знаю ни одного человека, не пострадавшего от ее влияния. Подумайте сами: отчего вам так понравилась ваша «параллельная» жизнь, что вскормило в вашей голове, но заметьте, не в сердце, эту идею о превосходстве мастерства над гением; что, наконец, двигало вами все это время, упорно внушая мысль о нормальности двойственного существования. Даже ваша извечная практичность служила ее интересам.

– А как же граф Антонио, – с интересом спросил я, отчего-то не глядя на профессора, а рассматривая свои пальцы. – Он тоже ее жертва?

– В какой-то степени, да. Ведь гордыня порой принимает разные обличья. Если отбросить юношеские мечты о море, только ли стремление к свободе двигало им, или же возможность показать свою силу, доказать себе и остальным, что все еще жив, еще способен на подвиги и свершения, на побег, в конце концов.

– А знаете, что я думаю, – весело воскликнул я. – Из нас двоих вы гораздо более прагматичны, чем я.

Абрамовский не ответил.

– Семен Петрович, несмотря ни на что, вы очень мне помогали все это время, – торжественно начал я после небольшой паузы. – Без вас мне было бы гораздо труднее. Даже не знаю, смог бы я справится в одиночку. Сейчас мне кажется, что самое сложное позади. Я стою на финишной прямой. Да, да. Не удивляйтесь. Я это чувствую. И вы во многом оказались правы. Мне нужно было переосмыслить свою жизнь. Я постарался это сделать и теперь хотел бы поделиться с вами своими заключениями.

Абрамовский все еще молчал. Он обошел письменный стол, сел в свое глубокое кресло и молча кивнул, приготовившись слушать.

– Как вы помните, меня постоянно занимал лишь один вопрос: когда все это закончится? Это действительно важно, не правда ли? Вы же всегда добавляли еще несколько принципиальных вопросов: «чем?», а затем «почему?». За прошедшие дни я смог ответить на все. Это было сложно, – я запнулся, но потом решительно продолжил. – С самого начала я выбрал совершенно неправильный подход. Оказавшись в таком неоднозначном положении, решил нахрапом собрать все свои тщательно разъединенные по какой-то неведомой для меня причине качества и грубо слепить из них себя заново. Так действовать нельзя. Это было моей первой ошибкой. Когда не получилось все связать, я бестолково решил сделать наоборот, а именно – все разделить. Попытался четко распределить между двумя жизнями все свои чувства, мысли, устремления. Это стало моей второй ошибкой. И вот, оказавшись посреди лишенного равновесия мира я стал гадать, как можно все это выровнять максимально быстро. Что, конечно же, чуть не привело меня к третьей ошибке. Но здесь я внезапно остановился. Мне помог случай. Гордыня, Семён Петрович, еще не самый большой порок. Она лишь скрывает внутреннюю пустоту. Но вы забыли про еще одно постыдное качество. Я говорю о трусости. Вот оно – глубинное зло. И мы забываем про нее постоянно. Она кажется слишком простой, обыденной, недостойной внимания. Но именно трусость заполняет своим ядом внутренние пустоты души, медленно подчиняя себе все наши деяния, заботы, стремления. Мы начинаем не просто бояться чего-то конкретного, мы живем своими страхами, заражаем ими все вокруг. Отсюда появляется все остальное: предубеждение, зависть, малодушие, подлость. Это такая же болезнь, как и прочие. И ее тоже нужно лечить.

– Вы говорите очень правильно, но отвлеченно, – подал голос Абрамовский. – Я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

– Вы ведь хотели меня сломать, Семен Петрович, – при моих словах профессор вздрогнул, но промолчал. – Я понял это только сегодня, когда вспомнил нашу первую встречу. Признаюсь, вы мне сразу не понравились, не из-за чего-то конкретного, а просто так, интуитивно. И я оказался прав. Вы медленно подготавливали почву, усыпляя мой разум, лишая сил для борьбы. Добрый доктор, внимательный слушатель! В своих таблицах вы практически разобрали меня по кусочкам. Еще чуть-чуть, и я бы начал принимать лекарства. Вы так опасались упустить меня из виду… Боялись последствий содеянного, не знали, как все остановить и молчали? Что еще вас страшит? Может быть само ваше ремесло или же пациенты…, – резко и внезапно спросил я. – А может быть вы боитесь стать одним из них?

Абрамовский вздрогнул и попытался улыбнуться.

– Николай Дмитриевич, мне искренне жаль, что для вас все так плохо закончилось. Я действительно хотел вам помочь.

– Почему же плохо? Зачем насильно дописывать финал. Разве вам не интересно, чем все закончится на самом деле? – я говорил спокойно, но внутри у меня бушевала целая буря эмоций. – Я все время думал, почему вы мне верите, никак не мог понять. А вы и не собирались. Смешно! Долго придумывали эту брошюру, – я кивнул на рассказ о графе Антонио.

– Несколько дней, – криво ухмыльнувшись ответил Абрамовский. – Нужно же было вас хоть чем-то зацепить и направить в нужную сторону. К слову сказать, история не совсем вымышленная. Граф Антонио действительно существовал и умер при странных обстоятельствах. Только я не указал, что умер он в лечебнице для душевнобольных. Подробный разбор его диагноза есть в учебнике по психиатрии моего коллеги из Южной Америки. А вот портрета графа история, к сожалению, не сохранила. Про картину я придумал для пущей убедительности.

– Жаль, красивая была легенда, – искренне заметил я.

– Кстати, – как бы между прочим добавил профессор, – историю про графа я рассказал вам гораздо раньше, чем вы думаете, еще при нашем первом разговоре здесь, в кабинете. Конечно, она была несколько укороченной, так, набросок. Тогда я просто решил понаблюдать за вашей реакцией на подобное явление. Это была затравка. Но неожиданно она превратилась для вас в реальность, а затем легла в основу вашей собственной истории. И не убеждайте меня, что ничего не помните.

Я молчал и лишь укоризненно смотрел на Абрамовского.

– Да! Я вам не поверил, – Семён Петрович вдруг резко вскочил, чуть не перевернув кресло. – А кто бы поверил на моем месте! Я сразу заметил в вас первые признаки душевного расстройства…

– Это когда же вы успели! Неужели там в музее сразу все поняли, едва на меня взглянув? – протянул я. – Или нет? А может быть это случилось раньше, к примеру, в поликлинике, куда я частенько прихожу за своим противоаллергическим лекарством?

Абрамовский едва заметно вздрогнул, но промолчал.

– Несколько дней назад я тоже заходил ко врачу. Аллергия, знаете ли, штука крайне неприятная, требует постоянного контроля и лечения, особенно в период цветения, – продолжил я, решив, что ответа все равно не дождусь. – И что же вы думаете? Иван Егорович, мой доктор, просил передавать вам привет и спрашивал, как продвигаются наши исследования! Оказывается, он ваш давний товарищ, и не далее, как в начале марта, вы заходили в гости и наводили справки для своей новой научной работы: стоит ли у него на учете какой-нибудь молодой пациент-аллергик. Иван Егорович радостно указал на меня, как раз пришедшего на очередной прием и ожидавшего в коридоре. Совпадение?!

– Все верно. Я искал именно аллергика, – подтвердил Абрамовский, глядя прямо на меня, а затем начал быстро рассказывать, как бы оправдываясь. – На самом деле, передо мной стояла крайне сложная задача, мне нужен был не совсем обыкновенный испытуемый. И я его нашел! Когда Иван Егорович рассказал мне о своем постоянном пациенте – скромном работнике архива, невротического типа, до странности не любящем свои руки, к тому же одиноком, я почти уверился, что вы идеально мне подходите. Вот везение! Весь прием я просидел в смежной комнате, внимательно наблюдая за вами. Оставалась лишь малость – личная встреча. Вы и тут меня не разочаровали – идеальный объект! Нельзя было терять ни минуты. Требовалось собрать как можно больше исходных данных. Это не для меня, а во имя науки! – немного отдышавшись, профессор продолжил более спокойным тоном. – Конечно, я немного жульничал… Не нужно так пугаться – всего лишь горстка безобидного порошка.

– Значит было что-то еще! – выдохнул я с облегчением. – Ну конечно. В самом деле, не могло же все случиться так быстро и беспричинно. Что вы мне дали?

Профессор настороженно посмотрел на меня, но все-таки ответил.

– Зимой я участвовал в международном симпозиуме по психиатрии. Это было в Испании. Интереснейшее мероприятие, знаете ли. Много новых тем, открытий, знакомых, – Абрамовский прикрыл глаза и задумался. – Там я встретил замечательного специалиста из Перу. Необычный товарищ, вам бы определенно понравился. Представляете, мы сдружились на почве нелюбви к Бетховену… Удивительно нервный композитор, вы не находите? – однако, заметив мой грозный взгляд, Семен Петрович продолжил. – Ну да оставим эту тему. Так вот, мой новый знакомый утверждал, что узнал некий секрет, способный помочь всем «эмоционально нестабильным» людям обрести свое истинное «я». Особенно это касалось проблемы диссоциативного расстройства, проще сказать, раздвоения личности.

– Прямо так и сообщил всем окружающим, что разгадал секрет лечения душевных болезней? – усмехнулся я. – Удивляюсь, как ваши коллеги не закрыли его в сумасшедшем доме там же, в солнечной Испании.

– Ну конечно не всем, – Абрамовский даже обиделся. – Мы провели вместе несколько недель, сдружились, много дискутировали, спорили. Нет… он не сразу мне все открыл. В последний вечер, перед самым отъездом мы засиделись у него в номере, выпили немного за дальнюю дорогу, начали делиться планами на будущее. Тут-то он и рассказал мне о своем самом смелом, почти фантастическом проекте…

– Знаю-знаю! Излечить всех сумасшедших, – я прервал его, не в силах молчать. Мне казалось, что, если он сейчас скажет еще хоть слово, я просто рассмеюсь ему в лицо. – Но каким же образом? Может быть припарками?

– Николай Дмитриевич, прошу вас, не перебивайте меня, иначе я ничего больше рассказывать не стану, – решительно осадил меня Абрамовский, верно оценив мое состояние. – Имейте терпение и немного уважения. Вы сами начали этот разговор. А я уже не уверен, что хочу его продолжать.

– Хорошо. Приношу свои извинения. Пожалуйста, рассказывайте дальше.

– Долгое время этот профессор жил в горах, изучал медицину и обычаи местных индейцев. Не стоит удивляться: по первому образованию он историк, много сил потратил на поиски истоков возникновения своей страны и народов, живущих на ее территории. Их почти позабытая культура и ценности нашли в его сердце самый живой отклик. Жизнь в тех местах, как вы знаете, строится на весьма специфической философии. В дальнейшем он все больше увлекался астрологией, нумерологией, эзотерикой, пытаясь привязать эти дисциплины к более понятной ему психологии. Затем стал просто одержим идеями поиска лучшей жизни, даже если она протекает в другой плоскости, – говоря об этом, Абрамовский скептически поджал губы и продолжил. – Однажды он наткнулся на записи о необычайно интересном порошке. Его добывают из корней высокогорного кустарника, произрастающего в отдаленных районах Анд. Названия этого растения, как и рецепта порошка я вам не скажу, потому что и сам не знаю. Перуанец был бы глупцом, если бы так быстро поделился со мной такой информацией. Но зато он показал мне сам порошок и немного рассказал о теоретических принципах его воздействия.

– И вы…, – я не стал озвучивать то, что вертелось у меня на языке, только тянул это местоимение, надеясь, что Абрамовский продолжит сам.

– Да! – профессор не подвел меня. – Я выкрал у него флакончик. Можете меня осуждать, но сам я совершенно не чувствую за собой никакой вины.

– Вы мошенник или вор, в любом случае – преступник, – мое возмущение все больше набирало обороты. – А если бы это средство нанесло мне вред?

– Ну помилуйте, какой вздор! – всплеснул руками Абрамовский. – Неужели вы такого низкого мнения о моих мыслительных способностях! Во-первых, как мне известно, его до сих используют в своих ритуалах индейские старейшины, а эти товарищи крайне щепетильны в вопросах употребления ядов. Во-вторых, я не раз проверял этот порошок!

– На ком?

– Если хотите знать, то на себе, – гордо выпрямился профессор.

– И что же? – мне стало любопытно.

– Ни-че-го. Абсолютный «нуль», – печально отозвался он. – Мой перуанский товарищ упоминал, что сам порошок абсолютно безвреден, его можно даже курить, что и делают его знакомые индейцы, – при этих словах он выразительно посмотрел на трубку, торжественно лежавшую в центре стола. – Согласно имеющимся у него сведениям, нужные нам свойства он приобретает только при наличии некого сопутствующего элемента, играющего роль катализатора. Синтетический аналог этого вещества, согласно данным перуанца, содержится в антигистаминных препаратах. Но для достижения наилучшего результата принимать его следовало регулярно в течение длительного периода времени, вплоть до года! Вот почему мне нужен был настоящий аллергик, со стажем. Так же для активации действия порошка требовалась повышенная эмоциональная лабильность объекта, нервное расстройство, психоз, называйте как угодно!

– Испытали бы его на настоящем сумасшедшем!

– Нет! Я не мог сразу шагнуть так далеко. Мне нужно было собрать как можно больше промежуточных сведений. Болезнь в запущенном состоянии могла смазать всю картину эксперимента. К тому же и сам перуанец пока не торопился испытывать действие порошка на практике. Он нашел лишь несколько подробных упоминаний о нем в старинных книгах. Разговоры с индейскими старейшинами не в счет, они лишь передавали ничем не подкрепленные народные предания. Этого ему показалось недостаточно для того, чтобы перейти к реальным опытам. Он трусливо предпочел сначала все исследовать на бумаге, считая, что практические исследования должны проходить под особым контролем, ведь, если переборщить, результаты могли бы оказаться непредсказуемыми. Реши я сообщить руководству об этом открытии, меня ждала бы подобная участь. Но разве таким образом можно добраться до истины!?

– Конечно! – вставил я. – Нужно сразу тестировать все неизведанное на ничего не подозревающих гражданах. Хорошо работаете, доктор! Кстати, что именно говорилось о порошке в старых книгах?

– Если кратко, то историю графа Антонио я состряпал, опираясь на один из взятых оттуда текстов. Этот случай мой перуанский коллега как раз описал в своем учебнике. Только он не упомянул, что граф был человеком крайне экзальтированным и невротическим, а также с молодости увлекался индейской культурой, особенно ее мистической частью, полжизни потратив на изучение древних традиций и верований. Вполне возможно, что в своих изысканиях он наткнулся на упоминания о некоем волшебном растении и естественно захотел испытать его действие на себе. В конце концов это привело к обострению психического расстройства, с дальнейшим помешательством и гибелью. Так что, обман с моей стороны был минимален.

– Да вы просто честнейший человек, – не мог не поддеть я. – И что же дальше?

– Для начала я решил проверить порошок на себе. Вот видите, все по-честному. Однако, к моему огорчению, я не смог добиться никаких видимых результатов. Это было ожидаемо, но неприятно. Сами понимаете, что в сложившихся обстоятельствах я не мог обратиться за помощью к моему перуанскому коллеге. Пришлось пытаться изучать принцип действия иными доступными методами…

– А какого эффекта вы хотели добиться, подвергая себя воздействию этого порошка? – я никак не мог понять логику профессора. – Ведь в психическом плане вы абсолютно здоровы. Или я ошибаюсь?

– Конечно я здоров! – с чувством воскликнул Абрамовский. – В том-то и дело! И мои опыты только подтвердили этот факт. Вот почему мне нужен был идеальный помощник. Нужны были вы…

***

Я сидел в кабинете профессора и пытался переварить все, что узнал за последние несколько часов.

– Но почему именно я?

– Вы были не удовлетворены своей жизнью. Но-но, не спешите мне перечить. Не забудьте, я прекрасный психиатр, что бы вы не думали.

– Хорошо, пусть так, но в нашем городе вы могли найти множество людей, куда более неудовлетворённых жизнью, чем я и среди них вполне могли бы оказаться аллергики.

– Я выбрал вас.

– За что вам огромное спасибо, – я не смог сдержать сарказма. – Одного не понимаю – зачем вам все это понадобилось?

– Я хотел разгадать секрет воздействия на человеческое сознание. И… мне было любопытно, – наконец, просто ответил Абрамовский. – Все это глупо, конечно, но, наверное, на меня так подействовал энтузиазм моего перуанского товарища. На короткое время я заразился его устремлениями, захотел поверить, почувствовать себя неким джином, исполняющим желания, подчиняющим себе чужие разум и чувства! В любом случае, все это ни к чему не привело. Мои попытки не увенчались успехом. А ведь я надеялся до последнего.

– То есть как, не увенчались? А что же по-вашему произошло со мной?

– Обыкновенное нервное расстройство. Уважаемый Дмитрий Николаевич, как мне не грустно это признавать, но я изначально оказался прав – никакого волшебства, никаких секретных способов управлять своим сознанием, изменять свою судьбу не существует, как и не существует лекарства ото всех душевных болезней.

Я окончательно запутался и растерянно смотрел на Абрамовского.

– Я сделал все, что мог, – словно не замечая моей реакции продолжал рассказывать профессор. Ему необходимо было выговорится, вылить хоть на кого-нибудь свое разочарование. – Когда вы оказались в моем кабинете, я раскурил горсть порошка, а затем дал вам возможность максимально четко сформулировать все свои тревоги и чаяния. Для меня это был необычайно интересный разговор с профессиональной точки зрения. Со своей теорией, основанной на глубинных комплексах и болезненном самовосприятии, вы отлично вписались в роль главного испытуемого. С одной стороны – ярый проповедник идей практического «сверхчеловека», с другой – абсолютно непримечательная личность, не желающая ничего, кроме тишины и покоя. Прекрасная палитра эмоций! – Абрамовский посмотрел на меня почти с восхищением. – Помните, в самом начале беседы я в шутку предложил вам: хотите лучшую жизнь, я могу вас туда отправить. И вы согласились! А дальше все пошло, как пошло. Я ждал почти неделю, пока вы придете ко мне. Сами! Считаю, что это обязательное условие для чистоты исследований. Но произошло непредвиденное – вы все забыли! Мне пришлось буквально ходить за вами по пятам, пытаясь найти подходящий повод для нового знакомства. Я не учел, что первая доза порошка, как самая сильная и стрессовая для организма, может вызвать довольно неприятные побочные действия. В вашем случае – частичную потерю памяти.

– Все для дела, – грустно подытожил я.

– Да, все для дела! – возбужденно продолжил Абрамовский, резко вскочив с кресла. – Конечно же, я ни на миг не поверил в то, что при помощи обыкновенного растительного порошка можно переместиться в свою параллельную жизнь и ожидал несколько иного эффекта, но все же! Никогда не следует пренебрегать опытом своих предшественников. У природы можно многому поучиться. Я надеялся получить принципиально новое средство, настоящее лекарство. Мой коллега казался мне слишком консервативным и медлительным для этого. Я же, наоборот, мог принести обществу неоспоримую пользу при самом незначительном ущербе. Представите, что было бы, если бы у нас все получилось, мы бы перевернули основы современной науки! Вот видите, ваша личная обида покоится на меньшей чаше весов. Как жаль. Что все оказалось напрасно.

– Первоначально, конечно же, вас прельщало получение пользы не для общества, а для самого себя, – поправил я. – Вы уже представляли свои статьи в научных журналах. Уважение, почет, награды, что еще?

– Не только это. Вы не правы, – ответил профессор, устало опустившись обратно в кресло. – Видите ли, я правда хотел избавить мир от душевных недугов. Мне больно наблюдать нездоровых, страдающих людей. Я хотел помочь. Вы же по себе знаете, как это страшно, когда понимаешь, что нет выхода, когда мир сужается до игольного ушка, не оставляя ни малейшей лазейки для маневра, – говоря это, Семен Петрович испуганно смотрел на меня, в его глазах отражался отголосок самого настоящего ужаса. – Я изучал похожее состояние в психиатрических лечебницах. Это очень страшно! С вами мне представился практически уникальный случай увидеть зарождение болезни, ее переход из зачаточного состояния в активную фазу. Я мог направлять и даже управлять ею…

– Конечно, ведь вы являлись ее главным вдохновителем! Но, присмотритесь, это иллюзия, – мне вдруг стало не по себе. – Вы отдаете себе отчет в том, что сознательно попытались заставить меня поверить в нечто невообразимое, подвести практически к сумасшествию. И зачем? Чтобы потом триумфально вылечить? Это ли не нелепость! Вы представляли себе сам процесс «выздоровления»? Как по-вашему должен работать этот порошок? Как вы вообще собирались его использовать, если так и не поверили в его силу!

– Я искал не волшебство, я искал лекарство! Мне казалось, что под влиянием определенных психофизиологических факторов, усиленных воздействием на вашу нервную систему активного природного вещества, вы сможете преодолеть свой внутренний надлом и обрести гармонию.

– Кто вам сказал, что она у меня отсутствовала! – возмутился я. – Да вы сами страдаете подобным недугом, если хотите знать. И подгоняете всех под свое странное лекало. У вас безусловно есть способность чувствовать людей, однако, мне кажется вы так и не научились правильно ее использовать. Направили все силы на достижение сомнительной цели, внутренне понимая ее несостоятельность и не принимая поставленных условий. Захотели подчинить природу, но оказались недостаточно благородны для прилагаемой к этому ответственности. И только страх перед неизвестностью, перед перспективой начать все заново прочно удерживает на месте и не дает признать правду, побеждая даже гордыню. Для выполнения выбранной задачи вам не хватает главного – человеколюбия. Лишь оно дает необходимую прозорливость. Без этого таланта все знания бесполезны.

– Вы выражаетесь слишком высокопарно. Мне нет нужды любить источник заболевания, чтобы его искоренить.

– Вы – вот истинное воплощение моей идеи о попытке победы разума над гением, – с горечью пришлось признать мне. – И благодаря вам я вижу всю ее неприглядную изнанку. Но это в любом случае ваша борьба. Здесь я ничем не могу помочь.

– То есть вы хотите сказать, что сами совершенно здоровы? – насмешливо поинтересовался Абрамовский. – А знаете ли вы, что я несколько раз подходил к вам на улице, в те самые дни, когда вы якобы были преподавателем музыки.

– И что же? – без особого интереса, уже зная ответ, спросил я.

– Ничего! Мы мирно беседовали. Вы по-прежнему оставались собой –обыкновенным архивариусом.

– Вы слишком долго давали мне порошок, – не слушая его больше, как бы про себя отметил я.

– Каждый раз, когда вы приходили ко мне.

Мне подумалось, что должно быть именно в этом и заключается причина моей внезапной ремиссии – несколько дней без трубки профессора и я смог вспомнить абсолютно все. Как просто! Возможно, если бы Абрамовский не подловил меня тогда на выставке во второй раз, уже на следующий день я бы полностью избавился от своего наваждения.

– Больше у вас не получится воспользоваться моей беспомощностью.

– Верно. Теперь все, – подтвердил Абрамовский. – В прошлый раз у меня закончилась последняя доза. Мне больше нечего вам предложить, чтобы хоть как-то оправдать ваше состояние. И я со всей ответственностью предлагаю вам лечь в клинику и пройти курс лечения. Поймите, вы не здоровы. Параллельных миров не существует! Все это иллюзия, обман чувств. Говорю, как врач, как профессионал. Тут, конечно же есть и моя вина! Я слишком увлекся и хотел еще немного подождать, надеясь на что-то… Запутался и уже не знал, как завершить свой эксперимент! Можете не верить, но меня очень волновало ваше самочувствие. Я даже хотел связаться с коллегой из Перу, чтобы покаяться и попросить совета. Хорошо, что порошок закончился! Я искренне надеюсь, что он не оказал на вас непоправимого воздействия…

– А знаете, почему вы уверены, что порошок на вас не подействовал? – вдруг спросил я.

– Почему же? – осторожно спросил Абрамовский.

– Если я правильно понял принцип его действия, он помогает вытащить наружу самое сокровенное в человеке, чтобы дать ему возможность взглянуть на это со стороны и оценить значимость желаемого. Чего Вы хотели достичь, о чем думали, когда курили свою трубку?

– Я…, – Абрамовский задумался. – Я хотел найти лекарство…

– Нет! Все не то! Вы врете самому себе, – воскликнул я. – Вы хотели не этого.

Семен Петрович молча смотрел на меня и ждал продолжения.

– В глубине души, вы всегда хотели стать свидетелем чего-то чудесного, прикоснуться к великой тайне. Но затем все изменилось. Вы захотели большего – контролировать ее! Нет! С моими таблетками или без, вам бы не удалось понять и оценить предоставленные возможности. В течение долгого времени вы поступательно усыпляли в себе настоящего ученого, способного к выдающимся открытиям, подменяли истинные ценности яркой мишурой, предпочитая быть хозяином бакалеи, нежели собирателем мудрости. Под такой плотный щит ничто не проберется, пока сами его не сбросите. А еще, как бы смешно это не прозвучало в данных обстоятельствах, вы слишком глубоко увязли в своем скептицизме, забывая, что самые великие тайны и открытия вначале всегда кажутся фантастикой.

Абрамовский опустил глаза, наверное, впервые за все время задумавшись о причинах своего эксперимента. И сделанные выводы ему явно не понравились.

Мне стало грустно.

– Мне больше нечего вам сказать, – ответил я. – Прощайте.

– Постойте! – растерянно бросил Семен Петрович мне в спину. – Как вы узнали правду о графе?

– Догадался, – беспечно ответил я, почти не солгав.

Я не стал упоминать, как сегодня вечером, выходя с работы, случайно натолкнулся на брошюру к небезызвестной нам художественной выставке. Она лежала на столе у начальника охраны и была раскрыта. Я бы прошел мимо, если бы не одно обстоятельство – передо мной находился портрет графа Антонио. Руки сами потянулись к книжке. Под фотографией картины было написано лишь несколько фраз: «Портрет неизвестного натурщика, холст, масло, 1889 год».

Я вышел на улицу совершенно обессиленный. Было уже темно и заметно похолодало. Я поднял воротник пальто и долго стоял, стараясь понять, что же теперь делать, куда идти. Ответ пришел сам собой. Я даже удивился, насколько все оказалось просто.

А еще я остро осознал, что все закончилось. Не могу объяснить, почему, но это предстало предо мной, как непреложная истина.

***

На смену нежной весенней прохладе уже давно пришел плотный летний зной. Наступил период каникул и отпусков. Городские парки и пляжи заполнились отдыхающими. Всюду носилась загорелая детвора. В скверах били ледяные фонтаны. Жизнь казалась как никогда прекрасной.

У меня было чудесное настроение под стать погоде. Я шел вдоль центральной аллеи и рассматривал, как целая стайка юных художников, пришедших на этюды, рассаживалась на травке, доставая свое нехитрое обмундирование. Часть ребят уже принялась за работу и теперь они, словно не замечая случайных зрителей, старательно и неторопливо размечали композицию тонкими линиями или штриховкой. По лицам большинства можно было прочесть самые разнообразные эмоции: и собранность, и гордость, и смущение. Кто-то весело болтал, только раскладывая этюдник, и просто радовался поводу подольше побыть на свежем воздухе. А некоторые словно не принимали участия в общем действии. Они тихо сидели в стороне, не отвлекаясь ни на что постороннее. Один из них показался мне знаковым, и я осторожно подошел поближе. Это был Петя. Он сосредоточено водил карандашом по бумаге, не замечая никого вокруг. Неожиданно подняв голову, словно почувствовав, что за ним наблюдают, Петя скользнул по мне безмятежным взглядом, слабо улыбнулся и снова принялся за этюд. В настоящую минуту для него не существовало ничего кроме работы. Я с некоторым волнением и радостью наблюдал за ним, надеясь, что все у него будет хорошо.

В конце аллеи я неожиданно встретил еще одного знакомого. Медленной спокойной походкой мне навстречу шел Абрамовский. Он выглядел по-прежнему, такой же улыбчивый, немного таинственный, но совершенно не запоминающийся в толпе. Когда мы поравнялись, я легко кивнул ему, не обращая внимания на то, узнал он меня или нет, и пошел дальше своей дорогой.