Читать книгу: «Тень цепного пса»

Глава 1

Я тону.

Вода чёрная, густая, как смола, тянет меня вниз, цепляется за ноги, за руки, за горло. Я пытаюсь вдохнуть, но лёгкие жжёт, словно в них залили кипяток.

Где я? Озеро? Лес? Всё кружится, и я не вижу неба. Только тьма.

И крик. Женский, резкий, пронзительный, бьет по ушам, хлещет по нервам.

Он везде – в воде, в воздухе, в моей голове.

Я хочу кричать в ответ, но голос тонет.

– Роман! – это отец. Его голос хрипит, бьётся на тысячу осколков.

Я вижу его на берегу – высокий, с длинными светлыми волосами, такими же, как у меня. Его глаза горят голубым, как озёрная глубина, но кровь течёт по его лицу, заливает грудь. Он падает на колени, и чудовище – огромное, с когтями, длинными, как косы, – вырывается из воды.

Оно вонзается в него, раздирает, как тряпку. Отец кричит, и я кричу, но мои ноги вязнут в чёрной воде. Я не могу двинуться. Не могу помочь. Кровь смешивается с озером, и оно шипит, как живое.

– Папа… – прошептал я. – Папа, вставай, пожалуйста…

– Беги, Роман! – это Сергей. Мой брат. Мой сильный, высокий, бесстрашный брат, который всегда знал, как сделать из подручных средств рогатку, воздушного змея или бомбу.

Он обернулся – и посмотрел прямо на меня. Рот его что-то шептал. Кажется, моё имя… Он стоит на холме, сжимая меч, но его лицо – как у мертвеца, серое, с пустыми глазами.

Он бросается к воде, но чудовище быстрее. Оно растёт, превращается в зверя – пасть, полная зубов, глаза как угли. Чудовище хватает Сергея, и хруст его костей бьёт меня по ушам.

– Нет! – крик вырвался сам собой, но голос дрогнул, как у ребёнка. Я и был ребёнком. Я ничего не мог. Я стоял – и только смотрел.

Я пытаюсь бежать к нему, но вода держит как цепи. Мой крик тонет, и чудовище смеётся – низко, гортанно, как будто оно живое.

Вдруг свет. Чистый, белый, ярче солнца. София. Вся в белом, лицо в грязи, по волосам стекает кровь. Стоит на поляне, её светлые волосы развеваются, а руки пылают. Свет вырывается из её пальцев, разрывая тьму, как бумагу.

– Соня… – хриплю я. – Я не могу…

Она бьётся, как воин, но чудовища лезут со всех сторон – десятки, сотни, с когтями и зубами.

Рядом с ней Дара, её белая собака, огромная как медведь. Дара рычит, бросается на чудовищ, рвёт их клыками, но их слишком много. Когти впиваются в её бока, кровь брызжет на белую шерсть, и Дара воет падая.

Соня отворачивается – на миг, на крохотный миг – и этого достаточно.

Чудовище пронзает её насквозь. Она кричит, её свет гаснет, и тени накрывают её как волна.

Я вижу, как она исчезает, и моё сердце рвётся.

Я пытаюсь бежать, драться, но мои руки пусты.

Я слаб.

Беспомощен.

Чудовища поворачиваются ко мне, их глаза горят красным, и из тьмы выходит он…

Дядя.

Его мелкие глазки блестят, а улыбка – как лезвие.

Он идёт по воде, не проваливаясь, его плащ трепещет, как крылья ворона.

– Ты никому не поможешь, Роман, – его голос режет словно нож. – Ты никому не нужен. Никто тебя не ждал.

Чудовища бросаются на меня, когти впиваются в грудь, и крик – тот женский крик – взрывается, разрывая мир на куски.

Я рывком сел на кровати. Простыни были мокрые, липли к коже, как чёрная вода. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. Слёзы жгли глаза, текли по щекам, и я не мог их остановить. Я задыхался, хватал воздух, как рыба на берегу. Руки дрожали, я сжимал их в кулаки, но пальцы не слушались.

– Отец… Сережа… Соня… – шептал я, и голос срывался. Дара. Её вой всё ещё звенел в ушах. Я видел её кровь, видел, как чудовища рвали её. И дядя. Его слова – «ты не нужен» – били как молот.

Комната в кадетском училище была тёмной, только лунный свет пробивался через щели в ставнях, рисуя полосы на полу. Я сидел, согнувшись, прижав колени к груди. Я был один. Отец был мёртв. Сергей пропал. Соня… Она была жива, там, с дядей, в поместье.

Но почему я видел, как она умирала? Почему я ничего не мог сделать?

Я вытирал слёзы рукавом, но они всё текли. Грудь сдавливало тисками. Болело всё тело. Особенно в груди.

Это был сон. Просто сон. Но…

Я чувствовал запах крови, слышал крик, видел дядю. Его глаза. Его ухмылку. Я сжимал кулаки сильнее, ногти впивались в ладони.

Но я не был ошибкой. Я… я не знал, кто я. Но я не давал ему победить. Не давал.

Я всё ещё сидел, прижав колени к груди, пытаясь унять дрожь. Простыни были холодные, липкие. Сердце колотилось, слёзы высохли, но щёки горели, как от пощёчины.

Я вытер лицо рукавом казённой рубахи, но ощущение дядиных слов не уходило. Оно сидело в груди как заноза.

В комнате было тихо, только скрипела кровать в дальнем углу. Я был не один в комнате. Здесь ещё трое – кадеты, как и я. Комната была тесная, с четырьмя койками, железными, как гробы, и запахом сырости, который въелся в стены. Лунный свет через щели в ставнях резал пол полосами, и в них шевелились тени. Я вздрогнул. Нет, это были не тени из сна. Просто ветер.

– Эй, Озеров, – голос с соседней койки, резкий, как удар хлыста. – Ты чего скулишь как девчонка?

Я замер. Это был тот, что спал у окна. Как его зовут? Пётр? Павел? Имя вертелось в голове, но не всплывало. Я вообще их всех путал – этих троих, с которыми делил эту камеру.

Мы все здесь были первый день, а я пока молчал, не хотел никого знать. Не до знакомств, когда комендант представил меня классу как позор клана.

– Слышь, Волков, – раздался другой голос, с койки напротив, хриплый, с насмешкой. – Он не просто скулит. Он мяучит, как котёнок, которого пнули.

Волков. Точно. Тот, что у окна – Пётр Волков. А второй… Алексей? Да, Алексей Лисицын. Его рыжие волосы вечно торчали, как лисий хвост, и он всегда первый кто лезет в драку. Третий, на койке у двери, молчал. Игнат Соколов, вроде. Он сделал вид, что спит.

– Чё молчишь, Озеров? – Волков сел на койке, и пружины заскрипели. Его глаза блеснули в полумраке.

– Сестричка приснилась? Или мамочка? – Лисицын захохотал, и этот звук – как нож по стеклу. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, но промолчал. Не захотел. Не стал. Если бы ответил, они бы не отстали. Лучше заткнуться, переждать.

Я опустил взгляд, спрятал лицо в коленях. Сердце застучало, как барабан, и в ушах снова прозвучал тот крик из сна. София. Сережа. Кровь.

– Ой, гляди, Лёха, он опять реветь собрался! – Волков спрыгнул с койки, босые ноги шлёпнули по холодному полу.

Он подошёл ближе, наклонился, и я почувствовал его дыхание:

– Может, тебе платочек принести, а, барончик? – Лисицын заржал громче, хлопнул себя по колену.

– Барончик! Точно! Барон, а плачет как баба!

Я стиснул зубы. Внутри всё закипело, но я промолчал. Какие только прозвища за этот день они мне не придумали: «Барончик», «маменькин сынок», «слабак». Потому что я не дрался, как они. Потому что не полез в их дурацкие разборки. Потому что я – Озеров, а это слово тут прозвучало, как проклятье, спасибо инспектору, да и дядя, похоже, постарался.

– Чё, язык проглотил? – Волков ткнул меня пальцем в плечо, сильно, больно. – Или испугался, что мы тебя в карцер сдадим?

Лисицын подхватил:

– Ага, комендант тебя там быстро от слёз вылечит! Хлыстом!

Я поднял глаза. Волков встал надо мной, ухмыльнулся, его зубы блеснули, как у чудовища из моего сна. Лисицын огрызнулся, развалившись на койке, как на троне. Соколов у двери ворохнулся, но глаза не открыл. Трус.

– Отвалите, – тихо сказал я. Голос дрожал, и я ненавидел себя за это.

– О-о-о, он заговорил! – Волков театрально всплеснул руками. – Лёха, слышь, барончик нам приказы отдаёт!

– А ну, повтори, – Лисицын встал, подошёл ближе. Он был выше меня, шире в плечах, и кулаки у него – как булыжники. – Чё ты там вякнул, щенок?

Я сглотнул. Горло было сухое, будто песком набили. Попытался встать, но ноги были тяжёлые, как в том сне. Страх липкий, гадкий всё ещё не уходил. Я не хотел драться. Не хотел. Но внутри что-то сломалось. Злость. Она была горячая, как угли, и она росла.

– Я сказал, отвалите, – повторил я, и голос уже не дрожал. Он стал твёрдым и злым.

Волков хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то новое. Неуверенность? Лисицын шагнул ближе, наклонился, и его рыжая чёлка упала на глаза.

– Или что, Озеров? Заплачешь? Побежишь к коменданту жаловаться? – Он ткнул меня в грудь.

Я отшатнулся. Половицы под ногами заскрипели, тени заметались по полу, и я почувствовал, как злость вскипела, как вода в котле.

– Хватит, – сказал я, вставая. Ноги дрожали, но я выпрямился. – Ещё раз тронете – пожалеете.

Лисицын заржал, но Волков замолчал, смотрел на меня, как-то странно смотрел.

– Ой, напугал! – Лисицын сделал шаг вперёд, и замахнулся кулаком.

Я не думал. Тело сработало само . Я схватил его за запястье, вывернул, как учил отец, когда ещё был жив.

Лисицын зашипел, попытался вырваться, но я держал крепко.

– Ты, рыжая шавка, – прошипел я, и сам не узнал свой голос. – Ещё раз вякнешь – и я тебе пасть заткну. Навсегда.

Лисицын дёрнулся, но я сжал сильнее, и он поморщился. Волков сделал шаг назад, его глаза забегали.

– А ты, – я повернулся к нему, отпустил Лисицына, который отскочил, потирая запястье. – Ты, думаешь, я не знаю, как ты под коменданта стелешься? Ещё раз тронете меня – и я вам обоим глотки перережу.

Тишина. Даже ветер за окном стих. Лисицын смотрел на меня, как на сумасшедшего, Волков попятился к своей койке. Соколов у двери ворочался, но молчал. Трус. Я сел на кровать, сердце бешено колотилось, руки дрожали, но не от страха. От злости. От силы, которой я не знал. Я не слабак. Я не ошибка. И я докажу это. Всем.

Я содрал простыню с кровати одним рывком. Она мокрая, холодная, воняет потом и страхом. Спать на таком? Да лучше на голых досках. Простыня шлепнулась на пол, и я поморщился. Волков и Лисицын молчали, только их глаза блестели в полумраке, следили за мной. Соколов у двери сопел, притворяясь спящим. Трус. Я скомкал простыню в руках и шагнул к двери, стараясь не смотреть на них.

Сердце ещё колотилось от злости, от их насмешек, от того, как я чуть не сорвался.

«Глотки перережу». Боги, откуда это во мне? Что за бред я нёс?

Коридор был тёмный, пах сыростью и чем-то кислым, будто тут годами не мыли полы. Где-то капала вода – ровно, как метроном, била по нервам. Светильники на стенах, старые, с медными ободками, тускло мерцали, отбрасывая длинные тени. В них вставлены макры – мелкие, мутные кристаллы, едва светятся, будто устали. Растительные, наверное, из тех, что копают на изнанке, где каторжники роются в рудниках. Да уж на магических батарейках, могли бы и не экономить. Душ в конце коридора, за углом.

Я шёл, прижимая простыню к груди, будто она может защитить от теней, которые шевелятся в углах. Кошмар всё ещё лип к коже: чёрная вода, когти, дядин голос – «ты не нужен». Я тряхнул головой, чтобы прогнать его, но он засел в мозгу накрепко.

Душ – холодная каменная коробка со ржавыми трубами и тусклой лампочкой, которая мигала. Я бросил простыню в корзину для белья – туда же, где куча других, таких же серых и старых. Включил воду. Она была ледяная, била по плечам, как иглы, но я стоял, стиснув зубы. Лучше так, чем в той комнате, где Волков и Лисицын ждали, чтобы я опять сорвался. Вода стекала по лицу, и я закрыл глаза. Перед глазами возникла картина сегодняшнего утра. Первое сентября. Построение на плацу.

***

Плац оказался огромным, серым, как низкое небо, нависшее над ним. Мы стояли ровными рядами, сотни кадетов, затянутые в одинаковые синие мундиры, которые жали в плечах и воняли дешёвым крахмалом и потом. Я потёр шею, которую ужасно натирал этот дурацкий воротник-стойка, впивавшийся в кожу при каждом движении.

Холодный ветер гулял по плацу, забираясь под мундиры и заставляя ёжиться. Где-то впереди, на деревянном помосте, виднелась фигура коменданта. Его голос, хриплый и резкий, разрывал утреннюю тишину, доносясь до нас обрывками фраз о дисциплине, долге и чести. Слова терялись в пространстве, не долетая до смысла, оставляя лишь ощущение тяжести и тоски.

Ноги затекали от неподвижности, спина ныла. Я старался не шевелиться, ловил себя на том, что считаю трещины в асфальте, следую взглядом за одинокой вороной, кружащей над казармами. Мы были всего лишь частью этого гигантского, бездушного механизма – одинаковые, подчинённые, безликие..

Впереди, на трибуне, стоял ректор. Генерал-майор Сосновский. Высокий, статный, с сединой на висках и орлиным взглядом. Его мундир блестел золотыми эполетами, а голос гремел, как раскаты грома, точно магическое усиление использовал. Интересно это артефакт или умение дара такое?

– Кадеты! – начал комендант, и все замерли, даже ветер стих, будто боялся его гнева. Его голос гремел, а револьвер инкрустированный синими макрами тускло блестел, словно готовый плюнуть молнией.

– Вы – будущее империи. Её щит. Её меч. Здесь вы станете мужчинами. Здесь вы научитесь дисциплине, чести, силе. И не просто силе, силе духа, что держит границу с Изнанкой! Там, на Изнанке, ждут твари, что рвутся в наш мир и с каждым годом прорывов все больше. Вы будете их бить – макрами, магией, сталью! Империя ждёт от вас крови и пота, чтобы ни одна изнаночная тварь не прошла!

Я смотрел на него и, чёрт возьми, почти поверил. Он выглядел… справедливым. Не как дядя, с его маслянистыми, вечно бегающими глазками, не как комендант, один вид которого вызывает нервную дрожь.

Сосновский говорил твёрдо, но без злобы. Как будто ему не всё равно. Но потом он замолчал, резко развернулся и ушёл с трибуны, даже не оглянувшись. Его шаги гулко отдавались, пока он исчезал в здании.

– И всё? – пробормотал кто-то из младших кадетов за моей спиной. Голос был презрительный и насмешливый.

– До конца четверти его не увидим.

– Ага, а то и до Нового года – подхватил другой, с хриплым смешком.

– Сосновский слишком занят. Следит, только чтоб мы не подохли. А то, что нас калечат или жрать нечего – это мелочи.

Я обернулся. Двое старшекурсников, лет шестнадцати, стояли, скрестив руки. Один – с длинным шрамом через бровь, другой – с кривой ухмылкой. Их мундиры были потрёпанные, но пуговицы блестели, как у всех.

– Для него главное, чтоб Совет кланов не прознал, – продолжал тот, что со шрамом. – А то в прошлом году трое загнулись, и Сосновский еле оправдался.

Я сглотнул. Трое загнулись? Они что, правда умирали тут? Я хотел спросить, но язык прилип к нёбу.

Потом на трибуну вышел обер-инспектор. Тот самый, с узким лицом и бородкой, будто приклеенной. Семён Арсеньевич Крысовский. Его глаза бегали, как у крыски, а голос был холодный как лёд. Перстень на его пальце, с вырезанным крысиным силуэтом, тускло блестел, будто шептал, что его основной дар хитрость, что дал бог Крыса его роду.

В империи так: каждый род – под покровителем. Тигровы, что правят Сибирью, носят дар тигра – силу, ярость. Мамин род, Шиповниковы, – под Шиповником, их дар – исцеление. А Озеровы? Отец не успел рассказать, дядя молчал, сколько я ни спрашивал. Ну не озеро же, в самом деле, наше родовое божество?

– Кадеты! – рявкнул Крысовский, и мы вытянулись, хотя спина и так ныла. – За каждым классом закреплён инспектор. Он – ваш бог и царь. Я – обер-инспектор по учебной части, и я слежу за всеми вами. Вне учебной жизнью занимаются коменданты, по одному на каждое жилое здание. Запомните: любое неподчинение – наказание. Повторное – карцер. Здесь нет места слабости. Только дисциплина. Военная дисциплина. Империя ждёт от вас силы, чтобы отражать прорывы с Изнанкой! Там, на начальных уровнях Изнанки, только дисциплина поможет вам выжить! Не справитесь – сгинете, как немаги!

Он замолчал, оглядывая нас, как мясник – стадо. Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Карцер. Я уже успел услышать про это. Тёмная камера, где нет света, только сырость и крысы. Говорят, там можно сойти с ума.

– Добро пожаловать в ад, барончик. – шепнул кто-то рядом. Пётр Волков, кажется. Его глаза блестели, но не от страха – от злости.

Я стиснул кулаки, но промолчал. Не хотел давать ему повод. Не сейчас.

Глава 2

Вода в душе почему-то стала теплее. Или это я уже перестал чувствовать холод.

Только злость. Она засела в груди и стала жечь всё сильнее с каждым воспоминанием о прошедшем дне. Сосновский, который казался справедливым и честным, как, выяснилось, приехал просто для отмазки перед советом. Крысовский, который готов за малейшую провинность наказывать кадетов. Волков и Лисицын, которые думают, что могут безнаказанно надо мной издеваться. И дядя. Опять дядя. Его голос из сна звучит, как приговор, и печёт в груди. Почему он мне так странно снился? Он никогда не был любящим дядюшкой. В нашем поместье, где он жил вместе с нами, став регентом клана после смерти отца, он молчал, хмурился, злился, смотрел на меня как на пустое место, но и не орал, никогда, не бил.

А во сне он… оказался другим. Глаза стали чёрными, как вода в колодце, голос – как шёпот изнаночной твари. Что это было? Предвидение? Интуиция? Я не узнал. И это бесило ещё сильней.

Я выключил воду. Руки дрожали, но не от холода. Я не слабак. И я найду способ выбраться из этого ада. Даже если придётся драться. Даже если придётся стать совсем другим.

Я вытерся жёстким полотенцем, которое поцарапало кожу, и вернулся в комнату. Волков и Лисицын промолчали, но я почувствовал их взгляды. Соколов всё так же «спал». Я бросил взгляд на пустую кровать – без простыни она выглядела ещё страшнее. Ладно. Завтра найду новую. А пока лягу так. Я свернулся на матрасе, закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо него – тени. Они зашевелились за ставнями, и я не знал, мои ли это страхи или что-то настоящее.

Утро ударило солнцем по глазам. Сквозь щели в ставнях пробрался серый свет, и горн протрубил жутко противным звуком. Я вскочил с койки. Сердце колотилось, как после вчерашнего кошмара. Тени, кровь, дядин голос. Я тряхнул головой, прогнал их, и натянул мундир. Он оказался жёстким, пахнул крахмалом, дешёвым мылом и ещё чем-то неприятным.

Волков уже был на ноги, застёгивал пуговицы, косился на меня. Лисицын зевнул, его рыжая чёлка взъерошилась и лезла в глаза. Соколов, как всегда, стал тянуть время, возился с сапогами. Трус. Все смолкли. Мои вчерашние слова, похоже, их впечатлили. Хорошо. Пусть боятся. Хоть лезть не станут.

Коридор загудел как улей. Кадеты затопали к плацу, их сапоги застучали по каменному полу. Я влился в поток, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Плац встретил холодом и сыростью – туман стелился по земле. Мы построились рядами, спины выпрямились. Комендант встал впереди. Его лицо покраснело, как у много пьющего человека, а глаза забегали, выискивая, к кому бы придраться.

– Равняйсь! – рявкнул он, и мы вздрогнули. – Озеров! Ты что, спал стоя? Плечи расправь, щенок!

Я стиснул зубы, выпрямился. Все уставились. Волков хмыкнул, Лисицын ухмыльнулся. Соколов, как всегда, промолчал, уставившись в землю. Комендант прошёл мимо, его сапоги зачавкали в грязи. Я почувствовал, как злость опять закипела.

Занятия начались с алгебры. Учитель, старик с бородой, как мочалка, забубнил про уравнения, а я сел, уставившись в парту. Цифры поплыли перед глазами. Я попытался слушать, но мысли в голове оказались совсем другими. София… её дар получается свет. И что получается это дар от отца, потому что у мамы родовой дар – исцеление. Но как она может его использовать, если ещё не проходила инициацию. И никто пока не смог с точностью сказать, какой у неё будет дар. Получается это будущее?

Я сжал перо так, что оно треснуло. Волков, сидящий через парту, прошептал что-то Лисицыну, и оба заржали. Я понял, про что они. Про прошлую ночь. Про мои слёзы. Ну не стану же я, в самом деле, оправдываться перед этими придурками! Не трогают пока и хорошо. Позже разберусь.

Урок русского проходил так же мутно. Учитель, тощий, с очками на кончике носа, заставлял нас писать диктант. Я быстро писал под диктовку, но строчки были кривые, буквы прыгали в разные стороны. «Тебя никто не ждал», – шепчет дядин голос.

Что это значит? Ждали не меня? Или вообще не ждали младшего ребенка? София скорей всего не знает… ей тогда было года три-четыре… Дядя не скажет. А больше сказать некому. Хотя… Есть еще бабушки и дедушки, наверное… У всех же есть? Но я их не помню совсем. Кого-то из них, по-моему, видел один раз в детстве. Ладно выясним… так или иначе. Я зачеркнул строчку так, что порвал бумагу. Учитель нахмурился, но промолчал.

Физика. Никогда не думал, что этот предмет можно преподавать та-а-ак нудно. Преподаватель – лысый, маленький, толстенький с огромными круглыми очками. Голос гнусавый, тихий и заунывно монотонный. Таким голосом хорошо отпевание на кладбище читать, а не физику преподавать. Как я не пытался сосредоточить, ничего не выходило. Голос учителя действовал как гипноз и заствлял снова отвлекаться на свои мысли.

Лисицын кинул мне записку. Серьезно! Он что девчонка-малолетка – записочками обмениваться? Я и не думал её открывать, я и так догадывался что там. Очередная насмешка. Я скомкал бумажку и спрятал в карман. И опять начал злиться.

Литература – просто луч света в этом аду. Преподавательница – женщина, единственная в училище. Елена Павловна. Её голос мягкий, а глаза добрые, но усталые. Она читала нам Пушкина, «Медного всадника», и я почти забыл про чудовищ. Почти. Она заметила, что я не писал, а просто смотрел в окно, и спросила:

– Роман, о чём задумался?

Я вздрогнул. Все обернулись. Волков ехидно хихикнул. Я пробормотал что-то невнятное про поэму, но она лишь покачала головой – не сердилась, а смотрела так пристально, словно видела меня насквозь. Я потупил взгляд.

Физкультура обернулась тремя часами чистилища. За плацем, где утром проходило построение, расположился стадион. Вот он и превратился в филиал ада, где нас гоняли, как… собак. Бег на скорость, отжимания, прыжки через козла, бег на выносливость. Учитель, здоровяк с шеей, как у быка, орал:

– Быстрее, щенки! Вы не в графском дворце!

Я бежал, пот заливал глаза, лёгкие горели. Волков и Лисицын держались впереди, их спины мелькали и бесили сильнее, чем крики учителя.

Я отстал, ноги отяжелели, дыхания не хватило. После смерти отца и исчезновения Сергея я забросил физические занятия. София отдалилась и почти не выходила из родительской библиотеки. А у меня оставалось единственное увлечение – живопись. До этой осени преподаватель приезжал ко мне каждую неделю. А вот в конце лета дядя решил, что хватит тратить на меня деньги клана, и отправил сюда. Ну, будем считать, что на учёбу. Да уж…

На очередном круге я споткнулся. Нога зацепилась за камень, и я шлёпнулся прямо в грязь. Лицо, руки, мундир – всё оказалось в липкой жиже. Кадеты заржали, учитель прорычал:

– Озеров! Ты что, девчонка, в обморок падать? Встать!

Я поднялся, грязь поползла по подбородку. Лисицын проорал: «Барончик, ты в луже купаешься?» Волков подхватил, и смех стал громче. Злость вскипела, как кипяток. Я сжал кулаки, грязь захлюпала между пальцами. Учитель подошёл, его лицо сделалось как грозовая туча.

– Озеров, – прошипел он. – Ты позоришь мундир. Десять кругов штрафа. После всех.

– Но я… – начал я, но он перебил:

– Молчать! Ещё слово – и в карцер!

Я проглотил протест. Кадеты разошлись, занятия закончились, а я остался. Один. Бегал круги, пока солнце не село, а ноги не подкосились. Грязь засохла на коже, мундир, облепленный грязью, напоминал средневековые доспехи. Каждый шаг отдавался болью. Н-да! С физической формой нужно что-то делать… нельзя оставаться таким слабаком.

Когда я закончил, плац опустел. Только тени шевелились в углах, и я не понял, мои ли это страхи или что-то ещё. Я рухнул на колени, задышал прерывисто. Злость пылала, но теперь она была направлена не только на Волкова, Лисицына или учителя. Но и на меня. На мою слабость. На то, что я не могу быть, как София во сне. Как отец и Сергей были при жизни. Я поднялся, стёр грязь с лица. Завтра будет всё болеть. В чём-то эти придурки были правы – я оказался слаб.

Ночь прошла как в лихорадке. Я ворочался на голом матрасе, кровать скрипела, как старые кости. Сны лезли в голову, но не такие чёткие, как вчера. Обрывки. Тёмная вода, но теперь она шептала. Тени с когтями, но без лиц. Женский крик, но приглушённый, будто из-под земли. Я не видел ни отца, ни Сергея, ни Софию, но чувствовал их – где-то рядом, за гранью.

Просыпался раз за разом, в холодном поту, с липким страхом, который оседал в груди. К утру я был разбит, будто таскал мешки всю ночь. Глаза жгло, а в горле застрял ком.

Утро встретило меня тем же горном, тем же мерзким звуком. Я натянул мундир – всё ещё грязный после вчерашнего плаца, – проигнорировав взгляды Волкова и Лисицына. Соколов, как всегда, возился с сапогами, притворяясь невидимкой. Вот же трус. Я молчал, и они тоже молчали. Но их ухмылки – ничего хорошего мне не сулили.

День тянулся непередаваемо долго. Занятия – русский, литература, геометрия – слились в серый гул голосов учителей. Елена Павловна снова читала Пушкина, но её голос тонул в моих мыслях. Я видел только тени за окном, слышал только тот крик из сна.

На физкультуре я держался, не падал, но ноги болели и дрожали, как у новорождённого жеребёнка. Учитель рычал, но не пристал ко мне. Пока.

Последний урок – алгебра. Старик с бородой-мочалкой, тот же, что вчера, стоял у доски и скрипел мелом, как когтями по стеклу. Его зовут Пётр Иваныч. Он тыкал указкой в уравнения, будто хотел их заколоть. Я сидел, уставившись в тетрадь, но цифры – как муравьи, разбегались. Я не понимал, что пишу. Не мог. Голова была тяжелая, как чугун, а ночные кошмары всё ещё вились в мозгу.

– Озеров! – голос учителя дребезжал. Я вздрогнул, уронил перо. Оно упало на пол, оставив кляксу. Вот же гадство!

– Да, Пётр Иваныч? – мой голос хрипел.

Он подошёл, его глаза – как два бура, впились в меня.

– Ты опять спал на уроке? Или ты просто бездарность?

Класс захихикал. Волков и Лисицын, конечно, громче всех. Я сжал кулаки под партой, ногти впились в ладони. Я хотел огрызнуться, сказать, что он сам – старый пень, который объясняет что-то совершенно бесполезно, но промолчал. Не захотел в карцер.

– Реши пример, – Пётр Иваныч ткнул указкой в доску. – Или ты и этого не можешь?

Я поднялся, ноги оказались ватными. Подошёл к доске, мел задрожал в руке. Уравнение – куча цифр и букв, как заклинание, которого я не знал. Я начал писать, но всё перепуталось. Класс зашептался, кто-то хмыкнул. Пётр Иваныч за моей спиной засопел недовольно.

– Хватит, – рявкнул он, вырвав мел. – Ты – тупица. Это всё безнадёжно. Останешься после уроков. Сам будешь разбираться с этой темой. Может, хоть так в твоей пустой голове что-то отложится.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Бездарность. Пустая голова. Дядин голос из сна смешался с его словами: «Ты не нужен». Я сжал кулаки, суставы хрустнули. Класс замолчал, но я увидел их ухмылки. Волков прошипел что-то Лисицыну, и они заржали. Я даже понял, над кем.

– Сядь, Озеров, – Пётр Иваныч махнул на меня рукой, будто на муху. – Не трать моё время.

Я вернулся за парту, но внутри всё закипело. Злость – как кипяток, жгла горло, руки, сердце. Я злился сейчас на себя. За то, что поверил словам дяди. За то, что меня задели насмешки идиотов-одноклассников. Я барон! Я будущий глава рода! И никому не позволю так со мной обращаться, даже если цена – карцер!

Прозвенел звонок. Кадеты высыпали из класса. Я сидел, уставившись в тетрадь. Пётр Иваныч швырнул мне старый толстый учебник.

– Страница сорок три. До завтра разберёшься или выучишь наизусть. Мне без разницы. – Холодно бросил он и ушёл, не оглянувшись.

Я смотрел на книгу, на кляксу в тетради, на пустой класс. Злость кипела и душила, заставляла что-то сделать. Я не останусь. Не буду сидеть тут, как дурак. Я вскочил, схватил рюкзак и побежал. Коридоры, лестницы, задний двор – всё промелькнуло, как в бреду. Я не знал куда, просто бежал.

Лес начался сразу за задним двором училища, тёмный, густой, как тот, из моего сна. Ветки хлестали по лицу, земля оказалась мягкой, пахла сыростью и хвоей. Я упал на колени, попытался восстановить дыхание. Сердце колотилось, но злость не уходила. Она горела, как костёр.

И тут я услышал его. Тихий скулёж. Я замер, вгляделся в сумрак леса. Под кустом, в куче листьев, лежал волчонок. Маленький, не больше кошки, с серой шерстью, слипшейся от крови. Его лапы дрожали, бок оказался разодран, как будто когти прошлись. Глаза – жёлтые, полные боли, смотрели прямо на меня. В них было столько страдания, они горели, как угли в сумраке, и словно гипнотизировали. Кровь сочилась из разодранного бока, пачкала листья, пахла железом и сыростью. Он скулил, голосок был тонкий, резал тишину и вонзался прямо в грудь. Я потянулся к нему, медленно, словно сквозь густой туман, но пальцы предательски дрожали, будто боялись прикоснуться к чужой боли.

Наконец-то мои пальцы коснулись его шерсти – мокрой, слипшейся, тёплой от крови. И тут мир сломался.

Тьма. Лес. Рассвет. Воздух был холодным, с запахом гниющих листьев. Волчонок скулил, прижавшись к земле, а над ним стоял Лисицын. Его рыжая чёлка падала на глаза, лицо перекосилось злобой. Он пинал волчонка, раз за разом, сапоги хлюпали по грязи. Кровь брызгала, волчонок выл, но Лисицын не останавливался.

– Это тебе за Волкова! – орал он, его голос срывался, как у психа. – Из-за него я должен подлизываться, терпеть, прогибаться! А ты, тварь, попался!

Он бил снова, и я увидел, как когти – не его, а чьи-то, длинные, как в моём сне, – вспарывают бок волчонка. Лисицын смеялся, но в его глазах – не только злость. Страх. Он боялся Волкова. Боялся быть слабым. Боялся, что об этом страхе узнают.

Видение порвалось, как ткань. Я оказался снова в лесу, на коленях, рука на шерсти волчонка. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. Лисицын. Рыжий ублюдок! Найду – убью! В мозгу билась только одна эта мысль, горячая, как раскалённый металл.

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, кровь заструилась – моя или волчонка, я не понял. Я хотел рвануть обратно, найти Лисицына, вбить его ухмылку в грязь. За волчонка. За себя. За всё.

Но волчонок снова заскулил, и я взглянул на него. Его глаза – не просто жёлтые, они оказались как озёра, глубокие, живые. Он дрожал, но даже не попытался отползти. Доверял. И эта мысль – что кто-то, пусть даже зверь, мне доверяет – погасила злость, бушевавшую в груди. Я выдохнул, медленно, и погладил его по голове, осторожно, будто он из стекла.

– Всё хорошо, малыш, – прошептал я, и голос дрогнул, я попытался сдержать слёзы. – Никто тебя больше не тронет. Я не дам.

Я продолжал гладить, пальцы скользили по его шерсти, тёплой, несмотря на кровь. Я говорил что-то ещё – глупое, нежное, как няня говорила мне, когда я был маленьким.

– Ты сильный. Ты справишься. Я с тобой.

И вдруг я заметил: кровь перестала течь. Раны на его боку – глубокие, рваные, кровоточащие – начали затягиваться. Кожа срасталась, как будто кто-то зашивал её невидимой нитью. Шерсть, слипшаяся от крови, стала чистой, серой, мягкой. Волчонок поднял голову, его желтые глаза заблестели жизнью, которая ещё пару минут назад стремительно утекала из них.

Я замер, рука всё ещё лежала на его шерсти, подрагивая. Что это было? Я же вообще ничего не делал. Просто гладил. Просто говорил. Просто хотел помочь. Просто пальцам вдруг стало тепло. Моя рука задрожала, и я почувствовал, как что-то тёплое, живое потекло по пальцам, как вода.

Глава 3

Это… магия? Но так не бывает! Возможно, у меня и есть дар, но узнать об этом я могу только в год совершеннолетия. В Империи дар просыпается в восемнадцать, и тогда глава рода вручает перстень – осколок главного кольца, что хранит силу бога-покровителя.

Я сидел на корточках, глядя на волчонка. Его шерсть теперь была мягкой, серой, как туман над озером, а глаза блестели, живые и умные, как у Дары. Раны исчезли, будто их и не было. Волчонок ткнулся мордой в мою ладонь, и я улыбнулся – впервые за эти чёртовы дни.

– Вот бы оставить тебя. Ты бы спал у меня под кроватью, грыз бы сапоги Лисицына, а я бы таскал тебе кости из столовой. У меня появился бы друг. Настоящий.

Я гладил его, и он тихо поскуливал, будто соглашался.

Но тут в чаще что-то зашуршало. Я замер. Тени за деревьями зашевелились, и я увидел её – волчицу. Огромную, с шерстью, как лунный свет, и глазами, что горели, как угли. Она стояла, неподвижная, но я почувствовал её взгляд – не злой, но твёрдый, как камень. Мать.

Я посмотрел на волчонка, и горло сжалось.

– Иди, малыш, – прошептал я, убирая руку. – Она ждёт.

Он посмотрел на меня, будто не хотел уходить, но потом встал, пошатываясь, и заковылял к волчице. Она обнюхала его, полизала мордочку, и они исчезли в чаще, как тени. Я сидел, глядя им вслед, и почувствовал пустоту в груди. Как будто потерял что-то важное. Но в то же время – лёгкость. Он в безопасности. Я понимал, что так правильно, но от этого легче не становилось.

Лес смолк, только ветер шептал в ветках, и тени шевелились, будто следили. Я поднялся, отряхнул грязь с мундира. Пора назад. В этот ад.

Комната встретила запахом сырости и скрипом половиц. Волков сидел на койке, точил перья для письма и бросил на меня косой взгляд. Лисицын развалился на своей кровати, жевал сухарь, ухмыляясь, как будто знал, что я сбежал с урока. Соколов, как обычно, притворился невидимкой, уткнувшись в книгу. Трус.

– О, барончик вернулся! – Лисицын спрыгнул с койки, его рыжая чёлка упала на глаза. – Где шатался? В карцер захотел?

Я промолчал, бросил ранец на пол. Злость, что утихла в лесу, снова закипела, обжигая грудь. Видение – его сапоги, кровь волчонка, его вопли про Волкова – ударило в виски. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони.

– Чё молчишь, Озеров? – Лисицын подошёл ближе, ткнул меня в грудь. – Опять реветь собрался?

Я не стал долго думать. Мой кулак полетел вперёд, врезался в его скулу. Лисицын отшатнулся, споткнулся о койку, упал. В ушах до сих пор стоял скулёж волчонка, хруст его рёбер.

– Ты, рыжая мразь! – закричал я, бросившись на него. Он попытался встать, но я ударил снова, в плечо, в грудь. – Это ты его избил! Волчонка! За что?!

Лисицын зарычал, оттолкнул меня, и мы покатились по полу, как два дворовых пса. Его кулак задел моё ухо, боль взорвалась, но я не сдался. Схватил его за волосы, потянул, ударил коленом. Он завыл, из носа потекла кровь.

– Хватит! – Волков вскочил, оттащил меня за шиворот. Я вырвался, но он держал крепко. Лисицын поднялся, потирая нос, его глаза горели злобой.

– Какой волчонок? – рявкнул Волков, глядя на меня. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего, его рука всё ещё сжимала нож, и я на миг подумал, что он сейчас пырнёт меня.

– В лесу, – прошипел я, задыхаясь. – Он избил волчонка! Маленького волчонка! Избил до крови! Из-за тебя! Сказал, что ты над ним издеваешься, а он терпит, лишь бы другие не трогали.

В комнате на миг повисла тяжёлая тишина.

И я заметил, что Соколов, стоял у своей кровати, сжав кулаки, в его глазах мелькнули искры, настоящие искры живого огня. Губы плотно сжались, а зубы заскрежетали так, что даже мне стало слышно. Вот это новость! И это наш тихоня? Да что с ним не так?

Повернувшись, я увидел, как стремительно Лисицын побледнел, его глаза забегали, он попытался поднять взгляд на Волкова, но у него не получилось. Волков повернулся к нему, и его кулаки сжались.

– Ты… – Волков шагнул к Лисицыну, и тот отступил, упершись в стену. – Ты тронул волка? Волчонка?

– Это не я! Меня там не было! Он врет!!! – замямлил Лисицын, но его голос задрожал.

– Не смей мне врать! – закричал Волков и сделал шаг к Лисицыну.

– Это просто зверь, Петь, я просто…

– Волк – не просто зверь! Это покровитель нашего рода, дар бога Волка! Ты знаешь, как мой род относится к этим животным. Убить или ранить волка на наших землях – как плюнуть в главу клана! Это клановая война! Ты, рыжая дрянь, был мне другом, знал наш обычай и всё равно посмел тронуть волчонка.

Он схватил Лисицына за ворот, швырнул к двери.

– Вон отсюда! И молись, чтобы мой отец не узнал, иначе… – Волков не закончил, только зло пнул бывшую койку Лисицына. Соколов молча, как и всегда, посмотрел на происходящее, и отвернулся к своей кровати. Как всегда.

Волков повернулся ко мне. Его лицо всё ещё было красным, но глаза стали другими – не злыми, а… виноватыми? Он смущённо хмыкнул и опустил взгляд.

– Что с волчонком? – спросил он, тише, почти шёпотом.

– Он жив, – сказал я. – Я… помог ему. Он ушёл с матерью.

Волков кивнул и тяжело вздохнул, его плечи опустились.

– Спасибо, Озеров. Это… важно. Для моего рода. – Он помялся, посмотрел в пол, будто ему стало стыдно. – Слышь… я погорячился. С насмешками. Больше не буду. Клянусь.

Я посмотрел на него, и злость, что жгла меня, погасла. Не до конца, но достаточно, чтобы вдохнуть.

– Ладно, – пробормотал я, отвернувшись. – Только сдержи слово.

Он кивнул, а я рухнул на свою кровать, всё ещё без простыни, и закрыл глаза. Волчонок. Его глаза. Тёплые пальцы. Тени в лесу. Что-то во мне изменилось, и я пока не знал, что. Но обязательно узнаю. Надо написать Софии письмо и осторожно попробовать узнать.

Кабинет обер-инспектора Семёна Арсеньевича Крысовского утопал в полумраке. Аромат старой кожи, угля и полированного металла витал в воздухе. Магические светильники с мутными макрами мерцали, отбрасывая тени, что скользили по стенам, словно крысы рода Крысовских.

Семён Арсеньевич восседал за массивным столом, его узкое лицо с чахлой, словно приклеенной, бородкой, освещалось тусклым светом. Перстень с изящным силуэтом крысы на пальце ловил на себе отблески света, так, что глазки-макры в голове крысы казались живыми.

Чёрный телефон с медным диском затрезвонил, нарушая тишину. Крысовский неспешно снял трубку, его голос был холоден, но с утончённой учтивостью.

– Крысовский Семён Арсеньевич, – произнёс он, поправляя манжет с вышитым гербом рода. – С кем имею честь?

– Илья Сергеевич Озеров, – ответил голос в трубке, густой, строгий, пропитанный еле уловимой льстивой сладостью. – Рад Вас слышать! Позвольте выразить восхищение, господин обер-инспектор. Ваше училище славится как жемчужина империи, а ваша репутация – как эталон дисциплины и чести.

Крысовский прищурился, глаза блеснули, словно у мелкого грызуна, почуявшего добычу.

– Илья Сергеевич, – протянул он, голос мягкий, услужливый. – Род Озеровых известен своей… силой. Чем могу служить вашему высокому дому?

Озеров издал лёгкий холодный смешок:

– Я доверил вашему заведению моего племянника, Романа, – начал он, слова текли, как патока, но с холодным подтекстом. – Единственный наследник, горячо любимый, разумеется. Однако, должен признать, он не оправдывает надежд нашего клана. Его успехи… оставляют желать лучшего. Представьте, он увлечён рисованием.

Озеров фыркнул, словно упомянул нечто постыдное.

– Для будущего главы клана это недопустимая слабость. Прошу вас, господин обер-инспектор, взять его под своё крыло. Выбейте эту блажь из его головы. Методы… – он понизил голос, – могут быть самыми суровыми. Клан Озеровых жаждет видеть в нём воина, а не мечтателя.

Крысовский склонил голову, вертя перстень с крысиным силуэтом, его улыбка стала холодной и злой.

– О, я вполне понимаю ваше беспокойство, Илья Сергеевич, – ответил он, голос пропитан учтивостью, холодом и ядом. – Проблемный юноша, тень на чести клана, не так ли? Мой род, ведомый богом Крысы, знает, как укрощать строптивых. Дисциплина, муштра, а при необходимости – карцер. Роман станет достойным наследником. Или падёт под тяжестью собственных слабостей.

– Ваши слова внушают уверенность, – отозвался Озеров, его тон был бархатным, – клан Озеровых ждёт от него службы, достойной нашего имени. Я верю, вы, с вашей мудростью, сделаете из него воина, а не… художника.

Крысовский кивнул, хотя Озеров не мог видеть.

– Воина, – повторил он, глаза сверкнули, как макры в светильниках. – Мой долг – не подвести ваш род, Илья Сергеевич. Карцер, если потребуется, уже ждёт.

– Мы прекрасно понимаем друг друга.

Озеров очень неприятно рассмеялся, даже Крысовский передернул плечами.

– Жду вестей, Семён Арсеньевич. Клан Озеровых не забудет вашей услуги.

– Всегда рад помочь, – ответил Крысовский. – До новой встречи, Илья Сергеевич.

Он положил трубку, и кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь гудением котлов за стеной и тихим жужжанием макров в светильниках.

***

В комнате было тихо, только где-то размеренно капала вода. Очень раздражает. Мой желудок заурчал, напоминая, что я не ел с утра. Скоро ужин. Надо было идти.

Я встал, поправил мундир – всё ещё грязный, с пятнами от травы, грязи и крови волчонка. В зеркале у двери увидел себя: бледный, с тёмными кругами под глазами, как у мертвеца. Кошмары высосали из меня всё, но я не сдамся.

Столовая – длинный зал с низким потолком, пропахший кислыми щами и прогорклым маслом. Кадеты толпились у раздачи, гремели мисками, орали, как стая ворон. Я взял поднос, стал в очередь. Каша, кусок хлеба, кружка с чем-то, что называли чаем, но на вкус – как помои. Я искал свободное место, стараясь не столкнуться ни с кем взглядом. Волков сидел с второкурсниками и не обратил на меня внимания.

Не успел я сесть, как за спиной раздался голос, холодный, как лёд и такой премерзкий. Брррр!

– Озеров. – Это обер-инспектор, Семён Арсеньевич. Его глаза буравили меня, бородка дрожала, как будто хотела отвалиться. Рядом – комендант, тот, что с красным лицом и видом запойного пьяницы. Его кулаки сжались, как будто он уже готовился меня ударить.

– Прогулял самоподготовку, щенок? – комендант шагнул ближе, и я почувствовал запах табака и пота. – Пётр Иванович доложил. Думал, можешь сбежать, и шататься неизвестно где?

Я сглотнул, поднос подпрыгнул в руках. Ну и зачем так орать! Я хорошо слышал, да и стоял в метре от него. Гад! И каша эта еще… почему-то выглядела хуже, чем минуту назад.

– Я… – начал я, но обер-инспектор перебил.

– Молчать! – его голос ударил по ушам. – Ты, Озеров, позор клана. Бездарность. Твой дядя предупреждал, что ты – ошибка, но я не думал, что настолько.

В груди вспыхнула злость и пронеслась мысль: Думает он! Не перетрудился бы с непривычки-то! Пришлось сжать зубы, чтоб не ляпнуть чего-то лишнего, точно посадил бы в карцер. А что там про дядю? Опять он. Я сжал поднос так, что пальцы побелели.

Кадеты вокруг замолкли, смотрели, как на представление. Волков поднял голову, но не вмешался.

– Ты хоть понял, где находишься? – комендант наклонился, его лицо оказалось так близко, что я увидел вены на его лбу. – Это не твой баронский дворец. Здесь дисциплина. А ты – мусор, который не стоил мундира.

Злость стала ещё сильнее! Боги прародители, как же я хотел ответить, но я не хотел в карцер. Не хотел дать ему повод.

Но обер-инспектор не остановился. Он схватил меня за ворот, потянул к себе. Его пальцы – как когти, холодные, костлявые.

– Думал, можешь сбежать с уроков, и ничего не будет? – процедил он, и, прежде чем я успел ответить, его ладонь врезалась в мою щёку. Пощёчина оказалась звонкой, но тяжёлой. Голова дёрнулась, щека загорелась, в ушах зазвенело. Поднос упал, каша разлилась по полу, кружка разбилась с глухим треском. Злость стала невыносимой! Теперь к ней добавились обида и горечь. Меня никогда не бил никто из взрослых. Не справедливо! За что!

Кадеты ахнули, кто-то хихикнул. Я стоял, сжимая кулаки, кровь стучала в висках.

– За прогул, – сказал обер-инспектор, отряхнув руку, словно испачкался, – будешь убираться в подвале. Сегодня. Весь вечер.

Комендант хмыкнул, сплюнул на пол, рядом с разлитой кашей.

– Двигай, Озеров. И не вздумай опять сбежать.

***

Подвал. Тёмная пасть, зияющая под главным корпусом. Лестница скрипела, пахло плесенью и крысами. Я спустился с веником и ведром, которые выдали в кладовке. Свет от фонаря оказался тусклым и дрожал при каждом движении. Его отблески скользили по грудам хлама, которыми был завален пол. Перекошенные парты с выдранными столешницами, ржавые цепи, впившиеся в пол звеньями, какие-то ящики, покрытые пылью. Где-то капала вода, и этот звук – как эхо из моих кошмаров.

Я поводил веником по полу, попытался собрать мусор в кучу, но мысли лихорадочно прыгали. Щека всё ещё горела, слова, брошенные сквозь зубы – «бездарность», «ошибка» – впились в мозг. От обиды выступили слёзы, но я разозлился на себя за слабость и постарался не думать о том, что если бы были живы родители или брат, они бы заступились. А так у меня есть только София, но женщины в нашей Империи имеют очень немного прав.

И ещё один важный вопрос: дядя. Это он приложил руку к такому обращению? Или здесь принято со всеми так обращаться? Не в аристократичности дело, не в дворянстве или статусе – в обычном человеческом уважении.

Обер-инспектор на плацу обмолвился, что в этом училище собрали детей обнищавших кланов. Я не знал, насколько это правда – никогда не интересовался положением кланов в Империи. Наш клан не самый богатый, но и не нищий. Дядя, конечно, в долгах, но до продажи имущества с молотка дело не дошло.

Так почему я здесь? В Империи всё просто: кланы – это маги. Каждый род под покровительством бога. Но маги есть и среди простолюдинов. И тогда их принимали в клан, и они меняли свою фамилию, на имя клана, с приставкой Про- и становились слугами рода. У нас таких слуг звали Проозёровы. Они учились в обычных школах, а потом, если дар крепкий, их брали под крыло клановые маги. Учили заклинаниям.

Но в средние и высшие учебные заведения отправляли только сыновей клана. Тех, кто должен нести честь рода. Тех, кто станет воинами или главами.

Так откуда здесь столько кадетов? Не может же в Империи быть столько нищих кланов? Или… Я замер, сердце забилось часто-часто. А если это не про разорение кланов? Если сюда сослали неугодных? Ненужных наследников, как я. Может, это училище – свалка для тех, кто мешает главам кланов? Сыновей боковых ветвей, сильных, и опасных, тех, кто может сместить главу, унаследовать перстень, забрать власть.

Но, ничего не изменишь. Приказ главы клана – закон. Клятва рода связала кровью, магией, богом-покровителем. Нарушить её – прямая дорога на тот свет, где твари изнанки ждут, чтобы разорвать душу.

Дядя Илья Сергеевич отправил меня сюда не просто так. Или он захотел стать полноправным главой клана, а не как сейчас регентом, до моего совершеннолетия? Или всё дело в моём даре? Я же исцелил волчонка, значит, дар пробудился, но мне всего четырнадцать… так быть не должно…

Если я прав, если это ссылка для ненужных, то всё происходящее здесь согласовано с родственниками кадетов. И помощи ждать неоткуда…

В углу что-то зашуршало. Я замер, веник чуть не выскользнул из рук. Опять тени. Они везде – во снах, в лесу, в этом чёртовом подвале. Я сделал шаг ближе, сердце заколотилось. Свет упал на груду ящиков, и там что-то блеснуло.

Не металл.

Глаза.

– Ну, наконец-то! – голос прозвучал звонко, с хрипловатой насмешкой. – Я уж подумал, ты веником весь подвал до дыр вымел, а меня не заметил!

Я отступил, толкнул фонарь, он упал.

Глава 4

Свет выхватил фигуру.

Парень.

На вид мой ровесник, лет тринадцать-четырнадцать, худой, с растрёпанной чёрной шевелюрой, что торчала в разные стороны. Его кожа выглядела сероватой, как пеплом присыпанная.

Но глаза.

Зелёные, яркие, как болотные огни.

И они искрились. Словно он вот-вот засмеётся.

На нём была рваная рубаха и штаны, будто из мешковины, но они шевелились, как тени, как дым.

Он сидел на ящике и, болтая ногами, ухмыльнулся.

– Ты кто? – мой голос дрогнул. Вот гадство! Хотелось звучать храбро и по-взрослому.

Я поднял фонарь, если что, будет, чем запустить в это… этого…

– Ты кто? – повторил я более уверенно. Наверное.

– Яр, – он спрыгнул с ящика, приземлился легко и бесшумно, как перо. – А ты – Роман Озеров, спаситель волков, гроза рыжих шавок и, похоже, местный чемпион по уборке подвалов.

Он хихикнул, и его смех – как звон колокольчиков, но с чем-то глухим и немного жутким. Я отступил, спина упёрлась в стену.

– Ты следил за мной? – процедил я и выставил вперёд фонарь. – Что ты вообще такое? Ты не человек…

– Ох, какие мы грозные! – Яр закатил глаза, но его ухмылка стала шире. – Я скрад. Дух. Тень. Призрак. Зови, как хочешь. Этот лес, подвал, всё вокруг – мой дом. И, знаешь что? Тут ску-у-учно.

Он протянул последнее слово, как ребёнок, которому не дали конфету, и надул губы.

– Никто меня не видит. Ну, почти никто. А ты – видишь. И волка ты спас. Круто, кстати!

Я моргнул. Он что, серьёзно? Дух, который болтал, как мой ровесник, и дулся, как младенец?

– Ты врёшь, – буркнул я, но сердце забилось очень часто. Дух? Серьёзно?

– Вру? – Яр прижал руку к груди, будто я его смертельно оскорбил. – Я, между прочим, сотни лет тут болтаюсь, а ты – первый, кто меня заметил! И ещё врёшь, говорит! – Он фыркнул, скрестил руки и опустил голову.

Но уже через мгновение снова посмотрел на меня с задорным блеском в глазах:

– Ну, может, и не первый… – хитро хихикнул он. – Но остальные старые и вредные! – Он топнул ногой – звука не было.

– Они меня, когда видят, все изгнать пытаются! А это, между прочим, мой дом! Я здесь первее всех был… и дольше всех останусь. – В его словах послышались грусть и тоска, но через секунду его глаза снова загорелись любопытством.

– Слушай, Роман, а ты не простой. Пахнешь озером. Я почуял. – И он потянул носом воздух, словно и правда принюхался. – И ещё каким-то цветком…

– Я не знаю, о чём ты, – сказал я, но голос опять дрогнул.

– Ой, не прикидывайся! – Яр махнул рукой, как будто отогнал муху, и подошёл ближе. Его рубаха шевелилась, как живая, и я почувствовал холод, как от сквозняка. – Ты спас волка. Раны затянул. Это не просто так.

Он наклонился, его глаза блеснули, как у ребёнка, который нашёл игрушку, и он внимательно меня рассматривал, склонив голову будто кот:

– Слушай! А давай дружить! Я помогу тебе. Ну, с этим… – он оглядел подвал, сморщил нос, – ну в училище. Будем шататься по лесу, пугать коменданта, искать приключения! А то мне скучно!

Я посмотрел на него, не поверив ушам. Дружить? С духом?

– Ты спятил? – вырвалось у меня. – Я в подвале, потому что сбежал с урока, а ты про приключения?

Яр надул щёки, как капризный ребёнок.

– Ну и что! Я же не предлагаю сейчас коменданта до смерти запугать! Хотя… – он хихикнул, но тут же сказал серьёзно. – Вот правда, Роман. Ты мне нравишься. Ты не как эти… – он кивнул наверх, где над нашими головами стояло училище. – Я могу помочь. Я знаю кучу секретов. Про подвал. Про лес. Про твой дар.

– Дар? – я сжал фонарь сильнее. – Я не…

– Ой, не начинай! – Яр топнул ногой, и пыль взлетела, как туман, но звука всё равно не было. – Не хочешь дружить – ладно, но хоть приходи иногда!

В его голосе появились просящие нотки. А ведь ему и правда, здесь, наверное, ужасно одиноко. Я задумался, а Яр тем временем продолжил:

– А то я тут сижу один, как дурак, с крысами болтаю! – Он отвернулся, скрестив руки, и пробормотал: – Никому я не нужен…

Я моргнул. Он что, правда, обиделся? Дух, которому сотни лет, дулся, как дитё, когда его не брали в игрушку? Я не знал, смеяться или убежать, пока не поздно. Вот же манипулятор малолетний… или многолетний? Но что-то в его голосе – тоска, одиночество – зацепило.

– Ладно, – хмыкнул я, глядя в пол. – Приду. Может быть. Если в карцер не загремлю.

Яр развернулся, его лицо вспыхнуло, и слегка засветилось зелёным.

– Правда? Поклянись! – Он подпрыгнул и тут же добавил, серьёзно:

– Если что, я тебя вытащу. Из карцера. Или откуда угодно. Я умею.

Я покачал головой, но уголки губ дёрнулись. Улыбка? Сейчас? Здесь? Серьёзно?

– Посмотрим, – сказал я, подняв веник. – А теперь вали, мне убираться надо.

Яр хихикнул, отступил в тень, и его фигура растаяла, как дым.

– До встречи, Озеров! Не скучай! – Прозвенел его голос.

А потом тишина. Только капли воды стучали, и фонарь мигал. Я стоял посреди подвала, всё ещё сжимая веник. Яр. Скрад. Друг? Я не знал, что думать. Но в груди – стало тепло, как тогда, с волчонком. И тени вокруг уже не казались такими страшными.

Следующие две недели тянулись словно вечность.

Училище – это машина, которая перемолола все дни в серую пыль, сделав их совершенно одинаковыми.

Утро начиналось с горна, более мерзкий звук для будильника – сложно придумать! Потом построение, где комендант с красным лицом и жутким перегаром выискал, кого бы наказать. Затем уроки: алгебра, геометрия, алхимия, астрономия, начертание, физика и три разные истории – слились в один сплошной кошмар. Немного радовала литература с Еленой Павловной, чей голос – единственное, что разорвало эту паутину однообразия.

Физкультура – три часа ада, где мышцы горели, а каждый вздох – благословение. Строевая подготовка, или как тут принято говорить муштра – бесконечные команды, «равняйсь», «смирно», «шагом марш». Мне вот интересно, если мы попадем в прорыв с Изнанки, и на нас нападут твари? Мы должны будем замаршировать их до смерти? Оружие нам даже не показали, молчу уже об обучении стрелять или хотя бы фехтовать. Нас не воинам учили быть, а каким-то пушечным мясом… Хотя, можно будет убежать! Это единственный полезный навык, который нам тут привили.

Мне выдали новый мундир, старый так и не отстирался от грязи, и пару чистых простыней. Правда пообещали в следующий раз при порче имущества выдать оплеух и карцер.

В комнате стало тише. Лисицын не вернулся. Слышал, его перевели в другую комнату, в соседнем крыле. В классе он сидел в дальнем углу и бросал косые взгляды то на меня, то на Волкова.

Пару дней в училище ходили сплетни, что клану Лисицыных сильно досталось от клана Волкова. Они как компенсацию за поступок нерадивого отпрыска, передали Волковым какое-то прибыльное предприятие. Но сам Волков молчал. Он больше не издевался надо мной, не хмыкал, не звал «барончиком». Но и не разговаривал. Молча учил уроки, молча готовил форму, молча точил карандаши. Н-да! Соколов – как всегда, тень. Читал свои книги, возился с уроками, молчал. Трус. Иногда я ловил его взгляд, но он тут же отвернулся, будто боялся, что я заговорю. Я и не пытался.

Яр не появлялся. После той ночи в подвале – ни звука, ни шороха. Иногда я смотрел в углы, ждал его зелёных глаз, его саркастичного хихиканья, но ничего. Только тени.

Сегодня первым уроком была алгебра. Пётр Иванович стоял у доски, скрипнул мелом. Ну почему в этом училище все звуки такие мерзкие? Его борода-мочалка дрожала при каждом сказанном слове.

Я сидел, уткнувшись в чистый лист тетради. Две недели я честно пытался вникнуть и понять, но уравнения – это ад, хуже физкультуры. Пётр Иванович заметил мою пустую страницу и процедил:

– Озеров, опять мечтаешь? Или твоя пустая голова всё ещё не вмещает простейшие формулы?

Класс хихикнул. Лисицын бросил на меня косой взгляд, его губы скривились в ухмылке. Я сжал перо, ногти впились в ладонь. Только бы промолчать, только бы промолчать…

– Завтра контрольная, – объявил Пётр Иванович, и его глаза недобро блеснули. – На пройденную тему. Кто не сдаст – будет подметать плац! До Нового года!

Мой желудок сжался. Контрольная? Вот же гадство! Я не справлюсь. Цифры, формулы, графики – всё это для меня, как заклинания на мёртвом языке. Сердце заколотилось, пот охладил шею. Я провалюсь. И тут я услышал его. Шёпот. Тихий, насмешливый, как будто кто-то хихикнул мне в ухо.

– Ох, Роман, ну и видок у тебя! Боиииишься? – в голосе Яра слышится издевательский смешок.

Я вздрогнул, оглянулся. Никто. Кадеты писали, Пётр Иванович тыкал указкой в доску, будто хотел заколоть этот несчастный икс в квадрате. Но шёпот продолжался, из-под парты, где тень гуще, чем должна быть.

– Это я, Яр, – голос звенит, как колокольчик, но с сарказмом. – Не дёргайся, никто меня не видит и не слышит. Только ты. Скучно тут, знаешь? Решил заглянуть.

Я наклонился, будто уронил перо, и посмотрел под парту. Там действительно сидел Яр, подтянув колени к самому носу и хитро улыбался.

– Ты что тут делаешь? – шепнул я, стараясь не шевелить губами.

– Спасаю тебя, лекарь волков и гроза лисиц! – он весело хихикает и подмигивает. – Контрольная, да? Я помогу. Я, знаешь ли, в циферках разбираюсь. За сотни лет всё выучишь от скуки.

Сказал он с умным видом и поправил, непонятно откуда взявшиеся очки на носу.

Я несколько раз быстро моргнул. Дух, который знает алгебру? Серьёзно?

– Почему ты мне помогаешь? – шепнул я, косясь на Пётра Ивановича. Яр пожал плечами, но его глаза задорно блеснули.

– Потому что ты мне нравишься. И потому что мне ску-у-учно! – Он протянул слово, как капризный малыш, и добавляет: – Ну и… ты спас волка. Это круто. Давай, соглашайся, или я начну петь под партой, и тебя точно в карцер посадят!

– Тебя все равно никто кроме меня не слышит! – Я недовольно ворчу.

– Так это кадеты не слышат, – он хитро улыбнулся и подмигнул, – а маги очень даже… может быть.

Я не смог сдержать улыбки:

– Ладно, – шепнул я. – Но если я провалюсь, ты будешь мести подвал и в карцер со мной пойдешь.

– Зачем это? – Яр непонимающе захлопал глазами.

– Алгебру вместе учить будем, и сказки мне на ночь будешь рассказывать. – Ехидно проворчал я.

Яр хихикнул, и тень под партой зашевелилась, как живая.

– Договорились, Озеров. Завтра я тут. Не облажаемся! Не бойся!

Я выпрямился, Пётр Иванович бросил на меня взгляд, но, кажется, ничего не заметил. Я выдохнул. Пронесло.

Утро перед контрольной. Мне показалось, я знаю, что чувствует приговорённый к казни. Я натянул мундир, который за ночь отсырел и теперь пахнул плесенью, хотя он новый. В зеркале – бледное лицо, тёмные круги под глазами, щёки впалые. Я стал похож на Яра.

Кошмары не отпустили: чёрная вода, тени, шёпот. Прошлой ночью я опять видел волчонка, но не в лесу – в воде, он тонул, его жёлтые глаза стремительно скрывались в толще воды, а я не мог дотянуться. Проснулся в поту, сжав кулаки. В комнате тихо. Волков сидел за столом, наверное, повторил перед контрольной.

В столовой – тот же гул голосов, запах еды и хлеба. Я быстро затолкал в себя завтрак, постарался не думать о вкусе. Все мои мысли о предстоящей контрольной. Я пытался вчера зубрить, но из этого ничего не вышло. Нельзя запомнить то, что не понимаешь.

***

Класс алгебры сегодня превратился для меня в клетку. Пётр Иванович – наш гений математики – медленно обошёл ряды, и его борода, жёсткая, как проволочная мочалка, вздрогнула при каждом шаге. Глаза – узкие, жёлтые, безжалостные – высматривали жертву.

Он положил передо мной листок. Бумага зашуршала, будто змеиная кожа, и этот звук заполз под кожу, защекотал позвонки.

– Да начнутся твои страдания, Озеров! – пробормотал он, и уголки губ поползли вверх.

Доска оказалась испещрена цифрами. Воздух пах мелом и страхом кадетов. Тиканье часов стало единственным звуком в этом аду.

Я сидел в середине, между Волковым и каким-то первокурсником, не помню как его фамилия. Лисицын опять в дальнем углу, его глаза скрывала рыжая чёлка, но я почувствовал его взгляд – острый, злой. Соколов уткнулся в парту, активно попытался стать невидимкой.

– Время на выполнение – час, – рявкнул Пётр Иванович, стукнув указкой по столу. – Без шпаргалок. Без разговоров. Кто не сдаст, того ждет строгое наказание. Озеров, это к тебе относится.

Класс хихикнул. Я опустил глаза на лист. Уравнения, графики, формулы. Я, кажется, не только формулы забыл, но и цифры.

И тут – шёпот. Тихий, насмешливый, раздался из-под парты:

– Ой, Ромка, да ты прям святая жертва алгебры! Хоть сейчас на костёр! – голос Яра, звонкий, насмешливый, задорный. – Не паникуй! Я тут.

Я наклонился, будто завязал шнурок, и увидел его. Яр свернулся калачиком в тени под партой, его яркие зелёные глаза насмешливо искрились.

– Ты где был? – шепнул я, краем глаза следя за Петром Ивановичем. Учитель, сгорбившись, вывел мелом какие-то закорючки.

– Ску-у-у-чал! – Заунывно тянет Яр, как капризный ребёнок. – Думаешь, легко бродить по теням, пока вы тут с уравнениями сражаетесь? Но я же обещал!

Его палец прошёл сквозь парту и лист с заданиями, как раз в месте первого задания:

– Первое. Пиши: два икс плюс три равно семь. Икс равно два.

Серьёзно? Ну как в такое можно поверить? Дух, который шарит в алгебре? Или я сошёл с ума, или с миром что-то не то… Н-да! Я взял перо, написал.

– А если ты ошибаешься? – шепнул я.

– Ой, не ной! – Яр закатил глаза, но его голос тёплый, как будто он правда хочет помочь. – Я в этих стенах дольше, чем все ваши учебники вместе взятые. Пиши, что говорю, я из тебя еще гения всех математик сделаю.

Он также сквозь парту ткнул в задание пальцем, и мне почему-то показалось, что даже цифры на листке слегка съёжились от его прикосновения.

Я старательно написал, постарался не отвлекаться. Второе задание. Третье. Яр шептал ответы, иногда хихикал, когда я путал знаки, и бормотал:

– Ну, ты и тормоз, Озеров!

Но в его тоне не было злобы, только сарказм и что-то… дружеское? Я почти улыбнулся, меня уже не страшила контрольная и даже Пётр Иванович.

Лисицын вдруг кашлянул, громко, демонстративно. Я поднял глаза – он смотрел на меня, его губы скривились в ухмылке, как будто он знал, что я списываю. Пётр Иванович обернулся, но я уже уткнулся в лист. Яр шепнул:

– Не ведись ты на эту рыжую шавку, пиши дальше.

Я стиснул зубы, писал. Время текло медленно и уныло. Я закончил последнюю задачу, когда Пётр Иванович рявкнул:

– Сдавайте!

Я отдал лист, сердце колотилось. Яр всё ещё был под партой, я услышал его хихиканье:

– Неплохо, Озеров! – шепнул он. – Может, ты не совсем безнадёжен. Приходи в подвал, поболтаем!

Я кивнул, едва заметно, и тень под партой растаяла, как дым.

Контрольная осталась позади, Слава богам прародителям. Я вышел из класса, впереди были ещё уроки, но у меня почему-то появилась какая-то странная уверенность в своих силах…

Столовая залилась жёлтым светом, от которого щи казались ядовитыми. Они расползлись по тарелке, как болотная тина, а каша – серая, липкая – будто шептала: «Съешь меня, если сможешь». Какая же мерзость! Ну, или так, или голод… Я проглотил еду, не различая вкуса. Не смотрел по сторонам, но кожей почувствовал – на меня смотрят.

Тихий шёпот. Сдавленный смешок.

Лисицын… Волков…

Их имена носились в воздухе, сплетни всё никак не улеглись. Но я не вслушивался. Пусть говорят. Пусть смотрят. Плевать!

Я вспомнил, что обещал Яру прийти в подвал. И я пошёл. Не потому, что хотел. Или хотел? Я не знал. Я ещё не решил.

Глава 5

Подвал, как и в первый раз, встретил меня сыростью и холодом. Здесь ничего не изменилось. Вот только мусора, показалось, стало больше.

– О, герой контрольных явился! Будущий гений математики! – голос Яра раздался из угла, звонкий, с насмешкой, но без злобы, похоже, он и правда, был рад меня видеть.

Я повернул фонарь. Он сидел на ящике, болтая ногами, как ребёнок. Он ухмыльнулся, но в его взгляде – любопытство.

– Ты что, всё время тут сидишь? – буркнул я, поставив фонарь на пол. – С крысами болтаешь?

– Угу! – Яр хмыкнул, скрестил руки, будто я его оскорбил. – Крысы – скучные! Только пищат и жрут. А ты, Озеров, – он наклонился вперёд, глаза блеснули и с любопытством рассмотрели меня, – ты интересный.

Я закатил глаза, но уголки губ улыбнулись.

– Спасибо, что ли, – сказал я, опёршись на ящик. – Но если Пётр Иванович проверит и найдёт ошибки, меня накажут. А ты, – я ткнул в его сторону пальцем, – будешь терпеть со мной!

Яр хихикнул, спрыгнул с ящика, приземлился легко, беззвучно, как тень.

– Ошибки? Я, между прочим, сотни лет, каждый год слушаю одно и то же! Тут даже крыса запомнила бы, если бы прожила столько!

Он подошёл ближе, его рубаха шевельнулась, и я увидел, как тени вокруг него задрожали, будто живые.

– Но знаешь, Ромка, тут есть кое-что поинтереснее твоих уроков и контрольных.

Я напрягся. Его тон, впервые, стал серьёзным.

– Что? – спросил я, почувствовав, как сердце ускорилось. Яр оглянулся, будто проверил, не подслушивают ли кто-то. Потом наклонился, его глаза вспыхнули:

– Душевые. На втором этаже. Там… – он сделал драматическую паузу и очень драматические глаза, – там что-то странное творится.

– Странное? – я нахмурился. – Это как?

– Ну-у, – Яр протянул слово, как капризный малыш, и закатил глаза. – Вода там… не просто вода. Шепчет. Течёт не туда, куда должна. И тени… – он понизил голос, – они там шевелятся. Не как я, а… по-другому.

Я сглотнул. Вода. Шёпот. Как в моих кошмарах.

– Может тебе показалось? – сказал я, но голос дрогнул.

– Показалось? – Яр прижал руку к груди, будто смертельно обижен. – Я, между прочим, скрад! Я чую такое, что вам, смертным, и не снилось! – Он фыркнул, отвернулся, но тут же обернулся, глаза загорелись:

– Пошли, проверим? Или боишься?

– Я не боюсь, – процедил я, хотя сердце заколотилось. Вода. Тени. Где-то я это уже видел…

– Ну и отлично! – Яр хлопнул в ладоши и подпрыгнул на одном месте. – Вот и первое приключение! Пошли сейчас?

Он подпрыгнул, но, увидев мой хмурый взгляд, надул губы.

– Ну и ладно, не хочешь – не надо. Но ты бы сам не ходил… если что, я всегда тут. Или там. – Он махнул рукой в сторону теней. – И приходи почаще, Озеров. А то мне ску-у-учно!

Я покачал головой, улыбка появилась на лице, а тепло в груди разгорелось.

– Договорились, – буркнул я, подняв фонарь. – А теперь я пошёл, скоро отбой, мне спать надо.

Яр хихикнул, его фигура растаяла в тенях, как дым.

– До встречи, герой! И молчи про душевые, а то в карцер загремишь или в дурку! – Он исчез, но голос его продолжал звенеть, переливаясь.

Только капли воды стучали, и фонарь мигал, будто подмигивал. Я стоял, сжав фонарь. Яр знал многое из того, что не знал я. Но в глубине, где-то рядом с теплом в груди, я почувствовал что-то другое. Любопытство? Нетерпение?

Сегодня утро началось не с горна, а с душераздирающих криков. Женский визг, топот, громкие голоса в коридоре. Я вскочил с койки, схватил мундир со стула, он зацепился за гвоздь, порвался. Чёрт. Волков уже оказался на ногах, хмурый, зачем-то держал нож в руках. Соколов, как всегда, повозился с сапогами, глаза круглые, как у совы. Трус.

Я выбежал в коридор, где кадеты толпились, шептались, оглядывались.

– Что за шум? – спросил я, протолкнувшись к лестнице. Кто-то из первокурсников, прыщавый, с дрожащим голосом, прошептал:

– Девчонки… в левом крыле… плачут. Говорят, кто-то пытался их утопить!

Я замер. Утопить? Вода. Яр говорил о душевых на втором этаже: «Вода там… не просто вода». Надо было ещё вчера сходить. Коридор загудел, как улей, кадеты побежали к левому крылу, но комендант уже оказался там, и по коридорам разлетелся его крик:

– Разойтись! К построению, щенки! Нечего тут глазеть!

Я увидел их – девочек из старших курсов, их волосы промокли, лица побледнели, глаза покраснели от слёз и испугались. Одна, с толстой русой косой, дрожала, закутавшись в одеяло. Елена Павловна, единственная женщина-преподаватель, обняла её, прошептала что-то. Но преподаватель сама, похоже, испугалась, её лицо побледнело, напряглось.

Я отвернулся, сердце заколотилось. Вода. Тени. Яр знал. А я не послушал, хорошо никто не пострадал…

На построении комендант опять орал про дисциплину, про послушание, но никто не слушал. Все шептались.

– Кто-то держал её под водой, – донеслось от второкурсника.

– В душевой, ночью, – прошипел другой.

– Говорят, вода сама потекла, как живая.

День тянулся, как резина. Уроки – алгебра, физика, астрономия – прошли в тумане. Пётр Иванович не объявил результаты контрольной, но его взгляд слишком часто останавливался на мне. К добру? К худу?

Лисицын сидел в углу, бросал злобные взгляды, но молчал, даже в коридорах проходил мимо молча. Я пытался слушать, что говорили учителя, но все мои мысли сосредоточились на происшествии. О Яре. О том, что он знает.

Вечер. Столовая – тот же запах, гул голосов, тот же шёпот о девчонках.

Крик.

Громкий. Режущий.

Не женский, мужской, хриплый, полный ужаса.

Кадеты вскочили, подносы упали, кружки разбились. Кто-то заорал:

– В душевой! Мальчишки! Быстрее!

Я побежал с толпой, ноги понесли сами. Второй этаж, правое крыло, мужские душевые. Запах сырости, хлорки, железа.

У входа толпа кадетов, на их лицах застыла смесь страха и любопытства. Я протолкнулся, увидел: на полу, весь мокрый, лежал кадет. Третьекурсник, здоровый, как бык, но сейчас он кашлял, хрипел, вода текла изо рта, как из крана. В его глазах ужас и паника.

Обер-инспектор, Семён Арсеньевич, стоял над ним, в его глазах разгорелись голубые искры. Он поднял руки, и я увидел, как вода вокруг кадета шевельнулась, поднялась, как в фонтане, выходила из его рта, носа, лёгких. Она на мгновение зависла в воздухе, как живая. Инспектор прошептал что-то, похоже, какое-то заклинание. Вода упала на пол, растеклась, исчезла.

Кадет надрывно закашлял, тяжело задышал, его лицо из синего медленно приобрело нормальный цвет. Жив. Это хорошо.

– Разойтись! – рявкнул комендант, стоявший за спиной инспектора, и начал расталкивать кадетов. – Нечего тут пялиться!

Я стоял, замер, сердце потихоньку успокоилось. Инспектор использовал магию. Вода послушалась его. Это было красиво. И что уж тут… Результативно.

Я обвёл душевую взглядом и заметил Яра. В углу, куда свет от светильников не доставал. Он не ухмылялся, как обычно, – его лицо было серьезным, почти испуганным. Он поймал мой взгляд, поднял руку, показал на лестницу вниз. Подвал. Потом приложил палец к губам. Я кивнул, едва заметно. Кадеты разошлись, продолжая шептаться, комендант продолжал орать, инспектор увёл третьекурсника.

Подвал. Опять! Может предложить Яру переехать куда-то в менее депрессивное место?

– Яр! – прошептал я, оглянувшись. – Вылезай!

– И чё орать? Крыс распугаешь, кому я свои мемуары рассказывать буду? – его голос насмешливо звенел из-за ящика. Он вышел, сел на ящик и начал болтать ногами.

– Я же говорил, что в душевых что-то странное! А ты не верил!

– Что там творится? – спросил я, подойдя ближе. – Вода… она чуть не утопила того парня. И девчонок. Она была как живая. Это… это как в моих снах.

Яр перестал ухмыляться. Его зелёные глаза потемнели, как болото перед бурей.

– Это не просто вода, Озеров, – сказал он, и его голос стал тише, почти шёпот. – Это… что-то старое. Злое. Я почуял. Оно в душевых, в тенях, в стенах. – Он наклонился, глаза блеснули совсем близко. – И оно знает про тебя.

– Про меня? – я даже почувствовал, как у меня глаза увеличились. – Что про меня можно знать? Я сам о себе ничего не знаю…

Яр пожал плечами, но его лицо осталось напряжённым:

– Ты пахнешь вилами. Твой дар. Вода тебя чует. – Он вдруг фыркнул, как капризный ребёнок. – Я же говорил, сходи, проверь! А ты всё со своими уроками носишься!

– Уроки это важно! Во-первых, я не хочу остаться тупицей, во-вторых… – огрызнулся я, но тут до меня дошло:

– Что ты сказал? Чем я пахну?

Яр издевательски хихикнул, болтая ногами:

– Ну… вилы это такие феи. В озере живут, – он задумчиво протянул каждое слово, словно не хотел говорить. – Они старше… старше ваших городов, ваших домов… дорог. Живут в озёрах, реках, даже в колодцах. Красивые… очень! Но если разозлить, костей не соберешь, – его голос внезапно стал серьёзным, – и не найдёшь!

Он внезапно схватил меня за запястье, его холодные пальцы с силой сжали мою руку. Странно, я думал, его пальцы пройдут насквозь.

– А ты… Ты пахнешь ивовой корой и тиной. Прямо как они. И дар в тебе просыпается. Ты слышишь, как вода тебя зовёт, да? Слышишь, как она шепчет?

Я замер. В ушах действительно раздался шум…

– Вилы рождаются сразу с силой, – продолжал Яр, прищурившись и внимательно меня рассмотрев. – Им не нужно ждать восемнадцати лет, как вам, людям, чтобы дар проснулся. Они с рождения могут топить корабли или лечить раны. А если в роду была вила… – он ткнул мне в грудь, – то и человеческий детёныш может получить её силу. Только кусочками. И сила дара будет зависеть от того, как сильна кровь вилы в вашем роду. – Он замолчал, ухмыльнувшись. Яр отпустил мою руку и откинулся назад, его зелёные глаза сверкнули.

– Вот только предупреждаю – вилы не любят, когда их дар просыпается в людях. Рано или поздно они придут проверить, на что годится их кровь. И тогда… – он сделал жест, будто перерезал горло. – Будет весело.

На секунду повисла тишина, даже вода капать перестала. У меня по спине пробежали мурашки. Вот только таких закидонов судьбы мне и не хватало! И кто это у нас в роду так повеселился? Это получается… какая-то из прабабок в молодости накуролесила, а мне теперь нужно думать, что с просыпающимся даром в четырнадцать лет делать? Да если узнают, что я такой молодой да ранний, меня же на опыты запрут. И изучать будут как зверушку! Вот же гадство!!!

Тем временем Яр резко вскочил, его глаза весело вспыхнули, как два зелёных фонаря.

– Ладно, хватит пугать тебя! – он хлопнул меня по плечу, и от его прикосновения по коже побежали мурашки. – Раз уж ты у нас, похоже, такой особенный, давай проверим твои способности на деле.

Его ухмылка стала почти до ушей.

– Пойдём со мной. В душевые. Ночью. – Он подмигнул, и в его голосе снова появился тот самый задор, будто он предлагал не рискованную авантюру, а весёлую шалость. – Разберёмся, что там за тварь шуршит.

– Ты офигел? – взорвался я, но где-то на задворках сознания я понял, что сам хочу сходить и всё увидеть. Я схожу с ума! Вывод очевиден! Уроки, муштра по полдня, мерзкая еда – не прошли бесследно для организма! Меня пора лечить!

Все боги мира, как же хорошо было в те времена, когда единственное, чего мне хотелось, это рисовать. Не прошло и месяца, а меня потянуло на какие-то не внушающие доверия приключения. Это Яр во всём виноват! Он на меня плохо влияет. Вот если я умру, я так всем и скажу! В моей смерти виноват скрад!

– Чего это я офигел? – Яр надул щёки, будто обиделся. – Я, между прочим, твой друг! Правда, ведь? Пойдём, Озеров, а? Будет весело!

Я покачал головой, но не смог сдержать улыбки. Я с его подачи точно когда-нибудь нарвусь на карцер или того хуже – смерть, зато одному ужасно обидчивому духу будет весело:

– Ладно, – согласился я. – Но если нас поймают, ты будешь мести плац до самого Нового года.

Яр хихикнул, его фигура растаяла в тенях.

– Договорились, герой! Ночью, в душевых. Не опоздай!

***

Ночь. Тишина. Коридоры опустели, только скрип половиц раздавался под сапогами. Я подошел к лестнице, фонарь в руке засветил тускло. Мундир неудобно потянул в плечах.

Душевые. Вода. Яр сказал, там что-то есть.

Я пошёл. Не потому что страшно. Просто надо было проверить.

Яр ждал у входа в правое крыло второго этажа. Он ухмыльнулся, но в этом взгляде была не только привычная насмешка. Что-то другое. Азарт.

– Ну что, герой, не передумал? – прошептал он, нетерпеливо подпрыгнув.

– Не передумал! – буркнул я, сжав фонарь. – Если нас поймают, я скажу, что это ты меня заставил.

Яр залился детским смехом, как колокольчики зазвенели.

– Ой, напугал! Кто ж тебе поверит? Пойдём, Озеров, приключение зовёт! – Он махнул рукой, и тени за ним шевельнулись, как живые.

Душевая – тёмная, пахла хлоркой, сыростью и чем-то металлическим, как кровь. Битая плитка на полу заблестела под светом фонаря, с кранов капала вода, звук отбивался от стен. Я увидел лужицы воды, но они застыли неподвижно, не шептали, не текли, как говорил Яр. Я обошёл душевую, держа фонарь, сердце колотилось. Ничего. Только тени в углах, но они обычные, не живые.

– Ну и где твоё «старое и злое»? – прошептал я, повернувшись к Яру. Он сидел на раковине, болтая ногами и зачем-то внимательно рассмотрел потолок. Я тоже задрал голову и посмотрел. Потолок как потолок, с застарелыми разводами от воды на штукатурке, и кое-где виднелись большие капли, которые вот-вот упадут.

– Не ной, – фыркнул он, скрестив руки. – Я же сказал, оно прячется. Вода, тени – они хитрые…

Он спрыгнул, подошёл ближе, его глаза заблестели.

– Надо позвать.

– Позвать? – я нахмурился, не поняв, о чём он говорит. – Кого?

Яр наклонился, его голос упал до шёпота, как будто он боялся, что стены услышат.

– Иномирное. Тут что-то живёт. Я чувствую. Банник, может. Или хуже.

Он хихикнул.

– Ты должен призвать дар, Озеров. Вода тебя услышит.

– Нет у меня никакого дара! – я сопротивлялся из последних сил, прекрасно поняв, что Яр прав! Есть у меня дар. И я почувствовал его, как тогда, в лесу с волчонком. – Я не умею. Я просто…

– Ой, не начинай! – Яр топнул ногой, как капризный ребёнок, и брызги воды взлетели с пола. – Чувствуешь тепло в руках? Это оно.

Он наклонился ближе, глаза загорелись.

– Повторяй за мной. И не бойся.

Я сглотнул. Тепло. Я почувствовал его, в пальцах. Но как призывать? Я посмотрел на Яра, его лицо стало серьезным, но уголки губ задрожали, как будто он еле сдерживал хихиканье.

– Ладно, – прошептал я. – Что говорить?

Яр выпрямился, его голос стал ниже, почти торжественным.

– «Вода-сестрица, тень-провидица, пред нами явись, с хозяином молвись!»

Он посмотрел на меня, его глаза хитро заблестели.

– Но не просто говори. Чувствуй. Воду. В себе. Закрой глаза, думай о ней. О тепле.

Я закрыл глаза, почувствовав себя идиотом:

– «Вода-сестрица, тень-провидица, пред нами явись, с хозяином молвись!» – Бог Прародитель! Что за бред я несу! И тут в мои мысли ворвался весёлый хохот Яра. Я открыл глаза и увидел, как этот гад хохотал, сложившись практически пополам и прижав руки к животу. Тут моё терпение кончилось, и в него полетел фонарь. Жаль, прошёл насквозь, не причинив духу никакого вреда, только вызвав ещё один приступ хохота.

– Ты… ты… «Вода-сестрица"! – Яр, задыхаясь от смеха, забарабанил кулаком по ржавой раковине. – Ой! Не могу! Да ты настоящий поэт! Может тебе в кружок художественной самодеятельности записаться! Ох, Ромка, да я тебя это до окончания училища вспоминать буду!

Я сжал кулаки, жаль бросить в этого гада больше нечем, фонарь валялся далеко в углу.

– Заткнись лучше, зараза! – прошипел я, почувствовав, как уши загорелись от злости. – Это твоя идиотская идея! Сам придумал этот бред, а теперь ржёшь!

Яр внезапно замолчал. Выпрямился, вытер мнимые слёзы.

– Ладно-ладно, не обижайся… – Он сделал паузу, потом неожиданно серьёзно:

– Но ведь сработало бы, если б ты не орал как резаный.

– Что?!

– Ну да. Ты же весь в комок какой-то сжался, в узел морской завязался. А надо было пропеть, как вот… – Он нелепо закатил глаза, демонстративно сложил руки на груди и фальшиво протянул:

– Воооода-сееестрииица…

Я схватил стоящую у дверей швабру и швырнул в него. Она, конечно, пролетела насквозь. Гадство какое!

– Ты невыносим! – Я развернулся к выходу. – Всё, я спать!

Глава 6

– Эй, стой! – Яр внезапно появился передо мной, его лицо впервые за эту ночь было без усмешки. – Всё-всё, сдаюсь. Прости? А? – и глаза стали такими умильными и такими огромными, что, казалось, сейчас с лица свалятся.

– Серьёзно. Давай ещё раз. Без глупостей. Просто… позовём.

Он подошёл к крану, крутанул его – вода не пошла.

– Эй, ты там? – Яр шарахнул по трубе со всей силы. – Вылезай, поговорим. Чего шугаешься?

Тишина.

Я плюнул под ноги.

– Гений. Теперь оно точно выйдет.

И тут – БАМ! – все краны одновременно взорвались водой. Ледяные струи ударили в потолок, пол, стены. Мы стояли ошалевшие и совершенно мокрые, волосы прилипли к лицу, одежда стала холодной и неприятной.

– Ну вот… – Яр вытер лицо, но ухмыльнулся. – Теперь-то оно точно проснулось.

Воздух сгустился. На плитке, где уже образовались лужи, вода начала собираться в центре душевых. Тонкие струйки со стен, потолка, пола поползли к центру, как железные опилки к магниту.

Яр отступил к двери, впервые без смеха произнес:

– Вот и познакомились…

У раковины, где стоял Яр, заклубился пар – густой, серый, пахнущий мокрым деревом и железом. Он сгустился, и из него вышел… кто-то… Не выше моего пояса, но от этого не менее жуткий. Его кожа – тёмная, будто вымоченная в чае, покрыта блестящей слизью. На нём была рваная рубаха из какой-то грубой ткани. Глаза – белые, с маленькими точками зрачками, посмотрели так, будто видели меня насквозь. Длинные волосы, спутанные, как корни, по ним стекла вода и капала на пол.

– Кто звал? – его голос пробулькал, как вода в засоренной трубе. – Кто смеет?

Свет, тускло освещавший душевые, мигнул, когда он заговорил. Яр схватил меня за запястье – его пальцы оказались холодными, но крепкими.

– Спокойно, Озеров, – прошептал он. – Это Банник. Он… не очень добрый, но поговорить можно.

Я сглотнул. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться. Бог прародитель, это что, нелюдь такая? А я-то уже надеялся, что кошмары, которые не преследовали меня последние пару дней, отступили. Куда там! После такого вообще спать ложиться страшно.

– Я… я звал, – выдавил я, не отрываясь от его белых глаз. – Ты зачем это творишь? Девчонки… парень… они же чуть не утонули!

Банник медленно наклонил голову, внимательно меня рассматривая. Вода стекла с его волос, лужа на полу шевельнулась, как живая.

– Это не я, – прошипел он. – Это вода. Она злая. Она зовёт.

Его глаза сузились, и вдруг мне перестало хватать воздуха – будто я уже оказался на дне.

– Ты пахнешь ею. Водой. Озёрами. Вилами.

Яр дёрнул меня назад. В его глазах мелькнуло беспокойство.

– Ладно, Банник, не заводись! – голос прозвучал неестественно звонко. – Мы просто спросить. Что за вода? Куда зовёт?

Банник замолчал. Только шелест воды стал громче, а лужа у его ног потянулась ко мне – точь-в-точь как в моих кошмарах. Я отступил, вот совсем не хотелось в неё наступать.

– Пойдём, Озеров, – Яр потянул меня к выходу, его пальцы задрожали. – Он не скажет. Пока. Но я был прав, да? Приключение!

Его ухмылка стала не такой уверенной, как была в начале приключения. Тоже мне горе-авантюрист! Ну, ничего. Я всё равно найду амулет, который сделает его материальным, и тогда точно что-нибудь в него брошу!

Я кивнул, не отрывая глаз от Банника. Его белые глаза проводили нас.

– И я был прав! Я был прав! – начал прыгать Яр, когда мы вышли в коридор. – Ты Вила! Банник подтвердил. Ну, поздравляю, теперь ты официально не только бездарь, но и наполовину водяная нечисть!

И тут он неожиданно показал мне язык. О Боги! Духу больше сотни лет, а он вёл себя, как малолетка! А кстати, сколько ему лет? Надо будет узнать. Я недовольно посмотрел на него.

– Эй, не кисни! – Яр обогнал меня и заглянул в глаза. – Это же круче, чем быть очередным обычным человечком. Ты теперь… это типа, избранный.

– Избранный для чего? – буркнул я, остановившись. – Чтобы вода в раковине от меня сбегала?

Яр фыркнул, и в его глазах мелькнули бесята.

– Ну… хотя бы теперь понятно, почему тебя так тянет в душевые. Особенно в девчачьи.

Смех Яра разливался ещё долго, после его мгновенного исчезновения. Амулет! Мне нужен амулет! Подумалось мне, и я направился в подвал.

Яр уже сидел на своем любимом ящике посреди подвала и хитро улыбался.

– Ну что, Озеров, как тебе приключение? Н-да, Банник – не шутка.

– Он врёт, – я подтащил ещё один ящик поближе к Яру и сел. – Про злую воду. Я видел его глаза. Он что-то скрывает.

Яр хмыкнул, но не поспорил.

– Может, и врёт. Банники – они такие. Хитрые, как лисы. Хочешь знать правду? Иди в библиотеку. Там есть книга. Старая. «Тени и воды» называется, автор – какой-то Фёдор Вронский. Найди её. Там про духов, про банников и про другую нечисть.

– Библиотека? – я нахмурился, сжав фонарь. – Ночью? Если меня поймают…

– Ой, не ной! – Яр закатил глаза, как капризный ребёнок. – Пойдёшь после уроков, герой. Или боишься, что комендант тебя в карцер за чтение отправит?

– Не боюсь, – я ответил с улыбкой, – ты же со мной пойдёшь!

И я наклонился и хлопнул его по плечу. На миг замер. Рука не прошла насквозь, как раньше фонарь. Значит, этот паразит умел менять… ну пусть будет агрегатное состояние… как в физике. Как вода – твёрдая, жидкая, газообразная.

Яр фыркнул, но потом его лицо посерьёзнело.

– Слушай, Озеров, Банник тоже почувствовал в тебе вилу. И если он врёт, тебе надо знать, почему.

Я кивнул. В голове же постоянно крутилось имя – Вронский. Где-то я слышал это имя. София? Дядя? Не могу вспомнить. Но Яр прав. Я должен выяснить.

– Ладно, – согласился я. – Ты со мной пойдёшь?

Яр хихикнул и вскочил с ящика.

– В библиотеку? Ску-у-учно! Но я буду рядом. В тенях. – Он махнул рукой, и его фигура растаяла, как дым.

– Не облажайся, Озеров!

***

Утро – как всегда началось с душераздирающего звука горна. В такие моменты желание убивать просыпалось раньше, чем мозг. Вот точно, в последний день учёбы найду и украду эту гадость, или сломаю, если это какой-то хитрый артефакт.

Уроки тянулись очень медленно. Сегодня у нас впервые за две недели должен быть урок алхимии. Ходили слухи, что прежний преподаватель переборщил с экспериментами – то ли выпил не тот эликсир, то ли случайно превратился во что-то не слишком приятное. В эту чушь про превращение я, конечно, не поверил. Хотя…

Дверь распахнулась с грохотом, и в класс ввалился… ну, допустим, преподаватель.

Маленький, толстенький, с круглыми щеками и взъерошенными рыжими волосами, он напомнил взволнованного хомяка, который тащил на себе полбиблиотеки. В руках – гора свитков, под мышкой – стопка книг, а за пазухой поблескивали маленькие стеклянные баночки с разноцветными жидкостями.

– Здравствуйте, господа кадеты! – провозгласил он, задыхаясь от восторга, ну или от тяжести ноши. – Я – профессор Альберт Фон Зигель, ваш новый преподаватель алхимии!

Он сделал торжественный шаг вперёд – и тут же споткнулся о ножку стула.

БА-БАХ!

Свитки разлетелись по полу, книги шлёпнулись в разные стороны, а баночки весело зазвенели, но, к счастью, не разбились. Учитель же, даже не поднявшись, тут же принялся собирать свои пожитки.

– О! Прекрасно! – раздался из-под стола его голос, будто ничего не случилось.

– Как я и говорил – алхимия это потрясающая наука! Вы научитесь превращать свинец в золото, создавать эликсиры молодости, а может, даже… – он вылез из-под стола, подобрав последний свиток, – …найдёте философский камень!

Он подмигнул, как будто только что поделился величайшей тайной, затем пододвинул стул к доске, вскарабкался на него, с некоторым трудом, и крупными буквами вывел:

«АЛХИМИЯ: ОТ МЕЧТЫ К РЕАЛЬНОСТИ»

Потом обернулся к классу, засияв:

– Ну что, господа, готовы к чудесам? – Профессор Зигель обвёл класс восторженным взглядом, попутно попытавшись удержать равновесие на шатком стуле.

В классе повисла тишина. Кадеты переглянулись – кто с недоверием, кто с едва сдерживаемым смехом. Сзади кто-то прошептал:

– Да он сам по себе уже чудо-чудесное и диво-дивное.

Яр, внезапно появившийся под моей партой, тут же фыркнул.

– Прекрасно! Вижу, вы уже прониклись! – Зигель, казалось, даже не заметил реплики. Он спрыгнул со стула, к счастью, не упав, и схватил одну из баночек. Жидкость внутри переливалась ядовито-розовым.

– Сегодня мы начнём с малого – с эликсира ясности ума!

Он поставил склянку на стол так резко, что кадеты, сидевшие на первых двух партах, инстинктивно отпрянули назад.

– Кто-нибудь знает, из чего его делают?

Молчание.

– Из обычной мяты, господа! – воскликнул он, будто объявил о великом открытии. – Но! – его палец торжественно поднялся вверх, – Если добавить щепотку порошка лунного камня и каплю росы, собранной в полнолуние…

Он сделал паузу для драматизма.

– И перо из… хм… хвоста полярной совы, – добавил Яр, попытавшись сдержать хохот.

А учитель, похоже, не заметил его пусть и тихого, но слышимого шёпота, потому продолжил, как ни в чём не бывало:

– То можно получить нечто совершенно иное.

Из кармана он вытащил крошечный мешочек и высыпал в баночку серебристый порошок. Жидкость тут же вспенилась, став густой и фиолетовой.

– О… – прошептал кто-то.

– Хотите увидеть, что будет дальше? – Зигель хитро ухмыльнулся и обвёл класс глазами. – Тогда… кадет Озеров, подойдите-ка сюда!

Я замер. Что?

Яр тут же стукнул меня по колену:

– Вперёд, «избранный», покажи всем свою крутость!

Я медленно встал и подошёл к учительскому столу. Профессор протянул мне склянку.

– Дуйте на неё.

Я заколебался, но любопытство взяло верх. Сделал лёгкий выдох – и жидкость взорвалась миллионом сверкающих брызг, которые, однако, не обожгли, а мягко опустились на парты, как искорки.

Класс ахнул. А я поспешил вернуться на своё место.

– Вот что значит правильный состав! – Зигель удовлетворённо кивнул. – А теперь, господа, достаём учебники! Сегодня мы изучаем…

Он обернулся к доске, но тут раздался громкий хлопок – оставленный им на столе эликсир внезапно задымился, а крышка склянки начала подпрыгивать.

– А… Это нехорошо, – профессор засуетился. – Кажется, я переборщил с лунным камнем… Всем под парты!

Кадеты бросились под парты, загрохотав стульями. Яр заливался хохотом и продолжал сидеть в тени парты. А я, всё ещё держа в руках учебник, уставился на бурлящую склянку.

Что-то мне подсказывало, что этот урок запомнится надолго всему училищу. И если профессора сегодня же не уволят, этот предмет станет моим любимым…

БА-БАХ!

Фиолетовый дым заполнил класс, запахнув одновременно жжёным сахаром и медной проволокой. Кадеты закашляли, кто-то зачихал, а с потолка посыпалась штукатурка.

– Прекрасно! – раздался из облака дыма восторженный голос профессора. – Практически учебный пример спонтанной трансмутации! Только, кажется, я забыл уточнить пропорции…

Яр выглянул из-под парты, вытерев слёзы от смеха:

– Ну что, Озеров, как тебе твоя первая алхимия? Тебе не кажется, что с таким взрывоопасным преподом, твои умения исцелять станут о-о-о-очень популярными!

Я хотел ответить, но в этот момент дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, выбив большой кусок краски. На пороге стоял начальник училища – высокий, как жердь, с лицом, покрасневшим от ярости. Я видел его только раз, в самый первый день, на торжественном построении.

– Фон Зигель! – его рёв заглушил даже звон в ушах от взрыва. – Это что ещё за…

Он не успел закончить. Из дыма выскочил профессор, его рыжие волосы, теперь с лёгким фиолетовым отливом, торчали в разные стороны, как у испуганного ёжика. В руках он сжал всё ещё дымящуюся склянку.

– Директор! Как вовремя! – Зигель засиял, будто не заметив гнева начальства. – Я как раз хотел продемонстрировать новый метод вентиляции помещений! Видите, дым уже поднимается к вытяжке!

Он указал вверх, где фиолетовые клубы действительно начали медленно тянуться к потолку.

Директор открыл рот, закрыл, потом снова открыл, а лицо его покраснело ещё сильнее:

– Вы… Вы… – он задыхался от ярости. – После уроков ко мне! Всему классу – наряд вне очереди!

Развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Тишина. Потом Яр медленно начал хлопать.

– Браво профессору! Минута знакомства – и он уже всех под раздачу подвёл. Это талант! – Я не смог сдержать улыбки.

Зигель вдруг посерьёзнел.

– Господа, – сказал он тихо, – настоящая алхимия всегда требует жертв. Сегодня это – ваше свободное время.

Потом его глаза хитро сверкнули.

– Но завтра… завтра мы попробуем что-то по-настоящему интересное.

Я боюсь даже представить, что это будет… похоже, наш класс станет пожизненно дежурным! Зато приключение, как любит говорить Яр.

***

После уроков я пошёл в библиотеку. Тяжёлая дубовая дверь заскрипела железными петлями, когда я вошёл. Воздух густой – пахнет пылью, старым пергаментом и воском, что каплями застыл на подсвечниках. Полки вздымались до самого потолка, их дерево потемнело от времени, корешки книг – потрёпанные, с потускневшими надписями, стояли плотными рядами на каждой полке.

Библиотекарь, старуха с кожей, похожей на сморщенный лист бумаги, задремала за массивным столом. Её очки съехали на кончик носа, а из полуоткрытого рта вырвался тихий храп, похожий на шипение чайника. Перед ней – раскрытый фолиант с пожелтевшими страницами. Жаль, не увидел названия этой снотворной книги. Я бы Яру дал почитать, может, отдохнул бы пару дней.

Я осторожно пробрался между стеллажами. Где-то заскрипела половица, и старуха закряхтела во сне, поправила очки, но не проснулась. Тени от высоких окон легли на пол полосами, будто следы от решётки. Где-то на верхней полке заскреблась мышь.

Мне нужно было найти «Тени и воды», Фёдора Вронского.

Что ж, попробуем начать поиски по алфавиту. Вон над каждым шкафом красуются большие литеры, выведенные когда-то белой краской. Каждой литере свой шкаф, мне нужен был третий. Я пробрался между полок и начал перебирать корешки, пальцы покрылись пылью, запахли плесенью.

Наконец нашёл – толстая книга, переплёт из грубой кожи, холодной и слегка липкой на ощупь. Я сел в угол, где свет от лампы едва доставал, и открыл. Страницы захрустели, запахли болотом.

Банник. Вот оно. «Дух бани, малорослый, но коварный. Обитает меж горячих камней и мутных луж, где пар становится его дыханием, а вода – руками. Шутник по нраву, но ярости его нет предела, если потревожить его покой. Может задушить паром, утянуть в кипяток, наслать видения. Властвует над всей влагой в своих владениях – от капли на потолке до кипящего котла».

Теперь я точно знал, что Банник врёт. Нет никакой «злой воды». Это всё его проделки. Вот же старый хрыч! Я пролистал дальше, необходимо было найти, как с ним справиться.

Ага, вот здесь: «Банника можно изгнать огнём – но не простым, а тем, что пропитан солью, освящённой в полнолуние. Сожги его логово. Огонь должен быть голубоватым, как зимний рассвет, и тогда…» Дальше чернильное пятно, и две строки невозможно было прочесть. «Но знай: банник цепляется за свою обитель до последнего. Он будет шептаться в дыму, обвивать ноги пеплом, лизать твою кожу горячими языками пара – лишь бы ты дрогнул и убежал, оставив хоть уголок нетронутым. И если ему это удастся… Он придёт за тобой. Не в баню. Не в подвал. Он проберётся в то место, где ты чувствуешь себя в безопасности. В твою постель. В твой чай. В твои сны. И тогда уже не огонь понадобится…»

Офигеть!!! Серьёзно? Сжечь душевую? В училище? Да меня не просто в карцер! Меня самого сожгут! В центре плаца! Чтоб другим неповадно было.

Глава 7.

Я закрыл книгу. Так, жечь не вариант, по вполне очевидным причинам. К тому же я не хотел потом Банника в чае искать, он тут и так на помои похож, а со вкусом Банника… Ве-е-е-е!

И что мы будем делать? Я забарабанил пальцами по влажной обложке книги. Банник врал. Это понял. Но почему? Что он хочет? Это нужно было выяснить. А для этого нужно было поговорить. Значит, ночью пойдём разговаривать…

Н-да! План, конечно, так себе, но попробуем.

Я закрыл книгу и поставил её обратно на полку. Всё равно, кроме жутких сказок и советов по поджогу, тут ничего полезного.

До встречи с Банником не мешало бы домашку сделать, не хотелось как-то опять наряд вне очереди получить. Я уже повернулся к выходу, но в последний момент что-то зацепило мой взгляд – в соседнем шкафу, между потрёпанными томами по истории алхимии, виднелся странный пробел. Как будто…

Я подошёл ближе.

Между «Искусством трансмутации» Громова А.В. и «Трактатом о философском камне» Грузнова И.Э. – узкая щель. И в ней… Что-то блеснуло.

Я протянул руку и наткнулся на холодный металл. Это не книга.

Металлическая пластина, тонкая, как лезвие, вставлена между соседними томами. На ней – выгравированные символы, похожие на волны и спирали.

Я осторожно вытянул её.

И тут… За моей спиной что-то упало.

Я обернулся на звук, книга, которую я только что вернул, теперь лежала на полу. А на её месте… Фолиант. Толстый, в кожаном переплёте, которого не было там секунду назад. На корешке – знак в виде капли, будто выжженный раскалённым железом.

Я медленно протянул руку…

– Ой-ой-ой, – раздался за спиной знакомый голос. – А кто это тут нашёл то, чего не прятал?

Яр сидел на подоконнике, болтая ногами.

– Интересно, – он наклонил голову, – оно само тебя нашло или это ты такой везучий?

Я замер с рукой в сантиметре от фолианта.

Кожаный переплёт оказался мокрым – не просто влажным, а по-настоящему сырым, будто книгу только что вытащили из озера. Но полка под ней осталась сухой.

– Ну чего ты ждёшь? – Яр спрыгнул с подоконника и сделал театральный жест. – Открывай!

Я глубоко вздохнул, зажмурился и схватил книгу. Хлюп.

Из-под обложки брызнула вода – густая, зеленоватая, с запахом тины. Я едва успел прикрыть лицо второй рукой.

– Оу, – Яр приподнял бровь. – Плюётся. Мило.

Фолиант сам раскрылся на середине. Страницы оказались совершенно пустыми – если не считать одной-единственной строки, написанной тёмно-синими чернилами:

«Ты уже знаешь, где искать ответы».

Яр присвистнул:

– Ну вот, теперь у нас есть книжка-загадка. Жаль, что не раскраска. Может, она и будущее видит? – и он потянулся к книге, но та резко захлопнулась сама собой. – Ой, какая стеснительная!

Внезапно где-то в глубине библиотеки раздался громкий стук – будто кто-то швырнул на пол тяжёлый том.

– Кто там?! – донёсся скрипучий голос библиотекарши. – Кто это там шумит?! Тишина!!! – библиотекарша гаркнула так, что даже Яр подпрыгнул и схватил меня за руку:

– Бежим, герой! А то сейчас тебе не только с Банником разговаривать придётся!

Мы рванули к выходу, я бережно прижал фолиант к груди. По-моему, книга пульсировала в такт моему сердцу. Спустившись на один этаж вниз и скрывшись за углом, мы замерли в полутёмном коридоре, моя спина прижалась к холодной стене. Фолиант в моих руках, казалось, дышал. Или у меня начались галлюцинации от стресса. Я повернулся к Яру:

– Что это вообще такое? – выдохнул я, кивнув на книгу и ощутив, как по моим пальцам стекают капли воды, хотя книга казалась сухой.

Яр склонил голову, его зелёные глаза в темноте засветились, как у кота.

– Это, мой наивный друг, «Гримуар Водяных». Это не книга. – Он замялся. – Это живой кусочек древней магии.

Он провёл пальцем по обложке, где призрачно мерцал символ в виде трёх причудливо переплетённых капель. Книга опять брызнула водой, и мне показалось, что целилась она именно в Яра. Я нервно хихикнул.

– Тьфу! – отплевался Яр. – Такие фолианты не лежат на полках. Они являются тем, кто… ммм… начинает превращаться.

– В кого?! – мой голос почему-то просел и дал трещину.

– В того, кем должен стать. – Яр вдруг стал серезным.

– Очень понятно. Спасибо. – Я не удержался от язвительности. У меня явно портился характер, и виноват в этом был вот этот гадёныш!!!

– Он будет расти вместе с твоим даром. Сегодня – несколько страниц, а завтра…

Он сделал выразительный жест, показав толщину воображаемого тома.

Где-то сверху донёсся скрип двери – библиотекарша вышла на поиски. Я инстинктивно прижал Гримуар крепче, и он в ответ… тихо заурчал, как довольный котёнок. Да ладно?!

– Поздравляю. – Фыркнул Яр, усмехнувшись. – Теперь ты официально нянька для водяной нечисти.

В этот момент Гримуар раскрылся сам, показав первую страницу. На ней дрожали всего три слова, написанные синими чернилами: «Разбей отражение Скрада».

В этот момент Гримуар раскрылся сам, показав первую страницу. На ней дрожали всего три слова, написанные синими чернилами: «Разбей отражение Скрада».

– Чего?!? – Яр завопил так, что у меня зазвенело в ушах. – Ах ты гадкая книжонка! Убить меня вздумала? Да я тебе каждый листочек выдерну и сожгу! Я тебя в солёной воде утоплю! Я на каждой твоей странице… похабный рисунок нарисую!!!

Он продолжал сыпать угрозами и проклятиями на несчастную книгу, одновременно пытаясь вырвать её из моих рук. Такой эмоциональный взрыв, наверное, сказался на его умении контролировать своё агрегатное состояние, потому что, как он ни старался, его руки проходили сквозь Гримуар. Или это магия книги так оборонялась.

– Да я старше тебя! Ты – упущение сборщика макулатуры! – продолжал вопить Яр.

А я не выдержал. Сполз по стене на пол и от души расхохотался. Ничего более абсурдного я себе и представить не мог. Яр неожиданно замолк и ошарашенно посмотрел на меня. А я всё никак не мог остановиться. Слёзы выступили на глазах, воздуха временами не хватало, но смех всё никак не остановился. И я с удивлением заметил, что мне стало легче, вот просто физически. Если до этого мне казалось, что весь мир лежал на моей голове, то теперь я не почувствовал эту тяжесть.

Нет, я не забыл гибель отца, исчезновение брата, поступки дяди, угрозу, которая нависла над Соней, мой странный дар и прочее-прочее-прочее. Вот только сейчас я понял, что это просто жизнь. Так будет, проблемы будут появляться каждый новый день. Но, как говорил папа: «Трудности показывают, кто мы есть на самом деле». А я только сейчас понял, что я хочу стать достойным главой своего клана. Смех постепенно стих, и я вытер глаза тыльной стороной ладони, всё ещё с трудом переводя дыхание и подхихикивая.

– Приболел? – участливо, и одновременно язвительно, спросил Яр, наклонился и заглянул мне в глаза. – Ромочка, а дай мне свою книжку подержать. А? – От такой сладости в голосе духа у моей книжки, точно страницы слипнутся.

– Не-а! – я хитро подмигнул скраду и начал подниматься с пола.

– Ну, Ромочка? Ну, пожалуйста? – продолжал упрашивать дух елейным голоском.

– Ты чего на неё… него… как правильно, то? Гримуар – он. Книга – она. – Я покосился на книгу, которая никак не отреагировала на мою словесную дилемму. – А ладно! Так чего ты на него набросился?

Яр стоял, повернувшись ко мне спиной и низко склонив голову, всем своим видом показав обиду и разочарование в людях, книгах и во мне в первую очередь.

– Не скажу! – буркнул он, не поворачиваясь.

Я глубоко вздохнул и подошёл ближе. Ну не мог же я бросить своего единственного друга в таком состоянии. О, Бог Покровитель! Дожил, я Скрада назвал другом, да ещё и единственным. Я опять нервно хихикнул, но быстро взял себя в руки.

– Яр, я серьёзно! Я не понял, что произошло. Почему ты так… – я на минуту задумался, – испугался.

Яр резко повернулся ко мне и сверкнул глазами, но потом всё же начал говорить.

– То, что было написано… это один из способов… – он замолчал и внимательно рассмотрел пол. Похоже, продолжения не будет.

– Яр. – Я тихо позвал духа. – Я понимаю, что наш потрескавшийся во всех местах пол вызывает неподдельный интерес, но… один из способов чего?

– Убить меня… – почти неслышно выдохнул дух.

Я хлопнул глазами и внимательно посмотрел на книгу. Гримуар последние несколько минут вёл себя как совершенно обычная книжка, даже перестал быть мокрым на ощупь. Н-да. Интересно. Тем временем Яр продолжил:

– Я Скрад! Я почти бессмертный, но и меня можно убить. Таких способов немного, и все они – тайна. А эта… книжка рассказала тебе один из них. – Он горестно вздохнул и посмотрел на меня, в глазах что-то подозрительно поблескивало.

Я попытался положить руку на его плечо, у меня получилось, похоже, Яр и правда успокоился:

– Не переживай! Я никому не скажу! Никогда! – Яр всё ещё смущённо смотрел на меня из-подо лба. – Ты мой друг! Я тебе обещаю!

Яр улыбнулся, и глаза его сверкнули привычным ярко-зелёным огнём.

***

Я осторожно заглянул в комнату, очень надеясь, что все ушли на ужин. Мне повезло, никого не было. У меня есть время придумать куда спрятать эту бесноватую книжку. Очень не хочется чтоб ее кто-то нашел. Еще утопит к чертем придурка, а меня тогда точно сожгут.

Я положил Гримуар на стол, снял мундир и повернулся, чтобы повесить мундир на спинку стула. И замер.

Стол был пуст.

– Да ладно?! – прошептал я, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Первая мысль – Яр – гаденыш! Но потом я понял, что Яру в руки книга бы так тихо не далась.

Я склонился над столом, провел рукой по гладкой деревянной поверхности – ни пылинки, ни намёка на влагу от мокрой книги. Заглянул под стол, в надежде, что книга просто свалилась. Не-а. Не повезло. Следующие несколько минут я тщательно обыскивал все вокруг: заглянул под кровать, задрал матрас, проверил на тумбочке, в тумбочке, за тумбочкой и даже под ней! Ни следа…

Вытекла она что ли?

Сел на стул, потирая виски. Еще раз заглянул под стол. Результат нулевой. Думай, Рома, думай! Мои пальцы бессознательно забарабанили по столу. Тук-тук-тук.

И вот тут я охр… хм… очень удивился!

Стол завибрировал, с каждой секундой все сильнее. В центре стола, прямо на столешнице, появилась маленькая искорка. Дерево в этом месте потемнело, стало влажным на вид, как лужица. Искорка становилась все ярче и больше. И, наконец, медленно, как всплывающий со дна предмет, из столешницы показался переплёт Гримуара, а над ним продолжала сиять яркая искра.

Дзи-и-и-нь! Громко сделала искорка и рассыпалась в облако блесточек.

– Апчхи! – а это я уже не выдержал и чихнул.

– Ох, ты ж ё! – вырвалось у меня.

Гримуар сам собой раскрылся, демонстрируя чистые страницы.

– Насколько я понимаю, это ты так прячешься? В столе… Н-да. А вызвать тебя можно, если постучать? А если постучит кто-то другой? Какой-то ненадежный тайник получается.

И тут на странице начала проступать надпись: «Только для твоих рук».

Я невольно улыбнулся.

– Отлично! Слушай, а ты всегда планируешь проявляться с такими спецэффектами?

На странице книги появился вопросительный знак. Я хлопнул себя по лбу, откуда этот многовековой фолиант знает, что такое спецэффекты.

– Рома, ты тупица.

«Не уверен» – ответила книга. Я опять потер виски и решил, что на осенних каникулах схожу к лекарю… или мир сошел с ума, или я… зато теперь я знаю, что к Гримуару нужно обращаться как к нему, уже проще. Так, вернемся к важному!

– Ты можешь в следующий раз появиться без трясучки, света и блесточек? – Вместо ответа книга мгновенно исчезла.

– Эй! Ты куда? Обиделась? То есть, обиделся? Да что ж мне так везет на капризных магических сущностей. – Я прикрыл глаза. А когда открыл, Гримуар уже лежал на столе, сияя белоснежными страницами. Спецэффектов в этот раз не было.

– Какая… ой, какой ты молодец. – Я притронулся пальцем к чистому листу, который тут же помахал мне верхним уголком. Офигеть! Мне нужно все это переварить. Что-то как-то это слишком…

– Можешь спрятаться пока? А я как освобожусь и найду возможность, мы пообщаемся?

Гримуар медленно, словно нехотя закрылся и тут же исчез в толщине стола. Я вздохнул и пошел в столовую. Ужин уже давно начался, да и есть хотелось ужасно.

***

Ночь в училище это тишина. Глухая, тревожная, на грани – стоит упасть хоть капле воды, и она лопнет как мыльный пузырь.

Идти на встречу с Банников не хотелось, но вариантов не было. Если он и правда кого-то утопит, это уже будет моя вина. Бездействие тоже поступок. Знать и ничего не делать, всегда хуже, чем попытаться и потерпеть неудачу. Я крался по коридору, фонарь в руке плясал, бросая жёлтые блики на стены. Половицы скрипели ровно так, чтобы казалось – кто-то идёт сзади.

Яр уже тут.

Прислонился к дверям душевой, его зелёные глаза горят в темноте, как два фонаря.

– О, герой вернулся! – шепчет он, подпрыгивая, – а я думал, ты передумал! А ты, смотри-ка, смелый!

Я промолчал и постарался не закатывать глаза, просто крепче сжал фонарь.

– Ну чего молчишь? – Яр подпрыгнул, как мячик. – Страшно?

– Да заткнись уже, – буркнул я, но рот сам предательски расплылся в улыбке. – Если поймают, скажу, что я лунатик, у меня кошмары. И надоедливые галлюцинации. – Я трудом удержался, чтобы не показать Яру язык.

Яр залился своим звонким смехом, но тише обычного.

– Ой, ну попробуй! Тебя – в карцер, а меня… – он растворился в воздухе и материализовался у меня за спиной, – я же просто сон!

Его холодные пальцы защекотали шею.

Я вздрогнул, отбросил его руку, но тени вокруг вдруг шевельнулись – точно в такт.

– Пойдём, – Яр вдруг посерьёзнел, его голос утратил привычную язвительность. – Он уже знает, что мы идём.

Душевая – та же сырость, запах хлорки и железа, как кровь.

С кранов капало. Звук раздался чётко, как метроном, но между каплями – пауза на секунду дольше, чем нужно.

Яр сидел на раковине, болтал ногами, но его зелёные глаза не смеялись.

– Ну, давай же, Озеров, – прошептал он, и его голос впервые был без издёвки. – Ты же знаешь, что нужно сделать.

Я глубоко вздохнул, сжал кулаки. И почувствовал, как где-то в груди зародилось тепло, которое быстро разлилось по телу, кончики пальцев загорелись и закололи.

– Банник! – позвал я, почувствовав, что голос изменился, стал громче и сильнее.

Воздух сгустился, стал тяжёлым, как вода перед бурей. Пар поднялся от пола – не белый, а серый, с запахом мокрой псины и гари. Я закрыл глаза на секунду. Открыл. Он здесь.

Банник. Смотрел прямо в меня.

Пар заклубился вокруг него, как живой плащ.

– Опять ты, – прошипел он, голос – как бульканье в трубе. – Чего хочешь, вила?

Я сжал кулаки – ладони загорелись, будто в них зажали угли.

– Правду, – сквозь зубы вырвалось у меня. – Ты врёшь про злую воду. Это ты топишь людей. Зачем?

Банник хрипло хихикнул, его белые глаза сузились в щёлочки.

– Вода хочет. Она голодна, – пробулькал он, и лужа у его ног поползла ко мне, как живая. – Я лишь… помогаю.

Я отступил:

– Врёшь! – голос задрожал, но не от страха, а от ярости. – Гримуар Водяных сказал – вода не злая. Ты её заставляешь!

Банник на секунду замер, глаза его прищурились:

– Тебя признал Гримуар… что ж… и такое может быть…

За моей спиной Яр фыркнул, но в его голосе уже не было привычного балагурства:

– Ну же, банник, колись! – он спрыгнул с раковины и сделал шаг вперёд, его тень на стене дёрнулась, будто хотела вырваться, но не могла. – Или ты не боишься, что мы твоё пристанище спалим?

Банник вздрогнул и, кажется, стал больше. Его глаза вспыхнули – не просто белым, а ядовито-голубым, как молнии в грозу.

– Спалить?! – его голос разорвал тишину. Пар вокруг него заклубился, стал обжигающим. – Вы, люди, уже спалили! Мою баню! Мою милую, тёплую, родную, деревянную!

Он ударил когтями по кафелю, раздался треск, как от ломающихся зубов.

– А это… – он тыкал кривым пальцем в стены, в трубы, в свет ламп. – Это что?! Холодная, мёртвая коробка! Ни души, ни тепла! Да я здесь, как в могиле!

Стены душевой вдруг покрылись каплями – не водой, а чем-то густым и серым, как смола.

Глава 8

Яр резко схватил меня за рукав:

– Озеров, нам пора…

Но Банник уже не слушал.

– Вы спрашиваете, почему я топлю?! – его голос зазвенел как ультразвук, от него застыла кровь. – Потому что вы отняли у меня дом! Отняли у меня душу! Мою жизнь! А теперь… я отниму у вас ваше. Чтоб знали! Чтоб боялись! Это был мой дом. А вы, люди, лезете, ломаете, гадите!

Я отступил, фонарь задрожал. Его гнев – как волна, давил, душил. Яр схватил меня за руку, его пальцы оказались холодными. Давление усилилось, я услышал голос Яра, как сквозь вату:

– Спокойно, Озеров, – прошептал он, но сам был бледнее, чем обычно.

Давление усилилось, так же как и гул в голове, сплошным потоком зазвучал рёв воды, крики чьих-то голосов. И я понял, что совсем немного и что-то случится… и я не мог ничего сделать. И тут тепло в моей груди стало горячим угольком. Шум стал невыносимым, захотелось зажать уши и закричать:

– Ти-ши-на! – уголёк в груди лопнул, и я почувствовал, как от меня во все стороны разошлась волна какой-то энергии.

– Ой-ё! – в наступившей тишине послышался голос Яра. Я обвёл душевые взглядом: капли на стенах высохли, лужи на полу исчезли, пар рассеялся, даже краны перестали капать. Банник стоял на том же месте и широко распахнутыми глазами внимательно смотрел на меня. Похоже, истерика прошла. Я выдохнул.

– Ну что? Поговорим серьёзно? – устало спросил я и сел на пол, хорошо хоть теперь сухой. Яр сел рядом, поставил локти на колени, положил на руки подбородок и перевёл взгляд с меня на Банника, который всё ещё стоял и теперь смотрел на нас свысока.

– Ой, да не жмись ты, как девица на выданье, – хихикнул Яр и хлопнул рукой по полу рядом с собой. – Садись, давай. Думать будем!

– О чём тут думать? – проворчал Банник, но, тем не менее, сел. – Думаешь, если ты, вила, сильнее меня, то я подчинюсь? А вот и не угадал.

– Я не хочу, чтобы ты подчинялся, а хочу договориться.

– Договориться? – прошипел он. – Принесите мне тепло. Душу. Тогда, может, я перестану.

– Я же говорил, банники – психи! – вставил Яр своё ценное замечание, Банник недовольно покосился на него, но Яр не заметил, – где мы тебе здесь душу-то найдём?

– А если не здесь, – мне пришла бредовая идея. – Бабушка!

– Что бабушка? – Яр уставился на меня. – Принесём бабушку в жертву? Не жалко старушку?

– Ой, дура-а-ак! – простонал я и прикрыл глаза рукой. Ну, за что мне это… я что грешил в прошлой жизни…

– Во-первых, мою бабушку в жертву принести никому не удастся. Графиня сотрёт с лица земли весь клан только за попытку. Во-вторых, родовое имение Озеровых окружают деревни. А в любой деревне полно бань. Старых, деревянных, с теплом, с душой.

Теперь я уже обратился к Баннику, который зло косился на нас, но молчал, переводя взгляд с одного на другого:

– Ты сможешь найти там дом, тот, который понравится. И будешь жить там. Там тебе будет хорошо?

– Озеров, ты гений или псих? – сказал Яр, хлопнув в ладоши. – Увезти Банника? В деревню? Это ж… – он замолчал, глаза заблестели. – А знаешь, круто!

– Деревня? – задумчиво прошипел Банник, и теперь в его голосе – не только злоба, а что-то ещё. Тоска.

– А не врёшь? Люди врут…

– Не вру, – устало сказал я. – Поедем на каникулах. Я отвезу тебя. Выберешь баню. Будешь там жить.

– Слушай, Банник, соглашайся! – Яр хихикнул. – Лучше, чем тут мучиться, а?

Банник прохрипел, его когти процарапали плитку пола, а под ним начала появляться лужа.

– Деревянные? Тёплые? – пробормотал он, как будто попробовал слова на вкус. – А если врёшь, вила? Утоплю.

– Да не вру я, – сказал я, посмотрев в его белые глаза. – Ну, если приедем, а там бань не будет – там и утопишь, там, кстати, недалеко речка есть.

– Речка? – задумчиво прошипел он. – Договорились. Но пакостить не перестану. Пока не увижу.

Он растворился в пару, лужа исчезла. Я выдохнул. Наконец-то. Я поднялся с холодного пола. Яр хлопнул меня по плечу, его рука оказалась холодной, но твёрдой:

– Ну, ты даёшь, Озеров! – хихикнул он. – Банника в деревню! Это ж надо додуматься!

Он подпрыгнул, глаза заблестели.

– Я тоже с тобой поеду! Будет весело! Сегодня же было весело? – И он озорно заглянул мне в глаза.

– Угу. Было.

– Особенно когда ты волной шваркнул! Это было круто.

– Я не специально. Оно само.

– Озеров, ты бы Гримуар почитал… может, там про контроль что-то есть. А то шваркнешь в следующий раз,случайно, и снесёшь что-то важное.

– Ага. Почитаю. Пошли спать. Что-то я на ногах плохо стою.

– Вот тупица. – Захихикал Яр. – Ты же своим неконтролируемым выбросом энергии, магический источник под ноль опустошил. Ну, ничего, поспишь, поешь, и всё пройдёт. Кстати, – продолжил Яр. – Банник, конечно, согласился на твою деревню, но до каникул он тут всех перепугает. Или утопит.

Я прекрасно понял, что Яр прав и нужно было что-то придумать. Каникулы – через месяц. А банник уже утопил девчонок и третьекурсника. И если он не остановится – будут жертвы.

– Кочегарка! – пришла мне в голову гениальная мысль.

– Зачем? – опешил Яр. – Он же согласился на переезд, зачем тебе теперь-то его сжигать?

– Кочегарка, – повторил я, закатив глаза, ну и кто тут тупица. – Там тепло, – процедил я, подняв фонарь. – Не кафель, не трубы. Огонь. Живое. Он же хотел.

Яр захохотал, тихо, чтобы никто не услышал.

– Озеров, ты совсем спятил! – сказал он, хлопнув в ладоши. – Банник без воды не живёт. Начнёт ныть, ещё хуже, чем я!

– Ух ты! У тебя проснулась самокритика? К чему бы это!

– К злому и психованному Баннику, – недовольно прошипел Яр.

– Я что-нибудь придумаю, – хихикнул я и сосредоточился на призыве Банника.

– Ну, давай, герой. Только помни: спасение утопающих, дело рук самих утопающих. Я тебе помогать не буду.

– А куда ты денешься! – я приоткрыл один глаз. – Тебе без меня будет ску-у-учно.

Передразнил я Яра, на что он презрительно хмыкнул.

– Чего опять, – прошипел Банник.

– Я нашёл тебе место. Кочегарка. Там тепло, огонь, душа. Не кафель, не трубы. Поживи пока там.

Банник оскалился, его глаза вспыхнули, как молнии.

– Кочегарка? – прохрипел он, пар сгустился, стал горячим. – Там сухо! Пепел! Где вода? Я без воды – не дух, а прах!

Яр высунулся из-за моей спины и язвительно хихикнул.

– Ой, банник, не ной! Роман тебе водички принесёт! Ведро чистой воды, каждый день! – Над ухом у меня раздалось его язвительное хихиканье. – Правда, Озеров?

Я бросил на него недобрый взгляд, но кивнул.

– Правда, – процедил я. – Ведро воды. Чистой. Каждый день. Лучше так, чем топить кадетов.

– Ведро? – прошипел он, как будто слово его оскорбило. – Это не баня! Это… унижение!

– Унижение? – огрызнулся я и почувствовал, как в руках начинает опять собираться тепло. – А топить людей – это верх благородства! Хочешь, я найду соль и огонь. А если не сработает, я уверен, Гримуар подскажет что-то более убойное. Он у меня почему-то не любит потусторонних сущностей.

На что Яр многозначительно фыркнул.

Банник задумался, пар, окружавший его, поредел. Его глаза сузились, и в них проскользнула уже знакомая мне тоска.

– Тепло… – пробормотал он, как будто попробовал слово. – Огонь… Ладно, вила. Показывай свою кочегарку. Но если врёшь – утоплю.

– Ага! Обязательно! – устало кивнул я и вышел из душевой.

Мы долго, с осторожностью спустились в кочегарку, фонарь дрожал при каждом моём шаге, вырисовывая замысловатые тени на каменных стенах.

В подвале стоял гул пламени и рёв кипящей воды. Огромные котлы, чёрные, пузатые, пыхтели, вода в них бурлила, огонь в топке трещал, как живой. Запахло углём, пеплом, теплом.

Банник появился за котлом, его пар смешался с жаром. Он нахмурился, когти процарапали металл, лужа под ним зашипела, испарившись.

– Сухо, – проворчал он. – Холодно. Не дом.

Я закатил глаза, а Яр залился хохотом:

– Холодно? – огрызнулся я. – Тут жарче, чем в аду! И вода в котлах. А в дом сам превратишь! Мы тебе лавочку принесём.

– И коврик, – хихикнул Яр у меня за спиной.

– Слушай, Банник, тут уютно! – сказал он, сев на мешок с углём. – Лучше, чем твой кафельный ад! И водичку тебе принесём, и лохань какую-нибудь.

Банник хмыкнул, обошёл котёл, тронул его когтями. Его глаза заблестели, пар вился гуще.

– Тепло… – пробормотал он, почти нежно. – Огонь… Ладно, вила. Останусь. Но воду – каждый день. И чистую!

– Договорились, – выдохнул я.

Банник оскалился, но его пар поредел, он растворился за котлом, только послышался удаляющийся шёпот воды. Яр спрыгнул с мешка, захохотал.

– Озеров, ты засунул Банника в кочегарку! – сказал он, глаза заблестели. – Это ж кому расскажи, не поверит! Я водичку таскать помогу. Ну, иногда.

На последних словах Яр начал таять и слился со своей, дрожащей в отблесках огня, тенью.

Я покачал головой, улыбнулся в ответ и хотел ответить, но вдруг – удар!

Что-то твёрдое ударило меня по лбу. Я упал назад, фонарь звякнул о пол, свет мигнул. Боль взорвалась в голове, перед глазами засверкали искры, не хуже, чем в топке.

Я схватился за лоб, пальцы липкие – кровь? Нет, просто пот. На полу – кусок угля.

– Какого водяного?! – зарычал я, вскочив. – Это ещё что?!

Из тени за котлом, наполовину проявившись, вылез Яр. Его тело было полупрозрачным, как дым, одна рука таяла в тенях, а другой он подбрасывал кусочек угля. Его глаза заблестели, ухмылка была шире, чем обычно.

– Н-да, Озеров, реакция – ни к чёрту, – протянул он, хихикнув, как ребёнок, поймавший друга на глупости.

– Если б это был не уголь, а, скажем, нож – у меня было бы на одного друга меньше.

– То есть, ни одного! – зло прошипел я, всё ещё потирая лоб.

– Это не я! – сказал он, подняв руки. – Это, небось, Банник прощается! Но, Озеров, серьёзно – реакция у тебя, как у дохлой рыбы.

Он наклонился ближе, глаза как-то особенно заблестели, с заботой что ли… Да, ладно!

– Я вот что подумал… Если в следующий раз придётся драться, ты не выживешь. А я к тебе привязался. Жаль будет.

– Какой следующий раз? – огрызнулся я. – Никакого следующего раза! Я с завтрашнего дня стану примерным кадетом и перестану шататься ночью по душевым, кочегаркам и подвалам.

Яр захохотал, его смех зазвенел, как колокольчики.

– Ох, Озеров, ты такой наивный! – сказал он, подпрыгнув. – Я Скрад, я умею находить тайны. И поверь, в этом училище их полно.

Он наклонился, глаза озорно загорелись, как дикие болотные огни.

– Тени шепчут, вода говорит. Ты думаешь, Банник – конец? Ха! Скучно нам больше не будет.

Вот сейчас мне захотелось побиться головой об стенку! А ведь он найдёт! А если не найдёт, то придумает. Ему же ску-у-учно! Чтоб тебя, Романа, Боги так баловали, как этот мятежный дух приключения находил. У меня, по-моему, зубы заскрипели…

– Я не хочу драться, – я задумчиво рассматривал щель у котла, куда спрятался Банник. – Но ты прав. Придётся. С твоим талантом искать приключения на свою… хм… точку опоры. Мне нужно учиться и боевым искусствам, и магическим. Что, в библиотеку? За книгами?

– Зачем? Я тебя научу. Я умею. Я же все книжки в библиотеке прочитал. Да и так… знаю кое-что по мелочам, – Яр впервые за наше знакомство смущённо потупил взгляд.

– Ладно, – я понял, что спрашивать у Яра, откуда у него такие познания, сейчас бесполезно. Ладно. Потом узнаю.

– Но если ты меня своими занятиями угробишь, ты сам будешь таскать воду Баннику! Вечно!

Яр захохотал, его фигура растаяла в тенях, только глаза заблестели.

– Договорились, герой! – зазвенел его голос. – Завтра начнём. И не паникуй!

Воцарилась тишина, только котлы гудели и огонь трещал. Я поднял фонарь, пошёл к лестнице.

***

Дни в училище потекли, как вчерашний кисель в столовой – вязко, нудно. Звук горна по утрам всё такой же мерзкий, но я уже не вскакивал с койки, будто меня током ударило. Оказалось, человек ко всему привыкает. Мундир, новый, но уже потрёпанный, пропах потом и угольной пылью от кочегарки.

И я привыкал.

К построениям, где комендант всё так же орал по любому поводу. Но я научился кивать, не слушая.

К столовой, где щи всё ещё имели стойкий привкус тоски, а каша могла бы склеить разбитое сердце – если бы у кого-то из нас оно ещё осталось.

К урокам, где Пётра Ивановича с его бородой-мочалкой я теперь встречал, как старое родовое проклятие – с определённой долей обречённости. Но теперь я, благодаря Яру, который ежедневно вбивал в меня алгебру, иногда в прямом смысле этого слова, начал кое-что понимать.

Единственными приятными среди уроков остались литература и алхимия.

Алхимия – это отдельный вид искусства, как сотворить то, что творить совсем не стоило. Так мы уже успели посмотреть, как превратить свинец в золото, как создать философский камень, как создать эликсир вечной молодости. Правда, в результате у нас получилось увидеть: как вылетели все стёкла в кабинете, как кадеты первых парт отравились ярко-синим туманом, как из пробирки выпало нечто шевелящееся – соответственно. Было весело, правда, не всем.

Яр на этих уроках получал истинное удовольствие и хохотал до слёз. Удивительно, но профессор его не видел, поэтому Яр осмелел и наблюдал за происходящим, восседая на шкафу, и по привычке болтая ногами.

Наша комната тоже не изменилась. Волков всё так же молчал, ни насмешек, ни оскорблений, но и на другие темы мы не разговаривали. Соколов также вполне удачно притворился невидимкой. Трус. Лисицын, конечно, в комнату не вернулся. Но никто не расстроился.

По ночам, когда все спали, я доставал Гримуар, который на мои вопросы о вилах и моём даре отвечал одно и то же раз за разом: «Ещё не время». Вместо этого он написал мне простые магические заклинания, которые я отрабатывал или в подвале, или в кочегарке.

Яр помогал мне с уроками, занимались мы в моей комнате. Дух вовсю пользовался тем, что мои соседи его не видели. И развалившись на моей подушке, комментировал происходящее в комнате.

Каждое наше утро начиналось с физкультуры – два часа ада, но теперь я не спотыкался на каждом шагу. На улице становилось холоднее с каждым днём. Плац замёрз, сапоги скользили, пот заливал глаза, но я бежал, и уже мог держать темп. Последние дни я бежал уже не самым последним, с каждым днём я всё дальше продвигался вперед. Волков пробежал мимо, его лицо осталось безразличным, но он кивнул, едва заметно. Это что, уважение? Да ладно! Вот это честь.

После уроков я ненадолго заходил в библиотеку. После того как мне удалось найти «Тени и воды» Фёдора Вронского и Гримуар, я стал почти каждый день рыться в шкафах в поисках магических книг. Мне удалось найти «Словеса духов» неизвестного автора, «Огонь и вода» какого-то Ивана Белозёрова и «Заклинания земли и неба» без подписи.

Я читал, изучал и заучивал формулы призывов, изгнаний, заклинаний и заклятий.

Банник подружился с Яром, и они часто болтали ночами, пока я занимался. Яр учил меня драться.

– Реакция, Озеров, реакция! – его любимое высказывание, мне уже даже снилось. Он кидал в меня куски угля, палки, даже ржавые болты, все, что находил в подвале. Я должен был уворачиваться, правда, не всегда получалось. Шишка на лбу уже почти прошла, но синяков по всему телу прибавилось.

– Давай, Озеров, не спи! – хохотал он, бросая очередной кусок угля. Я успел пригнуться, уголь звякнул о котёл.

– О, прогресс! – искренне удивился Яр.

Яр прав. После нескольких недель здесь я понял – училище не прощает слабых. Я взял нож, старый, с деревянной рукоятью, что нашёл в подвале. Яр научил держать его правильно. Он показал, как бить – быстро, точно, но не убивать.

– Ты не убийца, Озеров, – сказал он, серьёзно. – Но должен быть готов.

Сегодня он заставил меня отрабатывать уклонение. Он наполовину в тенях, его тело – как дым, но рука твёрдая, когда он делает выпад. Я упал, сапоги заскользили по угольной пыли, но успел откатиться. Яр хихикнул, его глаза заблестели.

– Неплохо, герой! – сказал он. – Ещё месяц, и ты не будешь вялой воблой. Будешь вполне себе шустрым карасиком. Или кто там у рыб шустрый?

– Я не в курсе. У Банника спроси. – Огрызнулся я.

– Я банный дух! А не кикимора болотная! – обиженно проворчал Банник.

Глава 9

Дежурство в столовой – одно из любимых наказаний нашего коменданта. А так как сегодня утром меня угораздило не вовремя попасться ему на глаза, то я сегодня оказался главным на этой каторге.

Здесь пахло кислыми щами, горелым жиром и потом кадетов, что толпились за подносами.

Я стоял за раздачей, разливал суп, ложка липкая, мундир пропитался вонью. Вечер тянулся, как резина. Кадеты уже разошлись, столовая почти опустела, только Соколов сидел в углу, ковырял кашу и, как всегда, прятал глаза. Трус. Я привык к его молчанию, но сегодня его взгляд – как у мыши, что почуяла кота. Что-то не так.

Я вытер руки о фартук, когда услышал шаги. Тяжёлые, размашистые – не робкое шарканье первокурсников, а уверенная поступь тех, кто привык гнуть других под себя.

Четверо третьекурсников ввалились в столовую, сапоги загрохотали по полу, будто барабаны объявили начало травли.

Гриша «Шрам» – тот, что впереди, с шеей как у быка и белой полосой шрама через щеку. Говорят, получил отметину в драке с медведем – но все знали, что он эту историю сочинил. Пнул стул, и тот полетел через весь зал.

Сенька «Сало» – жирные волосы, жирные пальцы, жирная ухмылка. Истерично хихикал на каждое слово Гришки.

Близнецы Цаплюхины – все какие-то длинные и нескладные с пустыми глазами. Молчали.

Лисицына не видно, но я почувствовал его за спиной у этих ублюдков.

Ух ты! Меня, похоже, сейчас будут учить жизни! Странно, но страха не было. Совсем. Я вспомнил свой первый день в училище и то, как я боялся каждого шороха, но сейчас была только злость. Весёлая злость. Я почувствовал, как потеплели ладони и закололи кончики пальцев. Ну, вот и посмотрим, чему меня Яр научил. Где его, кстати, носит?

– Озеров, – противно протянул тот, что со шрамом. – Пора поговорить.

– О чём это? – спросил я, уже точно зная ответ.

– Лисицын сказал, ты зарвался, – Сало сделал шаг вперёд, его сапоги шлёпнули по луже, кто-то пролил компот. – Пора тебя… проучить.

Соколов в углу втянул голову в плечи, его ложка звякнула о миску. Трус.

– И чему ты собрался меня учить? – спросил я и незаметно оглядел столы в поисках чего-то подручного. – Дуэльному кодексу? Нет? Неужели дворцовому этикету? Нет? Тогда, может, бальным танцам? А что? Цаплюхины вон, похоже, мастера в этом. К тому же им и партнёрши не нужны.

Закончил я свою тираду, которую произносил мерзким сладким голоском, даже самому противно стало. Но у меня получилось! Они разозлились все. И теперь нападут все вместе, будет свалка, и у меня будет больше шансов. По одному я их всех вынести не смогу.

Я сжал кулаки, вспомнил уроки Яра: стойка, дыхание, удар.

Они напали, как я планировал, все вместе.

Шрам бросился первым – его кулак полетел, как таран. Я увернулся (спасибо, Яр) и ударил в ответ – прямо в челюсть.

Хруст. Он зарычал, но не упал.

Сало схватил меня за мундир – я выкрутился, ударил локтем в рёбра. Он захрипел, отпустил.

Я дрался, как никогда. Ноги скользили по полу, пот заливал глаза, дар горел в руках, что позволило мне усиливать каждый свой удар.

Третий – один из близнецов – получил в нос. Кровь брызнула, он заорал.

Но их четверо. Четвёртый – второй близнец – схватил меня сзади, начал душить.

Шрам ударил в живот. Воздух вышибло.

Я упал на колени.

Боль – острая, яркая. Они засмеялись и набросились со всех сторон. Удары посыпались – в рёбра, в спину, в голову. Мир закружился. Я попытался встать. Не получилась. Я начал концентрировать дар в одной ладони, мне нужно было всего пару секунд, и тогда заклинание сработает…

И вдруг – рёв. Не человеческий. Как будто разъярённый медведь сорвался с цепи.

Я поднял голову, стёр кровь с глаз.

Соколов.

Он вскочил, его стул грохнулся на пол, миска разлетелась вдребезги.

И тогда я увидел его глаза. Дикие. Яростные. Горящие.

Он… изменился. Стал больше прямо на глазах. Его тело раздалось вширь, будто кости сами раздвинулись, а мышцы набухли за секунду. Мундир затрещал по швам, рукава лопнули, обнажив жилистые руки.

Берсерк.

Слово вспыхнуло в голове, как удар молнии. Я читал… Воины, что теряют себя в ярости. Вот гадство! Это почти невозможно контролировать.

Соколов бросился вперёд. Как буря. Как стихия.

Как что-то, что уже не человек.

Его кулак – молот – врезался в Гришку. Тот даже не успел блокировать – его снесло, как карточный домик. Он упал, заскулил, покатался по полу, схватившись за сломанную челюсть.

Сало заорал, размахивая руками, но Соколов не остановился. Удар. Хруст.

И он полетел через весь зал, врезался в стол, сломав его пополам.

Один из Цаплюхиных развернулся, попытался сбежать – но Соколов схватил его за шиворот, поднял, как щенка, и…

Швырнул.

Тот пролетел три метра, врезался в дверь, упал, не двигаясь. Второй близнец уже на полу, кровь хлынула из носа, он пополз, заскулил, как побитая собака.

Соколов стоял над ними. Его грудь вздымалась, рёв стих, но глаза… Глаза всё ещё горели.

Третьекурсники вскочили, схватили своих, поволокли к выходу. Их сапоги застучали по полу, как град. Дверь хлопнула.

Тишина. Только тяжёлое дыхание Соколова. И моё. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. В его глазах была уже не ярость. Страх. Он боялся себя. Такого я не ожидал.

Я сидел на полу, держался за рёбра, каждый вдох отзывался болью. Соколов повернулся ко мне, и я увидел, как он… скукожился. Его плечи опустились, руки стали тоньше, мундир повис на плечах ошмётками. Он выглядел, как всегда – тощий, сутулый, с растрёпанной чёлкой.

Он подошёл, медленно, будто боялся, что я убегу.

– Озеров… ты в порядке? – его голос тихий, задрожал. – Прости, если напугал. Я… я не хотел.

– Ты… берсерк? – прошептал я, посмотрев в его глаза.

Он вздрогнул, отвёл взгляд, как будто я его ударил.

– Да, – пробормотал он, потеребив остатки рукава. – Но я не умею это контролировать. Поэтому… стараюсь не лезть. Не драться. Потому что, когда я… – он сглотнул, – я могу убить. И не заметить.

Я промолчал, боль в рёбрах пульсировала, но я посмотрел на него. А ведь я считал его трусом… стыдно! Он вступился. За меня. Хотя мог просто уйти.

Он протянул руку, его пальцы задрожали.

– Игнат, – сказал он, тихо, но твёрдо. – Меня зовут Игнат.

Я посмотрел на его руку, потом в глаза. Усталые, но живые, не такие, как раньше, будто пылью припорошённые. Я пожал протянутую руку.

– Роман, – сказал я. – Спасибо.

Он кивнул, уголки губ дёрнулись, как будто он хотел улыбнуться, но боялся.

– Не за что, – пробормотал он. – Только… не говори никому. Про берсерка.

Я кивнул, встал, держась за стену. Столовая опустела, на полу валялись разбитые миски, перевернутые стулья. Гадство какое! Мне ж теперь здесь всё убрать нужно.

В комнату я практически вполз, последний час уборки в столовой, как-то тяжело мне дался.

Ребра болели, похоже, сломаны, один глаз заплыл, запястье правой руки горело огнем. Добравшись до стула, я снял мундир и критически его осмотрел. Н-да. Завтра нужно будет сходить к коменданту за новым.

Сев на край стула, я принялся творить заклинание исцеления, плетения были несложные, нити дара складывались в причудливый узор. Когда последняя нить заняла положенное ей место, я ее оборвал и направил узор в солнечное сплетение.

Первую пару секунд ничего не происходило, и я уже решил, что ничего не получилось. Я тренировался плести узор, но никогда не обрывал последнюю нить, поэтому как эта штука работает, я не знал.

Но уже в следующее мгновение понял, что это работает, да еще как! Тепло от узора разлилось по всему телу. Стало приятно и почти не больно. Вот только не надолго! В следующую секунду тепло поплыло к поврежденным участкам моего тела, и они начали нагреваться. Да что там нагреваться! Жгло, как каленым железом.

Я зашипел и схватился рукой за край стола. Чтоб вас всех болото засосало! Ох, Бог Покровитель, какая зараза догадалась эту пытку назвать «Тихий ручей» – смешное название для такой адской дряни.

Я открыл, зажмуренные от боли глаза и непонимающе уставился на Гримуар, который сиял на столе белоснежными страницами. Присмотревшись, увидел надпись. «Если не помогло, используй «Горный ручей» и далее следовала схема заклинания. Ну, уж нет! Спасибо, мне на сегодня и этого адского лечения хватило.

– Мог бы, и предупредить, – шепотом зашипел я на книжку.

«Исцелить боль может время или смерть» быстро написала книжка, брызнула в меня каплями воды и скрылась в столе. Ой-ой-ой! Какие мы обидчивые.

Я фыркнул, и, решив, что буду исцелять боль временем, начал готовиться ко сну. Волков храпел, раскинувшись на койке.

А Соколов… Я задержался у его кровати. Его кулак был сжат даже во сне. На костяшках – содранная кожа. Трус? Теперь это слово неприятно меня резануло. Что ж посмотрим.

Плюхнулся на койку. Тело заныло, но было… приятно. Как после хорошей тренировки. Глаза слипались.

– Спишь?

Я чуть не подпрыгнул.

Яр сидел у меня в ногах, подперев подбородок кулачками.

– Ты издеваешься? – прошипел я.

– Я? Ни капли! – он засмеялся, но тут же стал серьёзным. – Просто я тут подумал…

– Не стоит! У тебя плохо получается как выяснилось! – зло прошипел я, и попытался перевернуться на другой бок.

– Ромка? Ты что злишься? На меня? А за что? – такого невинно-безобидного голоса я у него еще не слышал и не смог сдержать улыбку.

– За то, что ты мне спать не даешь!

– А-а-а! А я-то подумал, ты обиделся, что я на твою первую драку не пришел…

– Почему это первую? – я приподнялся на локте. – Я уже дрался!

– Ну, нет! Ты это малохудожественное катание по полу на пару с Лисицыным, дракой хоть не называй. – Яр расхохотался.

А я решил обидеться, упал обратно на подушку и по глаза укрылся одеялом. Вдруг поможет и Яр свалит в свой подвал, а я посплю… Не сработало…

– Так, ты не обижайся! Я же видел все. Знаешь, какой прекрасный вид открывается с потолка? Как на ладони. Так, что у меня куча замечаний, которые мы обсудим завтра. А теперь вставай!

Я глубоко вздохнул и сел на кровати. Ссутулился и завернулся в одеяло. Идти никуда не хотелось.

– Можешь ты толком рассказать? Или тебя Банник покусал? Что ты вокруг да около!

– Берсерк – это тебе не шутки. Особенно неконтролируемый.

– Понятней не стало!

Яр ухмыльнулся и кивнул в сторону Соколова. Луна как раз выскользнула из-за туч, осветив его лицо. Оно было искажено. Как будто он до сих пор дрался. Во сне.

– Вот о чём, – заговорщицки прошептал Яр и покосился на Игната. – Твой новый друг… он не понимает…или не знает… Отсутствие контроля, это не столько про приступы ярости, это больше про звериную сущность. Если вовремя не взять ее под контроль, потом уже и брать будет не кому. Зверь поглотит человека. А ты сам знаешь, что принято делать с взбесившимся зверьём.

Яр посмотрел на меня выпученными страшными глазами, наверное, чтоб я проникся. Проникнуться у меня получилось не очень. Получилось подумать о том, что очень хочется кого-то прибить, то ли Яра, то ли Игната, правда в обоих случаях это потенциально проблематично!

– Вставай, Озеров! – прошептал он, его голос зазвенел, как колокольчик, в самом моём ухе!

Чтоб тебя русалка покусала!

Я нехотя натянул сапоги, взял фонарь, мундир даже брать не стал. Пришлось красться за Яром, отделаться от него все равно не получится, его фигура мелькала в тенях, как дым. Коридоры опустели, половицы скрипели, свет фонаря дрожал, выхватывая пыль и паутину.

Мы поднялись по лестнице на последний этаж, я даже не знал, что сюда можно пройти, думал, тут всё заколочено. Этаж – заброшенный, холодный, пропах плесенью и старым деревом. Яр вёл меня, не оглядываясь, его хихиканье эхом отскочило от стен.

– Куда ты меня тащишь? – прошептал я, сжав фонарь.

– Как куда? К тайне… Я Скрад, Озеров. Тайны – моя работа. И я нашёл такую…

Мы зашли в большую комнату. Пахло пылью, воском, чем-то металлическим. Свет фонаря выхватил пустые книжные шкафы, старый стол, заваленный бумагами, пожелтевшими и хрустящими. Кресло с потрёпанной обивкой. Картины на стенах – тёмные, лица стёрты. Это походило на кабинет, который принадлежал бывшим хозяевам особняка, в котором теперь располагалось училище.

– Что это за место? – прошептал я и неосознанно призвал дар, пальцы закололо.

Яр хихикнул, подошёл к стене, где висела пустая рама. Его пальцы, полупрозрачные, как дым, скользнули по панели, что-то нажали – щёлк! – и стена отъехала, открыв тайник. Тёмный провал в стене пропах ржавчиной и старой кожей.

Яр повернулся, его ухмылка была как у фокусника, вытянувшего кролика из шляпы.

– Тадам! – сказал он, махнув рукой, как артист. – Нашёл случайно. Это тебе. Пользуйся.

Я подошёл, свет фонаря задрожал, и рваными лучами упал в тайник. Мне удалось разглядеть несколько предметов. Окутав руку даром, я протянул её в тайник и достал настоящие сокровища.

Нож, скромный, но красивый, в кожаных ножнах, рукоять из тёмного дерева, резная, с узорами, как волны. Я взял его, и тепло в руках вспыхнуло, как будто нож ждал меня. Чары. Я почувствовал их.

Мешочек из потёртой кожи, тяжёлый, звякнул – золотые монеты, старые, с гербами, которых я не знал.

Три амулета. Первый – медный, с выгравированным кругом, внутри которого тёмный камень. На обратной стороне стояло клейко Кротовских. Портал? Но куда? Второй – серебряный, с большим макром, зеленоватым, как глаза Яра, он тёплый и, как будто, пульсировал в такт сердца. Исцеление. Третий – бронзовый, в центр вплавлен клык какого-то животного, а на нём выгравирована незнакомая мне руна. На вид очень старый, работа аккуратная, но не ювелирная. От него веяло чем-то странным, совершенно непонятным и незнакомым.

Напоследок достал письма. Пачка, перевязанная бечёвкой, пожелтевшая, почерк везде разный. Адресованы графу Вронскому. Вронскому. Автор книги.

– Вронский… – прошептал я, посмотрев на письма. – Это… тот самый?

Яр пожал плечами, но его ухмылка была хитрой.

– Может, и тот, – сказал он. – Я Скрад, Озеров, а не библиотекарь. Сам думай.

Я сглотнул, почему-то пересохло горло. Я вынул нож из ножен – лезвие заблестело, как вода под луной, узоры на металле словно зашевелились. Не смог понять, что за чары на него наложены. Ладно, потом выясню, может, Гримуар знает. Я повесил нож на пояс. Амулет исцеления спрятал пока в карман, сомневался, что такое украшение останется незамеченным. После каникул скажу, что подарок родни, и вопросов не будет. Остальное – монеты, амулет портала и письма – я не взял. Слишком много. Слишком опасно. В комнате спрятать негде.

– Яр, – сказал я, повернувшись к нему. – Спрячь это. До каникул. Не хочу, чтобы комендант нашёл.

Яр хихикнул, его глаза заблестели.

– Ох, Озеров, какой ты осторожный! – сказал он, но взял мешочек, амулет и письма, спрятал их за пазухой, и они, как будто, растворились. – Договорились, герой.

Я вертел в пальцах тяжеловатый кулон, ощутив подушечками шероховатости бронзы и гладкость вплавленного клыка.

– Яр, это что? – спросил я и поймал на себе насмешливый взгляд Яра. Тот вздохнул, будто объяснил очевидное дураку:

– Вот именно за ним я тебя сюда и привёл, – он закатил глаза. – Это для берсерка.

Яр выхватил кулон у меня из рук, подбросил его в воздухе и поймал в полёте.

– Это, мой дорогой Озеров, «Узда Зверя». Ну, или как-то так. В старых записях его называли по-разному.

Он крутанул амулет на шнурке перед моим носом.

– Штука редкая. Сделан из клыка волколака – настоящего оборотня, а не того жалкого подобия, что бегает сейчас по лесам, древнего, такого, что мог разорвать армию в клочья и не заметить.

Глава 10

Я потянулся к кулону, но Яр ловко отдёрнул руку, ухмыльнувшись.

– Ага, не так быстро! Ты же не хочешь, чтобы твой новый друг в приступе ярости разорвал тебя на кусочки, правда?

– Ты издеваешься? – устало прошипел я. – Ты только что сказал, что это для него!

– Именно! – Яр подмигнул. – Но сначала ты должен его активировать.

– Я?!

– Ну конечно! – Он рассмеялся звонким смехом. – Кто же ещё? Ты же наш местный маг-самоучка, специалист по потусторонним гадостям и укротитель Банников!

– А вот если я тебя сейчас зашибу, – сказал я мечтательно и пристально посмотрел на духа, – как ты думаешь, мне будет очень гру-у-устно, или я быстро переживу эту невыносимую утрату?

– Ну, ладно-ладно! – Яр закатил глаза и попытался выглядеть испуганным. Но его глаза, обычно полные насмешки, потемнели и стали серьёзными.

– Этот амулет – не просто безделушка. Он связывает. Берсерк и так уже на грани – его зверь сильный, но дикий. Если дать ему этот кулон просто так, он либо сломает его в первом же приступе, либо… зверь станет ещё сильнее. И тогда Игнату конец.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Значит, ему нужно зверя приручить?

– Умница! – Яр щёлкнул пальцами. – Но вот только не ему. Тебе! У тебя одного проснулся дар. Тебе всего-то придётся… немного поговорить с тем, что внутри.

– С оборотнем?! – Я чуть не задохнулся.

– Ты совсем уже? Головушкой об пол приложился? Где я тебе оборотня возьму? – Яр покрутил пальцем у виска. – С эхом его души. Оно в клыке.

Заметив мои значительно увеличившиеся глаза, Яр хихикнул и продолжил:

– Не волнуйся, оно не живое. Но… помнит.

Я сглотнул.

– И как это сделать?

– Кровь, – просто сказал Яр.

– Что?!

– Твоя кровь, его кровь, немного магии – и вуаля! Амулет станет мостом между ними. Зверь будет слушаться, а Игнат – контролировать. Ну, в теории.

– В теории… – я провёл рукой по лицу. – А на практике?

Яр пожал плечами.

– Может, сработает. А может, зверь решит, что ты – угроза, и попытается тебя сожрать. Но ты же не боишься, да?

Я посмотрел на кулон. Бронза тускло блестела в свете фонаря, клык казался почти чёрным.

– Ладно, – прошептал я. – Но если меня сегодня кто-нибудь разорвёт на куски, я стану самым нудным и депрессивным призраком и буду до конца времён шататься за тобой. И заунывно вы-ы-и-и-ть!

Я пронзительно завыл, склонившись над ухом Скрада. Яр звонко рассмеялся.

– Договорились!

***

Мы вернулись в комнату. Волков храпел, как трактор, а Игнат ворочался во сне – его лицо исказилось снившимся ему кошмаром.

Я присел на край его кровати и осторожно тронул его за плечо.

– Соколов… Игнат. Проснись.

Он вздрогнул, глаза распахнулись – дикие, испуганные, непонимающие. На секунду мне показалось, что он сейчас бросится на меня, но потом взгляд прояснился.

– Озеров? – он сел, потёр лицо. – Что… что случилось?

Яр, невидимый для Игната, уселся на шкаф и жестом показал: «Давай, герой, объясняй».

– У меня есть кое-что для тебя, – тихо сказал я и достал кулон. – Это поможет тебе… контролировать твою ярость.

Игнат уставился на амулет, потом на меня.

– «Узда Зверя»? Но откуда…?

– Ты знаешь, что это?

– Каждый берсерк знает, что это. – Потупился Игнат. – И каждый о ней мечтает.

– Отлично. Тогда ты согласен, что этот амулет тебе необходим?

Он заколебался. Потом медленно кивнул.

– У нашего клана нет столько денег. Я не смогу его купить. Но откуда у тебя такая редкость? Их во всей Империи осталось меньше десятка.

– Мне не нужны деньги, как, собственно, и амулет. Мне-то он зачем? Сомневаюсь, что берсерки – это заразно.

– Нет, это не заразно, – хмыкнул Соколов, – это даже по роду не передаётся. Это проклятие. Которое невозможно снять.

Он вздохнул.

– Ёрш те в ухо! Это кому ж его предки дорогу перешли? – раздался со шкафа голос Яра.

Нужно запретить Скраду так много общаться с Банником, он его плохому учит. И я постарался не реагировать на едкую реплику духа.

– Что ты тогда хочешь взамен, если тебе деньги не нужны? Кого-то нужно убить?

Я поперхнулся воздухом. Ничего себе предложение…

– Ух ты! У нас теперь есть карманный наёмник! – захлопал в ладоши Яр.

Я недобро покосился на него, Игнат заметил мой взгляд и тоже посмотрел на шкаф, хорошо, он не видел этого мелкого гадёныша, который весело болтал ногами и в деталях расписал, как мы можем использовать такое неожиданное предложение.

– Эм-м-м, нет… никого не нужно. С чего ты вообще так решил?

– В смысле с чего? Я же Соколов.

Я пожал плечами, перестав что-либо понимать.

– Хм, мы… наш клан… специализируется на выполнении… хм, деликатных поручений… – неуверенно произнёс Игнат. – Ты что, не знал?

Я пожал плечами и отрицательно помахал головой, стараясь не обращать внимания на вопли Яра: «Ай да, Соколовы! Ай да, молодцы! Клан наёмных убийц! Семья ассасинов! Вот так повезло!»

– Игнат, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. – Мне не нужно, чтобы ты кого-то убивал. Это не сделка. Я просто хочу помочь. Узда Зверя – твоя. Бери.

Игнат нахмурился, его лицо напряглось, как будто он снова боролся с чем-то внутри.

– Озеров, ты не понимаешь, – прохрипел он, потерев шею. – Соколовы не берут ничего просто так. Это… не наш путь. Если я приму амулет, я буду должен. Мой клан будет должен. Тебе, твоему клану, богам.

Он сглотнул, глаза потемнели, как у зверя из его кошмаров.

– А я не хочу быть должником. Это как… поводок…

– Игнат, послушай, – сказал я, наклонившись ближе. – Ты не будешь мне должен. Это не про кланы. Не про деликатные поручения. Я видел, как ты боишься того, что в тебе. Я тоже долго боялся того, что во мне, и мне тоже помогли. Я не берсерк, мне он не нужен. А тебе – да.

Игнат посмотрел на амулет, потом на меня, его кулаки сжались.

– Ты не знаешь, во что ввязываешься, Озеров, – пробормотал он. – Узда Зверя… Она редкость. Если Крысовский узнает, или Лисицын пронюхает… – Он покачал головой. – Мой клан… Они не простят, если я приму дар без оплаты. К тому же я… я не знаю, смогу ли побороть зверя. Если зверь не подчинится, амулет меня сожжёт.

– Игнат, – сказал я твёрже, – во-первых, ты не слабак. Ты всё это время в училище ни разу не потерял контроль. А сегодня ты заступился за меня, это тоже контроль. К тому же ты смог остановиться и никого не покалечил… почти. Во-вторых! Я придумал, как ты расплатишься.

Игнат поднял на меня глаза, в которых смешалось всего понемногу: страх, опасения, решимость, надежда, ожидание.

– Я расскажу тебе очень важный секрет, а ты пообещаешь никогда и никому о нём не рассказывать. Для меня это вопрос жизни и смерти. Как тебе такая цена?

Игнат замер, его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Он посмотрел на амулет, потом на меня, глаза всё ещё дикие, но уже не такие потерянные. Наконец, он медленно кивнул, взял Узду Зверя, клык нагрелся в его руке, руна засветилась, как звезда.

– Что нужно делать дальше?

– Нужна кровь, – сказал я. – Твоя и моя.

***

Игнат согласно кивнул, а я отцепил нож от пояса и вынул его из ножен.

Я провёл лезвием по своей ладони. Кровь выступила тёмной каплей, которую я капнул на амулет. Потом – по руке Игната. И прямо на ранку положил амулет, сверху накрыл своей рукой. И в этот момент что-то случилось.

Кулон зашипел. Дымка, чёрная, как смоль, поднялась от него, обвивая наши руки. Я почувствовал, как дар взвыл во мне, будто встретив старого врага, из груди волной разошелся огонь по всему телу, ладони запылали.

Игнат застонал, зажмурился на секунду и тут же распахнул глаза, которые горели желтым огнем. В них была не просто ярость. Была сила.

– Держись! – крикнул Яр, но его голос казался далёким.

Я почувствовал, как что-то вырвалось из клыка – не дым, не тень, а давление, плотное и тяжёлое, будто перед грозой. По воздуху пробежали электрические разряды. Воздух затрещал.

«Кто… ты?» Голос в голове был низким, как рык.

Перед глазами мелькнули образы: лес, залитый лунным светом, кровь на снегу, оскал, переходящий в человеческую улыбку – страшную, потому что какую-то иномирную.

Игнат скривился, его мышцы вздулись, как перед превращением.

– Ты не хозяин. – Прошипел я, не до конца понимая, откуда берутся эти слова. –  На тебе – ошейник. А быть союзником или рабом, выбор за тобой.

И я отпустил дар, создавая такое же давление. Воздух опять заискрился. А кулон в руке Игната вспыхнул – бронза раскалилась докрасна, а клык засветился изнутри, как уголёк.

Рычание оборвалось.

Тьма схлопнулась обратно в амулет, оставив после себя тишину.

Игнат упал на колени, тяжело дыша. Кулон в его руке теперь выглядел иначе: бронза покрылась паутиной серебряных трещин, а клык казался почти живым

– Что… что это было? – он поднял на меня глаза, и в них впервые за всё время не было страха.

Яр свистнул, перевернувшись в воздухе и усевшись на спинку кровати.

– Это, дорогой Игнат, называется условия капитуляции.

Я вытер пот со лба.

– Это – договор. Зверь внутри тебя решил быть союзником, теперь тебе будет проще его контролировать.

Он сжал кулон в кулаке – и улыбнулся. Не робко, не растерянно. А так, будто только что проснулся.

Потом его взгляд упал на мою ладонь – на след от ножа, уже затягивающийся тонкой розовой пленкой.

– Ты… – он резко поднял глаза, и в них вспыхнуло понимание. – Это же дар. Настоящий.

Я молча кивнул.

– Но как? В твоем возрасте такое… – Он вдруг резко вдохнул и кивнул, будто поставил точку в каком-то внутреннем споре. – Ладно. Я понял.

Он подошел ближе, наклонился так, что наши плечи почти соприкоснулись, и сказал совсем тихо:

– Я никому ничего не скажу. Я обещаю.

Потом отступил на шаг и улыбнулся:

– Пойду, умоюсь, – буркнул он и направился к двери.

На пороге обернулся:

– Роман…

– Да?

– Спасибо.

И вышел, оставив дверь приоткрытой. Откуда-то издалека доносился голос дежурного, ругавшего кого-то за поздние шатания по коридорам.

Яр свистнул:

– Ну что, маг-самоучка, я смотрю, ты обрастаешь полезными связями. Банник, Берсерк. Кто у нас там дальше по алфавиту? Водяного пойдем ловить?

Я плюхнулся на кровать и закрыл глаза.

– Яр?

– М-м?

– Заткнись, а?

Он засмеялся

– А как мы Волкова не разбудили? – повернул я к нему голову.

– А–а-а, не парься! Я купол кинул. Он все заглушил. – Махнул рукой Яр, продолжая болтать ногами.

– Общение с Банником на тебя плохо влияет, он тебя плохому учит. – Недовольно буркнул я и повернулся в сторону открывающейся двери.

Вошел Игнат, он изменился буквально на глазах. Плечи расправились, будто с них сбросили пудовый груз. Голова больше не втягивалась в шею. Даже шаг изменился: раньше он шаркал, словно боялся раздавить пол, а теперь ступни вставали твёрдо, с тихим стуком каблуков.

Но главное – глаза.

Раньше они бегали, прятались, цеплялись за углы, искали выход. Теперь – смотрели вперёд. Не с вызовом, не с агрессией. Просто… как у человека, который наконец-то вспомнил, что у него есть право не бояться.

Яр, сидевший на спинке кровати, присвистнул:

– Ого. Кто бы мог подумать, что под этим одеялом из страха и депрессии спрятан характер.

Игнат не услышал. Но видя мой удивленный взгляд, рассмеялся. Не сдавленно, не озираясь, а громко, грудью, будто пробуя голос впервые.

– Что, – сказал он, бросая на койку полотенце, – никто не предупредил, что берсерки бывают весёлыми?

Я хлопнул глазами и почесал кончик носа.

Яр ухмыльнулся мне в ухо:

– Ох, Озеров, кажется, ты только что выпустил джинна из бутылки.

А я смотрел на Игната и думал одно:

«Чёрт… а ведь он всегда был таким. Просто боялся это показать».

***

Утро началось с сюрприза.

Комендант стоял перед строем, его лицо было багряным от ярости.

– Кто разгромил столовую?!

Я переглянулся с Игнатом.

– Не знаю, – сказал я.

– Не видел, – буркнул он.

Яр, невидимый для всех, кроме меня, стоял за спиной коменданта и делал ему рожки.

Комендант зарычал, но отступил.

– Господин комендант, разрешите обратиться? – сделал я шаг вперед и крикнул в спину уходящему коменданту.

Яр хихикая, повертел пальцем у виска, довольно однозначно давая понять, что он обо мне думает. Глаза, стоящих рядом кадетов, говорили о том, что они однозначно разделяют мнение Яра, хоть его и не видят.

– Озеров? Чего тебе? – буркнул удивленный комендант, медленно поворачиваясь в мою сторону.

– Мне, с Вашего позволения, нужен новый мундир! – отчеканил я.

Глаза коменданта расширились и тоже, почему-то покраснели.

– Чего?! – гаркнул он.

– Мне, с Вашего позволения, нужен но… – начал я с начала, но закончить не успел.

– Я и в первый раз расслышал! Ты, охренел, кадет?

– Ни как нет! – бодро крикнул я.

– Куда ты дел старый? – не снижая громкости, проорал комендант.

– Он испортился немного…

– Как это? – уже немного тише спросил комендант, видно ему орать надоело.

– Ну, то есть совсем… испортился.

– А сейчас на тебе что?

– Это старый мундир Игната. Я должен его ему вернуть. – Также четко отчеканил я. И продолжил, почти не скрывая язвительности:

– На нем же инвентарный номер стоит, и он закреплен за Соколовым. Он не может его мне передать. Это нарушение устава.

Яр перестал крутить головой, переводя взгляд с меня на коменданта и обратно, и теперь просто ухохатывался, держась руками за живот. Вот же гаденыш, мне и так стоило неимоверных усилий не рассмеяться и сохранить серьезное выражение лица.

– По уставу, – тем временем продолжал комендант, – я должен выдавать один мундир, в одни руки, один раз в месяц. Ты свой получил?

Я кивнул, вытянулся по стойке смирно и щелкнул каблуками, чем вызвал у Яра ещё один приступ хохота.

– Вот в нем и ходи!

– Это не возможно, в виду отсутствия наличия такового!

Не скажу же я ему, что я еще вчера сжег, этот чертов мундир, так и не сумев отчисть весь тот жир, который умудрился собрать на себя, валяясь по полу в столовой.

– Значит, будешь ходить без мундира! – рявкнул комендант, опять закипая.

– А что вы ответите обер-инспектору когда он у вас спросит, чего это Озеров у вас тут без мундира бегает?

– Зайди ко мне я выдам. – Буркнул комендант, развернулся и направился в свои хозпостройки.

А я поймал взгляд Лисицына. Он был напуган. И это было прекрасно.

– Озеров, – прошептал Яр, обнимая меня за шею одной рукой, а другой, вытирая мнимые слезы на глазах. – Шикарный спектакль! В тебе гибнет актер. А ты знаешь, что у нас сегодня по расписанию?

Я нахмурился.

– Что?

– Контрольная по алхимии.

Я закрыл глаза.

– О нет…

Яр опять засмеялся.

– О да!

***

Кабинет алхимии выглядел подозрительно чистым – явный признак, что после последнего «эксперимента» его пришлось отмывать всем училищем. На столах аккуратно стояли колбы и реторты, а на доске кривыми буквами было написано: «Контрольная работа. Теория», а ниже помельче – «Не взрывать!», похоже, профессор оставил напоминание самому себе.

Профессор фон Зигель, рыжие волосы которого были аккуратно приглажены, хотя один вихор всё равно торчал в сторону, нервно потирал руки:

– Господа кадеты! До конца четверти осталось… – он задумался, пересчитывая что-то на пальцах, – э-э… меньше трёх недель! А значит… – он вдруг потянулся к карману, но остановился, вспомнив, видимо, прошлый опыт, – …значит, сегодня у нас контрольная. Без взрывов. В теории.

– В теории без взрывов? Или контрольная теоретическая? – выкрикнул кто-то с задних парт.

– А это как получится… – задумчиво пробормотал учитель.

Яр, ходивший вокруг меня кругами, заунывно протянул:

– Ну-у-у, вот, испортил весь праздник. Хотя… – его глаза хищно блеснули, – может, устроим маленький сюрприз?

Я наступил ему на ногу. Яр зашипел, кажется, не успел изменить свое агрегатное состояние, но замолчал.

Глава 11

Задание оказалось простым: создать раствор, меняющий цвет при нагревании. Я аккуратно смешивал ингредиенты: сернистый натрий и экстракт багрянистого ореха, когда услышал за спиной шёпот:

– Озеров… – Игнат, сидевший сзади, незаметно подсунул мне свернутую бумажку. – Добавь это. Безопасно.

В свёртке был порошок нежно-голубого цвета. Я вопросительно поднял бровь.

– Ледяной мох, – пояснил он. – Будет красиво.

Я добавил щепотку в раствор – жидкость заиграла переливами от небесно-голубого до глубокого индиго. Профессор фон Зигель, проходя мимо, замер:

– О! Это… это прекрасно! – Он схватил мою колбу, я инстинктивно отпрянул, ожидая взрыва. – Совершенно новая формула! Как вы додумались?

Яр закатил глаза:

– Ну да, «додумался». Берсерк-то наш, оказывается, не только кулаками махать умеет.

– Кадет Соколов подсказал, – честно сказал я, кивнув в сторону Игната.

Зигель удивлённо моргнул:

– Вот как! Вижу, у нас в классе зарождается прекрасная… прекрасное… э-э… научное сотрудничество! Пять баллов обоим!

Он поставил колбу обратно и поспешил к следующему ученику, попутно спотыкаясь о собственный подол халата.

– Спасибо, – тихо сказал я Игнату.

Тот пожал плечами и улыбнулся:

Яр вдруг оживился:

– Озеров, берегись! – он указал на кадета Лисицына, чей раствор начал пузыриться и дымиться. – Кажется, кто-то не прочитал инструкцию…

БА-БАХ!

Зеленый дым заполнил половину класса. Профессор фон Зигель вздохнул:

– Опять… Ну что ж, господа, как говорится, в науке без жертв… – он вдруг осекся, увидев в дверях мрачную фигуру начальника училища. – Ой. То есть… какая замечательная плановая демонстрация!

Директор, не говоря ни слова, просто показал пальцем в сторону коридора. Зигель понуро потопал за ним, но на пороге обернулся и подмигнул нам:

– На следующем занятии будем… э-э… изучать теорию! Да! Чистую теорию!

Когда дверь закрылась, Яр развалился на парте с театральным вздохом:

– Ну вот, теперь придётся самим всё взрывать. Озеров, может, достанешь свой Гримуар? А то скучно как-то…

– Яр, двигай к Баннику, поскучайте вместе, а я после занятий зайду. – Тихо сказал я, почти не разжимая губ.

На что дух, конечно, надулся и медленно растворился в тени парты.

Тут дверь в кабинет опять резко распахнулась, и на пороге возник комендант:

– Озеров! Соколов! Лисицын! В кабинет обер-инспектора! Бегом!

***

В кабинете инспектора пахло кожей, табаком и влажным сукном. Тяжелые дубовые панели, портрет директора училища в золоченой раме, и сам Крысовский за массивным столом, похожий на разъяренного орла. Его костяшки постукивали по зеленому сукну, отсчитывая секунды затишья перед бурей.

Перед ним в ряд выстроились участники потасовки в столовой: я, Игнат, Шрам, Сало и близнецы Цаплюхины. Лисицын замялся в коридоре, делая вид, что поправляет сапоги. Шрам держался за сломанный нос, Сало хрипел, держась за ребра, а близнецы стояли, опустив головы, будто ожидая расстрела.

– Так-так-так, – обер-инспектор растягивал слова, будто пробуя их на вкус. – Наша училищная элита собралась. Озеров, Соколов, Вепрев, Поросятников, Цаплюхины… и, кажется, кого-то не хватает.

Крысовский ударил ладонью по столу так, что взлетела пыль:

– Ну что, герои?  Какого черта вы устроили погром в столовой?!

Дверь скрипнула, и в кабинет, бледный как мел, втиснулся Лисицын:

– Я… я тут ни при чем, господин инспектор! Меня в столовой вообще не было, я…

– Молчать!!! – крик Крысовского заставил задрожать стекла в шкафу. – Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, я не видел, как ты подначивал их у дверей?

Игнат стоял, стиснув кулаки, но молчал. Я видел, как амулет у него на шее слегка светится, похоже, зверь внутри недоволен, но Игнат контроль не теряет.

– Вы все отправитесь в карцер! – Крысовский встал, его тень упала на нас. – Каждого в отдельную камеру! Там остынете и подумаете!

В этот момент раздался резкий звонок телефона.

Крысовский схватил трубку, его лицо сначала исказило раздражение, но через секунду оно резко изменилось – брови приподнялись, губы сжались.

– Да, господин Озеров… Нет, господин Озеров…

Пауза.

– Но они всего лишь дети…

Еще пауза.

– Да, я понимаю…

Еще одна пауза, и лицо инспектора стало каменным.

– Будет сделано.

Крысовский бросил трубку так, что она подпрыгнула на аппарате. Его пальцы впились в край стола.

– Поздравляю, господа. Ваша выходка привлекла внимание самого барона Озерова. А значит…

Он медленно обвел нас взглядом:

– Завтра… завтра вы все отправитесь в Портал. На Изнанку.

Шрам вдруг зашелся в кашле. Близнецы переглянулись. Лисицын завопил:

– Но это же несправедливо! Я…

– Тебе – три дня карцера!!! – взревел Крысовский. – Еще хоть одно слово, Лисицын, и ты отправишься на Изнанку первым!

Тишина повисла тяжелым покрывалом. Инспектор тяжело дышал, его пальцы дрожали. Даже он, казалось, испугался того, что только что приказал.

– На выход, – прошипел он, наконец.

Мы вышли, оставив его одного с телефоном, который снова начал звонить…

Камера одиночного заключения была размером со шкаф. Каменные стены, пропитанные влагой и плесенью, пахли сырой землёй, страхом и ржавчиной. В углу – ведро. На полу – тонкий соломенный тюфяк. Свет – тусклый, от одной мутной лампы под потолком.

Меня втолкнули внутрь без слов. Дверь заскрежетала, замок щёлкнул, и наступила тишина.

Я сел в угол, прижав колени к груди, и слушал, как капает вода где-то за стеной. Сердце стучало медленно, будто устало. В груди – пусто. В голове – гул.

Завтра – Изнанка.

И это не сон, и даже не кошмар. Настоящая. Живая. С когтями. С холодом. С изнаночными тварями, которых даже в книгах не описывают.

Я сидел, прислонившись к стене, и щурился на слабый луч света, пробивающийся через решётку в двери.

– Чтоб тут все тиной заросло, ну и денек, – пробормотал я себе под нос.

Тени на стене зашевелились.

– Да уж прекрасный день! Твое первое посещение карцера! Как отмечать будешь: головой об стенку побьешься или сразу повесишься? Хотя… тут не на чем, – раздаётся знакомый насмешливый голос.

Я даже не вздрогнул, просто приоткрыл один глаз.

– Яр. Что-то ты долго добирался? Заблудился?

Он материализовался прямо передо мной, скрестив ноги в воздухе, будто сидел на невидимом стуле. Его зеленоватые глаза свктились в темноте, как у кота.

– Ой, извините, что не явился по первому зову, Ваше Величество, – он поклонился с преувеличенной почтительностью. – Я вообще-то пытался выяснить, куда Крысовский спрятал ключи от ваших роскошных апартаментов. Но, увы, даже я не вездесущ.

Он демонстративно обвел камеру рукой и скривился. Я сдержанно ухмыляюсь.

– Завтра с утра нас отправляют на Изнанку.

Яр перестал ухмыляться. Глаза его потемнели, лицо стало чуть серьёзнее. Он сел рядом, скрестил ноги, поставил локти на колени, а на кулаки положил подбородок, искоса глядя на меня.

– Ох… – он протянул слово, будто пробуя его на вкус. – Это… плохо.

– Спасибо, что прояснил, – я покачал головой. – Яр… пока ещё есть время… ты мог бы? Принести мне письма Вронского? Я не успел дочитать.

Яр хмыкнул, будто хотел пошутить, но не стал.

– Сейчас буду, – бросил он. И растворился. Просто… исчез. Как будто сдуло ветром.

Через несколько мгновений он снова здесь, но теперь в руках у него – потрёпанная пачка писем, перевязанная бечёвкой, и… что-то ещё.

– Держи, – он бросил письма мне на колени, а сам раскрыл ладонь.

На ней лежал тонкий кожаный шнурок с медной бусиной, гладкой, чуть потертой. Она странно блестела, будто изнутри.

Я приподнял бровь:

– Это что?

– Протяни руку.

Я медленно протянул руку.

Яр обмотал шнурок вокруг моего запястья в два оборота и завязал какой-то хитрый узел.

– Теперь не снимай.

Я повернул руку, чтобы рассмотреть бусину. Она была тёплая.

– Яр… что это?

Яр кашлянул, почесал затылок, потом смущённо сказал:

– Предмет, к которому привязан мой дух.

Я замер.

– …Что?

– Пока бусина у тебя – я могу следовать за тобой везде. – Он говорил быстро, будто боялся передумать. – Даже на Изнанку.

Тишина.

Я сжал кулак, чувствуя, как шнурок слегка давит на кожу.

– Ты уверен?

Яр вдруг ухмыльнулся, но в его глазах что-то новое – что-то серьёзное.

– Нет. Но попробовать стоит, да?

Я молча кивнул, а про себя решил, что обязательно попрошу Игната, если со мной что-то случится вернуть бусину в училище. Не хочу, чтобы Яр коротал вечность на Изнанке. Он же не сможет покинуть бусину, к которой привязан.

– Не раскисай. У тебя впереди шикарный поход в ад. Ты должен быть в форме.

За дверью раздались шаги. Яр подмигнул и исчез, оставив в воздухе полупрозрачное свечение.

Я развязал бечёвку и принялся читать письма.

Я прочитал одно письмо за другим. Адресованы они были – Вронскому. Генералу. Главе клана, которого больше нет.

Странно. Тайник был старый… очень старый, а письма оказались свежими. Полугодичной, годичной давности. Некоторым – всего пару месяцев. Получилось, кто-то продолжал переписку с кланом в изгнании. Интересно.

Письма были от разных людей, в них говорилось об изменениях в кланах, кто умер, кто стал главой, о проектах реабилитации кланов в опале, о возможных союзах некоторых кланов. Складывалось впечатление, что в Империи зрел заговор, и цель его – смена большей части членов Совета кланов.

И тут, в середине пачки, мои глаза зацепились за знакомый почерк. Я узнал его. Почерк, от которого сжались зубы.

Илья Сергеевич Озеров. Мой дядя.

Письмо было написано за три дня до той злополучной охоты, до смерти отца. Четыре года назад…

Я медленно развернул лист. Сердце глухо застучало в ушах.

«Дорогой друг. Благодарю за предоставленные координаты и заклинание. Если нам удастся открыть портал, это решит многие наши проблемы. Как я и говорил, пока главой клана остаётся Александр, мои возможности ограничены. Он слишком осторожен, слишком “честен”. Его дети… пока слишком молоды. Но мы оба знаем, время всё расставит по местам. И пророчество сработает на ком-то из младших.

Я настаиваю: как только старший (видимо, Сергей) выйдет из игры – в прямом или переносном смысле – всё ускорится. София ещё ребёнок, а младший… смешной мальчик с красками. Но со временем мы увидим, есть ли в них нужный нам дар. И будем работать с тем, что есть. Не вижу сложностей заставить их служить на благо нашего дела.

Когда старшая ветвь засохнет. Настанет время обрезать её до корня. Только так новый росток даст плоды».

Я перечитал снова и снова.

Отец был старшей ветвью, он был главой клана и прямым наследником рода. Старше и сильнее его в клане мужчин не было.

Сергей – его прямой наследник. Почти совершеннолетний.

Исчез за месяц до своих восемнадцати, почти сразу после смерти отца.

Теперь всё сложилось.

Холодно. Жутко. До зубовного скрежета.

Дядя – не просто воспользовался смертью отца.

Он подготовил её. И тот прорыв, когда отец охотился, не был случайным. Он был спланирован. Дядя прекрасно знал, что пока отец жив – власть ему не достанется. Он ждал. Он писал заговорщикам. Плел паутину.

И Вронские – часть этой сети. Хотя клан их давно изгнали из Империи. После покушения на Императора. После такого же спланированного прорыва.

Но почему никто ничего не заподозрил? Хотя, наверное, Сергей догадался, поэтому и исчез. А София? Девчонка, и к тому же ребёнок… сколько ей тогда было? Четырнадцать. Правильно, а мне всего десять. Бабушка? Как она могла подумать такое на своего младшего сына. Остальные члены клана? Даже если и догадывались, то против регента, которым дядя стал на следующий день, всё равно бы не выступили. И что? Теперь этому выползню болотному всё с рук сойдёт? Ну, уж нет. Я всё выясню и докажу его вину! И сдам его Совету кланов!

– Он убил моего отца, – прошептал я и сжал письмо.

Яр появился внезапно, как обычно.

– Что ты нашёл? – тихо спросил он, посмотрев на письмо в моей руке.

– Это письмо моего дяди, нынешнего регента моего клана. Он убил моего отца. Он писал Вронским. И не он один. Заговор. Заговоры. Так много…

Я перевёл дыхание.

– Сергей… он исчез не случайно. Думаю, он понял. Или начал догадываться. Поэтому и ушёл. Поэтому… не вернулся.

Яр сел рядом. Его взгляд стал серьёзным, почти взрослым.

– Ты будешь с этим что-то делать?

– Да, – ответил я. – Но сначала нужно выжить.

– Ой! Да брось ты. – Задорно хихикнул Яр. – Я не дам тебе сгинуть, пока ты не научился сносно драться, нормально проклинать, рубить врагов магией и материться, как болотный водяной. У нас с тобой ещё куча дел.

Я ухмыльнулся и протянул письма Яру:

– Спрячь, у тебя надёжней всего, их нужно как-то передать в Совет.

Я вздохнул и задумался о том, что больше я не был просто мальчиком, любящим живопись. Я Роман Озеров. Наследник клана. Свидетель. И, возможно, следующий в списке.

***

Утро пахло гарью и ржавчиной. Не было ни горна, ни построения – только тяжёлые шаги, грохот замков и скрип засовов.

Один за другим нас выводили из одиночек.

Камеры – крохотные бетонные коробки, холодные и влажные. За ночь я почти не спал – стены дышали, скреблись, будто там, с той стороны, кто-то был. Или что-то.

Первым вывели Вепрева – он шагал, опустив голову, но плечи держал прямо. Потом – поочередно всех остальных. Соколов шёл последним. Я – в центре. Наручников не надели, но стражник шёл рядом, будто ждал, что сейчас мы разбежимся в разные стороны.

Мы шли по узкому коридору, мимо казармы, столовой, пустого плаца. Всё казалось другим. Будто училище, в котором мы были до этого, умерло. И осталась только мёртвая тишина, сквозняки и шаги.

У ворот нас уже ждали.

Два бронированных фургона, грязных и запылённых, как будто только что из самой Изнанки. Комендант стоял, заложив руки за спину. Лицо у него было каменным, но глаза – злые. Как у палача перед казнью.

– Грузим, – бросил он.

Фургон гремел, качался, пах металлом, потом и пылью. Мы сидели молча. Только колёса стучали. Где-то под полом скрипели подвески. Было темно. Я не видел лиц остальных, но чувствовал, что каждый сжимает кулаки. Или зубы.

Я думал о портале на Изнанку. О том, что будет внутри. И о том, что мы не вернёмся.

Форт выглядел впечатляюще – врезанный в землю, в камень, в сам воздух. Серое здание с башнями, колючей проволокой и странным гудением, как будто всё здание вибрировало.

У ворот нас встретил капитан. Высокий, плечистый, в потёртом кителе с нашивками и поясом с артефактами. Его лицо было загорелым, в морщинах, как высушенное яблоко.

– Капитан Ламов, форт «Граница-7», – отрывисто сказал он, глядя на коменданта. – Это и есть ваша шестерка?

– Они, – хмуро кивнул комендант.

– Им… по сколько? – Ламов прищурился. – Тринадцать? Четырнадцать?

– Империя требует усиленной подготовки. С каждым годом сроки растут, – процедил комендант. – Приказ обер-инспектора. И подпись Совета имеется.

Капитан оценивающе на нас смотрел.

– Мелкие… – пробурчал он. – Всё младше и младше. На убой, что ли, нарочно гонят? У нас тут не школа. Тут Изнанка. Твари. Когти. Мясорубка. А вы детей продолжаете присылать.

– Приказ есть приказ, – сухо сказал комендант.

– Да пошли вы со своими приказами… – буркнул Ламов, но тихо, скорее себе под нос. – Ну что ж. Пройдём.

Он махнул рукой, и перед нами открылся люк. Камень, ступени вниз, густой запах сырости и озона. И что-то ещё. Как будто гниющее дерево. Или… кости.

– Это проход к порталу на первый уровень, – сказал Ламов. – Там пока тихо. Но это не значит – безопасно. Выделим одного наставнику. Пусть пройдут тест на выживание.

– Им это не нужно, – сказал комендант. – Особенно вот этому, – кивнул в мою сторону. – Барончику.

Ламов фыркнул.

– Тварям Изнанки, плевать на ваши титулы.

Глава 12

Мы спустились по каменным ступеням. Свет тускнел с каждым метром. Воздух становился плотнее, тяжелее с каждым шагом. За тяжелой деревянной дверью нас ждала просторная круглая комната со сводчатыми потолками, в центре которой расположилось совершенно круглое, диаметром около трех метров окно портала, обрамлённое каменной рамой.

Портал дрожал, словно что-то живое. По кругу, в каменную раму, были вбиты металлические сегменты с вырезанными в них символами – они светились тусклым бледно-голубым светом.

Поверхность в центре выглядела, как вода в тёмном колодце, но если присмотреться, в глубине шевелились тени – и иногда там, в самом сердце, проскальзывал тусклый отсвет, похожий на луч фонаря.

От портала исходило холодное дыхание, и оно было не просто ледяным – оно пахло чужим: старыми костями, ржавым железом, ветром, что никогда не касался солнечного света.

Каждую секунду казалось, что портал зовёт, тихим давлением в голове.

Капитан Ламов обернулся:

– Это стационарный портал. Такой есть в каждом Форте. Стационарные порталы в разных Фортах ведут в разные места Изнанки и на разные ее уровни. Запоминаем: голубой цвет это первый уровень, синий – второй, желтый – третий, красный – четвертый. На другие уровни Изнанки в Фортах стационарных порталом нет, они есть в других местах, но вам об этом вам знать не нужно. Это понятно?

Мы не уверенно кивнули.

– Не слышу?

– Так точно!

– А теперь, первое правило, салаги! Если вас сожрали – вы сами виноваты. На Изнанке ждите нападения слева, справа, сзади, спереди и сверху! Вопросы есть?

Уже опытные, мы дружно гаркнули:

– Ни как нет!

Ламов подошёл к одной из каменных ниш у стены, коснулся ладонью рунной печати. С тихим щелчком массивная створка отъехала в сторону, и я увидел стойки с оружием.

Металлический запах ударил в нос, вперемешку с терпким ароматом трав – клинки явно были пропитаны чем-то, чтобы твари Изнанки дохли быстрее.

– Слушайте сюда, салаги, – Ламов говорил жёстко, без лишних слов. – Магии у вас нет, значит, придётся выживать сталью и башкой. Дар – это хорошо, но надеяться на него – глупо. Дар не заменит лезвия в руке.

Он прошёл вдоль стойки, снимая оружие и передавая каждому.

Вепрев получил короткий, широкий меч, больше похожий на топор с лезвием с одной стороны.

Поросятникову выдал прямой длинный меч.

Близнецам достались длинные копья с наконечниками, на которых едва заметно поблёскивали резьба и рунные знаки.

Игнату – двуручный меч, потемневший от времени. Ламов сказал, глядя прямо ему в глаза:

– Тяжёлый, но ты справишься.

Я получил кривой клинок длиной с моё предплечье, с гардой в виде переплетённых змей. Клинок был тонкий, гибкий, но острый до безумия – я едва коснулся пальцем кромки и почувствовал, как кожу щекочет.

– Не роняй, – сухо бросил Ламов. – Это клинок из чёрного серебра. Твари его не переносят, а он не переносит столкновение с камнем.

– А стрелковое? – буркнул кто-то из близнецов.

Ламов рявкнул:

– Стрелковое оружие я не дам тем, кто не умеет им пользоваться! Ещё сами себе ноги прострелите.

Он достал из другой ниши по два ножа каждому – простые, но с костяными рукоятями.

– Второе оружие всегда при себе. Потерял – вычеркивай себя из списка живых.

Игнат проверил баланс меча, крутанул его в руке так, что металл свистнул в воздухе.

– Сойдёт, – только и сказал он.

Я же, держа свой клинок, чувствовал, как от лезвия в ладонь идёт едва заметная вибрация. Как будто оружие было… живым. Странно…

Ламов обошёл нас, оценивая, кто как держит оружие, и в конце сказал:

– Первое ваше задание простое. По моим меркам. По вашим – смертельное. В ста шагах от лагеря есть заброшенный пост-наблюдатель. Маленькая каменная башня. Там, по слухам, остался ящик с метками-маяками. Ваша задача – принести его обратно.

– И всё? – скептически хмыкнул Вепрев.

– «И всё»… – Ламов усмехнулся. – Этот пост стоит на пересечении трёх охотничьих троп местных тварей. Падальщицы, теневые волки, иногда – слизни.

Он посмотрел на нас внимательно. – И, возможно, там до сих пор бродит то, что уничтожило весь гарнизон поста.

Тишина повисла тяжёлая, как свинец.

– Почему вы не сходите туда сами? – не удержался Поросятников.

– Потому что хочу понять, на что вы реально способны, – голос Ламова был твёрдым, но без издёвки. – Здесь, на Изнанке, каждый, кто выходит из портала, должен уметь вернуться живым. А этот ящик нам пригодится в будущем, по меткам-маякам можно выслать эвакуационный отряд.

Он махнул стражникам. Те проверили артефактные печати на его поясе, щёлкнули каким-то рычагом, и портал медленно ожил – воронка воды начала закручиваться, подсвеченная изнутри тем самым неестественным светом.

В ушах зазвенело. Пол под ногами будто стал мягче, а воздух сгустился, как сироп.

Ламов подтолкнул меня к порталу:

– Барончик, ты идёшь впереди. Посмотрим, как у тебя с глазами и со слухом. Дальше по одному. Не тормозить.

Я сглотнул и шагнул в туман, чувствуя, как за спиной Игнат перехватывает меч.

Отлично! Просто прекрасно… Роман Озеров, наследник древнего рода, специалист по потусторонней нечисти, к прогулке по аду готов! Без карты. Без гида. Зато с берсерком, у которого проблемы с контролем. Что может пойти не так?

Я вдохнул, времени раздумывать не было, как перед прыжком в воду и шагнул.

Шаг – и всё исчезло.

Не стало каменных стен, стражников, запаха металла и, что самое обидное, воздуха.

Сначала – только тьма. Не чёрная, а вязкая, как густая нефть, тянущая за собой. Она сжимала грудь, давила на виски, шептала что-то на грани слуха.

Потом – резкий толчок, как будто меня вытолкнули наружу. Я рухнул на влажную землю, пахнущую гнилью и смертью, возможно и не одной.

Над головой висело небо – если это можно было назвать небом. Тёмное, с прожилками бледного света, как старый мрамор. Оно шевелилось, будто по нему кто-то ползал.

Вместо солнца – серое, дрожащее пятно, от которого исходил холод, а тени под ногами были слишком чёткими, как нарисованные углём. Да, Яру бы понравилось, тени здесь – загляденье. Да и пейзаж бы его вдохновил… уж очень гостеприимный.

Деревья вокруг стояли кривые, покрытые серо-зелёным мхом, их ветви свисали вниз, будто пытались дотянуться до земли. И где-то далеко, в тумане, я слышал звук – не то вой, не то шёпот.

Я выровнялся, отряхнулся, что было бесполезно – грязь здесь, кажется, часть атмосферы.

– Дыши через рот, – голос капитана Ламова прозвучал прямо за спиной. Я обернулся и увидел, что он уже здесь, на Изнанке. – Воздух тут… не совсем воздух.

Остальные стояли кучкой. Игнат держался настороженно, Шрам вертел головой, близнецы прижимались друг к другу. Поросятникова пока не было видно.

Ламов швырнул на землю металлический диск с резными знаками. Тот с глухим звяком подпрыгнул, будто не хотел лежать на этой проклятой земле, и вдруг вспыхнул голубым пламенем.

– В круг! – рявкнул он, хватая меня за рукав.

Мы едва успели сгрудиться, как из диска вырвались сизые молнии. Они сплелись над нами в полупрозрачный купол, напоминающий мыльный пузырь.

И тут я понял – снаружи было что-то…

Туман за стенами купола шевелился.

Не просто клубился – полз, как живой. В его серой массе проступали очертания чего-то огромного, бесформенного, что дышало прямо за тонкой преградой.

– Это не туман… – прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Ламов лишь хрипло рассмеялся:

– Поздравляю, Озеров. Ты только что познакомился с местной фауной.

– Добро пожаловать на первый уровень Изнанки, – сказал капитан. – Здесь тихо. Пока. Но и на «тихих» уровнях есть те, кто будет рад вас сожрать.

Он посмотрел на нас по очереди, и мне показалось, что его взгляд чуть дольше задержался на мне.

В этот момент за спиной Ламова материализовался Яр, удобно устроившись прямо в воздухе, скрестив ноги по-турецки.

Мои глаза округлились. Я быстро постучал себя пальцем по лбу, пытаясь лицом сформулировать вопрос: «Ты совсем идиот?». Яр лишь усмехнулся и, демонстративно зевнув, протянул руку прямо перед лицом Ламова, размашисто помахав растопыренными пальцами. Капитан даже не моргнул.

– Ох, как страшно, – прошептал Яр прямо в ухо Ламову, но тот лишь почесал нос. Дух грациозно перевернулся в воздухе и подплыл ко мне.

– Что, Озеров, испугался за меня? Трогательно. Хотя… – он прищурился, – может, ты просто боишься остаться здесь без моего очаровательного общества?

Я чуть не фыркнул, но вовремя сдержался, лишь покосившись на Ламова. Капитан тем временем проверял заряд диска, совершенно не подозревая, что в двух шагах от него разыгрывается этот немой спектакль.

Яр, довольный эффектом, завис под сводом купола, скрестив ноги и перевернувшись головой в низ, теперь его глаза были четко напротив моих:

– Ладно, герой, расслабься. Пока у тебя эта милая безделушка на запястье, я могу танцевать чечётку у них перед носом. Хочешь, продемонстрирую? Не хочешь?

Я резко помотал головой, но в уголках губ дрогнула улыбка.

– Надо с тобой как-то ментальную связь наладить. Что это я один разговариваю? А где реакция, отклик, беседа?

Я выразительно закатил глаза. Яр фыркнул:

– Этого недостаточно!

Как ни крути, а с этим безумным духом даже на Изнанке становилось… не так одиноко.

– Сейчас пойдём к точке. Ваша задача простая: остаться живыми, пока мы не вернёмся к порталу. – Сказал Ламов, закончив манипуляции с диском.

Где-то справа послышался хруст, будто кто-то наступил на сухую ветку.

Все обернулись.

В тумане мелькнул силуэт. Высокий. Слишком высокий.

– А вот и первый гость, – сказал Ламов. – Держитесь кучно. И, ради всех богов, не бегите в лес.

Силуэт в тумане двинулся ближе.

Сначала я подумал, что это человек – ростом с Ламова, только худой, почти костлявый. Но когда он вышел из серой дымки, стало ясно: никакой это не человек.

Кожа у твари была серо-белая, натянутая, как пергамент, с трещинами, из которых сочился чёрный, маслянистый сок. Лицо вытянуто, вместо глаз – два глубоких провала, а рот… слишком широкий, как будто его когда-то разрезали до ушей и забыли зашить.

В этот момент за моим плечом раздался знакомый шепот:

– Ой-ой, а это кто тут такой? – Яр материализовался прямо у меня за спиной, свесив голову мне на плечо. – Надо же, и правда, красотка… ну как для твари…

Мне хотелось пошутить про найденную невесту, но даже тихий шепот выдал бы меня. Пришлось молчать и прикусить губу, чтоб не засмеяться, правда, как-то нервно.

Она двигалась странно – не шла, а будто плыла над землёй, суставы выворачивались под неестественными углами.

– Местная падальщица, – спокойно произнёс Ламов, хотя пальцы его уже лежали на рукояти меча. – Жрёт всё, что найдёт. Даже камень.

Тварь замерла на краю купола, склонила голову, будто прислушивалась. Потом сделала шаг вперёд – и её пальцы, длинные и тонкие, с чёрными когтями, коснулись барьера.

Купол вспыхнул голубым. Падальщица зашипела, отдёрнула руку и завыла так, что мне показалось – звук разрывает череп изнутри.

– Не смотри ей в рот, – тихо бросил Ламов. – Там не зубы.

Я всё-таки посмотрел.

Там действительно были не зубы. Внутри рта клубилась темнота, в которой что-то шевелилось. И на миг я увидел… лица. Человеческие. Они тянули ко мне руки, беззвучно открывали рты.

– Озеров! – Игнат дёрнул меня за плечо. – Не пялься!

Я моргнул, и видение исчезло. Тварь отступила на шаг, обошла нас по кругу. Купол потрескивал от её касаний.

– Она не уйдёт, – сказал Ламов, доставая из-за спины арбалет с короткими, толстенными болтами. – А нам надо двигаться.

– Да-да, нам нужно двигать, А то этот местный гурман выглядит очень голодным. – Прошептал Яр мне на ухо.

Тем временем капитан выстрелил. Болт, покрытый рунными насечками, вонзился твари в грудь. Та взвизгнула, выгнулась дугой и… растворилась в воздухе, словно никогда её здесь не было.

– Браво! – Яр захлопал в ладоши, кружа вокруг Ламова. – Десять из десяти за спецэффекты! Особенно понравился момент с драматическим исчезновением.

– Это вам повезло, – сказал Ламов, перезаряжая арбалет. – Бывают и похуже.

Я почувствовал, как у меня по спине стекает холодный пот. И впервые подумал, что, возможно, слухи об Изнанке даже преуменьшали то, что нас здесь ждёт.

– Дальше в лес, – приказал Ламов. – Помните – шаг в сторону – смерть.

Яр грациозно перевернулся в воздухе:

– Ну что, герой, вперёд за новыми впечатлениями! Обещаю, если увижу что-то действительно страшное, спрячусь у тебя за спиной.

Мы двинулись вперёд, и туман скрыл круглый отсвет портала и бледный, голубой свет безопасного купола, будто его никогда и не было.

Мы шагали по узкой тропе, если это вообще можно было назвать тропой. Земля под ногами то пружинила, как мох, то хрустела, будто я шёл по тонкому льду. Туман впереди то густел, то разрывался, открывая чёрные силуэты деревьев с корнями, похожими на вывернутые суставы.

Всё время что-то слышалось. Щёлканье, тихое хихиканье, шелест, будто кто-то пробегает над самой головой. Ламов шёл первым, его арбалет был постоянно наготове. Мы двигались цепочкой: я за ним, потом Игнат, за ним близнецы, Вепрев и Поросятников замыкали строй.

– Глаза выше. Не пяльтесь все время под ноги, – бросил капитан. – Тут любят нападать сверху.

Я уже собирался спросить «кто?», когда над головой мелькнуло что-то тёмное и бесшумно спланировало прямо на спину Вепрева. Он рефлекторно вскинул меч, но тварь – что-то вроде белки-летяги, только с кожистыми перепонками, длинными костлявыми пальцами и глазами, как у насекомого – уже вцепилась в его плечо.

Вепрев рявкнул и дёрнулся, пытаясь сбросить её. Сверху сорвались ещё две, ударили по близнецам, выбивая у одного копьё. Всё произошло так быстро, что мы только успели понять – их много.

– В круг! – скомандовал Ламов.

Я инстинктивно поднял клинок, но одна из тварей уже нырнула прямо на меня, распахнув пасть с игольчатыми зубами. Я не успел подумать – просто сжал пальцы и выдохнул. В воздухе над ладонью вспыхнули крошечные капли воды, мгновенно превратившись в острую ледяную иглу. Она ударила белку в глаз, и тварь, завизжав, отлетела в сторону.

– Ну, наконец-то, – довольно протянул Яр, появившись сбоку. – Я уже думал, ты забыл, что у тебя магия есть.

Игнат в этот момент так двинул по летяге, что её размазало о дерево. Но сделал он это слишком быстро для обычного человека. Я видел, как на секунду его глаза налились мутным, звериным блеском. Он поймал мой взгляд и слегка качнул головой: «Молчи». Да, молчу я, молчу! Договорились же никто никому ничего, чего дергаться?

Остальные, хоть и шумно, но справились. Ламов, даже не переводя дыхания, швырнул в одну тварь нож, а вторую просто прижал ногой к земле и перерезал горло. Когда всё стихло, мы стояли среди серо-зелёных тел, пахнущих тухлой рыбой и горелой резиной.

– Это были детёныши, – спокойно сказал капитан, стряхивая кровь с клинка. – Если услышите визг – значит, мамаши идут. И тогда уже будет весело.

Я сглотнул.

А в глубине тумана, мне показалось, что действительно что-то завизжало.

Мы двинулись дальше, теперь уже плотнее, чем раньше. После истории с летягами никто лишний раз не отвлекался. Лес вокруг казался глухим, но в тумане то и дело шевелились какие-то тени – достаточно большие, чтобы никто из нас не решился проверить, кто это.

– Тропа к башне прямая. Если не сворачивать, – бросил Ламов, даже не оборачиваясь. – Но Изнанка любит подсовывать «короткие пути». Кто свернёт – там и останется.

– Ага, – буркнул Вепрев, переступая через толстый, склизкий корень. – А на могильной плите напишут: «Выхода нет».

Глава 13

Я невольно глянул вверх. Сквозь разрывы в тумане мелькали обломанные верхушки деревьев, и где-то там, очень высоко, на миг промелькнула огромная тень с перепончатыми крыльями.

Яр завис рядом со мной и с самым невинным видом шепнул:

– Если она на нас плюхнется, я, пожалуй, в тебя переселюсь. Ты всё равно крепче, чем выглядишь.

Башня показалась внезапно – сначала в просвете между деревьями мелькнул острый угол каменной стены, потом целиком открылся весь силуэт. Невысокая, метров восемь в высоту, она будто вросла в землю. Камень был серым, местами почерневшим, в трещинах. Вокруг – чёрные пятна выжженной земли, как следы от ударов молний или огромных фаерболов.

– Миленькое местечко, – пробормотал я, глядя на зияющий проём без двери. – Прямо кричит «Заходите, гости дорогие».

– Вы как раз к завтраку, ну или на завтрак. – Тут же продолжил Яр.

– Молчи, – резко бросил Ламов. – Слушаем.

Мы замерли.

Тишина давила на уши, но в ней, на самом краю слуха, было… шуршание. Как будто внутри башни что-то ползало по стенам. Много. И быстро.

Игнат чуть подался вперёд, пальцы крепче сжали рукоять меча.

– Это точно не крысы, – тихо сказал он.

Ламов медленно достал из сумки небольшой сферический артефакт, коснулся рун – и тот вспыхнул мягким синим светом.

– Внутри кто-то есть. Или что-то. В любом случае, ящик наверху.

Яр заглянул мне через плечо и хмыкнул:

– Ну, по крайней мере, там тепло, сухо и не дует. Чудесное место, для могилок.

Капитан перевёл взгляд на меня:

– Барончик, твои глаза и слух сегодня работают лучше всех. Пойдёшь первым.

– Конечно, – выдохнул я. – Ведь кто, если не я? А что, если прямо там, за дверью, сидит что-то, что любит свежих Озеровых на завтрак?

– Тогда будешь первым, кто это узнает, – мрачно усмехнулся Ламов.

Я сжал клинок, шагнул к проёму…

Внутри было темно, но не глухо – стены дышали. Сырой камень отдавал холодом, а в углах, казалось, что-то шевелилось.

Пахло гнилью и чем-то сладковато-тошнотворным.

Я поднял клинок, чтобы хоть немного отражался свет от камня, и сделал шаг внутрь.

Под ногой что-то хрустнуло – я опустил взгляд и увидел обглоданную кость, ещё влажную. Человеческую…

– О, – вполголоса сказал Яр, материализовавшись рядом, – а кто-то тут уже устроил пикник. Хоть бы мусор за собой прибрали.

Внутреннее пространство башни было узким цилиндром. Вдоль стены шла винтовая лестница, обвалившаяся в нескольких местах. Наверху виднелся слабый просвет, наверное, из пробитой крыши.

Где-то выше шуршало и тихо попискивало.

– Летяги, – догадался я. – Но… не те, что были раньше.

Первый пролёт лестницы держался крепко. Я шагал осторожно, проверяя каждую ступень. Сзади слышал дыхание Игната, ещё дальше – глухой перестук копья о камень.

На втором пролёте стало хуже: под ногами попадались комки чего-то липкого, словно смолы. Запах усилился, и от него в горле стало вязко.

Когда я поднялся на третий пролёт, из темноты метнулось что-то серое, и я едва успел отшатнуться – острые перепончатые крылья чиркнули по лицу.

Тварь, похоже, летяга, только постарше, с длинными, изогнутыми, почти паучьими лапами – вцепилась когтями в перила и разинула пасть. Вместо привычных зубов – мелкие шипы, уходящие глубоко в глотку.

Она зашипела, и сверху донеслось сотни шуршаний – как будто всё чердачное перекрытие ожило.

– Ну, всё, – вздохнул Яр горестно. – Добро пожаловать на шведский стол. Только сегодня – мы в меню.

И чего так переживает, его точно не съедят.

– Барончик, быстрее! – крикнул Ламов снизу. – Ящик на верхнем этаже!

Я рванул вверх, перепрыгивая через прогнившие ступени, а сверху уже срывались летяги – целыми гроздьями. Их крылья били по лицу, когти цепляли одежду.

Наконец, я влетел на верхнюю площадку. Там, в углу, под каменной плитой, стоял деревянный ящик – весь в паутине и липкой слизи.

Я кинулся к нему, но из тёмного угла выдвинулась массивная тень – летяга раза в три больше остальных. Её крылья были рваными, но каждый коготь – как нож. Она встала между мной и ящиком, медленно расправляя перепонки.

– Вот и хозяйка, – прошептал Яр. – И, по-моему, она недовольна визитёрами.

Тварь издала низкий, вибрирующий визг – камни под ногами словно зазвучали в унисон с этим мерзким звуком, и пол задрожал.

Я перехватил клинок, и холод от серебра врезался в ладонь.

– Ладно… посмотрим, кому из нас добыча нужней. – Пробормотал я, поднимая клинок.

Тварь скользнула вперёд беззвучным движением, её тень плыла по каменному полу, опережая само существо. Каждый шаг был отточенным, как удар кинжала – резкий, точный, смертоносный.

Внезапным рывком она взмахнула крылом. Раздался пронзительный скрежет – когти впились в каменную стену, оставив после себя три глубокие борозды. Камень буквально застонал, сыпля мелкими осколками.

Я поднял клинок, чувствуя, как вибрация, от чёрного серебра, низким гулом отдаётся в запястье.

В тот же миг тварь рванула вперёд.

Я едва успел сделать шаг в сторону, ощущая, как воздух рассекают острые когти. Они чиркнули по плечу – быстрый, жгучий укол боли. Ткань мундира рассеклась с тихим шуршанием, и по коже тут же разлилось тепло: кровь проступала сквозь разрез, пульсируя в такт учащённому сердцебиению.

– Близко, – прошептал я себе, сжимая рукоять крепче.

– Левее! – крикнул кто-то снизу. Ламов? Нет, он далеко.

Яр вынырнул прямо из пола, паря рядом:

– Не режь крылья, глупо! Бей в грудь, чуть выше – вот тут! – он ткнул пальцем в воздух между лопатками твари. – А потом не забудь макр.

– Что? – рыкнул я, уходя от нового броска.

– Камушек. Волшебный. Хочу посмотреть! – и Яр, довольный, исчез.

Тварь пошла на третий заход, её когти сверкнули в тусклом свете, как отполированные лезвия. Я сделал шаг назад, заманивая её вперёд, и в последний момент резко ушёл влево, разворачиваясь всем телом. Клинок блеснул дугой, вонзившись в её бок.

– Получи! – послышался голос Яр, хотя его самого видно не было.

Лезвие вошло с влажным хрустом, но тварь лишь вздрогнула, будто уколотая иглой. Чёрная жижа брызнула из раны, оставив на полу дымящиеся пятна. Она отпрыгнула, издав шипящий звук, больше похожий на смех.

Она рванулась снова, и я ошибся в своих расчетах – удар пришёлся в пустоту, клинок со свистом рассек воздух. Тварь воспользовалась моментом, её крыло блеснуло, и я почувствовал, как горячая струйка крови стекает по щеке.

Я плюнул кровью и сжал рукоять крепче. Тварь метнулась вперёд, но теперь я понял её повадки – всегда в последний момент перед ударом она уворачивалась вправо.

– Попалась! – рявкнул я, делая ложный выпад, и когда она увернулась в привычную сторону, развернулся на каблуках, вложив в удар всю силу.

Чёрное серебро вошло ей в грудь, с треском ломая кости. Она завизжала так, что зазвенело в ушах, и рванулась вбок, пытаясь сбросить меня вместе с оружием. Я упёрся ногами в скользкий пол, чувствуя, как лезвие проскальзывает сквозь плоть, пока не упёрлось во что-то твёрдое – должно быть, в сердце или кость.

Тварь дёрнулась в последней судороге, её когти царапнули камень, высекая искры. Потом обмякла и рухнула на бок, зацепив перила – часть лестницы рухнула вниз, грохоча.

Я выдернул клинок, тяжело дыша. Лезвие было покрыто чёрной слизью, которая медленно стекала, оставляя металл чистым.

– Вот и… разобрались, – прохрипел я, вытирая пот со лба.

– Вот это было эффектно, – протянул Яр, появляясь из воздуха, – а теперь камень! За сердцем, перед позвоночником.

Я нахмурился, но опустился на колени у туши. Сердце уже не билось, но тело оставалось тёплым. Клинок разрезал плоть с хрустом, и под слоем жилистых мышц я нащупал гладкий, чуть пульсирующий камень.

Вынул. Он был размером с орех, зелёно-серый, с мягким, мерцающим светом внутри, словно туман колыхался под поверхностью.

– Второй уровень… – Яр присвистнул. – Что эта тварь тут делает? На первом уровне они дохнут, тут мало магической энергии…

Он прищурился.

– Наверное, жрала других, помельче. Умная… и очень злая.

Я перевернул камень в ладони. Тепло от него пробиралось в пальцы, растекалось по рукам, и вдруг – будто всплеск в голове.

Всё тело охватило странное ощущение: лёгкость, щекочущий жар под кожей, будто мир стал ярче, чище.

Я коротко выдохнул, и в голове мелькнула мысль: наверное, так чувствуют себя те, кто залпом выпивает бутылку шампанского. Правда, я никогда его не пробовал.

– О! – Яр склонился, заглядывая мне в глаза. – Ну что, нравятся местные сувениры? Только не вздумай закинуться ещё одним – башка взорвётся.

– Ты же сам сказал взять.

– Я сказал взять, а не всасывать всеми своими магическими каналами, как пиявка. – Яр хмыкнул, но выглядел чуть… настороженным. – Ладно, убери его в карман. Потом обсудим.

Снизу уже доносились окрики Ламова и звуки возни – похоже, мелкие летяги добрались до остальных.

Я сорвал паутину с ящика, подхватил его, тяжёлый, глухо звякнувший внутри, и двинулся вниз, прыгая через проломы.

На втором пролёте в меня едва не врезалась одна из летяг – я ударил её ножом в грудь, не останавливаясь.

Крики, звон стали, мелькающие тени – и вот мы уже вывалились наружу, в вязкий, холодный туман.

Ламов тут же бросил на землю ещё один диск – голубой купол сомкнулся над нами, а снаружи десятки летяг били в него крыльями, издавая скрежещущий визг.

– Есть ящик? – резко спросил капитан.

– Есть, – выдохнул я, показывая его.

– Живы все? – он бросил взгляд по кругу.

– Пока да, – буркнул Игнат, вытирая кровь с лица.

– Тогда валим. Купол долго не выдержит.

Я сжал камень в кармане – он всё ещё тихо пульсировал, как живой.

Мы уже почти видели дрожащий отсвет портала, когда земля под ногами рванулась вверх, и что-то гигантское выстрелило из-под мха.

Сначала я подумал, что это дерево упало, но потом понял – это хвост. Огромный, хитиновый, с загнутым жалом, на конце которого скапливался и капал яд, чёрный с сизыми разводами.

Из тумана вырвалась тварь.

Сколопендра размером с грузовик, с панцирем, переливающимся стальным и багряным, и мордой… или тем, что её заменяло – наполовину морда скорпиона, наполовину обрубок с десятками мохнатых, шевелящихся щупалец. Она выползла из тени, и лязг её бесчисленных ног по камням напоминал стук сотни молоточков, сливающихся в оглушительную, мерзкую симфонию. Её щупальца извивались в воздухе, ощупывая пространство. От чудовища тянулось облако тяжёлого, сладковато-гнилостного запаха, от которого перехватывало дыхание и слезились глаза. Оно медленно, неотвратимо поползло вперёд, сокрушая всё на своём пути, а её щупальца устремились к нам, жаждущие плоти.

– Третий уровень… – хрипло выдохнул Ламов. И я впервые услышал в его голосе не раздражение, не усталость, а настоящий страх. – Бежим к порта…

Он не успел договорить – тварь рванулась вперёд.

Первый удар лапы снёс одного из близнецов, словно тряпичную куклу, прямо в сторону камней. Звук был такой, что я понял – он уже не встанет.

Второй близнец упал на колени рядом, тряся брата за плечи, как будто это могло помочь.

Поросятников получил хвостом в грудь и отлетел на несколько метров, ударившись о ствол. Лежал без движения.

– В круг! В круг, мать вашу! – орал Ламов, отбивая удары панцирных лап.

Вепрев врезался клинком в сочленение хитина и мяса, из которого брызнула густая, ядовитая на вид слизь. Но тварь даже не замедлилась – её жвала щёлкнули так близко, что он успел уйти лишь чудом.

Я попытался обойти её сбоку, но в этот момент хвост взметнулся, как кнут. Я успел только поднять клинок, чтобы прикрыться, и удар пришёлся сбоку по ноге.

Боль была такой, будто мне в кость вбили раскалённый лом. Раздался мерзкий, влажный хруст, и я рухнул на землю, выронив оружие.

Мир качнулся, в ушах зашумело, а нога словно перестала существовать – только пульсирующая, обжигающая боль под коленом. Панцирная лапа твари придавила землю в сантиметре от моего лица, и я понял – ещё миг, и меня раздавит.

– Лежать! – крикнул Яр, вдруг появляясь прямо перед моими глазами. – Не вставай! Стреляй магией, дурень!

– Меня же… –

– Либо заметят, либо сожрут, выбери, – рявкнул он, и тут же перекатился, уворачиваясь от удара хвостом. – Левое сочленение, у жвал, бей!

…Хвост твари снова метнулся, и я, сжав зубы, поднял руку. Магия рванулась изнутри сама – горячая, как кипяток. Первое, что пришло в голову, – «Оковы льда». Синие линии выстрелили из ладони, обвивая одну из передних лап сколопендры. Хитин мгновенно покрылся коркой инея, и тварь дёрнулась, потеряв опору.

– Ещё! – гаркнул Яр.

Я поднял вторую руку, сложив пальцы в знак, которой меня показал Гримуар. Из груди вырвался поток холодного воздуха, с хрустом, ударивший в морду чудовища. Ледяные кристаллы вонзились в мягкие места между пластинами, и тварь взревела, отшатнувшись.

Но этого было мало. Я уже почти не чувствовал ногу, а сердце колотилось так, будто готово вырваться. Сжав зубы, я сосредоточился, представив, как сила стягивается в точку на кончиках пальцев. «Ледяное жало». Вспышка, тонкий луч ослепительно-голубого пламени, как игла, пробил один из глаз твари. Она взвыла так, что у меня заложило уши.

Я сжал зубы и выпустил, похоже, последний разряд – голубая дуга сорвалась с ладони, ударив в указанное место. Хитин треснул, и тварь дёрнулась, издав визг, от которого закружилась голова. Ну, вот и все! Тепло дара в груди больше не ощущалось.

Яр мелькал возле неё, тыкал в глаза, дёргал за усики – но быстро понял, что это не помогает.

– Ладно, план «тяжёлое вооружение», – пробормотал он, и тут же изменился, став плотным, и… начал швырять в тварь камни размером с кулак.

Ламов двигался, как дьявол. Его клинок искрил о панцирь, сдирая чешую и прорезая мясо. Но даже он задыхался – плечо его было пробито когтем, а на боку расползалось тёмное пятно крови.

– Роман! – Яр резко оказался рядом, ткнув пальцем куда-то вверх. – Голова! У этой твари панцирь почти везде, но в шее и голове сегменты тоньше! Скажи ему!

– Игнат! – заорал я так, что горло свело, – в голову бей! В голову, слышишь?!

Берсерк взревел, как зверь, и прыгнул. Его меч вонзился прямо в стык между панцирем и черепом. Ещё удар – и тварь задергалась, выворачиваясь, захлёбываясь собственным чёрным соком.

– Скажи ему, чтобы не забыл забрать макр. – удивительно спокойно сказал Яр, располагаясь рядом со мной на траве. – У этой мерзости он в черепе, в середе мозга.

– Макр, Игнат! В черепе, в мозгу! Найди! – Заорал я, и закашлялся, похоже, голос сорвал.

Игнат что-то рыкнул, одним ударом вскрыл череп твари, всадил руку в мозг и вырвал камень размером с кулак – он светился мерзким, болотно- зелёным светом.

Он едва успел зажать его в ладони, как я увидел знакомый взгляд – расширенные зрачки, дрожащая грудь, странная, пьяная улыбка.

– О да… – выдохнул он. – Неплохо.

Тварь обмякла, но жвала её ещё подрагивали. Ламов, шатаясь, поднялся, сделал последний рывок и ударил в основание черепа, добивая.

Потом он рухнул на колени. Кровь из его бока вырывалась толчками. Я видел, что держится из последних сил, и вот-вот потеряет сознание.

И тогда я вспомнил, про амулет.

– Чёрт… – выдохнул я и сорвал с шеи амулет исцеления. – На, капитан…

Он едва успел зажать его в ладони, как артефакт вспыхнул и разлился золотым светом по его телу. Ламов выдохнул, потянулся к поясу, достал диск с защитным куполом и швырнул его в центр группы.

Купол сомкнулся, отрезая нас от тумана и следов крови.

– Сигнал… тревоги… – выдохнул он, нажимая на артефактную печать.

Высоко над нами, в сером небе, взметнулся столб синего света.

Глава 14

Я очнулся от надоедливого запаха. Резкого, едкого, как будто кто-то разлил уксус и смешал его с мокрой шерстью. Голова гудела, а тело ломило, словно меня пропустили через мясорубку. Я лежал на чём-то жёстком, скрипучем, и простыня подо мной была холодной, влажной, как в комнате в училище. Глаза не открывались – веки тяжёлые, будто свинцом налили.

Где я? Изнанка? Карцер? Нет, слишком тихо. На Изнанке визжат летяги, а в карцере капает вода, как метроном.

Я сглотнул, горло сухое, как песок. В ушах звенело, но сквозь гул пробивались звуки: скрип половиц, шёпот голосов, далёкий лязг металла. Я заставил себя разлепить веки. Тусклый свет резанул по глазам. Потолок белый, с трещинами, похожими на паутину. Стены каменные, серые, с пятнами. Кровать железная, узкая и неудобная, и рядом ещё такие же, штук шесть. На одной кто-то сопел, на другой – тишина. Госпиталь. Точно. Но почему так холодно?

Я попытался сесть, но нога отозвалась болью, как будто в неё снова вбили раскалённый лом. Сколопендра. Её хитиновый хвост. Я зашипел, стиснув зубы, и схватился за бедро. Бинты, тугие, пропитанные чем-то липким, воняли травами и кровью.

Нож на поясе исчез, амулета исцеления тоже не было, он у Ламова, а вот медная бусина, все также была на запястье. Я с облегчением выдохнул. Боясь даже представить, чтобы Яр со мной бы сделал, если бы я ее потерял. Пришлось бы искать и найти, а потом слушать от этого мелкого пакостника, как я его бросил одного на произвол судьбы. Бр-р-р! Как представлю, так мороз по коже. Я сунул руку в карман, пальцы нащупали гладкий макр, тот, из летяги. Он пульсировал, как сердце, и я отдёрнул руку, будто обжёгся

– Озеров, не шевелись, – прозвучал голос Яра, тихий, но ехидный, как всегда. Он сидел на краю соседней кровати, невидимый для всех, кроме меня, болтая ногами. Его глаза блестели холодным огнем.

– Выглядишь, хуже моей покойной бабушки. Лежи спокойно, герой.

– Где… мы? – прохрипел я, голос все ни как не хотел слушаться.

– Госпиталь, – Яр хмыкнул. – Тебя притащили сюда, после легкой прогулки по Изнанке. Помнишь? Сколопендра, летяги, Ламов, оравший таким благим матом… у-у-у, я заслушался…

Я моргнул. Память возвращалась рваными кусками, как тени в моём сне. Изнанка. Туман. Ящик. Сколопендра, её жвала, щёлкающие у лица. Игнат, разрывающий ей череп. Ламов, истекающий кровью. Близнецы… Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. Один из них мёртв. Я видел, как его тело утаскивали в мешке.

***

Я лежал на мокром мху, нога пульсировала болью, будто её жевали изнутри. Туман вокруг был густой, как чёрная вода из сна, и в нём мелькали тени – летяги всё ещё кружили, но купол Ламова держал их на расстоянии. Голубой свет артефакта мигал, слабея. Ламов сидел на коленях, сжимая амулет исцеления, который я ему отдал. Его лицо было серым, как у мертвеца, но рана на боку уже не кровоточила так сильно, золотой свет амулета тёк по коже, как смола.

– Держитесь! – хрипел он, его голос дрожал, но всё ещё был сильным и четким. – Отряд идёт!

Я повернул голову. Игнат стоял, сжимая Узду Зверя, его глаза горели жёлтым, но он был спокоен. Эйфория прошла, и контроль он не утратил, это было просто отлично, пьяненький Берсерк даже на Изнанке, так себе развлечение.

Вепрев, с рваной раной на плече, сидел, привалившись к камню, его клинок валялся рядом, покрытый чёрной слизью.

Поросятников лежал без сознания, его грудь едва вздымалась, лицо белое, как мел.

А близнецы… Один из них, тот, что был жив, сидел на коленях рядом с братом, его руки тряслись, глаза пустые, как у Сергея в моём сне. Мёртвый близнец лежал, раскинув руки, кровь пропитала мох под ним, а лицо… Боги, его лицо было как маска, застывшая в крике.

Я смотрел, не отрываясь, пока голос Ламова не резанул по ушам:

– Озеров, не смотри! Мертвым уже не помочь! Живых бы сберечь… – и он внимательно посмотрел на мигающий купол.

Я вздрогнул, но не отвернулся. Мёртвый мальчик. Ему было не больше шестнадцати, третий курс. Его брат всё ещё шептал его имя, но голос ломался, как сухая ветка. Я сглотнул, горло сжало, как в том сне, где Соня кричала, а я не мог помочь. Я не знал их имён. Не успел узнать. Но я видел, как сколопендра снесла его, как куклу. И я ничего не сделал.

Туман разорвался, как ткань, и из него вынырнули солдаты – в чёрных мундирах, с артефактными винтовками, усеянными макрами. За ними шёл лекарь – худой, в длинном плаще, перстень с изображением Лебедя на пальце. Его глаза были холодными, как лёд, но руки уже светились, сплетая золотые нити.

Яр, стоявший рядом, вдруг замер.

– Озеров, я сваливаю, – шепнул он, и растаял в тени, как дым, сливаясь с мхом. – Не хочу, чтобы эти лбы меня засекли.

Лекарь рванул к Ламову, но капитан махнул рукой, его голос хрипел, но всё ещё был твёрдым:

– Не ко мне, идиот! К тем, кому хуже!

Лекарь кивнул, развернулся и бросился к близнецам. Он опустился рядом с живым, его пальцы сплели золотое плетение, тонкое, как паутина. Мальчик вздрогнул, глаза закатились, и он рухнул на мох, заснув. Лекарь повернулся к мёртвому, но только покачал головой. Его губы сжались, и он махнул солдатам. Те подбежали, не говоря ни слова, развернули чёрный мешок. Я смотрел, как тело мальчика засовывают внутрь, как ткань обтягивает его лицо. Перед глазами вспыхнули картины из сна – Соня, Дара, кровь. Я отвернулся.

Лекарь двинулся к Поросятникову. Тот всё ещё не шевелился, его грудь едва вздымалась. Золотое плетение окутало его, и он затих, погружённый в сон.

Вепрев, стиснув зубы, пытался встать, но лекарь коснулся его плеча, и рана на нём зашипела и из нее потекла какая-то бурая мерзость. Ещё одно плетение – и Вепрев обмяк, глаза закрылись.

Игнат сидел в стороне на камне, лекарь шагнул к нему, но Соколов отмахнулся, его голос был грубым, но спокойным:

– Не надо. Я в порядке.

Лекарь хмыкнул, но всё равно сплёл заклинание. Игнат дёрнулся, пытаясь сопротивляться, но глаза его закатились, и он рухнул на колени, а затем на мох, засыпая.

Я сунул руку в карман, проверяя макр. Он был на месте, тёплый, пульсирующий. Я хотел что-то сказать, но лекарь уже был рядом. Его глаза скользнули по мне, задержались на бедре, и он нахмурился.

– Лежи спокойно, – буркнул он, и золотое плетение коснулось моей груди. Мир поплыл, как чёрная вода из сна, и я провалился в темноту.

***

Теперь я лежал в госпитале, глядя в треснутый потолок. Нога всё ещё ныла, но боль была тупой, как старый синяк.

Я повернул голову. На соседней кровати лежал Вепрев, его плечо было перевязано, лицо бледное, но он дышал ровно.

Игнат на койке у окна, Узда Зверя тускло блестела в распахнутом вороте рубашки, а лицо было спокойным, как у человека, который впервые не боится спать.

Ламов… я не видел его. Может, в другой палате. Или… я сглотнул, не давая этой мысли зацепиться.

Близнецы. Один мёртв. Другой… Я не знал, жив ли он. Но его лицо, пустое, мертвое, стояло перед глазами. Я не знал их имён. Не успел. А теперь один из них – просто тело в мешке. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, но слёз не было. Только злость. На изнанку. На дядю. На себя.

Яр, сидевший на кровати, хмыкнул:

– Озеров, не раскисай. Ты жив, а это уже победа.

Его голос был мягче, чем обычно, но глаза очень хитро блестели. Он воровато оглянулся, проверяя, нет по близости кто-то из лекарей, и выудил что-то из-за пазухи. Маленький свёрток, завёрнутый в тряпку, шлёпнулся мне на колени, холодный и тяжёлый, как речной камень.

– Вот, нашёл случайно, – Яр ухмыльнулся, но его взгляд был серьёзнее, чем обычно. – Не благодари, герой.

Я развернул тряпку, и в ладони лёг амулет. Тусклое серебро, пронизанное медными прожилками, будто вены. В центре – капля застывшего горного хрусталя, мутная, с пузырьком воздуха, который медленно кружился, как песок в часах. По краю вилась бронзовая оправа, покрытая вырезанными рунами. Крепился он к шнурку с костяными и деревянными бусинами, они пахли дубом и берёзой, а с обратной стороны амулета торчала крошечная игла, острая, как шип.

Я сжал его в руке – металл холодный, но тут же начал греться.

– Это что? – прохрипел я, горло все еще саднило.

– «Сердцеслух», – Яр наклонился ближе. – Для немых, глухих, младенцев и тех, кто в забытьи валяется.

Я нахмурился, глядя на стеклянную каплю. Она запотела, и пузырёк внутри дрогнул, будто чуял меня. Медные прожилки засветились тусклым красным, и нога, всё ещё перевязанная, отозвалась тупой болью, как эхо.

– И что он делает? – спросил я, чувствуя, как амулет теплеет в ладони.

– Активируй его, Озеров, и я услышу твои мысли. Прямо вот тут.

Он постучал себя по виску и придвинулся ко мне ближе, заговорщицки зашептал, растягивая слова, как девчонка:

– Бу-удем бо-олтать, как девочки-подружки! Часа-ами напролё-ёт!

Я замер, чуть не уронив амулет.

– Ты… офигел? Или тебя сколопендра по голове зацепила? Часами? Нет-нет-нет! Я лучше обратно на Изнанку!

Яр расхохотался так, что, чуть не свалившись с кровати. Его смех был звонким, как звон колокольчиков, но с ехидной ноткой.

– О-ой! Дурак! – он вытер несуществующую слезу. – Только когда ты сжимаешь амулет и думаешь обо мне. Ну, или говоришь вслух, как сейчас, а я далеко. Нужно намерение, понял? Сожми его и зови Яра, великого и ужасного!

Я фыркнул, но всё равно сжал амулет крепче. Стеклянная капля запотела сильнее, пузырёк закрутился быстрее, а игла сзади кольнула палец, будто проверяя. Я вздрогнул, но боли не было – только тепло, растекающееся по руке.

– А с другими людьми? – спросил я, прищурившись. – Это работает?

Яр пожал плечами, его улыбка стала хитрее.

– Для людей нужны парные амулеты. Один у тебя, другой у того, с кем хочешь болтать. Но, – он понизил голос, будто делясь тайной, – таких уже лет двести не видели. Последний разбили, когда какой-то князь решил подслушать любовницу, а услышал, что она его отравить хочет. Весёлые были времена!

Я хмыкнул, глядя на «Сердцеслух».

– Где ты его взял? – спросил я, глядя на Яра. – Не похоже, что он просто валялся под ногами.

Яр ухмыльнулся, но в его глазах мелькнула тень.

– Скажем так, Озеров, у меня свои склады, – он подмигнул. Но заметил мой подозрительный взгляд, потупился и продолжил:

– Там… – Он махнул рукой в сторону коридора и замолчал.

– А подробности?

– Ну-у, там один старичок лежит… Его душа уже давно в Реке времени, а эти бездари все пытаются понять, что у него болит, да почему он в себя не приходит. – И продолжил, вскинувшись, задорно. – Зачем он им, если они пользоваться не умеют. А нам пригодится. Лежит без дела…

Яр обижено фыркнул и надулся.

– Все не капризничай. Я знаю, что ты хотел как лучше. Посмотрим, как лучше его вернуть, чтоб неприятностей не было.

Яр довольно улыбнулся и тут же покосился на дверь. Та скрипнула, медленно отворяясь, и Яр мгновенно растаял, как дым, сливаясь с тенями под кроватью. Уже почти прозрачный, он шепнул мне на ухо, его голос был как шорох листвы:

– Купол на нас кину, на всякий случай, чтоб посторонние уши не грели.

Я почувствовал лёгкое покалывание, как от статического разряда, Яр сплёл заклинание, которое не позволяло звукам выходить за его пределы.

Дверь распахнулась, и в палату вошёл Ламов. Его мундир был помятый, но чистый, плечо и бок перевязаны, шаг твёрдый, как на плацу. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, но взгляд острый.

– Озеров, – хрипло сказал он, кивая. – Жив, значит.

Он присел на пустую кровать рядом, скрипнув ржавыми пружинами, и прокашлялся, будто собираясь с мыслями. Я молчал, внимательно наблюдая за капитаном. Ламов потянулся к поясу, достал знакомый амулет исцеления – тот, что я ему дал на изнанке, – и протянул мне. Золотой свет в нём потускнел, но руна всё ещё слабо мерцала.

– Это твоё, – сказал он, глядя мне в глаза. – Спасибо, Озеров. Без него я бы… – он замолчал, сглотнув, и махнул рукой, будто отгоняя тень. – В общем, держи.

Я взял амулет, его тепло было знакомым, успокаивающим, как мамин голос в детстве.

– Спасибо, что вернули, – тихо сказал я, вешая его на шею. – Как вы?

Ламов хмыкнул, потирая плечо.

– Бывало и хуже. – Он оглянулся, проверяя, нет ли лекарей за ширмой, и понизил голос. – Слушай, Озеров. То, что ты сделал там… на изнанке. Ледяное жало, оковы… Это дар. Настоящий.

Его глаза сузились, но не с угрозой, а с чем-то похожим на уважение.

– Такого не бывает в твоём возрасте. Я никому не скажу. Если про это узнают, тебя заберут на опыты, как какую-нибудь тварь с изнанки. Понял?

Я сглотнул, чувствуя, как амулет исцеления нагревается на груди. Ламов знал. Он видел. И не сдал. Я кивнул, горло сжало.

– Спасибо, – выдавил я. – А… про Игната? Его… зверя? Тоже не говорите, ладно?

Ламов хмыкнул, но кивнул, его губы дрогнули в слабой улыбке.

– Соколов – отдельная история. Но да, я не дурак. Берсерки – редкость, да и Узда Зверя… Если Крысовский пронюхает, вам обоим конец. Я не скажу.

Я выдохнул, напряжение в груди чуть отпустило. Ламов встал, но остановился, протянул руку, как будто впервые видел меня не как кадета, а как человека.

– Фёдор Иванович, – сказал он, глядя мне в глаза. – Так меня зовут. Не капитан, не Ламов. Просто Фёдор.

Я моргнул, но протянул руку в ответ. Его ладонь была жёсткой, как кора дуба, но хватка сильной и тёплой.

– Роман, – сказал я, и голос не дрожал. Впервые за долгое время.

Ламов кивнул, уже шагая к двери, но на пороге обернулся.

– После того, что случилось, в форт вас больше не отправят. Слишком много шума из-за происшествия.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, где лежал спящий Игнат.

– Из госпиталя – сразу в училище. Готовься, Озеров. Крысовский не отстанет. И твой дядя тоже.

Дверь скрипнула, закрываясь за ним, и я остался один. Ну, почти. Яр вынырнул из тени, поблескивая глазами.

– Ну что, барончик, – хихикнул он, – обзавёлся ещё одним союзником? Фёдор Иванович, надо же! А я думал, он только закоренелый солдафон, а тут надо же – сентиментальность!

Я фыркнул, но не ответил.

Я сжимал «Сердцеслух» в кулаке, его медные прожилки грели ладонь, а стеклянная капля запотела, будто ждала, что я её активирую. Яр сидел на краю кровати, болтая ногами, но его ухмылка была не такой задорной, как обычно. Он тёр затылок, будто его поймали за кражей пирогов, и отводил взгляд, как провинившийся кот.

– Озеров, – начал он, кашлянув, – я это… заглянул в тот ящик. Ну, который мы на Изнанке добыли.

Он покосился на меня, ожидая, что я начну его воспитывать, но я только прищурился.

– И? – спросил я, чувствуя, как амулет в руке нагревается сильнее. – Что там?

Яр вздохнул, будто признание выдирали из него клещами.

– Да ерунда всякая. Магические штучки, дешёвые, с растительными макрами – одноразовые, небось. Какие-то браслеты с рунами, треснутый диск, похожий на тот, что Ламов для купола кидал, и… – он замялся, – ещё пара стеклянных шариков, мутных, как глаза дохлой рыбы. Не знаю, зачем они. Может, для алхимии. А ещё письма. Опять к Вронскому.

Я выпрямился, игнорируя боль в ноге, которая снова запульсировала, как после удара сколопендры.

– Письма? – переспросил я, голос дрогнул. – Ты их читал?

Яр фыркнул, но его глаза предательски заблестели, как будто он что-то скрывал.

– Ага, я ж библиотекарем подрабатываю! Тебе лучше самому посмотреть.

Он сунул руку за пазуху и вытащил свёрток – три мятых конверта, пожелтевших, с пятнами, очень старых на вид.

Я взял письма, чувствуя, как пальцы дрожат. Бумага была грубой, пахла сыростью и чем-то металлическим, как кровь. На одном конверте – печать с волчьей мордой, на другом – руна Алатырь, а на третьем… фамильный герб моего клана: на стилизованных лучах света, расходящихся из центра во все стороны, был изображён женский силуэт с крыльями, как у бабочки.

Глава 15

Я сжал письмо так сильно, сургучная печать с гербом хрустнула и разломилась пополам.

– Где остальное? – спросил я, глядя на Яра. – Браслеты, шарики?

– Спрятал, – Яр подмигнул, но его улыбка была натянутой. – Не парься, Озеров. Мои схроны очень надежные, никто живой не найдет. Потом достану, если надо. Но эти письма… – он понизил голос, – чую, там про твоего дядю. И про то, что он от тебя хочет.

Я хотел спросить ещё, но дверь палаты скрипнула, и Яр мгновенно растаял, как дым, сливаясь с тенями под кроватью. Его шёпот, еле слышный, коснулся уха:

– Я купол накинул, не переживай.

В палату вошёл лекарь – тот самый, с перстнем Лебедя, что был на изнанке. Правда, вместо плаща сейчас на нем был белоснежный халат, а лицо было серьёзно-озабоченным.

Он уже почти вошел в палату, как его окликнул резкий, женский голос, с ноткой паники:

– Магистр Лебедев! Амулет пропал! «Сердцеслух»! Его нет в хранилище, что теперь делать?

Я замер, пальцы сжали амулет в кулаке, который я инстинктивно спрятал под простыню, которой был накрыт. Лекарь остановился, обернулся. Я не видел говорившую – только её тень в дверном проёме, но голос дрожал, будто она боялась, что её накажут.

– Пропал и пропал, – буркнул Лебедев, отмахнувшись рукой, как от назойливой мухи. – Он всё равно не работал. Старинная безделушка, только пыль собирала. Забудьте.

Тень в дверях что-то пискнула, но Лебедев уже шагал к койке Вепрева, не обернувшись. Дверь скрипнула, закрываясь, и я выдохнул, чувствуя, как пот стекает по виску. Яр вынырнул из-под кровати, и так выразительно закатил глаза, что я чуть не фыркнул. Он постучал пальцем себя по лбу и замахал руками, показывая на лекаря, будто говоря:

«Идиоты, все до единого!»

– Видел? – прошептал он, хихикая. – Они даже не знают, как эта «безделушка» работает! Так что, Озеров, я не украл, а экспо… экспопри… тьфу! Не слово, а бесовщина какая-то! Экспроприировал! Вот! На Благо.

Я сжал губы, чтобы не рассмеяться.

Тем временем лекарь подошел к койке Вепрева, в руках он держал неизвестный прибор – странного вида лупу. Её стекло было мутным, испещрённым символами, похожими на руны, но кривыми, будто их вырезал пьяный мастер.

Гриша Шрам лежал на соседней койке, его плечо было перевязано, лицо бледное, как мел, но грудь вздымалась ровно.

Лекарь поднёс лупу к его груди, и стекло засветилось мягким зелёным светом, как растительный макр. Символы на стекле задрожали, будто танцуя, и Лебедев удовлетворённо хмыкнул, что-то пробормотав себе под нос. Вепрев даже не шелохнулся, спал, как мёртвый, только бинты чуть шевелились от его дыхания.

Лекарь двинулся к Игнату, который занимал койку у окна. Лебедев повторил процедуру: поднёс лупу, стекло снова засветилось, но теперь с золотистым оттенком, как у амулета исцеления. Символы закружились быстрее, и Лебедев нахмурился, будто увидел что-то странное, но промолчал. Игнат не проснулся, только пальцы на руке дрогнули, сжав Узду, как будто она звала его во сне.

Затем лекарь повернулся ко мне. Его глаза, холодные, как лёд, скользнули по моему лицу, остановились на бинтах на ноге. Он кашлянул, поправил халат и сказал:

– Аполлинарий Григорьевич Лебедев, – его голос был сухим, как старая бумага. – Сейчас я тебя обследую, Озеров. Лежи смирно.

Я кивнул, пряча «Сердцеслух» под простыню рядом с письмами. Лебедев поднёс лупу к моей груди, и стекло засветилось ярче, чем у Вепрева или Игната – голубым с белыми прожилками. Символы на стекле задрожали, будто в истерике.

Лебедев хмыкнул, но теперь с удивлением, его брови поползли вверх.

– Интересно, – пробормотал он, наклоняясь ближе. – Твои раны заживают… с удивительной скоростью. Ещё вчера нога была раздроблена, а теперь… – он прищурился, глядя через лупу, – кость почти срослась. И скорость заживления растёт. Это… ненормально.

Я сглотнул, чувствуя, как горло сжимает и сердце колотится. Если, что буду валить на амулет, совру, что сестра подарила. Лучше так, чем он узнает, что мой дар проснулся.

– Почему так? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Будем играть в незнание и непонимание…

Лебедев отложил лупу, его перстень мигнул, и он задумчиво потёр подбородок.

– Не знаю, Озеров. Может, твой клан… – он замолчал, будто пожалел, что сказал. – Надо бы обследовать тебя подробнее. Анализы, пробы с макрами. Это не просто регенерация. Тут что-то… – он снова замолчал, глядя на меня, как на подопытного кролика.

– Скорей всего, меня сразу после выздоровления отправят в училище, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это будет немного проблематично.

Лебедев нахмурился, его губы сжались в тонкую линию.

– Н-да, проблематично… – буркнул он. – Но это не твоя забота, Озеров. Я подумаю, как решить. Если твой дар… или что там у тебя, – он покосился на мою ногу, – работает так, мы обязаны разобраться.

Я хотел возразить, но в коридоре раздался резкий крик. Лебедев вздрогнул, и его лупа чуть не выпала из рук.

– Магистр! – доносился женский панический голос из-за двери. – В пятой ухудшения! Пульс падает! И давление!

Лебедев выругался, сунул лупу в карман халата и рванул к двери, не оглядываясь, и дверь захлопнулась с глухим стуком.

Я выдохнул с облегчением. Яр неожиданно вынырнул из тени:

– Ну что, барончик, – хихикнул он, – Что мы будем с этим любопытным делать? Он же тебя препарирует как лабораторную мышь…

Он не договорил. В дверь деликатно постучали – три чётких, размеренных удара. Яр замер, его ухмылка сменилась гримасой, и он прошипел:

– День открытых дверей, что ли?! – Его тень растаяла, сливаясь с полумраком под кроватью.

Дверь отворилась бесшумно, и в палату вошёл мужчина. Высокий, худой, бледный, как мел, с осанкой, которой позавидовал бы сам генерал Сосновский. Его движения были плавными, без единого лишнего жеста, будто он скользил, а не шёл. Лицо – незапоминающееся, а волосы… то ли седые, то ли русые, в тусклом свете госпиталя не разобрать. На нём был тёмный сюртук, безупречно выглаженный, и в руках – большая плетёная корзина и саквояж новый, дорогой, все еще пахнущий кожей, с медными застёжками, на которых нанесены незнакомые мне руны.

Я внимательно рассматривал гостя. Кто это? Лекарь? Нет, слишком… странный. Его взгляд, холодный и острый, как лезвие, скользнул по мне, но пару раз дёрнулся к тени под кроватью, будто он заметил Яра. Я затаил дыхание.

– Роман Александрович, добрый день! – Произнёс он, голос низкий, ровный. – Лев Миронович Оводов, дворецкий графини Аграфены Федосеевны Озеровой. Мы с вами не знакомы.

Я моргнул, пытаясь вспомнить. Бабушка? Она жива? Я знал, что она где-то в поместье, но дядя никогда о ней не говорил. А дворецкий… его я точно не видел. Никогда. Но его осанка, его движения – они были как из другого мира, где время остановилось пару веков назад.

– Добрый день, – выдавил я, и постарался сесть ровнее на койке и разгладить простынь, которой я был прикрыт. – Что… вы здесь делаете?

Оводов поставил корзину и саквояж на пол, его пальцы двигались с точностью часового механизма. В корзине пахло свежим хлебом, яблоками и чем-то сладким, как мёд.

– Ваша бабушка, Аграфена Фёдосеевна, узнала о вашем ранении, – сказал он, выпрямляясь. – Она не смогла приехать. Совет клана заседает уже второй день, и неизвестно, сколько это ещё продлится. Я выполняю её поручение.

Он кивнул на корзину.

– Гостинцы от нашего повара. И от себя я взял смелость привезти вам некоторую одежду, Роман Александрович.

Он открыл саквояж, и я увидел аккуратно сложенные рубахи, брюки, даже плащ. Руны на застёжках мигнули, будто подмигивая. Я сглотнул, чувствуя, как горло сжимает. Бабушка. Она помнила обо мне. Но почему она не писала? Почему дядя молчал о ней?

– Как ваше самочувствие, Роман Александрович? – спросил Оводов, его взгляд снова скользнул к тени под кроватью, и я клянусь, его бровь чуть дрогнула. – Нужно ли вам что-то?

Я покачал головой:

– Нет, спасибо, – сказал я, стараясь звучать спокойно. – Я… в порядке.

Оводов кивнул, его лицо осталось неподвижным, как маска.

– Я должен идти, – сказал он, – но постараюсь вернуться завтра. Графиня расстроена вашим решением учиться в таком… – он сделал паузу, его губы чуть скривились, – заведении. Но она уважает выбор главы клана. И ваш, Роман Александрович.

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. Решение? Какое решение? Дядя отправил меня в училище, как в ссылку. Я хотел крикнуть, рассказать правду.

Но я молчал. Это не дело дворецкого.

Оводов повернулся к двери, но остановился.

– Графиня была бы рада вашему письму, её письма, похоже, к вам не доходят. – Сказал он, не оборачиваясь. – До завтра, Роман Александрович.

Он вышел, его шаги были бесшумными, но плавными, и дверь за ним закрылась без скрипа. Я смотрел ему вслед, поражённый. Его движения были… неправильными, слишком гладкими, будто он не человек, а дух, как Яр. И эти взгляды на тень под кроватью… Он почувствовал Яра? Или это мне мерещится?

Яр вынырнул из тени, его глаза блестели, но не весельем, а озадаченностью.

– Озеров, – прошипел он, – как давно ты знаешь этого Льва Мироновича?

– Первый раз вижу. А что?

Яр нахмурился, и по лицу его пробежала тень, как дым, и он скрестил руки.

– Чует моё сердце, барончик, он не просто так на тень косился. Будто знал, что я тут! – Он понизил голос. – И этот герб на письмах… Женщина с крыльями. Твоя бабушка, Аграфена Федосеевна, знает больше, чем хотелось бы твоему дядюшке. А этот Лев… он её глаза и уши. Если он вернётся, я за ним пригляжу.

Я кивнул, но мысли путались. Бабушка. Она знала о моём ранении, прислала гостинцы, одежду… но почему молчала все эти годы? Почему дядя не говорил о ней? И что за Совет клана, который длится два дня?

– Надо написать бабушке, – пробормотал я, больше для себя. – Она просила письмо…

Яр фыркнул, но его улыбка была мягче, чем обычно.

– Пиши, Озеров. Вот, только я надеюсь, ты помнишь, что не все можно довериться бумаге. А этот Лев… – он снова покосился на дверь, – он вернётся. И я хочу знать, что он прячет за своей аристократической миной.

Я кивнул, глядя на корзину с гостинцами. Запах мёда и яблок смешивался с сыростью госпиталя, но он напомнил о чем-то далеком, давно забытом или не существовавшем вовсе.

Дверь в палату скрипнула, мы все трое вздрогнули – после Изнанки любой неожиданный звук казался тревожным. Но на пороге оказалась всего лишь повариха – полненькая женщина лет пятидесяти в белом халате и поварском колпаке, чуть сбившемся набок. Щёки у неё розовые, на руках следы муки, а в глазах – та самая тихая усталость людей, которым приходится кормить целую армию из голодных ртов и вечных недовольных.

Она катнула перед собой тележку и, тяжело выдохнув, поставила на стол подносы.

– Вот, ребятушки… обед. – Голос у неё был добрый, но в нём слышалось извинение.

На подносе парила каша неясного цвета, похожая на строительную смесь, рядом – плоский кусок чего-то, отдалённо напоминающего мясо, и кружка с мутноватым настоем, пахнущим травами. Запах у этого «мяса» был такой, что желудок у меня тут же вспомнил, что он не голоден.

Женщина поправила колпак, покосилась на еду и, видимо, решив, что её совесть не выдержит, сунула руку в карман фартука и достала три пряника, завёрнутых в шуршащую бумагу.

– Это… чтоб не совсем тоскливо было, – тихо сказала она, кладя каждому на тумбочку. – У меня своих четверо. Знаю, что пацанам без сладкого нельзя… – И, поджав губы, торопливо ушла, будто боялась, что её за доброту отругают.

Я уставился на тарелку. Под кроватью стояла плетёная корзина, которую накануне передал дворецкий. Я вытащил её и откинул крышку – внутри лежали пирожки с мясом и капустой, кусок сыра, копчёная колбаса, несколько яблок и маленький баночек с медом.

– Парни, предлагаю альтернативный обед, – сказал я.

Игнат вскочил первым, сел ко мне на кровать, заглянул в корзину и свистнул.

– О-о, вот это другое дело! Вот это я понимаю ужин! Давай сюда яблоко.

Вепрев сидел на своей койке и косился то на нас, то на серую кашу, как человек, пребывающий в глубоком раздумье.

– Ты чего там застыл? – спросил Игнат, жуя. – Нужно отдельное приглашение?

Вепрев все еще колебался. В его взгляде мелькнуло что-то вроде смущения. Он медленно поднялся, сел на краю койки, потёр затылок.

– Да неловко как-то… – пробормотал Гриша, почесав затылок. – После того… случая… в столовой.

Я поднял бровь.

– Забудь, – сказал я. – Я в курсе, что тебя Лисицын подговорил.

Вепрев хмыкнул, но встал, подошёл и, прежде чем взять пирожок, сказал:

– Слушай, Озеров… – начал он, но слова постоянно застревали. – Ну… тогда, в столовой… я был неправ. На Изнанке… по-другому всё понимаешь.

Он чуть неловко протянул руку.

Я пожал её, стараясь не делать из этого великое примирение и дружбу на века. Но в тоже время постарался не выказать холодности и пренебрежения.

– Главное – живы, – сказал я.

Вепрев кивнул, потом протянул руку Игнату. Тот ухмыльнулся и тоже пожал.

– Ладно, мир, – сказал Игнат. – Но если снова полезешь, учти – у Романа клинок острый, а я тяжелый.

Вепрев усмехнулся и откусил пирожок.

– Не полезу.

Мы ели и разговаривали. Гриша, как третьекурсник, начал рассказывать про училище:

– На первом курсе всё кажется адом, но потом понимаешь – это ещё цветочки. На втором – тебя гоняют до потери сознания, на третьем – просто добивают морально. И да, никогда, слышите, никогда не попадайтесь под руку капитану Богомолову, особенно, если он идёт с кружкой чая.

– Почему? – удивился Игнат.

– Потому что в прошлом году один кадет налетел на капитана, и расплескал его чай. Во-первых, каких криков стены училища ещё долго не услышат. А во-вторых, кадета того не было видно неделю. Потом появился… серенький такой, тихий и спокойный. Так вот.

Мы ухмыльнулись, но, похоже, все задумались.

Гриша неожиданно признался:

– А вообще, я думал, что вы тут все… сопляки, и смысла с вами возиться нет. Но на Изнанке… – он замолчал, пожав плечами. – Там всё по-другому. Там либо все вместе, либо… ну, вы сами видели.

– Кстати, про Лисицына… – начал он, но замолчал, когда дверь снова скрипнула

***

Дверь приоткрылась, и в проёме появился лекарь. На этот раз он нес в руках – доску с закреплёнными на ней листами, исчерканными ровными строчками почерка, ровного и четкого, но совершенно не разборчивого. Лекарь оглядел палату быстрым, привычным взглядом, задержавшись на каждом из нас ровно на пару секунд.

– Как самочувствие? – спросил он, подойдя к моей койке. Голос у него был негромкий, ровный, почти без эмоций, но с какой-то внутренней усталостью.

– Живой, – ответил я, пожав плечами.

– Это хорошо, – кивнул он, делая пометку. – Нога болит?

– Терпимо.

Он присел на край моей койки и аккуратно развернул одеяло, осмотрел бинты, проверил пальцы на ноге, сжимая и отпуская. Движения у него были быстрые, чёткие, но без лишней резкости.

– Отёк спал. К утру будет лучше, – заключил он. – Но вставать пока рано.

Потом он повернулся к Игнату, мельком глянув на грудь.

– Болит? – спросил он и с силой ткнул Игната в солнечное сплетение.

– Не-а, – фыркнул Игнат. – Поспал и все прошло.

– И правильно сделал, – невозмутимо сказал лекарь, проверяя повязку.

До Вепрева дошла очередь последним. Тот, видно, до сих пор чувствовал себя неловко после нашего утреннего разговора, сидел, опустив глаза, пока лекарь щупал его раненное плечо.

– Болит? – спросил он.

– Есть немного, – нехотя признался Вепрев.

– Не кровоточит – значит заживает. Мажь мазью два раза в день.

Он снова окинул нас взглядом поверх очков.

– Вопросы ко мне есть?

Я кивнул:

– Поросятников и… Цаплюхин. Где они?

Лекарь на секунду замялся, как будто подбирал слова.

– Поросятников в соседней палате. Тяжёлое сотрясение. Второй… – он отвёл взгляд, – в лазарете больше не находится.

В палате повисла тишина. Лекарь повернулся, сделал последнюю пометку в своём блокноте и сказал уже сухо:

– Отдыхайте. Завтра снова осмотр.

Глава 16

Он ушёл, плотно прикрыв за собой дверь, а мы остались молча смотреть друг на друга, каждый думал о своем.

Ночь в лазарете была тихой, но тишина эта давила своей неестественностью. Где-то в углу мерно тикали часы, за окном потрескивал ветер, цепляясь за ставни. Остальные уже спали – Игнат громко сопел и порыкивал, Вепрев лишь тихо ворочался, пытаясь найти удобное положение.

Я лежал, глядя в потолок, и понимал, что спать не хочется. Слишком много мыслей, слишком много вопросов без ответов. И Яр куда-то запропастился. Я достал «Сердцеслух» и решил его испробовать. Сильно сжал амулет, так что иголка проколола палец:

– Яр, – мысленно позвал я, – ты меня слышишь.

– Слышу, слышу! – тут же раздалось над ухом его хихиканье. – Чё орать-то так?

Он демонстративно почесал ухо, и подмигнул мне:

– Не спиться?

Я молча покачал головой, а потом шепотом сказал:

– Давай письма почитаем?

– Боишься или стесняешься? – лукаво прищурился Яр, внезапно возникая у меня за спиной, его холодные пальцы легли мне на плечо.

Я неопределённо покачал голой и тихо, стараясь не скрипнуть пружинами, потянулся под кровать и вытащил корзину, в которой, под слоем ткани, лежала аккуратно перевязанная бечёвкой пачка писем.

– О-о-о, – протянул Яр, заглядывая через плечо, – семейные секреты? Люблю это дело.

Шорох бумаги в темноте казался громче, чем стоило бы, но никто не шелохнулся. Я развернул первое письмо – сухие строчки, чужие печати, осторожные формулировки. Главы кланов писали друг другу о переменах, союзах, изгнаниях и немилости императора. Вроде бы ничего особенного, но между строк читалась пружина, готовая распрямиться.

Пару писем были короткими – пару абзацев вежливых угроз, прикрытых витиеватыми комплиментами.

– Скукотища, – зевнул Яр, кружа вокруг кровати. – Где драма? Где предательство? Где…

И вот оно! Почерк, который я бы узнал из тысячи. Чёткий, чуть наклонный и очень злой, ну или мне так просто, кажется.

Илья Сергеевич Озеров. Мой дядя.

Яр замер в воздухе, его зеленоватые глаза сузились.

– О-о, вот это уже интереснее.

Я развернул лист.

«Достопочтенный друг, рад известить Вас, что затянувшаяся партия, наконец, вошла в ту фазу, где нужные фигуры сами покидают доску».

Я читал, а Яр, неожиданно серьёзный, склонился рядом, его пальцы впились в край кровати, будто он тоже чувствовал тяжесть этих строк.

«Александр, как и предвиделось, перестал быть помехой – не без Вашего тонкого содействия. Старший наследник, обладающий, увы, незаурядным чутьём, поспешил удалиться, почувствовав, что над ним уже сгущаются тучи».

Яр резко выпрямился, его лицо исказилось.

– Вот же… – он зашипел, что-то среднее между яростью и отвращением. – Он пишет о твоём отце, как о надоевшей мухе.

Я чувствовал, как по спине ползут мурашки.

«Теперь передо мной остаются лишь два звена – нежный побег и юный росток».

– Это ты, – прошептал Яр, его голос вдруг стал очень тихим, – и твоя сестра.

Я не ответил. Буквы плясали перед глазами, но смысл был ясен: дядя планировал нашу гибель, как садовник подрезает ненужные ветви.

«Первого мы отправим в сад, где даже самые стойкие деревья усыхают под тяжестью ветров и хищных корней, – там он либо обломится, либо пустит кривые ростки, утратив всякую ценность для ствола.

Вторую же – надлежит надёжно укрыть в оранжерее, где её цветение будет направлено в угодное нам русло. Виконт де Мурен, человек расчёта и отменного вкуса, благосклонно принял наше предложение, тем более что древние предзнаменования, как кажется, благоволят именно ей.

Остаётся лишь дождаться, когда туман рассеется, фигуры займут свои должные клетки, и мы подойдём к эндшпилю – столь же неизбежному, сколь и предначертанному».

Я перечитывал эти строки, пока буквы не начали расплываться в сером полумраке. В горле стоял металлический привкус, а пальцы невольно сжимали край бумаги так, что она чуть не порвалась.

– Эй, – Яр вдруг схватил меня за запястье, его пальцы были холодными, но твёрдыми. – Он думает, что играет в шахматы? Хорошо. Значит, мы просто добавим на доску новых фигур.

Я знал, что дядя замешан в смерти отца, но видеть это – чёрным по белому, да ещё в таком тоне… словно он пишет не о людях, а о фигурах на шахматной доске.

Я аккуратно сложил письмо, спрятал его обратно в пачку и положил под подушку.

– Я все равно не засну, – пробормотал я.

– Конечно, не заснешь, – Яр скрестил руки на груди. – Нам же еще планы страшной мести строить.

Он ухмыльнулся, но в этот раз в его улыбке не было привычного веселья и озорства – только холодная, хищная решимость.

– Завтра, – сказал я.

– Завтра, – согласился Яр.

Я откинулся на подушку, глядя в потолок лазарета. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только равномерным дыханием соседей по палате. Где-то в углу тихо поскрипывал стул, но, повернув голову, я понял, что это Яр – он стоял в тени, явно что-то пряча за спиной.

– Держи, – он шагнул ближе и положил на тумбочку аккуратную стопку: чистый лист плотной бумаги, чернильницу и перо с металлическим наконечником. – Не спрашивай, где взял.

Я провёл пальцами по гладкой поверхности бумаги:

– Думаешь, дойдёт?

– Если передашь через дворецкого – есть шанс, – пожал плечами Яр. – А если не дойдёт… – он прищурился, – тогда хотя бы ты сказал то, что хотел.

Я кивнул. Мы оба знали, что времени мало: завтра дворецкий придёт снова, и это, возможно, единственный шанс отправить письмо бабушке.

Я сел, придвинул к себе чернильницу и окунул перо. Чернила легли на бумагу мягко, но с каждым словом я чувствовал, как тяжелеет сердце. Это было странное ощущение – писать человеку, которого никогда не видел с момента… да что там, с самого детства. Но каждое слово казалось правильным.

«Уважаемая бабушка, Аграфена Федосеевна!

Я пишу вам из госпиталя, куда попал после… задания. Спасибо за корзину с гостинцами и одежду. Я не знал, что вы думаете обо мне, и ваш дворецкий, Лев Миронович, был первым, кто упомянул вас за всё время. Это странно – знать, что вы есть, но не видеть вас. Дядя никогда не говорил о вас, и я не знаю, почему, но догадываюсь.

Здесь, в училище, непросто. Здесь свои правила, свои границы. Я учусь. Стараюсь. Иногда получается, иногда – нет. Обер-инспектор считает меня позором клана, но я хочу доказать, что это не так. Не ему! Себе, Соне, клану и теперь даже Вам! Не знаю, получится ли.

Лев Миронович сказал, что вы расстроены моим выбором учебного заведения. Я хочу объяснить: это не мой выбор. Дядя отправил меня сюда, и я не мог сказать нет. Но я не жалею. Здесь я нашёл друзей.

Я видел герб клана на саквояже Льва Мироновича – женский силуэт с крыльями на лучах света. Он напоминает мне об отце, его рассказах о долге, службе, ответственности.

Я не знаю, что значит быть Озеровым, но хочу узнать. Хочу, чтобы вы рассказали. Если можно, напишите мне.

Спасибо за всё.

С уважением,

Ваш внук

Роман».

***

Кабинет графини Озеровой в люксовом номере «Сибирь-Гранд-Отеля» был исполнен сдержанной роскоши – высокие потолки с лепниной, дубовый паркет, покрытый персидскими коврами, и массивный письменный стол красного дерева. Плотные бордовые портьеры, хотя и пропускали тонкие лучи осеннего солнца, создавали атмосферу намеренной полутьмы.

Графиня стояла у окна, высокая, статная, с безупречной осанкой, которую не сломили ни годы, ни пережитые потрясения. Её седые волосы были убраны в элегантную строгую причёску, подчёркивающую аристократические черты лица. В тонких, но сильных пальцах она перебирала трость с серебряным набалдашником – не столько как опору, сколько как символ статуса.

На столе, аккуратно разложенные веером, лежали документы с печатями Совета кланов и несколько писем, одно из которых было явно перечитано не раз – его уголки слегка замялись от частого прикосновения. Рядом стоял хрустальный бокал с недопитым коньяком, его янтарный отблеск играл на полированной поверхности стола.

Графиня нервно постукивала тростью по паркету, её холодные серые глаза были прикованы к городскому пейзажу за окном, но взгляд явно видел что-то далёкое, не относящееся к серым и мокрым крышам Иркутска. Лёгкая морщинка между бровей выдавала напряжённый ход мыслей, хотя в остальном её лицо оставалось безупречно спокойным – настоящая маска аристократки, привыкшей держать эмоции под контролем.

– Ну? – её голос прозвучал отрывисто, как удар хлыста. – Что с Романом?

Дворецкий, сухощавый мужчина в безупречно выглаженном сюртуке, поклонился и заговорил ровно, без интонаций:

– Ваш внук жив, Ваша Светлость. Вчера его перевели в лазарет, раны обрабатывают, питание, мягко говоря, скромное. Держится… гордо. Но, позвольте заметить, мне показалось, он никогда не получал от вас писем. И, судя по его реакции, он вообще не знал, что вы… живы.

Пальцы графини сжались так, что побелели костяшки.

– Что-о?.. – голос дрогнул, но тут же окреп, став холодным и опасным. – Значит, Илья лишил меня даже права переписки с моим внуком? Как только я закончу дела в Совете, я поговорю со своим сыном. Поверьте, этот разговор он не забудет.

– Ваша Светлость, – дворецкий чуть склонил голову, – напомню, что он глава клана. Его распоряжения не обсуждаются.

– Он всего лишь регент! И регентство его – моя милость и моя глупость! – вспыхнула графиня. – Мальчика, будущего главу рода, отправили учиться в какую-то…

Графиня выдохнула, плотнее сжала трость и холодно продолжила:

– А потом бросили в пасть чудовищ…

Она резко отвернулась, подошла к столу и подняла одну из папок, на обложке, которой золотыми буквами значилось «Совет Кланов».

– Совет по уши в этом скандале с детьми, но толку… – она ударила ладонью по папке. – Кто-то очень влиятельный стоит за этой историей. Сосновского не сдвинуть, а значит, и систему в училище не изменить. Но я не отступлю! Я настаиваю на комиссии по расследованию, пусть хоть половина Совета этому сопротивляется!

Дворецкий чуть приподнял бровь.

– Смею предположить, Ваша Светлость, что это пока безуспешно?

– Пока! – отчеканила она. – Но я найду способ.

Графиня снова повернулась к окну, глядя на осенний мокрый двор, и уже тише, но с такой сталью в голосе, что любому стало бы не по себе, произнесла:

– Он мой внук. И я ещё позабочусь о том, чтобы с ним никто не смел обращаться как с безродным. Даже его собственный дядя.

Дворецкий молча склонил голову, но в его взгляде мелькнула тень одобрения.

Раннее утро в лазарете было тихим, даже слишком. Только редкие капли осеннего дождя медленно капали на стекла окон, напоминая, что где-то там, за толстыми стенами, жизнь продолжалась. Я дремал, когда дверь вдруг скрипнула, и в палату, чуть наклонившись, вошёл лекарь.

– Подъём, господа кадеты, – его голос был бодрым, но по-прежнему холодным и отстраненным. – Осмотр.

Он, как всегда, был аккуратен: халат без единой складки, волосы зачесаны назад, руки пахнут травяным настоем.

Игнат первым спихнул с себя одеяло и сел, недовольно морщась – грудь ещё побаливала. Гриша Вепрев сонно пробормотал что-то нечленораздельное, но, увидев лекаря, моментально выпрямился и растерянно захлопал глазами.

Лекарь проверил повязки, щупал пульс, задавал короткие вопросы:

– Боль? Головокружение? Слабость?

Я привычно отвечал «нет» на всё подряд, хотя нога всё ещё напоминала о встрече со сколопендрой-скорпионом. Лекарь задержался у меня чуть дольше, приподнял бровь, но спорить не стал.

– Что ж, – он захлопнул кожаный планшет с записями. – После обеда – выписка. Всех.

– Как это – всех? – приподнялся Игнат.

– Так и есть, – сухо подтвердил он. – Вас заберут и отвезут в училище. Приказ поступил вчера вечером.

Мы переглянулись. Вепрев нахмурился, Игнат только хмыкнул, а у меня внутри всё перевернулось. Лазарет, каким бы мрачным он ни был, всё же был безопаснее, чем Изнанка и казармы.

Лекарь тем временем уже направлялся к двери, но обернулся, бросив:

– Постарайтесь до обеда ничего себе не повредить. И… – его взгляд скользнул по мне, – не испытывайте судьбу.

Он ушёл, оставив за собой запах сушёных трав и глухое чувство, что эта «выписка» не сулит ничего хорошего.

Но тут же в палату вошла медсестра – полная, крепкая женщина лет сорока, в накрахмаленном халате и с запахом мятных леденцов. Она решительно прикрыла за собой дверь, поставила на тумбочку поднос с аккуратно расставленными баночками и чистыми марлевыми повязками.

– Так, господа кадеты, – сказала она тоном, который не допускал возражений, – будем приводить вас в человеческий вид.

Повязки она снимала ловко, но без ненужной грубости, хотя Вепрев всё равно поморщился, когда она коснулась его плеча.

– Терпите, будущие герои, – усмехнулась она, – а то я тут и не таких видела: и ревут, и в обмороки падают.

– Мы-то, конечно, герои, – пробормотал Вепрев, – только герои обычно свой век в музее заканчивают.

Медсестра, будто не расслышав, разложила перед каждым баночку с густой зеленоватой мазью.

– Наносить тонким слоем, два раза в день. Если будет жечь или чесаться – не смывать и не чесать. Это понятно?

– А если вдруг отрастёт третья рука? – поднял палец Яр, сидящий на спинке кровати.

– Тогда, милок, – шепотом сказала медсестра и строго посмотрела в сторону, где стоял Яр, – мы тебя на уборку палат определим, тебе такому рукастому будет сподручно, хоть ты и полупрозрачный.

Мы с Яром испуганно переглянулись, и уставились на медсестру, а она задорно подмигнула, улыбнулась и, склонившись ко мне сказала:

– Не бойся, милок, я призраков и приведений с детства вижу, научилась уже никому не говорить и виду не подавать.

Я усмехнулся, забрал баночку и кивнул:

– Понял.

Через пару минут она собрала использованные бинты, проверила, как мы размазали мазь, и, довольная, удалилась.

***

Дверь в палату приоткрылась почти бесшумно, и внутрь шагнул Лев Миронович Оводов – наверное, самый идеальный дворецкий в Российской Империи, обладающий умением появляться так, словно материализовался из воздуха.

Серо-чёрный костюм, безупречно выглаженный; серебряная цепочка от часов поблёскивала в свете лампы. На руках – черные кожаные перчатки, и, прежде чем что-либо сказать, он чуть дольше обычного поправлял их, выравнивая швы на пальцах.

Хорошо, что Яр, не успел появиться, – подумалось мне. В этом раз я бы точно не уговорил его спрятаться и не нарываться.

– Роман Александрович, доброе утро! – Тихо произнёс он, кивнув в сторону остальных кадетов.

Игнат приподнялся на локтях, а Вепрев сделал вид, что его это совершенно не интересует, но оба явно слушали.

Лев Миронович подошёл к моей кровати и поставил у изножья аккуратную плетёную корзину. Запах свежей выпечки и сушёного мяса разошёлся по палате, вытесняя больничный аромат травяных настоев.

– От графини, – сухо пояснил он. – И это. – Он достал из внутреннего кармана тонкий конверт, запечатанный сургучом с гербом Озеровых.

Я взял письмо, чувствуя, как сердце отозвалось быстрым ударом.

– Она просила передать, что её дела в Совете кланов затянулись, но она… обеспокоена, – голос Лев Миронович был ровным, но взгляд – внимательным, как у человека, который привык оценивать опасность. – Уверяю, если бы было хоть малейшее средство изменить распоряжения главы клана, оно было бы применено.

Он на секунду нервно отвёл глаза – и я заметил, как его зрачки чуть сузились, когда его взгляд непроизвольно скользнул в сторону дальнего угла палаты. Там тень была чуть гуще и плотнее, чем следовало бы, будто сгустившийся мрак обрёл форму. И я прекрасно знал, кто в ней прячется.

Глава 17

Дворецкий снова посмотрел на меня, и будто невзначай продолжил:

– Училище – не место для беспечных. Совет формально удовлетворён отчётом о вашем «учебном испытании». Но я рекомендую… – он чуть замялся, подбирая слова, – быть внимательным к тем, заданиям, которые вам поручают.

Я молча кивнул, прекрасно понимая, что именно он имеет в виду.

– Лев Миронович, – тихо сказал я, пока он поправлял перчатки, – у меня есть просьба.

Он поднял взгляд. Я достал из-под подушки конверт, плотно запечатанный и с аккуратной надписью на лицевой стороне.

– Это… для моей бабушки. Передайте, пожалуйста, лично. Никому больше.

Дворецкий взял письмо так, словно оно было хрупким стеклом, на мгновение задержал его в руках, коротко кивнул и спрятал во внутренний карман.

Дворецкий ещё раз поправил перчатки, будто проверяя, идеально ли они сидят, и чуть тише добавил:

– Если что-то случится, пишите мне. Напрямую. Если случится, что-то срочное звоните. – И Лев Миронович протянул мне небольшой прямоугольник плотного картона, на котором был написан только номер телефона и больше ничего.

Он задержался на секунду, глядя на меня так, словно хотел сказать больше, но сдержался. Потом сделал безупречный полупоклон и направился к двери. У самого выхода обернулся:

– И, Роман Александрович… берегите себя.

Дверь закрылась, и в палате снова стало тихо. Я сидел, вертя в пальцах картонку с номером. Плотная, гладкая, без имени – только цифры.

– Ну что, – раздалось сверху, – у нас теперь есть свой «телефон доверия»? – Яр свесился вниз с балки под потолком, болтая ногами. – Знаешь, Ром, обычно, когда взрослые говорят «звони в любое время», это значит: «желательно никогда».

Я хмыкнул, убрал карточку в карман рубахи.

– Иногда лучше иметь хоть призрачную надежду, чем вообще ничего.

– Призрачная надежда – моя любимая категория, – кивнул он, – она всегда такая…ненадежная.

Я улёгся обратно на подушку. Перед глазами стояла рука дворецкого, берущая конверт, и взгляд, в котором мелькнуло то, чего он так и не сказал вслух.

Яр тихо шепнул:

– Вот только вопрос: мы ему доверяем или нет?

Ответа у меня не было.

Обед оказался неожиданно приятным. Я достал и открыл корзину, принесённую дворецким, и на тумбочке вырос целый пир: румяные пирожки с капустой, душистые пряники в глазури, аккуратные ломтики вяленой оленины и кусок сыра с благородной плесенью.

– Наконец-то человеческая еда, – Игнат уже нарезал хлеб толстыми ломтями, мастерски сооружая бутерброды. Его движения были ловкими и быстрыми, будто он всю жизнь только этим и занимался.

Вепрев, не церемонясь, впился зубами в первый же готовый бутерброд.

На спинке стула материализовался Яр, свесив ноги и наблюдая за трапезой с видом знатока.

– О, пиршество! – он причмокнул губами. – Жаль, я могу только вообразить этот вкус. Хотя… – его пальцы скользнули над ближайшим пряником, – возможно, если очень захотеть…

Ожидаемо ничего не случилось, рука прошла насквозь и Яр, сложив руки на груди капризно надулся.

– Ну, я так не играю…

Я замер с пирожком на полпути ко рту, из всех сил стараясь не расхохотаться.

Разговор за едой неспешно перетекал с одной темы на другую. Игнат расспрашивал о третьем курсе, и Вепрев, к моему удивлению, разговорился. Его байка про математичку, которая «могла доказать теорему одним взглядом», даже заставила меня фыркнуть.

Я уже собирал остатки в корзину, когда тяжёлые шаги в коридоре заставили всех замолчать. Дверь распахнулась без стука.

– Время вышло, – стражник в дверном проёме напоминал ожившую каменную глыбу. Его мундир пах порохом и чем-то металлическим.

Яр вскочил на ноги, размахивая невидимым флагом:

– Внимание! Начинается торжественное шествие навстречу неминуемой гибели! Просьба сохранять бодрость духа и… ой, а что все уже ушли?

Я застёгивал куртку на ходу: «Пора» – подумал я, и это слово отозвалось в висках ровным, мертвенным стуком.

На улице нас ждал всё тот же фургон, который когда-то, казалось очень давно, привез нас в Форт. Краска на его боках облупилась ещё больше, чем в прошлый раз, а колёса, казалось, держались только на упрямстве. Ступени скрипнули под ногами, когда мы поднялись внутрь, и тяжёлая дверь с глухим стуком отрезала нас от больничного двора. Училище. Вот все что нас ждет впереди. Подумалось с грустью.

Фургон тронулся, колёса заскрежетали по булыжной мостовой, и в салоне тут же потянуло сыростью и ржавым железом. Мы втроём устроились на жёсткой скамье, стараясь не смотреть в мутное, исцарапанное окошко – за ним тянулся такой же серый и однообразный пейзаж, как и настроение.

– Интересно, – пробурчал Игнат, поёживаясь, – вернут нас прямиком на занятия или дадут пару дней отдохнуть?

– Мечтатель, – усмехнулся Вепрев. – Там уже, небось, список отработки пропущенных занятий вывесили. С личными подписями всех, кому мы задолжали.

– И красными чернилами, – ехидно добавил Яр, устроившийся прямо на мешках в углу. – Чтобы стильненько.

Я молчал и слушал их вполуха. Разговор постепенно сошёл на нет, и фургон мягко покачивало, будто убаюкивая. В этой тишине я почувствовал, что пора. Осторожно вытащил из внутреннего кармана письмо.

Бумага была чуть тёплой от моего тела. Запах чернил смешивался с чем-то смутно знакомым – отдалённым, забытым ароматом родного дома, который невозможно уловить, но сложно спутать с чем-то иным.

«Дорогой Роман!

Вести о твоём недавнем… испытании достигли меня с опозданием, за что прими мои извинения. Обстоятельства, в которых ты оказался, мягко скажем, не соответствуют моим представлениям о надлежащем обучении наследника. Увы, в данный момент мои руки связаны заседаниями Совета кланов. Слишком многие предпочитают считать, что события на Изнанке – часть «полезного закаливания» молодых кадров.

Не обольщайся: за этим решением стоит не глупость, а расчёт. Кто-то весьма влиятельный желает, чтобы таких, как ты, было меньше… или вовсе не осталось.

Я знаю, что ты храбрый мальчик, и не сомневаюсь в твоей способности выйти победителем из любой схватки. Но прошу – будь осмотрителен, не трать сил понапрасну, и, главное, никому не раскрывай всего, на что способен. Твоя сила – в том, что о ней не знают.

Как только я завершу текущие дела, намерена обсудить с твоим дядей его… методы управления.

Лев Миронович, уведомил меня, что до сих пор ты не получал моих писем. Полагаю, на это у кого-то были свои причины. С этого дня переписку мы будем вести только через него.

Ты и София – единственные, кто для меня действительно важен. Береги себя, мой мальчик.

Твоя бабушка».

Я сложил плотный, чуть шершавый лист.

Почерк был безупречным – каждое слово выведено с особой аккуратностью. Прочитав письмо до конца, я перечитал его ещё раз.

В груди что-то неприятно сжалось.

Бабушка. Жива. Здорова. И, похоже, всё это время… писала мне. Регулярно. Переживала. А я даже не знал.

Интересно, а София в курсе? Она ведь всегда была ближе к семье. Может, ей доставляли письма? Или и её отрезали от бабушки? Мы оба тогда остались без отца, без старшего брата… и, выходит, без единственного человека, кто действительно хотел нас защитить.

И дядя – снова во главе этой маленькой, тщательно продуманной подлости.

Яр, пересевший с мешка, на скамью, наблюдал молча. Только изредка косился на лист, будто пытался прочитать, хотя я сомневался, что ему это нужно – дух и так каким-то образом всё подхватывают из моей головы.

– Ну, хоть кто-то за тебя переживает, – тихо сказал он, когда я свернул письмо и убрал в карман рубашки. – Не потеряй. Такие слова иногда стоят дороже золота.

Я не ответил.

Дорога закончилась слишком быстро.

Фургон резко тряхнуло, и мы поняли, что колёса перешли с булыжной мостовой на ровные каменные плиты внутреннего двора. Сквозь мутное окошко мелькнули знакомые стены училища – высокие, тёмные, с узкими окнами.

Дверь с грохотом распахнулась, впуская холодный утренний воздух. На плацу стоял комендант – неподвижный, будто вырубленный из серого гранита.

– Кадеты, – произнёс он сухо, обводя нас взглядом, – добро пожаловать обратно.

Яр фыркнул у меня за плечом:

– Вот так радость встречи. Ещё чуть-чуть, и он нас обнимет.

Мы спустились по ступеням, и комендант, не тратя лишних слов, махнул в сторону казармы.

– Разойтись по комнатам. Ужин – в 18:00. До этого времени – привести себя в порядок.

– И морально приготовиться, – добавил Вепрев себе под нос, но, кажется, достаточно громко, чтобы комендант его услышал.

Тот лишь прищурился, но промолчал. Мы двинулись к зданию.

Игнат первым шагнул вперёд, за ним Вепрев. Я задержался на секунду, вдохнул прохладный воздух, и только потом двинулся следом. Дорога к спальням показалась длиннее, чем обычно, и холод каменных стен снова сомкнулся вокруг нас, как будто мы и не покидали этого места.

В комнате было тихо, только скрип старых деревьев за окном и шум дождя. Я поставил корзину на стол и начал раскладывать вещи из саквояжа в шкаф.

– Ага, – как-то хитро протянул Игнат, оглядывая пустое место рядом с моей кроватью, – думаю, самое время улучшить жилищные условия.

Он подхватил свою койку с таким видом, словно таскал её каждое утро, и начал тащить через комнату.

– Ты это… в чём дело? – приподнял я бровь. – Соседские чувства внезапно проснулись или ты боишься, что тебя ночью кто-нибудь укусит?

– Просто решил, что тебе нужен человек, который будет храпеть громче, чем ты думаешь, – ухмыльнулся он, вжимая кровать в угол.

– И это после того, как я спас тебе жизнь? – фальшиво возмутился я.

– Вот именно. Хочу быть ближе, чтобы отблагодарить.

Сверху, на шкафу, Яр тихо прыснул, потом уже в полный голос сказал:

– Роман, смирись. У тебя новый хвостик. И, кстати, он выглядит опаснее тебя.

Я закатил глаза, но спорить не стал. Игнат тем временем победно хлопнул по подушке, и в этот момент дверь распахнулась. На пороге на пару секунд замер Волков, разглядывая перестановку.

– Вы что тут, свадьбу устроили? – хмыкнул он. – Или теперь у вас «угол боевого братства»?

– Не завидуй, – бросил Игнат, вытаскивая из сумки одеяло.

Волков, не дождавшись пояснений, продолжил:

– Кстати, только что видел, как Гришка Шрам подошёл к Лисицыну и отвесил ему такую затрещину, что тот чуть язык себе не откусил. Сказал, чтобы больше не совался к нему со своими глупостями. Вы не знаете к чему бы это?

– К дождю, наверное. – Протянул со шкафа Яр.

– Приятно, когда кто-то за тебя твою работу делает, – пробормотал я.

– А вы-то где были? – Волков, наконец, сел на свою кровать. – И что вообще произошло?

– Да так, – я пожал плечами, продолжая раскладывать вещи. – Небольшая прогулка.

– На Изнанку, – уточнил Игнат с таким видом, будто речь шла о походе за хлебом.

Волков приподнял бровь.

– И вы вернулись вот так… целые?

– Ну… относительно, – сказал я, поправляя корзину на столе. – У некоторых после прогулки шрамы, у некоторых – опыт.

– А у некоторых – сломанная нога и магия, которую лучше бы никто не видел, – вмешался Яр со своего места, но, к счастью, кроме меня его никто не услышал.

Игнат откинулся на спинку своей кровати и ухмыльнулся:

– Главное – мы вернулись.

Волков покачал головой и фыркнул, но улыбнулся краем губ и полез в тумбочку. А я поймал на себе взгляд Игната – короткий, понимающий.

Разбудил меня резкий, пронзительный звук горна, все боги мира, ну до чего же мерзкий звук. Я дёрнулся, уткнулся лицом в подушку и на секунду всерьёз подумал – а вдруг это сон? Но нет: из коридора доносились торопливые шаги, хлопанье дверей и чей-то сердитый крик: «Живее!»

– Добрейшего утречка, – протянул Яр, сидя на подоконнике с видом человека, которому доставляет удовольствие наблюдать за чужими мучениями. – Знаешь, что я люблю в этих звуках? Они та-а-ак ненавязчиво намекают, что твоя жизнь отныне – сплошной кошмар по расписанию и по команде.

Мысль запустить в него сапогом на пару мгновений завладела моим сознанием. Я выдохнул, потер глаза и решил, что не хочу отвечать на дурацкие вопросы – зачем ты сапогами кидаешься? Зачем ты окно разбил? Как мы теперь тут спать будет?

Поэтому натянул сапоги на положенное им место и встал, решив, что Яру отомщу потом.

Я кое-как заставил себя двигаться, чувствуя, как тоска и уныние тихо подкатывают к горлу. Всё это – серые стены, холодный пол, одинаковые голоса за дверью – казалось бесконечным.

– Шевелись, – крикнул Игнат из-за шкафа, уже натягивая мундир. – Если опоздаем, нас комендант сожрет на завтрак.

– Подавиться, – буркнул я, – мы худые и жилистые, то есть невкусные!

Яр захохотал, продолжая седеть на подоконнике:

– Ты уже входишь во вкус! Скоро будешь выдавать шуточки на завтрак, обед и ужин.

Мы спустились в столовую, где гул голосов и запах каши ударили в нос почти одновременно. Разложив по подносу скромный набор из серой каши, хлеба и кружки чая, мы с Игнатом только присели за стол, как к нам подошёл комендант.

– Кадет Озеров, кадет Соколов, – сухо начал он, – до конца недели вы освобождены от физической подготовки. Вместо этого будете проводить время в библиотеке за самоподготовкой.

– Читай: «не попадаться на глаза офицерам», – прокомментировал Яр, сидя у меня за плечом и заглядывая в кружку с чаем. – О, а это что, отвар из тоски и уныния?

Я кивнул коменданту, стараясь не улыбнуться, и тот удалился так же внезапно, как появился.

– Библиотека, – протянул Игнат. – Ну не плац и то хорошо…

– А книжками можно кидать в неприятелей, – добавил Яр. – Кругом враги! Мы одни в обороне!!!

Завопил он, делая огромные глаза и размахивая призрачной ложкой, которую зачем-то создал.

Первым уроком у нас значилась алхимия. Я взял поднос, отнёс пустую посуду, и мы направились в сторону знакомого кабинета, где, судя по звукам, уже что-то гремело и шипело.

В кабинете на доске, вместо привычных каракулей, крупно красовалась надпись:

«Контрольная работа. Теория. Повторная».

А ниже, уже другим почерком: «Не взрывать! Последнее предупреждение».

Профессор фон Зигель стоял у кафедры, в руках мял лист бумаги, на лице – выражение человека, которого заставили извиниться за то, что он дышит.

– Господа кадеты, – начал он, нарочито важно, – дирекция… почему-то… сочла результаты прошлой контрольной недостаточными.

Он понизил голос и добавил, почти шёпотом:

– Представьте себе, им не понравился зелёный туман.

Сзади кто-то хмыкнул, и профессор быстро оглянулся.

– Так вот, сегодня мы пишем ещё одну. Только теория. Никаких колб, никаких порошков, никаких… – он поморщился, – «креативных улучшений».

Яр, сидевший на шкафу, фыркнул:

– Скука смертная. Даже мне обидно.

Мы расселись по местам, перед нами положили листы с вопросами. Поначалу задания выглядели безобидно: перечислить стадии перегонки эликсиров, описать свойства красного мха, привести формулу растворителя Сиварна… Но чем дальше, тем более странные попадались вопросы.

– «Что будет, если смешать эссенцию феникса и настойку чёрного корня?» – пробормотал я, приподнимая бровь. – А это, простите, откуда в школьной программе?

– Ага, и «Опишите три способа нейтрализации кислотного духа»… – донёсся до меня голос Игната. – Кто вообще будет нейтрализовать духа?

Яр заглянул через плечо, хмыкнул:

– Я бы просто с ним подрался. Но, думаю, это не тот ответ, который им нужен.

Время тянулось медленно. Профессор то нервно прохаживался между партами, то выглядывал в окно, будто ждал визита дирекции. Пару раз его взгляд задерживался на моём листе, и я видел, как он едва сдерживает улыбку.

В конце контрольной он собрал работы, аккуратно сложил стопкой и театрально вздохнул:

– Ну, посмотрим, удовлетворит ли это высокое начальство… хотя лично я считаю, что алхимия без эксперимента – это так себе обучение…

Глава 18

Долгожданный звонок на перемену прозвенел так, будто и сам был рад, что это все, наконец, закончилось. Мы потянулись к дверям, но профессор фон Зигель вдруг громко хлопнул в ладоши:

– Кадет Озеров. Кадет Соколов. Минутку.

Игнат бросил на меня быстрый взгляд, мол, «ты что натворил?». Мы вернулись к его столу. Профессор, убедившись, что класс опустел, сел на край стола, безрезультатно пригладил свой вечный вихор и понизил голос.

– Знаете, господа… мне тут кажется, что в дирекции кто-то чересчур… озабочен вашими результатами. – Он постучал пальцем по стопке контрольных. – Обычно они мои работы даже не смотрят. А тут – приказ пересдать, да ещё «особое внимание» к вашим.

– Может, это из-за того, что мы тогда… – начал Игнат.

– Нет-нет, – перебил Зигель, – взрывы на моих уроках в порядке вещей. Но когда начинают требовать отчёты на каждого отдельного кадета – это уже не просто бюрократия. Это интерес. И, боюсь, не научный.

Яр, устроившийся у окна, прищурился:

– Кажется, Ром, у тебя в клубе фанатов пополнение. Только без плакатов и аплодисментов.

– А кто интересуется? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Этого мне не сказали, – пожал плечами профессор. – Но… – он выдержал паузу, – будьте осторожнее.

Мы с Игнатом переглянулись. Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло то же, что я чувствовал сам – тревога, смешанная с раздражением.

– Ладно, идите. И, кстати, если вдруг в следующий раз попросят написать формулу ядовитого зелья – напишите с ошибкой. На всякий случай.

Мы вышли в коридор, дверь за спиной мягко захлопнулась.

– Ну что, – протянул Игнат, засовывая руки в карманы, – поздравляю. У нас теперь есть тайный поклонник в дирекции училища.

– И за что нам такая радость?! – пробормотал я.

Яр выскользнул из дверной тени и пошёл рядом, балансируя на перилах лестницы, как канатоходец.

– Могу я предложить гениальное решение? – его голос сочился самодовольством. – На следующей контрольной просто завали её. Станешь скучным, и интерес сразу пропадёт.

– Может и правды завалить следующую контрольную…, – озвучил я мысль Яр, всерьёз раздумывая над его словами.

– Ты думаешь, это сработает? – фыркнул Игнат. – Вот уж нет. Если кто-то решил, что мы чем-то ценны, то им даже твой полный идиотизм будет казаться «гениальной маскировкой».

– Ну, – сказал Игнат, – если что, у нас есть мы, твои фокусы и моя сила!

– Эй! А я? – возмутился Яр. – Я – величественный дух-хранитель? Куда вы без меня?

Мы дошли до поворота, и когда Игнат на мгновение отвернулся, чтобы открыть дверь в столовую, я успел подмигнуть Яру, за что в ответ получил скорченную рожицу и искусно-обиженные глаза.

Мы только закончили обед и собирались по-тихому улизнуть в спальни, когда на пути внезапно вырос комендант. Как всегда, ни одного лишнего жеста – просто встал так, что обойти его было физически невозможно.

– Озеров. Соколов, – холодно произнёс он, будто мы уже опоздали на собственные похороны. – Напоминаю: до конца недели – библиотека. После обеда немедленно туда. И, – он сделал едва заметную, но многозначительную паузу, – без ваших приключений.

– Ага, «без приключений», – хмыкнул Яр, зависнув у меня над плечом. – Он вообще понимает, кому это говорит?

Мы синхронно кивнули и двинулись по коридору.

Библиотека встретила нас густым запахом старой бумаги, пропитавшейся пылью веков, и едва уловимым, сладковатым ароматом восковых свечей, будто кто-то только что погасил их за секунду до нашего прихода. У входа, за массивной дубовой конторкой, слегка похрапывая, дремала библиотекарша – пожилая женщина с тугим пучком седых волос и неизменными сползающими очками на кончике носа. Её пальцы, испачканные чернилами, всё ещё сжимали потрёпанный фолиант, словно сон застал её за работой.

Я аккуратно кашлянул.

– Мы… это… к вам.

Она подняла глаза, моргнула, как сова, которую разбудили среди бела дня, и недовольно поправила очки:

– А, это вы. Меня предупреждали. Дальний читальный зал – туда и занимайтесь своей самоподготовкой. Главное – не шуметь и меня не трогать. Все ясно?

Мы опять синхронно кивнули.

– Прямо-таки наставница юных умов, – тихо заметил Яр. – Ещё бы чуть-чуть, и мы бы увидели такое редкое зрелище как вежливый библиотекарь.

Мы прошли между высокими шкафами и оказались в небольшом зале с длинным столом и парой пыльных окон. Там, к моему удивлению, уже сидел Вепрев, развалившись на стуле и с задумчивым видом рассматривая потолок.

– О, тебя тоже не минула сия скорбная участь? – спросил я, усаживаясь напротив.

– Ну, что ж вы одни мучатся будете. Вот решил прийти поддержать. – Хмыкнул он.

– Уж не знаю, что хуже, – вставил Игнат, – маршировать под дождём или пылиться в библиотеке.

Первые минут двадцать мы просто переговаривались – обсуждали еду, слухи и последние «подвиги» Лисицына. Но потом в голову пришла здравая мысль: если уж сидеть здесь, то хоть с пользой.

– Озеров, иди сюда, – вдруг позвал Яр, стоя у дальнего шкафа. – У меня для тебя находка.

Я подошёл – на верхней полке стояла массивная книга с потёртым корешком. На обложке золотом было выведено: «Берсерки. Природа, сила и проклятие».

– Прямо про нашего соседа, – хмыкнул Яр. – Думаю, он будет в восторге.

Я взял книгу и отнёс её Игнату.

– Смотри, что нашёл.

– О, спасибо, – он поднял брови.

– А чего это тебя такая редкость, как Берсерки заинтересовали?

– А это… просто интересно. Спор у меня был со старшим братом, вот и хочу уточнить, кто прав. – Смущенно залепетал Игнат.

– Очень убедительно, – протянул Вепрев, – особенно с учётом того, что у тебя глаза загорелись, как у ребёнка в магазине игрушек.

Игнат лишь лениво отмахнулся и углубился в чтение. Я же вернулся к своему месту, но уголком глаза видел, как Яр, сидя на подоконнике, хитро ухмыляется, и время от времени косится на Игната.

В зале царила полудрёма. Вепрев лениво листал какую-то толстую энциклопедию по травам, Игнат уже полностью погрузился в книгу про берсерков, а я, чтобы не заснуть, рассеянно изучал список книг на ближайшем шкафу.

– Озеров, – внезапно раздалось за спиной, – ты должен это увидеть.

Яр стоял у самого дальнего стеллажа, на котором книги были уложены так плотно, что казалось – они намертво приросли к дереву. Он пригнулся и указал на резную панель внизу, украшенную невероятно витиеватыми переплетениями узоров, сливавшимися в загадочный символ.

– Смотри, это не просто резьба. Тут есть зазор.

– И что? – я скептически прищурился.

– И то, что, если вот сюда… – он ткнул пальцем в узел орнамента, – …нажать, будет «бац».

– Ты как вообще это заметил?

– У меня талант находить всё сокрытое. – Торжественным и немного замогильным голосом произнес Яр.

– А если серьезно?

– Оттуда дует. – Недовольно буркнул Яр и поджал губы. – И я уже проскользнул туда, чтобы убедиться. Там комнатка с интересностями. Открывай уже. Скучно же!

Проскулил Яр перепрыгивая с ноги на ногу.

Я аккуратно надавил на узор – и внизу что-то тихо щёлкнуло. Стеллаж дрогнул и отъехал в сторону, открывая узкий проход, в который мог протиснуться только один, не очень крупный человек.

– А это ещё что? – Игнат поднял голову от книги.

– Дверь в рай, – фыркнул Яр. – Ну, или в подвал, полный крыс и пыли.

– Пошли, – сказал я, и, не дожидаясь согласия, шагнул внутрь.

За стеллажом оказался короткий коридор, стены которого были обиты потемневшим деревом. Воздух пах старым воском и чуть-чуть гарью. В конце – маленькая комната с крохотным окном почти под самым потолком, с круглым столом и парой стульев. На стенах висели карты, на полках – книги, перевязанные кожаными ремешками.

– Это… явно не место для кадетов, – заметил Вепрев, оказавшийся за моей спиной.

– Зато место для тайн, – довольно потер руки Яр, облетая комнату по кругу. – Смотри, вон там ящик с замком, а вот тут… ух ты, журнал с записями по датам.

Я осторожно взял одну из карт. На ней были отмечены порталы на Изнанку, некоторые зачёркнуты, а несколько – обведены жирным красным. Возле некоторых были пометки вроде «уровень нестабилен» и «доступ закрыт по приказу Совета».

– Это может пригодиться, – пробормотал я, пряча карту в тетрадь.

Яр тем временем ковырялся в ящике, но замок упорно не поддавался.

– Ладно, оставим это на потом, – сказал он, барабаня пальцами по крышке ящика. – Главное, что мы знаем, там внутри что-то есть.

Еще раз, бегло осмотрев комнату, и не заметив ничего бросающегося в глаза, мы вернулись в зал, и стеллаж, будто подчиняясь невидимой команде, сам встал на место.

Библиотекарша всё так же дремала за конторкой, и я был почти уверен, что она ни о чём не догадалась.

– Ну вот, – тихо сказал Игнат, – теперь я понимаю, почему ты любишь эту библиотеку и там много времени тут проводил.

Мы устроились за столом. Игнат углубился в книгу, Вепрев пытался выглядеть так, будто внимательно читает про лекарственные растения, но то и дело косился на карту, которую я осторожно развернул на столе.

– Ну и что в ней такого? – наконец не выдержал он. – Карта, как карта.

– Не совсем, – ответил я, проведя пальцем по одному из красных кружков. – Видишь эти пометки? Тут же нет названий городов или других отметок местности. Только отметки: «нестабилен», «уровень повышен»… и вот это – «контакт запрещён».

Игнат оторвался от книги и наклонился ближе:

– «Контакт запрещён»… это же значит, что туда либо вообще нельзя входить, либо входить можно только военизированным спецотрядам.

– Верно, – сказал Яр, свесившись с моего плеча. – А вот этот кружок, кстати, очень близко к нашему любимому училищу.

Я поднял взгляд:

– Игнат, а твой клан владеет землями возле вот этого портала?

Он нахмурился:

– Нет… хотя… погоди. Раньше эти земли были у нас, но лет десять назад их забрал Совет. Говорили, что там магическая эрозия.

– Идеальное место, чтобы что-то спрятать, – хмыкнул Яр. – Или кого-то.

Я снова посмотрел на карту. Красные круги и кресты будто начали складываться в узор. Один из разломов с пометкой «нестабилен» был слишком близко к месту, где погиб отец. По спине пробежал холодок. Так вот о каких координатах писал дядя в своем письме Вронскому.

– Знаешь, – тихо сказал Игнат, – мне не нравится, что мы это нашли.

– Мне тоже, – ответил я.

Вепрев поёжился:

– Если библиотекарша узнает, где нас носило, нам светит изгнание из библиотеки на веки вечные.

– Это еще нужно доказать, – задумчиво протянул Игнат. – Поэтому нужно избавиться от улик.

Он внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде читалось немое предостережение. Я аккуратно сложил карту и спрятал её в сумку. Где-то глубоко внутри зародилось тревожное ощущение, что она ещё не раз понадобится. Но пока лучше сделать вид, что ничего особенного мы не нашли.

Мы вышли в коридор, стараясь держаться так, будто все это время прилежно читали книги и из всех сил напитывались знаниями. Мы с Игнатом шли впереди, я нервно теребил в руках тетрадь, внутри которой аккуратно лежала карта, спрятанная между листами, Вепрев шел чуть позади, бросив на нас короткий оценивающий взгляд.

– И зачем ты её взял? – вполголоса спросил Вепрев, наклоняясь ко мне. – Мог бы просто запомнить.

– Потому, что память – штука ненадёжная, – отозвался я.

– А если комнату обыщут? – вставил Яр с ехидцей. – Придется доказывать, что «это просто украшение интерьера».

Я закатил глаза, но ответить не успел. Из-за поворота вышли Лисицын с двумя своими приятелями. Лисицын прищурился, заметив тетрадь в моих руках, и оскалился:

– О, Озеров! Что это у тебя там? Не поделишься?

– А ты что читать научился? – буркнул я, продолжая идти.

Он сделал шаг вперёд, преграждая путь:

– Дай посмотрю, я сказал!

Игнат, не меняя тона, произнёс:

– Кто это там что сказал? Хочешь посмотреть, как твой нос встречается с моим кулаком?

– Ух ты, – хмыкнул Лисицын, – защитник нашёлся. Соколов, а когда это ты заговорил?

Тут из-за наших спин вышел Вепрев, скрестил руки на груди и посмотрел на Лисицына так, что у того дёрнулся уголок губы.

– Ты в прошлый раз меня не услышал? – Сказал он тихо. – Я плохо объяснил, что ни ко мне, ни к ним, – он махнул рукой в нашу сторону, – лезть не нужно?

– Да, мы это… просто… – промямлил парень, стоящий рядом с Лисицыным.

Лисицын потупился и отступил в сторону. Однако его взгляд был слишком уж внимательным и цепким, чтобы я поверил, что он забыл об этой встрече.

– Он что-то заподозрил, – пробормотал Игнат, когда мы отошли на безопасное расстояние.

– Отлично, – буркнул Яр. – Теперь у нас не только карта, но и плюс один шпион.

Я крепче сжал тетрадь. Теперь придется быть очень осторожным.

Вечером, когда мы после ужина возвращались в казарму, я заметил, что Лисицын «случайно» идёт чуть позади нас. То ускорится, то замедлится, то вдруг остановится, делая вид, что рассматривает стенд с расписанием.

– Похоже, за нами хвост, – прошептал Яр, лениво растянувшись на карнизе у окна. – Уныленький такой, но всё же хвост.

– Знаю, – ответил я мысленно, сжимая «Сердцеслух» в руке. – Предложения?

– О, у меня есть одно изящное, тебе точно понравится, – его глаза хищно блеснули. – Давай заманим его в «кладовую Крамера».

– Это что ещё за место?

– Местечко в подвале, где хранят алхимические реагенты. Туда без разрешения заходить нельзя. Но если туда попадёшь… выбраться сам не сможешь. Там дверь хитрая, только снаружи открывается. Да и запах там… три вонять будет и волосы и кожа… Ве-е-е!

Я криво усмехнулся:

– И как ты предлагаешь туда его затащить?

– Элементарно. Мы, значит идем-идем-идем, а потом – оп! И прячемся в нише. А этот увалень курсирует себе прямо. Вот как только он за порог, дверь тут же клац! И всё!

– Отличный план! А дверь кто откроет?

Яр скривился и моментально растворился в тени.

– Все готово, барон! – громким криком отрапортовал Яр мне прямо в ухо, материализовавшись рядом спустя мгновение.

От неожиданности я отшатнулся, под веселый хохот этого гаденыша.

– Изгоню! – Мысленно прошипел я.

– Не-а! Ты без меня помрешь в тоске и депрессии. – Хохотнул Яр и продолжил уже серьезно. – Сейчас резко на право, три шага прямо и резко налево в стену.

Я резко повернул направо и так же резко налево. Там действительно была неширокая, но глубокая ниша, из которой хорошо просматривался весь коридор до той самой кладовки.

Лисицын, конечно же, свернул за мной, и быстро прошел мимо. Через пару секунд раздался щелчок двери и… глухой хлопок.

– Всё, – довольно сообщил Яр, появляясь рядом, – птичка в клетке! Теперь он не скоро выйдет. Интересно, а чем он там надышится?

– Я даже не хочу знать, – покачал я головой, вышел из ниши и пошел в казарму.

Позже, уже в казарме, мы услышали, как по коридору ведут Лисицына, у которого волосы из рыжих, стали серыми и стояли дыбом, а глаза слезились. Комендант шёл рядом и сухо произнёс:

– Неделя отработки. Без разговоров.

Яр хмыкнул и шепнул:

– К некоторым неприятности и наказания так и липнут, – ехидно сказал Яр и подмигнул мне.

Ночь в казарме всегда наступала внезапно. Ещё минуту назад коридор гудел шагами, кто-то хлопал дверями, а теперь – только равномерное дыхание спящих и редкий скрип деревянных коек, нарушаемый лишь отдалённым эхом ночной смены караула.

Я дождался, пока дыхание Игната и Волкова стало глубоким и ровным, медленно сел на кровати и спустил ноги на холодный, шершавый от времени пол. Шуметь было нельзя – комендант особенно любил ночные рейды с фонарём, а попадаться мне сегодня совсем не хотелось.

– Мы идем шпионить? – Яр лениво сполз с тени шкафа, разминая онемевшие плечи. – Или у нас внезапно проснулась тяга к романтическим ночным приключениям?

Я только одобрительно поднял палец к губам, бесшумно вышел в коридор и пошёл в сторону душевых, стараясь обходить известные мне места, где пол предательски скрипел под ногами.

Глава 19

Дверь в душевую открылась с тихим щелчком, и я быстро наполнил ведро водой, стараясь не плескать.

– Ага, – протянул Яр, усевшись на край раковины, – значит, мы сегодня – благородный донор для Банника.

– Он уже три дня без воды сидит, – тихо сказал я. – Надо отнести.

– Надо… – Яр окинул меня задумчивым взглядом. – Знаешь, Ром, Банник, который несколько дней сидел без воды, наверное, злой как водный чёрт. Он тебя сначала утопит в котле с кипятком, а потом высушит в топке. Ну, или… наоборот, – Яр неопределённо покрутил рукой в воздухе.

– Обнадёжил, – фыркнул я, подхватывая ведро.

– Так я ещё не закончил, – продолжал Яр с видом лектора. – Вот, если настроение будет совсем плохое, в топку ты отправишься по частям. Говорят, это быстрее.

Я только покачал головой и направился по коридору к лестнице, ведущей вниз, в сторону кочегарки. В пустом училище каждый звук отдавался в стенах, и шаги казались слишком громкими.

– Ну что, великий мученик Роман – хохотнул Яр, – идём жертвовать жизнь за чужой комфорт и капризы?

– Одни больше, одним меньше, – усмехнулся я. – ради твоих капризов я же жертвую: временем, сном, нервами, безопасностью и жизнью.

Выдохнул я с максимальной трагичностью в голосе, и бросил мимолетный взгляд на духа, который даже для вида не смутился, словно речь не о нем.

Кочегарка встретила меня волной удушливого жара, от которого сразу вспотели ладони. Пламя в печи вяло копошилось. В углу, на обугленном бревне, восседал сам Банник – этакий дедушка-леший, только злее и с когтями. Его мохнатая грудь блестела от жара, а глаза из белых стали янтарными и сверлили меня с выражением «Ну наконец-то, тупица».

– О, смотри-ка, кто пожаловал, – прошипел Яр подлетая к Баннику, грациозно перевернувшись в воздухе. – Мы принесли тебе ведёрко жизни. Правда я надеялся, что ты уже завещание написал, лег в богоугодную позу, сложив руки на груди и смертушку ждешь.

Банник медленно повернул голову, с хрустом разминая шею. Его взгляд скользнул по мне, потом по ведру, и он издал звук, средний между хрюканьем и ворчанием старого чайника:

– Не дождешься! Что так долго?

Я, хмыкнув на фразу Яра «Мы принесли», поставил ведро с таким видом, будто это взрывное устройство.

– Как договаривались. Чистая, почти из родника.

– Мы договаривались: каждый день – ведро воды!

Банник фыркнул, схватил ведро и с наслаждением вылил содержимое себе на голову. Вода ударила по раскалённой коже с шипением яичницы на сковороде. Пар окутал помещение густым облаком.

– М-м-м… – он потянулся, как кот на печке. – Лучше.

Внезапно он навис надо мной, и я почувствовал, как горячее дыхание обжигает лицо:

– Опоздай ещё на день – пришлось бы тебя в топку отправить. По частям.

– Я же предупреждал! – Яр радостно зааплодировал. – Выбор небогатый: либо утопленник, либо шашлык.

– А я всё думал, почему в училище такие странные уроки выживания, – пробормотал я, стараясь не дышать Баннику в лицо.

Тот неожиданно расхохотался – звук напоминал треск дров – и шлёпнул меня по плечу с силой медведя-шатуна.

– Иди, кадет. Сегодня ты прощен.

Когда мы выбрались в коридор, Яр вился вокруг, сияя от восторга:

– Поздравляю! Теперь у тебя есть: а) личный банный дух, б) пожизненная подписка на доставку воды и в) шанс стать шашлыком в случае опоздания.

– Замечательно, – вздохнул я, потирая ушибленное плечо. – Теперь у меня есть еще одна капризная нечисть. Как раз не хватало такого в моей и без того весёлой жизни.

Яр задумчиво почесал подбородок:

– Зато теперь, если тебя снова будут отправлять в карцер, у тебя будет оправдание: «Извините, у меня договорённость с иномирной тварькой, капризной и жестокой».

– Да, это точно произведёт впечатление, – фыркнул я. – Особенно на коменданта. Он сразу запишет меня в раздел особо двинутых кадетов.

Яр догнал меня в коридоре, завис на уровне лица и заговорщицки прошептал:

– Слушай… а пойдём колодец во дворе посмотрим.

– Ага, конечно. Может сразу и нырнём туда? Чтобы от нас вообще ничего не осталось, – отозвался я. – Мне приключений на э-э… жизненно важные части и так хватает.

– Ну, ты зануда, – протянул Яр, делая вид, что смертельно обижен. – А вдруг там что-то есть?

– Там точно что-то есть. Вода! – Я покосился на него, – Там даже лягушек уже нет! Зима скоро. Холодно. Не заинтересован.

Яр опёрся локтями на мои плечи, наклонился ближе и произнёс тоном великого заговорщика:

– А я слышал оттуда звуки.

Я остановился и прищурился:

– Врёшь?

– Ну… не совсем, – смущённо почесал он затылок. – Я слышал какие-то звуки. Может, это был ветер… или лягушки. Ну, или кто-то очень большой и лохматый, но с хорошим чувством ритма.

– Отлично, – хмыкнул я. – То есть твой план – спуститься в глубокую тёмную дыру ради того, чтобы выяснить, есть ли там лягушки или маленький безобидный лохматенький монстрик мечтает сталь музыкантом?

– Именно! – просиял Яр, явно пропустив мимо ушей весь сарказм. – Вот люблю я тебя, Ром, за то, что мы всегда на одной волне!

– Мы не на одной волне, – вздохнул я, продолжив идти к лестнице. – Мы даже в разных водоемах, если уж использовать твои фразеологизмы. Слушай, а ты за Банником не соскучился? Может, поболтать сходишь?

Яр полетел рядом, крутясь в воздухе, и уже строил планы:

– Ну, ничего… я знаю пару трюков, и однажды ты всё-таки скажешь «да».

И вот не соврал же гаденыш такой. Исправно донимал меня всю неделю. Так в понедельник, на завтраке, когда я пытался отвоевать у Игната последний кусок пирога, Яр вдруг склонился ко мне и шёпотом произнёс:

– Ставлю императорский золотой рубль, что в колодце сидит дух очень прожорливый дух, который ворует лучшие куски еды.

– Тогда пусть сидит там подольше, – отмахнулся я. – Нам и так ничего не достаётся.

Во вторник, на уроке тактики я делал вид, что внимательно слушаю лекцию, пока преподаватель рисовал на доске стрелочки. Яр лениво кружил вокруг и вдруг выдал:

– А если в колодце портал в Изнанку? Могли бы туда сбросить Лисицына. Чисто в научных целях.

Я не смог удержаться, и хихикнул. За что был удостоен гневного вопроса: «Что тут смешного, кадет Озеров?» от хмурого майора.

В среду, на плацу, когда мы таскали мешки с песком, Яр завис прямо над мешком и театрально вдохнул:

– Представь, если под колодцем есть клад. Там золото, серебро, самоцветы и каменья… А ты тут сейчас таскаешь гравий. Ау! Роман! Гравий это не самоцветы.

– Так и колодец – не царская сокровищница. Но вот могилой он может стать. Для одного очень вредного и надоедливого духа.

В четверг, в библиотеке, когда я выбирал книгу по артефактам, Яр ткнул пальцем в иллюстрацию колодца с гербом какого-то древнего рода:

– Видишь? Всё сходится! Наш колодец – древний, наверняка под ним тайная комната!

– Угу, и в ней хранится твои бренные останки!

– Чего?

– Кости, говорю твои там! А я их найду и сожгу! И Банник мне поможет. А ты развоплотишься.

– Это так не работает, – буркнул Яр. – Но намек я понял.

И он исчез. На целых двадцать четыре часа.

И появился только в пятницу, после обеда, на выходе из столовой, он указал на дождь за окном:

– Идеальное время! Вода в колодце поднимется, и можно будет сплавать туда на экскурсию.

– Плавай сам, я не подписывался на экскурсии в один конец.

В субботу, вечером, когда я писал задание по алхимии, Яр завис вниз головой и, раскачиваясь, пробормотал:

– Вот увидишь, однажды мы туда заглянем. И тогда начнётся настоящая история.

– Сомневаюсь, – сказал я. – У нас и без твоих историй приключений выше крыши.

– Тем более, – подмигнул Яр. – Колодец – это как десерт. Его подают в конце.

Наконец-то, наступило воскресенье, которое в училище всегда начиналось одинаково: горн, завтрак, и радостный гул в коридорах – кадеты спешили в вестибюль встречать родных. Для кого-то это был долгожданный день, для меня – просто лишние часы тишины в библиотеке.

После завтрака я неспешно направился к лестнице, за спиной лениво плыл Яр.

– И снова мы идём навстречу захватывающим приключениям, – протянул он. – Библиотечная пыль, полки, книжки…

– Яр, – предупредил я.

– Ладно, ладно, – ухмыльнулся он. – Хотя ты не представляешь, насколько была бы уместна шутка про переплёт…

Я закатил глаза и уже собирался его проигнорировать, как за поворотом появился кадет-дневальный – молодой, с торчащим вихром и видом человека, которому поручили слишком важное задание.

– Озеров! – окликнул он. – Тебя на КПП ждут.

– Меня? – я машинально переспросил, потому что никто меня там ждать не мог.

– Так точно. Гражданский. Говорит, что к тебе.

Яр тут же оживился и запорхал перед лицом:

– О! Может, это тайная поклонница, а что тебе уже давно пора на девчонок заглядываться, а ты только в книжки смотришь. – Ехидно промурлыкал он. И добавил:

– Или, – он сделал заговорщицкий вид, – один из Вронских, в чёрном плаще и с письмом «ты избран, чтобы умереть».

– Хватит, – пробормотал я, но ноги уже сами понесли меня в сторону КПП – тебе нужно меньше читать. Особенно женские плаксивые романы.

– Всего-то пару книжек прочитал, – фыркнул Яр и полетел рядом.

По пути я невольно перебирал в голове варианты. София? Нет, она бы пришла в сопровождении охраны. Дядя? Маловероятно – он скорее назначит допрос, чем визит. Бабушка? После письма… хотя…

Мы миновали внутренний двор, прошли вдоль казарменной стены, и я заметил, что у ворот уже успела собраться пара кадетов, провожающие родных. Яр парил над плечом, напевая что-то фальшивое и совершенно неуместное.

– Интрига, Ром, – произнёс он с видом знатока. – Это как в хорошей книге: главного героя зовут, он идёт… а читатель гадает – в морду дадут или подарок подарят.

Я не ответил, но про себя решил, отобрать все книжки у Яра и посадить его изучать артефакторику. До КПП оставалось всего пара шагов.

И я смог рассмотреть знакомый до мельчайших деталей силуэт – высокий, подтянутый, в безупречном тёмно-сером костюме, который сидит идеально, как будто его только что отпарили.

Лев Миронович Оводов. Дворецкий бабушки.

Он стоял, чуть опершись на трость, с таким видом и такой грацией, что даже слабовидящему становилось понятно, трость здесь вещь более декоративная, чем функциональная. Ветер лениво шевелил полы его длинного пальто, а взгляд был устремлён куда-то в сторону, словно он терпеливо ждал уже не первый час.

Яр, увидев его, мгновенно притормозил, потом тихо шмыгнул в сторону, растворяясь в густой тени ворот.

– Эм-м-м… Ром… серьёзно, – шепнул он откуда-то сбоку. – Я пока в тени поплаваю, если что – зови.

– С чего вдруг? – так же тихо спросил я, не отводя взгляда от дворецкого.

– У него вид человека, который может одним взглядом вышибить душу из тела. Даже у духов. И меня от него мурашки.

Я невольно усмехнулся, но внутри что-то неприятно сжалось. Если Лев Миронович приехал сюда сам – значит, дело действительно важное.

Я шагнул вперёд.

Дворецкий заметил меня сразу, и уголки его губ чуть дрогнули в подобии приветственной улыбки. Он чуть склонил голову – ровно настолько, чтобы соблюсти этикет, но не настолько, чтобы хоть на мгновение утратить осанку.

– Роман Александрович, – произнёс он, и я почувствовал, в этих словах – и уважение, и осторожное напоминание, что мы стоим на территории, где чужие уши могут услышать лишнее.

– Лев Миронович, – я чуть склонил голову. – Рад вас видеть. Что-то случилось?

Он вскинул бровь, как человек, которому задали глупый вопрос.

– Несомненно, Роман Александрович. Но прежде чем я отвечу, позвольте уточнить… – он сделал безупречный жест рукой, останавливая меня, и уже твёрдым голосом обратился к дежурному у ворот:

– Простите, но почему наследник клана и представитель, прибывший по личному поручению заместителя главы Совета кланов, должны беседовать на улице?

Я моргнул.

– Заместителя чего? – спросил я, но Лев Миронович уже отвёл взгляд, будто мои уточнения сейчас несущественны.

Дежурный заметно побледнел и начал что-то лепетать, но дворецкий смотрел на него так, что слова путались ещё сильнее. Наконец, тот выдавил:

– Сейчас… сейчас всё улажу, – и рванул прочь, едва не споткнувшись на ровном месте.

– Бабушка? Заместитель главы Совета кланов? – повторил я вполголоса, больше для себя.

Из тени у стены Яр едва слышно хмыкнул:

– Ну да. И, судя по её стилю переписки, это женщина, которая может порвать Совет на ленточки, если захочет.

Через пару минут дежурный вернулся уже с комендантом. Тот буквально рассыпался в извинениях:

– Роман Александрович, простите за недоразумение. Лев Миронович, прошу вас… кабинет свободен, вы сможете поговорить без помех.

– Благодарю, – сухо кивнул дворецкий и сделал мне лёгкий жест следовать за ним.

Я шагнул вперёд, а Яр, уже снова оказавшийся рядом, тихо добавил:

– Да уж! Такое тебе точно популярности ни у инспектора, ни у коменданта, не добавит. Придется тебе, Рома, избегать Крысовского, как чумы. Хотя последнее – это вообще базовый принцип выживания для всех кадетов.

Мы вошли в небольшой, и явно редко используемый кабинет. Запах старой бумаги и полированного дерева, приглушённый свет от настольной лампы, кресла, обитые тёмно-зелёным бархатом. Комендант, выполнив свой долг проводника, тут же исчез за дверью, оставив нас наедине.

Лев Миронович аккуратно и не спеша снял перчатки.

– Надеюсь, Роман Александрович, вам здесь будет… комфортнее, – сказал он с едва заметной насмешкой о ситуации на КПП.

– Определённо, – кивнул я. – И всё же… что привело вас в училище?

Дворецкий поставил трость рядом с креслом и сел, выпрямившись.

– Ваше здоровье. И воля вашей бабушки.

– Моей… – я запнулся. – Моей бабушки, заместителя главы Совета кланов?

Он посмотрел на меня с тем самым выражением, в котором смешались лёгкое удивление и немой укор.

– Вы действительно не знали?

Неожиданно в моей голове раздался голос Яра, который фыркнул:

– О, отличное начало разговора. Дальше он спросит, знаешь ли ты, что у тебя ещё и фамильный замок где-то стоит. Миленький такой с башенками, рвом и дракончиками.

– Нет, – честно признался я, игнорируя Яра. – Я не думал…

– А вот это опасная привычка, – перебил он мягко, но холодно, без насмешки. – Впрочем, разговор у нас долгий, а время ограничено.

Он достал из внутреннего кармана аккуратно запечатанный конверт.

– Это от Вашей бабушки. Лично. Я настоятельно рекомендую прочитать его, когда будете одни.

Я взял конверт, ощущая под пальцами тиснение герба. Внутри что-то неприятно дрогнуло – смесь ожидания и опаски.

– А теперь, – продолжил он, чуть наклонившись вперёд, – вы расскажете мне, Роман Александрович, всё, что произошло с вами за последнее время. Без упущений.

Я посмотрел на него, потом на Яра, ну точнее на то мест где Яр прятался, Лев Миронович, проследил за моим взглядом и нахмурился.

Дворецкий дождался, пока я устроюсь в кресле напротив, и лишь тогда начал.

– Начнём с того, что в клане сейчас… странные времена, Роман Александрович. Ваша бабушка была вынуждена срочно покинуть Иркутск.

– Почему? – спросил я, аккуратно положив конверт на колени.

– Проверка. По её словам – плановая, но я знаю, что всё гораздо сложнее. Слишком много жалоб на производственные участки, на добычу минералов в северных землях, на транспортные караваны. И всё это – в пределах владений клана. – Он чуть сжал перчатки в руках. – Скажу откровенно: мне не нравится, как совпали эти жалобы с… некоторыми другими событиями.

Я невольно нахмурился.

– Другими – это какими?

– Исчезновениями. – Лев Миронович произнёс слово чётко, словно отмерял его вес. – Людей, близких к управлению. Несколько мастеров, старший инженер на руднике, двое управляющих поместьями. Не все они были хорошими людьми, но исчезнуть одновременно… это подозрительно.

Глава 20

Я краем глаза заметил, как высунул голову из тени Яр и, приподняв бровь, беззвучно произнёс: ну и веселуха у вас в клане, слова эхом прозвучали в моей голове.

– А бабушка…? – осторожно уточнил я.

– А Ваша бабушка, – кивнул он, – как заместитель главы Совета кланов, просто обязана была лично разобраться. Она обещала, что вернётся в течение недели-двух. Но… – он сделал паузу, – поручила мне присматривать за вами.

Я молча кивнул, ожидая, что он продолжит, и не ошибся.

– Теперь, Роман Александрович, я хочу услышать от вас, что именно произошло с момента вашего отбытия в училище. С подробностями. – Он чуть подался вперёд. – Не думаю, что мне нужно напоминать: я не склонен осуждать. Но мне нужно знать.

Я вздохнул.

– Хорошо… – и начал рассказывать, начиная с первого дня в училище, драки с Лисовским, потасовки в столовой, наказания, Форта, Изнанки, тварей и того, как мы чуть не погибли. О магии я говорил осторожно, упоминая только то, что могло сойти за «счастливое стечение обстоятельств».

Он слушал молча, ни разу не перебив. Только брови слегка дрогнули, когда я упомянул тварь третьего уровня.

– Знаете, – наконец сказал он, – после такого… я рад, что вы все-таки живы и сидите передо мной. – Он медленно взял в руки конверт с моим письмом. – Это для вашей бабушки?

– Да, – я кивнул. – Передадите лично в руки?

– Лично. В руки. – Подтвердил он. – И не сомневайтесь, оно окажется в её руках в целости.

Лев Миронович на мгновение задержал на мне взгляд, как будто ощутил постороннее присутствие, но ничего не сказал.

– Ещё один совет, – добавил он, надевая перчатки. – Старайтесь не попадаться лишний раз на глаза тем, кто любит устраивать подобные «учебные испытания». Судя по тому, что я слышал, ваши приключения ещё далеки от завершения.

Я кивнул.

– Передайте бабушке, что я… – запнулся, – жду её письма.

– Обязательно, – сказал он и, поднявшись, сделал лёгкий полупоклон. – Берегите себя, Роман Александрович.

Когда дверь за ним закрылась, Яр тут же вынырнул из тени, хмыкнул и сказал:

– А мне он нравится… никогда не угадаешь, в каком рукаве у него кинжал спрятан.

– Ну что, пойдём? – раздалось над ухом.

– Куда? – спросил я, даже не подняв головы.

– К колодцу, – Яр уже сидел на спинке кресла, болтая ногами. – Времени вагон, делать нечего. А книжки в библиотеке от тебя скоро шарахаться начнут.

– Я же сказал, что не полезу в твои очередные «приключения». Мы сейчас опять наткнемся на какую иномирную зверушку, и мне потом опять думать – куда ее девать. А мне тебя и Банника за глаза хватает.

– Вот ты ску–у-учный! А зверушка… если милая себе оставим, а если нет… утопим! Делов то!

Я поперхнулся воздухом, уставившись на духа.

– Давно такой кровожадный?

– Это на меня так ваш дворецкий действует. – Обиделся он, но быстро перешёл на заискивающий тон. – Я слышал из колодца звуки. Странные.

– Ты повторяешься. Ладно. Только если там окажется портал на Изнанку, я умру стану духом и буду вечно с тобой жить.

– Аха! Напугал! – Расхохотался Яр.

Мы выбрались на задний двор училища, туда, куда редко ступала нога кадета. Заросший угол был отгорожен перекошенным забором, по которому тянулись вьющиеся растения. Земля под ногами пружинила ото мха, в воздухе пахло сыростью и прелой листвой.

Колодец стоял в тени старого вяза, почти полностью скрытый плющом. Камни его кладки были влажными и тёмными, а крышка, перекошенная и прогнившая, явно не открывалась годами.

– Миленький, – шёпотом сказал Яр. – Прямо как в сказках.

– Ага, в тех, в которых главного героя съедают, или сжигают, или топят, или голову рубят…

– Закончил? – театрально вздохнул Яр. – Какой трагизм, какая трагедия. Не ной! Двигай, давай! Там приклю-у-учения… – игриво пропел Яр пританцовывая.

Я подошёл ближе и положил руку на крышку. Она поддалась легче, чем я ожидал, скрипнув так, что звук ушёл куда-то в темноту шахты.

– Ну что, и кто там шумел? – Яр вытянул шею, заглядывая в чёрную глубину.

– Если здесь и был кто-то живой, он уже давно выбрался, – заметил я.

– А если не смог? – Яр прищурился, наклоняясь к крышке. – Или… не хотел?

– Во-о-т! Он не хочет, я не хочу! Никто не хочет! Пошли в казарму? А? Я тебе книжку интересную найду? К Баннику свожу?

– Окстись, окаянный! Кто ж добровольно откажется от такого…

Яр без остановки облетал колодец по кругу, внимательно его, осматривая и временами даже прикасаясь в каменной кладке.

Я с сомнением оглядел конструкцию. Крышка держалась на ржавых петлях и выглядела готовой развалиться при первом толчке.

– Только не говори, что ты сейчас туда полезешь, – предупредил я.

– Я? – Яр изобразил невинность. – Я же дух, мне туда просочиться можно надо, а не лезть. А вот ты…

– Не-а! Даже не начинай, – оборвал я.

Мы вдвоём ухватились за крышку и, кряхтя, приподняли её. Дерево заскрипело так, что у меня неприятно заломило зубы. Из темноты колодца пахнуло холодом и чем-то металлическим.

Яр вытянул шею и, щурясь, попытался разглядеть глубину.

– Смотри, – шёпотом сказал он. – Видишь?

Я вгляделся. Где-то внизу, в темноте, едва заметно блеснуло что-то… или просто показалось.

– По-моему, – пробормотал я, – нам стоит вернуться сюда днём.

– И упустить шанс на маленькое ночное приключение? – Яр обиженно фыркнул. – Даже не думай.

– Ну ладно, проверим, – сдался я, выискивая в кармане что-нибудь подходящее. Нашёл маленький гладкий камешек, трофей с вылазки на Изнанку. – Если после этого на нас обрушится проклятие до седьмого колена, я найду заклинание, чтобы перекинуть его на тебя. Очень хочется посмотреть на духа, которого преследуют неприятности.

И я очень не хорошо улыбнулся этому исчадию ада.

– Ве-е-е, – показал мне язык Яр, и опять уставился в темноту колодца. – Давай, не отлынивай!

Я кинул камешек в темноту. Секунда тишины, потом раздался плюх. И снова тишина. Я уже собрался сказать, что ничего, кроме плеска, мы не услышим, как из глубины донеслось что-то среднее между сердитым бульканьем и возмущённым кваканьем.

– Это сейчас что было? – спросил я.

– Поздоровались, наверное, – невозмутимо ответил Яр, но на всякий случай отлетел на пару метров от колодца.

Через несколько мгновений вода внизу завихрилась, и на поверхность, кряхтя и бурча, выбралось нечто… очень похожее на лягушку с усами? Это был мужичок ростом с кота, с зелёной кожей, перепончатыми руками и водорослями, свисающими с головы, как плохо причесанные волосы. Из-за широкой жабьей пасти он выглядел одновременно обиженным и комично грозным.

Он уселся на край колодца, шлёпая ластами по камню, и пронзил нас взглядом маленьких жёлтых глазок:

– Какого водяного вы сюда приперлись? И чего это вы швыряете в мой дом?

И в тот же момент в меня полетел камушек, который я бросил в колодец. Я успел увернуться, иначе получил бы прямо по лбу.

– У меня дежавю. – Восхищенно промурлыкал Яр, и, подлетев ко мне, хлопнул по плечу. – Молодец! Лучше чем в прошлый раз.

Яр повернулся в мужичку, моментально расправил плечи и выдал самым гордым тоном:

– Мы пришли тебя спасать.

Дух моргнул, потом снова моргнул, и в его глазах появилось выражение, словно он внезапно понял, что общается с идиотами.

– Спасать… меня? – переспросил он. – От кого? От тишины и покоя?

– Ну… – Яр замялся, – мы подумали, что ты, может, застрял. Или тебя заколдовали.

Дух насупился, покосился на нас обоих и выдал:

– Твою ж тину озерную! Спасатели болотные! Вот скажите, кто вас звал? Меня спасать не надо, ясно? У меня дома шестеро детей, и если честно – я сюда сбегаю отдохнуть.

Яр прыснул со смеху:

– И другого места не нашлось?

– А куда мне? – возмутился дух. – На рыбалку, что ли? Да я на эту рыбу уже смотреть не могу. Она на меня – я на неё, и ни слова, ни полслова.

– Тяжёлая у вас жизнь, – хмыкнул я. Пытаясь сдержать приступ хохота.

– Не жизнь, а тина болотная, – проворчал дух и, взмахнув перепончатой ладонью, облил нас мелкими брызгами. – А теперь марш отсюда. У меня тут отпуск.

Яр вытянулся по стойке «смирно»:

– Разрешите выполнять, товарищ начальник колодца.

Дух покрутил перепончатой лапкой у виска и уже собирался снова сползти в колодец, но вдруг замер, прищурился и уставился прямо на меня.

– А это что за номер?.. – протянул он. – Ты чего тут делаешь, вила?

– Простите, что? – я моргнул, решив, что ослышался.

– Вила, говорю. Речная фея, ну. – Дух ткнул в меня мокрым пальцем. – Как тебя сюда занесло? И чего ты не со своими?

– Я… э-э… вообще-то кадет училища, – осторожно ответил я.

Дух нахмурился, почесал за ухом, потом махнул рукой:

– Кадет, кадет…нет я такого вида водяных не знаю… Но от тебя прямо несёт. Водой, ветром и… чем-то ещё. Старым.

Яр прыснул:

– Это, не он. Это у нас все училище так… ароматизировано!

– Молчи, чертенок прозрачный, – отмахнулся дух, не сводя с меня глаз. – Ладно, может, ты сам не знаешь… Но я-то вижу. Знаю пару вил, что неподалёку живут. Тебе бы с ними встретиться.

– А зачем? – насторожился я.

– А вот это, парень, пусть они тебе скажут. Не моё это дело воду в озере мутить.

Дух хмуро покачал головой, сбрасывая капли в колодец, взгляд его стал отстраненным и задумчивым:

– Когда-то здесь был тихий пруд. Птицы, кувшинки, рыба. А потом… – он многозначительно ткнул перепончатым пальцем вверх, в сторону училища. – Приперлись вы, сухопутные. Камни навалили, трубы провели, шум, гам… и главное – воду мою воруют.

– Мы?! – возмутился я, немного опешив от такой резкой смены темы разговора и настроения.

– Ну не ты лично, – дух подозрительно глянул на Яра, – но вы, человечишки, вечно лезете, куда не звали.

– Вообще-то, – вмешался Яр, явно получая удовольствие от перепалки, – мы лезем только в интересных случаях.

Дух шумно фыркнул:

– Интересный случай, говоришь? Ха! Если вам так интересно, сходите на дно и посмотрите, что там завалялось. Уже неделю слышу оттуда шорохи.

– Может, это рыбы? – предположил я с умирающей надеждой.

– Рыбы, с когтями? Которые следы по камню оставляют? – прищурился он. – Не смеши меня, Озеров, не существует таких рыб… пока.

Я вздрогнул.

– Ты знаешь мою фамилию?

– Я знаю всех, кто тут шляется, – отрезал дух. – Я здесь жил, когда еще ваши прадеды не родились. И мне не нравится, что у меня под боком кто-то шляется и шляется. Камни таскает и таскает. Канавы роют и роют. Еще и капусты какой-то несъедобной насадили. Фу! Все загадили! – И мужичок махнул куда-то в сторону.

Мы с Яром синхронно повернулись в том направлении, там куда указывал мужичок, виднелись какие-то остатки растений, в которых угадывались остатки кукурузы и подсолнухов.

Яр моментально оживился:

– Ну, всё, Ромка, это официальное приглашение! Мы должны…

– Вот скажи мне, – перебил я его, – откуда у тебя такая тяга к самоубийственным приключениям? Ты уверен, что ты бессмертный?

– Ой! Ха-ха-ха! – От колодца раздался булькающий звук, очень отдаленно напоминающий смех. – Дух суицидальник! Ха-ха-ха! И как успехи? Ха-ха-ха!

Плюх!

Вода взметнулась фонтаном, обдав нас брызгами с головы до ног.

Яр медленно подлетел к колодцу и заглянул внутрь.

– Карма! – крикнул он в воду. – Наказание за преступление!

Он повернулся ко мне и я расхохотался. Такой незаслуженно оскорбленной невинности, преисполненной гордого достоинства я не встречал. Такие горестно поджатые губы и огромные печально-обиженные глаза, сложно себе представить и невозможно забыть. Всю эту драматическую пантомиму прервал звук бурлящей воды. И из глубины колодца раздался булькающий звук:

– Если из колодца что-то вылезет и сожрёт всех, я вас предупреждал.

Яр, свесившись вниз, крикнул:

– А подробности?

Из глубины донеслось только бульканье, как будто кто-то снизу хохотал.

***

Я сидел на кровати, упрямо стараясь не смотреть в сторону Яра, который восседал на шкафу и изображал из себя воплощение невинности.

– Я всё равно не отстану, – сообщил он. – Там, в колодце, что-то есть. И мне очень не нравится, что мы это так и не проверили.

– Мы уже проверили. Там сидит речной дух, который прячется от шестерых детей, – буркнул я, пряча под подушку книгу. – Конец истории.

В этот момент в дверь просунулся всклокоченный Игнат.

– С кем это ты тут разговаривал? – зевнул он.

– В книге особо сложный момент вслух читал, так запоминается лучше. – Я бросил быстрый взгляд на Яр, который показывал мне язык.

– Ой! Какой враль! – Задумчиво произнес дух, и тут в его руке появился зеленый полупрозрачный шар, от которого во все сторону разлетались искорки. Яр несколько раз подбросил его на руке, потом прицелился и запустил в Игната.

Шарик попал ровно в темечко.

– Ой! Что это? – Игнат завертелся, осматриваясь по сторонам и потирая голову. – Больно.

Я недовольно посмотрел на Яра, а он уже сотворил другой шарик и с хищным видом подбрасывал его на руке. Не успел я хоть что-то сделать, как шарик прилетел Игнату в грудь.

– Ай! Какого черта тут происходит? – Игнат потирал грудь.

– Ладно! Я согласен. Прекрати! – мысленно зашипел я на Яра. Этот гаденыш победно улыбнулся, заложил руки за голову и растянулся на крыше шкафа.

Уже через пару часов мы опять крались по заднему двору училища, стараясь держаться в тени. Колодец, заросший мхом и вьюнком, выглядел куда более зловещим в лунном свете.

Яр первым подлетел к колодцу, облетел его по кругу и замер. Он помахал мне рукой и жестами заправского сурдопереводчика, указывал на верёвку, аккуратно спущенную в колодец. Раньше её там не было.

– Вот это уже интересно, – пробормотал я.

Я дернул верёвку – снизу пришёл ответный рывок. Мы переглянулись.

– Кажется, там кто-то есть – и он знает, что мы тут, – сказал Яр с довольной ухмылкой. Образцовая логика.

– Ну, точно приключение, – прошептал я, ухватившись обеими руками за веревку. – Мокрое, темное и опасное приключение. Яр, вот скажи, откуда у тебя такие смертоубийственные забавы?

Я пыхтел, вытаскивая мокрую и скользкую веревку, тащить было сложно, с первого же рывка стало ясно, что к ней привязано что-то очень тяжелое.

– Яр, ты в богов веришь? – я вытер пот со лба одной рукой.

– Ну, пока был живой, верил, конечно…

– Так, начинай молиться, чтобы там было привязано что-то, а не кто-то. Если там живое, я тебя ему скормлю!

Яр даже притормозил, так и не закончив очередной круг вокруг колодца. Подплыл поближе и заглянул внутрь. Вода от излучаемого им света заблестела и стала прозрачной. Под водой показался большой сундук.

– Аха! – Победоносно подпрыгнул Яр. – Я говорил! Я говорил?

Поставив сундук на замерзшую землю, прямо рядом с колодцем, мы с любопытством его рассматривали.

Дубовый, окованный в чернёное железо, сундук выглядел даже тяжелее, чем был. Его поверхность покрывали узоры, выведенные то ли временем, то ли чьей-то намеренной рукой – переплетение волн, щупалец и странных рун, которые при долгом взгляде начинали слегка пульсировать. Замок, похожий на пасть рыбы, был покрыт странными, незнакомыми рунами.

Когда я провёл по крышке пальцем, железо обожгло, словно лёд, а из щелей вырвался сизый дымок.

Яр, зависший над ним, присвистнул:

– О, это либо сокровища, либо чьи-то очень старые и очень злые кости. Может, проверим?

Сундук в ответ слегка дёрнулся, и изнутри послышался глухой стук – будто что-то большое и мягкое ударилось о стенку.

Я уже потянулся к замку, чтобы рассмотреть поближе, но Яр схватил меня за руку:

– Стой. Это не просто железка. Тут защита… причём старая, очень старая.

– Ты уверен?

– Уверен, – Яр прищурился. – Видишь, вон ту руну на нижней петле? Если открыть не тем ключом… ну, я надеюсь, тебе нравятся временные порталы в случайные места.

Глава 21

Я втянул воздух.

– Отлично. Значит, приключение закончилось! Пошли в казарму.

– Ну, Ром, ну чего ты такой ску-у-чный!

– Ты сам сказал, мы открыть не можем. Все! Сундук на дно, тебя к Баннику, меня под одеяло.

И я с надеждой покосился на Яра. Не помогло. Эта зараза, хитро улыбалась, внимательно рассматривая сундук, и не обращая на меня никакого внимания.

– Мы не можем, кто-то другой сможет! – Глаза Яра блеснули, – Тебе не кажется, что кто-то в училище точно знает про этот колодец и пользуется им. И, судя по защите, этот кто-то – не студент.

– Ты хочешь сказать… – как же мне не нравится то, на что намекает Яр. – …что мы нашли чей-то тайник?

– Ладно, – я выдохнул. – Вернёмся завтра вечером, а днем поищем информацию в библиотеке. Может, сможем разобраться, что за руны тут написаны.

Мы аккуратно спустили сундук обратно в колодец и прикрыли крышку.

***

Утро в училище началось с привычного гула столовой. Я сидел за длинным столом, ковыряя ложкой овсянку, которая, как всегда, была слишком пресной. Запах тёплого хлеба и чая с бергамотом (это было что-то новенькое) немного скрашивал утро.

Игнат куда-то убежал ещё до горна, Яр, как назло, молчал – я чувствовал его где-то рядом, но он не вылезал с подколками. Наверное, решил дать мне передышку перед сегодняшней ночью.

День потянулся чередой уроков. На алгебре я чертил формулы, но мысли путались, и я чуть не написал вместо интеграла руну с сундука. На русском языке разбирали падежи, и я еле сдержался, чтобы не зевнуть прямо в лицо учителю.

Но вот урок литературы – это было другое. Елена Павловна, наша учительница с вечно растрёпанным пучком, подвела итоги четверти. Она ходила между партами, раздавая похвалы, и вдруг остановилась напротив меня.

– Озеров, – сказала она, её глаза блеснули. – Твоё понимание замыслов автора и художественных особенностей… тонкое, глубокое. Молодец.

Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, и пробормотал что-то вроде «спасибо», уткнувшись в парту. Кадеты вокруг хмыкнули, кто-то даже хлопнул меня по плечу, но я только сильнее втянул голову в плечи.

Елена Павловна вручила нам список литературы на каникулы – Пушкин, Гоголь, пара современных романов. Я сунул листок в карман, думая не о книгах, а о рунах. Может учителя спросить? Может она знает? Ох, вряд ли. Рунами же стихи не писали…

Обед в столовой я провёл с Игнатом. Мы сидели в углу, жуя котлеты с картошкой. Игнат сидел насупленный и недовольный, что-то у него географией не ладилось.

После обеда я пошёл в библиотеку. Пыльный запах старых книг ударил в нос, и я начал рыться на полках, ища хоть что-нибудь о рунах. Я перебрал пару справочников по древним письменам, но ничего толкового не нашёл. И тут меня осенило – Гримуар. Если где-то и есть информация о рунах, так это в нем.

Вернувшись в свою комнату в казарме, я запер дверь. Я сел за стол и тихонько постучал по столу. Гримуар появился на столе, как и договаривались без шума и спецэффектов.

– Что ты знаешь о таких рунах? – спросил я, и нарисовал на пустой странице несколько рун, которые вчера запомнил.

Страницы зашуршали, перелистываясь то в одну, то в другую сторону, и на странице появилась надпись:

– Старая магия, древняя, страшная. Я не говорю о таких вещах. Не сейчас. Тебе еще рано.

Я стиснул зубы, чувствуя, как раздражение вскипает. Отлично! Меня только, что послала книжка. Пусть и волшебная, но все равно книжка! Вот же гадство какое! Я захлопнул Гримуар и он тут же исчез в крышке стола.

Как бы мне не хотелось, но ночью мы опять пошли к колодцу. Ну как пошли… Яр летел в припрыжку, рассуждая какие несметные богатства нас там ждут. Я же плелся как каторжник на эшафот.

Дух сидел на краю колодца, свесив ноги внутрь, и лениво перебирал в руках длинную тростинку. Увидев нас, он крякнул:

– Ну что, опять «спасать» пришли, спасатели?

– Не совсем, – сказал я. – Мы кое-что нашли в колодце. Сундук. Старый, с замком и… защитой.

Дух недобро на нас покосился:

– Я заметил! Вы ж его сначала наверх тянули, как мулы вьючные, а потом обратно скинули… на мое кресло! – Дух взвизгнул, и в нас полетели струйки ледяной воды.

– Гхм, простите, – как-то неловко и неуверенно прозвучал мой голос, – мы не специально.

– Ой-ой-ой! То помогите-спасите-достаньте, а теперь уронили-испугали-раздавили!

Как-то слишком грозно сказал Яр, подлетая вплотную к духу и зло, прищурившись, демонстративно стряхнул с себя воду, которая пролетела сквозь него. Дух так резко отпрянул, что чуть опять не свалился в колодец.

Но тут Яр ловко перевернулся в воздухе и, как ни в чем не бывало, озорно спросил:

– А ты знаешь, кто его туда засунул?

Дух ошарашено похлопал глазами и покачал головой:

– Нет. Но знаю, кто сможет открыть. Старый друг… хоть и немного поплывший. Если найду его – передам.

– Кстати, – сказал я, вспомнив, – мы так и не узнали, как тебя зовут.

– Зовите меня… – он гордо выпятил грудь, – Харват. Хранитель трёх прудов и одиннадцати зеркальных карасей.

Яр прыснул:

– А что за карасей титул дают?

– А как же! Это боевые караси, их уважать надобно. – Харват приосанился, но тут же снова уставился на меня. – А ты, паренёк, так и не разобрался, с тем, что ты вила?

Я напрягся:

– Нет.

– Вот зря. Вила – не просто слово. У тебя есть… – он начал размахивать руками, словно собираясь рассказать что-то очень важное.

Но тут из глубины колодца раздался такой визг, что даже Яр вздрогнул:

– Харва-а-а-ат! Ты опять там прохлаждаешься?!

Дух побледнел, настолько, насколько может побледнеть речной дух, и вскочил:

– Всё, дети, я побежал. Это моя… э-э… командующая. До следующего раза!

И, не дожидаясь вопросов, он сиганул в колодец, оставив за собой лишь пару кругов на поверхности воды и легкий запах тины.

– Ну, – Яр ухмыльнулся, – у нас теперь хотя бы есть имя. И потенциально опасный семейный конфликт в придачу.

***

До конца четверти оставалось всего две недели, и училище с истинно военной пунктуальностью обрушило на нас шквал контрольных работ. Каждое утро начиналось с пронзительного вопля горна, заставлявшего даже самых отчаянных сонь подскакивать на койках. Затем шло построение, где комендант с каменным лицом пересчитывал нас, словно тюремный надзиратель, а после – бесконечная череда уроков, сливавшихся в один непрерывный кошмар.

Алхимия превратилась в череду дымящихся пробирок и неожиданных взрывов, особенно после того, как невидимый для преподавателей Яр начал подбрасывать в реактивы «интересные» добавки.

История кланов требовала заучивания бесконечных родословных, где каждый второй предок обязательно оказывался предателем или жертвой заговора.

На тактике мы до одури разбирали карты сражений, где стрелки атакующих отрядов сливались в гипнотические узоры перед уставшими глазами.

Особое место занимала криптография – мы корпели над шифрами, которые, по словам преподавателя, когда-то спасали жизни шпионам. Хотя Яр уверял, что эти шифры не стал бы использовать даже пьяный деревенский почтальон.

А магическая теория… Она полностью зависела от настроения Ивана Ивановича, который мог сегодня требовать точных формул, завтра – философских рассуждений, а послезавтра вдруг решить, что лучший экзамен – это попытка выжить при случайном вызове элементаля.

Даже с подсказками Яра и его умением подсовывать в нужный момент правильную книгу, правда, почему-то роняя мне её на голову и только тогда, когда я засыпал за столом. У меня оставалось только два варианта как провести свободное время: либо готовиться, либо спать. Сон, правда, чаще всего выигрывал – но и он был коротким, беспокойным, с разноплановыми кошмарами: Изнанка, провал на контрольной, твари изнанки, отчисление из училища. Одним словом, я был не один такой, все первокурсники ходили бледные, запуганные, злые и дерганные.

Неделя пролетела в каком-то затянутом тумане, где дни сливались в одно бесконечное «сдать – успеть – выучить».

Даже Яр, обычно язвительный и назойливый, большую часть времени молча сидел на шкафу или на подоконнике, лениво перелистывая найденные им в библиотеке книги. Лишь иногда он подкидывал мне фразы вроде: «Ты выглядишь, как учебник по усталости» или «Роман, если ты упадёшь лицом в книгу, хотя бы сделай это на правильной странице».

И только в конце этой бесконечной недели, в ночь с субботы на воскресенье, мы снова выбрались во двор к колодцу…

Дух, сидевший на краю колодца, встретил нас с таким видом, будто мы опоздали на Императорский бал.

– Ну, наконец-то, – проворчал он, почесывая мокрый затылок. – Я уж думал, вы там до смерти доучились. Ждал вас раньше.

– Мы были слегка заняты, – пояснил я, подавляя зевок. – Контрольные, всё такое.

– Контрольные, говоришь… – он хмыкнул. – Ладно. Я нашёл одного, кто может ваш сундук открыть. Если завтра придёте, я его позову.

Яр, присев на борт колодца, хитро прищурился:

– А магией воды ты владеешь?

Дух издал звук, похожий на смешок, и махнул рукой, сбрызгивая нас холодными каплями:

– Ты ещё спроси, дышу ли я под водой. Конечно, владею!

– Отлично, – Яр кивнул и неожиданно и, кстати, очень невежливо, ткнул в меня пальцем. – Тогда учи его.

– Его? – Дух уставился на меня. – С чего бы это?

– С того, что вил мы пока не нашли, – Яр расплылся в хищной улыбке. – А мальчику надо учиться.

Харват, всё ещё сидя на краю колодца, скрестил перепончатые лапы и выдал такой тяжёлый вздох, что вода внизу колыхнулась. Его жёлтые глаза прищурились, уставившись на Яра, будто тот только что предложил ему помыть все пруды в империи.

– Учить его? – Харват тоже ткнул в меня пальцем, словно я был каким-то подозрительным экспонатом. – Да у меня своих забот полон колодец! Жена, шестеро детей, караси, которые, между прочим, требуют уважения! А ты хочешь, чтоб я тут уроки магии раздавал?

Яр, не теряя ни капли энтузиазма, лениво сполз с края колодца и завис в воздухе, скрестив руки, с видом опытного торговца на базаре.

– Слушай, Харват, давай начистоту, – начал он, понизив голос до заговорщического шёпота. – Ты же сам сказал, что сюда сбегаешь от своей… как ты её назвал? Командующей? Вот и подумай: если ты поможешь этому парню, – он снова ткнул в меня пальцем, совсем охамели духи, – будущему вилу, да ещё и наследнику целого клана, это ж тебе сплошная индульгенция! Пока ты его учишь, сидишь тут, в тишине, без воплей, без карасей, без жены, которая, судя по твоему виду, в любой момент может вылезти из колодца и устроить разнос.

Харват замер, его глаза подозрительно забегали. Он почесал затылок, отчего с водорослей на его голове брызнули капли, и пробормотал:

– Хм… есть в этом смысл. Может он и не вила, вовсе? Может я ошибся? Он же сам говорит, что кадет, а не какая-то там речная фея!

Я открыл было рот, чтобы возразить, но Яр опередил, театрально закатив глаза:

– Ой, да брось, Харват. Ты же сам учуял – от него несёт водой, ветром и ещё чем-то… старым, как ты выразился. Это не просто так. Плюс, – он ткнул пальцем в мою сторону. Опять!!! – Он волчонка вылечил, даже не зная как. Это тебе о чём-то говорит?

Харват нахмурился, снова покосился на меня, будто прикидывая, не подсунули ли ему подделку. Потом медленно кивнул:

– Ладно, допустим. Но учить – это не карасям хвосты крутить. Это время, силы, да и… – он понизил голос, – если он и правда вила, то это дело серьёзное. Вилы – они не просто так по рекам шляются. Их магия… она с Изнанкой связана. А я, знаешь ли, не любитель лезть в такие дебри.

– Ну, – Яр хитро прищурился, – а ты не лезь. Просто покажи азы. Как воду чувствовать, как её… ну, там, шевелить. А дальше он сам разберётся. И, главное, – он наклонился ближе к Харвату, – пока ты его учишь, можешь официально сказать своей командующей, что занят важным делом. Спасаешь будущее клана Озеровых! Это ж почти подвиг.

Харват издал звук, похожий на смесь кваканья и сдавленного смеха. Он явно пытался сохранить серьёзный вид, но уголки его жабьей пасти дрогнули.

– Хитрый ты, чертёнок, – проворчал он, глядя на Яра. – Ладно, уговорил. Но!

Он ткнул в меня пальцем. Да что вы все ряской заросли!!!

– Если ты, парень, окажешься бестолковым, я не виноват. И ещё: у меня условия. Первое – мед мне носить каждый день, без опозданий. Второе – никаких вопросов про мою жену. И третье – если твоя магия рванёт не туда, я смоюсь в соседний пруд, и разбирайся сам.

– Эм-м… мед… какой мед? – неуверенно спросил я.

– Он у тебя тупенький или болезный? – спросил Харват, поворачиваясь к Яру, который зажал рот рукой и старался не заржать под моим злым взглядом.

– Обычный мед. Желтенький такой. Который пчелки делают. Это букашки такие полосаты с крылышками. – Харват говорил медленно, растягивая слова, как будто ребенку объяснял, а на последних словах – замахал руками, видимо изображая крылышки.

Яр не выдержал и расхохотался в голос, держась руками за живот. Успокоился этот гад, только тогда, когда в него прилетел маленький камушек. Ну, да я кинул. А чего они? Сначала пальцами тычут, а теперь, и правда, как с больным разговаривают.

Яр резко замолк, замер на секунду в воздухе, а затем с шумным выдохом подлетел вплотную к Харвату, нарушая все мыслимые границы личного пространства духа.

– Эй, старый, – начал он, размахивая руками, будто отгонял невидимых мошек, – о каком, простите, меде идёт речь? Мы тут, если ты не заметил, договаривались о воде, о духах, о всякой потусторонней ереси… Но мёд? – Он приложил руку к сердцу и сделал паузу для драматического эффекта. – Мёд – это уже личное.

Харват медленно, повернул голову, и его мутный, как болотная жижа, взгляд уставился на Яра. Дух невнятно бурчал себе под нос – там было что-то про «кикимор», «гнус» и «чтоб вас водяные взяли».

– Значит, так, – прошипел он, внезапно оживляясь. – Или чашка мёда – настоящего, лесного, не вашей магазинной бурды – или катитесь отсюда, сухопутные. Выбирайте.

Яр закатил глаза так, что, казалось, они вот-вот вывалятся из орбит.

– Ладно-ладно, – буркнул он, складывая руки на груди. – Будет тебе твой проклятый мёд. Хоть ведро. Хоть бочку. Хоть…

– Договорились, – перебил я этот аттракцион щедрости. Сейчас доболтается до ведра, где мы его искать будем? К тому же, мысль о том, что придётся иметь дело с магией вил, вызывала у меня лёгкую тошноту. Но выбора не было.

Яр, уже успевший материализоваться у меня за спиной, шепнул на ухо:

– Надеюсь, у тебя есть план, где его взять? Потому что я, например, не видел в этом проклятом училище ни одной пчелы.

Я только вздохнул. Казалось, с каждым днём моя жизнь становилась всё абсурднее.

– Когда начнём?

Харват фыркнул, плеснув водой из колодца прямо мне в лицо. Я отшатнулся, вытирая щёки, а он расхохотался:

– Прямо сейчас и начнём, кадет! Если ты вила, то должен почувствовать воду. Не просто жидкость, а её… – он замялся, подбирая слово, – её суть. Она живая, понял? Она дышит, течёт, помнит. Сядь тут, – он указал на мокрый край колодца, – и попробуй её услышать.

Яр, не удержавшись, хихикнул:

– О, Ром, готовься к медитации в стиле «слейся с лужей», «влейся в лужу», «ты лужа».

– Заткнись, – буркнул я, но всё же сел на край колодца, чувствуя, как сырость пропитывает штаны. Харват склонился ближе, его жёлтые глаза блестели в лунном свете.

– Закрой глаза, – скомандовал он. – И не дёргайся. Думай о воде. О том, как она течёт, как шепчет, как живет в этом колодец, как жила в нем сотни лет. Она старше тебя, старше училища, старше твоего клана, старше мира.

Глава 22

Я закрыл глаза, чувствуя себя последним идиотом. Вокруг было тихо, только где-то вдалеке ухала сова, да ветер шуршал листьями. Я пытался «услышать» воду, но всё, что я чувствовал, – это холодный камень под задницей и запах тины. Яр, конечно, не унимался:

– Ну как, уже общаешься с водяными духами? Или пока только с комарами?

– Яр, – прошипел я, не открывая глаз. – Ещё одно слово, и я тебя в колодец сброшу.

Харват хмыкнул, явно наслаждаясь ситуацией.

– Сосредоточься, кадет, – сказал он. – Вода – она не просто мокрая. Она живая. Представь, что ты в ней, как в том сне, где ты тонул. Помнишь? Я вздрогнул. Сон. Чёрная вода, тянущая вниз, крики, кровь. Я сглотнул, но кивнул. Харват продолжал:

– Вот. Погрузись в это. Не бойся. Вода – она не враг. Она часть тебя, если ты и правда вила.

Я глубоко вдохнул, пытаясь вспомнить не только кошмар, но и что-то… спокойное. Озеро, где мы с отцом ловили рыбу. Как вода блестела под солнцем, как плескалась о камни.

И вдруг – я почувствовал. Не звук, не запах, а… движение. Словно что-то тёплое, живое коснулось моих пальцев, как тогда с волчонком. Я открыл глаза и увидел, как вода в колодце чуть шевельнулась, закрутилась воронкой, едва заметной, но реальной.

– Ха! – Харват хлопнул перепончатой лапой по камню. – Есть! Ну, парень, ты не совсем безнадёжен.

Яр присвистнул:

– Ну всё, Ром, теперь ты официально водяной маг. Скоро будешь лягушек заклинать.

Я закатил глаза, но внутри что-то дрогнуло. Это было… не просто фокус. Это было настоящее. Я посмотрел на свои руки, ожидая увидеть что-то – искры, сияние, – но они были такими же, как всегда. Только тёплыми.

– Это только начало, – сказал Харват, вдруг посерьёзнев. – Вила – это не просто магия воды. Это связь с чем-то большим. С Изнанкой, с реками, с тем, что старше нас всех. Но если ты не научишься это контролировать, вода тебя утопит. Или хуже.

– Хуже? – переспросил я, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

– Хуже, – кивнул он. – Вода помнит всё. И если ты ей не понравился… – он не договорил, но его взгляд сказал больше, чем слова.

Яр, конечно, не удержался:

– О, это он намекает, что ты можешь стать кормом для карасей.

– Заткнись, Яр, – сказал я устало, и уже даже без злости. В голове крутились мысли. Вила. Магия. Колодец. Сундук. И дядя, чей голос всё ещё звучал где-то на краю сознания. Что-то подсказывало, что всё это связано. И что Харват знает больше, чем говорит.

– Завтра вернёмся, – сказал я, вставая. – И ты покажешь мне ещё.

Харват хмыкнул, но кивнул:

– Только мед не забудь, кадет. И смотри, чтоб твоя магия не рванула раньше времени.

Тусклая луна висела над училищем, как тусклый фонарь, едва пробивая серую пелену облаков. Мы с Яром пробирались обратно в казарму, шаги глушил влажный мох под ногами.

Колодец остался позади, но его тень, казалось, тянулась за нами. Яр плыл рядом, напевая что-то невнятное, но его глаза то и дело косились на меня, словно он ждал, что я сейчас начну заклинать лягушек или пускать фонтаны из пальцев.

– Не начинай, – буркнул я, предугадывая его очередную подколку.

– Да я молчу, молчу, – ухмыльнулся он, но тут же добавил: – Хотя, знаешь, вила – это звучит. Роман Озеров, повелитель луж и карасей!

Я закатил глаза, но уголки губ всё же дрогнули. Внутри всё ещё бурлило: Харват, его слова, воронка в воде. Всё это было слишком странным, слишком… настоящим. Но думать об этом не хотелось – усталость навалилась, как мешок с песком, и я мечтал только о своей койке.

В казарме было тихо, только Игнат посапывал во сне, а Волков, как всегда, храпел, словно паровоз. Я рухнул на матрас, закрыл глаза, но сон не шёл. Был у меня один вопрос, который не давал мне покоя. Скрипнув пружинами, я поднялся с койки.

Босые ноги коснулись холодного деревянного пола. В слабом свете луны я разглядел знакомые очертания – массивный дубовый стол, грубо сколоченный стул, на котором я провел столько часов за учёбой.

Но сегодня мне нужно было нечто большее, чем просто учебники. Я подошёл к столу и постучал костяшками пальцев по его поверхности. Передо мной материализовался Гримуар – его обложка из потрёпанной кожи слегка пульсировала, будто дышала. Книга тут же открылась, блеснув пустыми страницами.

– В чём разница? – прошептал я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. – Между тем, что ты мне давал, и тем, чему учит Харват?

Страницы сами собой перелистнулись, и на пожелтевшей бумаге стали проявляться строки, будто невидимая рука выводила их чернилами:

«Ты учил заклинания. Они – как ключи к запертым дверям. Произнёс – вода ответила. Но это не сила мага. Это – договор».

Я нахмурился.

– А то, чему меня учит Харват?

Страницы перелистнулись сами, и новые строки выплыли из глубины:

«Он учит тебя не просить. Не уговаривать. Он учит тебя приказывать. Это древняя магия – когда стихия становится не инструментом, а продолжением воли. Когда река не течёт – она ждёт твоего решения. Когда волна не бьёт в берег – она замирает, чтобы услышать, куда ты её пошлёшь».

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

«Но так могут только вилы».

«И те, в чьих жилах течёт их кровь…»

И Гримуар захлопнулся, оставив последнюю фразу недописанной.

***

Утро воскресенья ворвалось с привычным рёвом горна, от которого я чуть не свалился с кровати. Серый свет сочился через щели в ставнях, а в комнате было холодно и пахло сыростью. Игнат уже возился с сапогами, Волков зевал, а я пытался понять, почему именно в казарме так холодно. Я ежедневно бывал в кочегарке и видел, что котлы топятся исправно, в кабинетах, столовой и библиотеке было всегда тепло и сухо, а в комнатах стояла постоянная сырость и холод. Надо будет разобраться…

Я натянул мундир – всё ещё слегка влажный после вчерашнего приключения у колодца – и поплёлся на построение, чувствуя, как ноги ноют, а голова тяжёлая, будто её набили мокрой ватой.

После завтрака, когда кадеты разбрелись по вестибюлю, встречая родных или прячась в библиотеке, я заметил знакомый силуэт у КПП.

Лев Миронович Оводов. Все тот же безупречный тёмно-серый костюм, те же перчатки, трость. Он стоял у ворот, словно статуя, и смотрел куда-то в сторону, будто училище было лишь декорацией к его мыслям.

Яр, как всегда, вынырнул из тени и шепнул:

– О, твой дворецкий снова тут. Похоже, дело серьёзное. Или он просто соскучился по твоей угрюмой физиономии.

– Когда ж ты помолчишь? – пробормотал я, но сердце уже заколотилось быстрее. Два визита подряд? Это не к добру.

Я шагнул к КПП, и Лев Миронович, заметив меня, чуть склонил голову, как в прошлый раз, с той же смесью этикета и сдержанной насмешки.

– Роман Александрович, – произнёс он, и его голос, как всегда, был ровным, но с лёгкой тёплой ноткой, которую я заметил только сейчас. – Рад видеть вас в добром здравии.

– Лев Миронович, – кивнул я, стараясь не выдать волнения. – Опять… важное дело?

Он чуть приподнял бровь, будто мой вопрос был излишне очевидным, и достал из внутреннего кармана пальто конверт – такой же, как в прошлый раз, с тиснёным гербом клана Озеровых. Но на этот раз он не протянул его мне, а держал в руках, словно взвешивая.

– От вашей бабушки, – сказал он. – Но на этот раз она просила, чтобы вы прочли его немедленно. При мне. Я моргнул, чувствуя, как Яр, прячущийся в тени забора, напрягся, хотя и молчал. Что-то в тоне дворецкого – не приказ, но твёрдое ожидание – заставило меня кивнуть.

– Хорошо, – сказал я, беря конверт. Пальцы ощутили шершавую бумагу, а герб под ладонью казался холодным, как металл. Я сломал печать, развернул письмо и начал читать.

«Дорогой Роман.

Мне очень жаль, что я не могу приехать и увидеть тебя. Дела клана, проверки, интриги Совета – всё это отнимает время, которого у меня, увы, не так много, как хотелось бы. Но знай, что ты в моих мыслях, и я слежу за твоими успехами, пусть даже издалека. Я хочу предложить тебе провести каникулы в Озеровке, в нашем поместье. Если ты согласишься, я отложу все дела и буду ждать тебя.

Здесь, Роман, возможно, ты найдёшь ответы на вопросы, которые, я уверена, тебя мучают. Озеровка – место, где наш род черпает силу, и, быть может, ты почувствуешь это.

Лев Миронович позаботится о твоём приезде, если ты решишься. Я знаю, что твоя жизнь сейчас нелёгкая. Но помни: ты Озеров. И ты сильнее, чем думаешь.

С любовью, Твоя бабушка, Аграфена Федосеевна».

Я дочитал, чувствуя, как горло сжимает ком. Бабушка. Озеровка. Каникулы. Это звучало… как шанс. Шанс уйти от этого ада, от карцера и криков коменданта.

Но тут же в голове всплыл дядя – его крысиные глазки, холодный голос: «Ты никому не нужен». Я поднял взгляд на Льва Мироновича.

– А как на это отреагирует дядя? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Не будет ли он против?

Дворецкий чуть улыбнулся – едва заметно, но с какой-то тёплой уверенностью.

– Забота родной бабушки – это естественно, Роман Александрович, – сказал он, поправляя перчатку. – Если бы Илья Сергеевич решил выступить против решения Аграфены Федосеевны, это означало бы выносить сор из избы. А ваш дядя… – он сделал паузу, и его глаза блеснули, как у человека, знающего больше, чем говорит, – не из тех, кто рискнёт выставить клан в таком свете. Он не посмеет.

Я кивнул, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает. Бабушка. Озеровка. Это было как свет в конце туннеля, пусть и тусклый.

– Я согласен, – сказал я. – Когда… когда можно ехать?

Лев Миронович кивнул, словно ожидал именно этого ответа.

– В следующее воскресенье я приеду за вами, – сказал он. – Каникулы начнутся через неделю, и я лично позабочусь, чтобы вы добрались до Озеровки без происшествий. Соберите всё необходимое.

Я кивнул, хотя в голове уже крутились мысли о сундуке из колодца, о Харвате. Надо ли брать с собой что-то… магическое? Или это слишком рискованно?

– Хорошо, – сказал я. – Я буду готов.

Дворецкий чуть склонил голову, как всегда, с безупречной точностью.

– Тогда до встречи, Роман Александрович, – сказал он. – И… берегите себя. Ваша бабушка очень на вас рассчитывает.

Он повернулся, его трость глухо стукнула о камни двора, и он пошёл к воротам, где его уже ждала чёрная машина с затемнёнными стёклами.

Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом, а конверт всё ещё сжимал в руке, будто он мог исчезнуть. Яр вынырнул из тени, как всегда, с ухмылкой.

– Ну что, Ром, каникулы в фамильном поместье? – протянул он. – Это ж как в сказке: или тебя там ждут сокровища, или… очередной дядин заговор.

– Оптимизм – твоя лучшая черта, – буркнул я, но беззлобно. Внутри теплилась надежда. Озеровка. Бабушка. Может, там я найду ответы. О себе, о воде, о том, кто я такой.

Я повернулся и пошёл обратно в казарму, чувствуя, как письмо в кармане будто тянет меня вперёд. Неделя до каникул. Неделя до Озеровки.

***

Тьма окутала училище, словно чёрная вода из моего сна. Луна, тонкая, как лезвие, едва пробивалась через рваные облака, и двор казался ещё более зловещим, чем обычно.

Мы с Яром крались к колодцу, стараясь не наступить на сухие ветки, которые предательски хрустели под ногами. В руках я сжимал фонарь с тусклым макром, который еле светился, отбрасывая длинные тени, похожие на когти. И зачем я его с собой таскаю? От Яра, который плыл рядом, света и то больше.

– Ну что, Ром, готов к великому обучению? – прошептал он, его глаза блестели, слишком он бодрый для полуночи.

– Если там пусто, я попрошу Харвата утопить тебя за напрасные надежды. – Буркнул я, но сердце колотилось.

Заросший угол двора встретил нас сыростью и запахом прелой листвы. Колодец стоял, как страж, его камни блестели от ночной влаги, а крышка, чуть приоткрытая, словно приглашала заглянуть.

Яр подлетел ближе, заглянул в темноту и присвистнул:

– О, наш друг Харват уже тут. И, похоже, не один.

Я напрягся, вглядываясь в сумрак. На краю колодца сидел Харват, его зелёная кожа поблёскивала в свете фонаря, а рядом… рядом стояло нечто. Не человек, не зверь – нечто среднее. Высокое, выше меня, с длинными, тонкими руками, которые казались сотканными из воды, переливающейся, как ртуть. Лицо – если это можно было назвать лицом – было гладким, без чётких черт, но глаза, глубокие, как омуты, горели голубым, словно макры в магических светильниках. Волосы, или то, что их заменяло, струились, как водопад, и растворялись в воздухе, оставляя за собой капли, которые не падали на землю, а зависали, как звёзды.

– Это кто? – вырвалось у меня, и я тут же пожалел, что голос дрогнул.

Харват хмыкнул, почесал водоросли на голове и кивнул на существо:

– Знакомься, кадет. Это Ведогоня. Водяная дева, хранительница старых тайн. И, между прочим, единственная, кто согласился тащиться сюда в такую ночь.

Ведогоня повернула голову ко мне, и я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Её взгляд был не злым, но… тяжёлым, словно она видела меня насквозь – не только меня сегодняшнего, но и всё, что было до, и всё, что будет после. Её голос, когда она заговорила, звучал, как журчание ручья, смешанное с ветром:

– Роман Озеров, – произнесла она, и моё имя в её устах будто стало чем-то большим. – Харват сказал, ты вила. И что у тебя есть… загадка.

Я сглотнул, пытаясь не выдать, как меня пробирает дрожь.

– Сундук, – сказал я. – В колодце. С защитой. Мы не можем его открыть.

Ведогоня чуть наклонила голову, её водяные волосы качнулись, и несколько капель зависли в воздухе, мерцая, как крошечные кристаллы.

– Я вижу, – сказала она. – Покажи.

Яр, не теряя времени, подлетел к крышке колодца и с театральным жестом указал вниз:

– Прошу, мадам! Ваш выход!

Харват закатил глаза, но помог мне откинуть крышку.

Ведогоня сделала плавный шаг вперед, и в этот момент я понял, почему речные духи так редко показываются людям. Её движение было неестественно гладким – не шаг, а скорее перетекание из одной точки в другую, будто сама реальность на мгновение становилась водой, позволяя ей проскользнуть сквозь себя. Её босые ноги, бледные и полупрозрачные, не оставляли следов на сырой земле, лишь легкие круги расходились по лужам, будто от падения невидимых капель.

Она протянула руку, и я невольно задержал дыхание. Её пальцы, тонкие и длинные, будто выточенные из речного льда, засветились изнутри мерцающим голубым светом – таким же изменчивым и непостоянным, как отражение луны на воде. Этот свет пульсировал в такт какому-то древнему ритму, который я чувствовал скорее кожей, чем слышал.

В тот же миг вода в колодце пришла в движение. Не просто заколебалась – а закрутилась в четкую, почти геометрическую спираль, образуя идеальную воронку. Верёвка, которая осталась здесь с прошлого раза, внезапно натянулась, будто невидимая рука вытягивала её из глубины. Деревянное ведро, всё это время лежавшее в стороне, дёрнулось и с глухим стуком ударилось о каменную кладку колодца.

Я почувствовал, как по спине пробежали неприятные мурашки. Это было не просто проявление силы – это был танец, где каждая молекула воды двигалась в совершенной гармонии с волей Ведогони. В её присутствии сама идея сопротивляться течению казалась абсурдной – как пытаться остановить дыхание океана.

Яр, всегда такой болтливый и язвительный, замер рядом со мной, его обычная насмешливая ухмылка сменилась редким выражением почтительного удивления. Даже он, вечный нарушитель всех правил, понимал – сейчас мы были лишь зрителями в древнем ритуале, правила которого писались задолго до рождения наших прадедов.

Глава 23

Сундук медленно поднялся на поверхность, тяжелый и загадочный, словно сама глубина не хотела отпускать его. Вода стекала с почерневшего дерева, оставляя за собой мутные потоки.

Руны переливались слабым светом, как угли под пеплом – то разгораясь светом, то угасая до едва заметного свечения. Казалось, будто кто-то дышит внутри замка, а эти древние символы – лишь отголоски его невидимого сердцебиения. Я невольно шагнул назад, чувствуя, как холодный пот скользит по спине.

– Это старая магия, – сказала Ведогоня, её голос стал тише, но тяжелее. – Клановая. И… заражённая Изнанкой.

Яр присвистнул:

– Ну, всё, Ром, мы вляпались. Это тебе не просто сундук с сокровищами.

– А то я не догадался! Можешь открыть? – спросил я, стараясь не думать о том, что значит «заражённая Изнанкой».

Ведогоня не сразу ответила. Она провела рукой над замком, и руны вспыхнули ярче, но тут же угасли, будто испугались её прикосновения. Она нахмурилась – если водяная дева вообще может хмуриться.

– Могу, – сказала она, наконец. – Но это не просто сундук. Это ключ. И ловушка. Тот, кто его запечатал, не хотел, чтобы его открывали. Но я… – она замолчала, её глаза сверкнули, – я старше их заклинаний.

Она коснулась замка, и вода из колодца вдруг взметнулась, окружая сундук тонкой плёнкой. Руны зашипели, как угли под дождём, и замок щёлкнул, открываясь. Я затаил дыхание, а Яр подлетел ближе, едва не врезавшись мне в плечо.

Я медленно поднял крышку, чувствуя, как сердце колотится. Внутри сундука лежали три предмета, каждый из которых казался… неправильным, слишком живым для простых вещей.

Медальон – серебряный, с выгравированным символом, похожим на водоворот, внутри которого мерцал крошечный макр, тёмно-синий, почти чёрный. Он пульсировал, как сердце, и от него веяло холодом. На обратной стороне медальона была вырезана надпись: «Для стража границы». Я сразу вспомнил слова Сосновского о границе с Изнанкой и тварях, что рвутся в наш мир.

Карта – не бумажная, а вырезанная на тонкой металлической пластине, с выгравированными линиями, которые складывались в лабиринт. В центре лабиринта был символ – ворон с распростертыми крыльями, герб клана Вронских. Линии карты шевелились, словно живые, и я почувствовал, как они тянут мой взгляд, будто хотят затянуть внутрь.

Кинжал – небольшой, с рукоятью, обмотанной чем-то, похожим на водоросли, и лезвием, которое переливалось, как вода под солнцем. На клинке были вырезаны руны, похожие на те, что были на сундуке, но они не горели, а словно дышали, медленно пульсируя.

Ведогоня внимательно смотрела на содержимое сундука, и её глаза сузились.

– Это артефакты Вронских, – сказала она. – Клан, что держит северные земли и рудники макров. Но… – она замолчала, её пальцы дрогнули, – они пропитаны Изнанкой. Кто-то из Вронских пытался открыть проход. Не просто прорыв, а постоянный портал. И эти вещи – ключи к нему.

Я почувствовал, как холод пробирает до костей. Вронские. Те самые, которых изгнали, те, что по слухам, плетут интриги против других кланов.

Лев Миронович упоминал исчезновения, проверки, жалобы на рудниках. И теперь – это. Сундук, спрятанный в колодце училища. Это не случайность.

– Зачем прятать это здесь? – спросил я, глядя на Ведогоню.

Она покачала головой, её водяные волосы качнулись, и капли зависли в воздухе.

– Училище стоит на месте силы, – сказала она. – Старое, пропитанное магией. Здесь легче скрыть следы. И… – она посмотрела на меня, – теперь здесь есть ты. Вила. Тот, кто может чувствовать воду, а вода – один из путей к Изнанке.

Яр, до этого молчавший, вдруг выдал:

– Ну, всё, Ром, ты официально в центре заговора. Поздравляю, теперь у тебя есть артефакты, суть которых затерялся в глубине веков. – С драматизмом в голосе произнёс Яр.

Харват, который всё это время молчал, фыркнул:

– Я же говорил, не лезьте в этот сундук. Теперь разбирайтесь сами. Ведогоня, ты их втянула, ты и помогай.

Водяная дева посмотрела на него с лёгкой насмешкой:

– Ты привёл меня, Харват. А я не оставляю начатое. – Она повернулась ко мне. – Эти артефакты опасны, Роман Озеров. Но они твои по праву. Вила может использовать их, если научится. Медальон усиливает связь с водой, карта покажет путь к тайне Вронских, а кинжал… он режет не только плоть, но и границы между мирами.

Я сглотнул, глядя на артефакты. Они казались тяжёлыми, несмотря на их размер, и я чувствовал, как от них исходит сила – холодная, чужая, но манящая.

– Что теперь? – спросил я, не отводя взгляда от сундука.

– Возьми их, – сказала Ведогоня. – Но спрячь. Если Вронские узнают, кто их нашёл, они придут. И не одни.

Я кивнул, осторожно закрывая сундук. Яр подлетел ближе, его глаза горели любопытством:

– Ром, это как минимум повод написать бабушке ещё одно письмо. Или… спрятать это в Озеровке, пока ты там на каникулах.

– Спрятать? – переспросил я.

– А что, – ухмыльнулся он. – Если Вронские плетут заговор, а твой дядя, судя по всему, не самый добрый дядюшка, то Озеровка – единственное место, где ты можешь разобраться. Плюс, твоя бабушка, похоже, знает больше, чем говорит.

Харват фыркнул:

– Только не тащи эти штуки в обратно мой колодец. Я и так из-за вас весь на нервах. Забирайте их, ради речного бога, подальше.

– Это не из-за нас, это из-за нездоровой психологической обстановки в сем… – заворчал Яр, но заметив недобрый взгляд Харвата, во время осекся и исправился, – из-за сложной экологической ситуации в окружающих водоемах.

Речной дух хмыкнул, но сделал вид, что не заметил оплошность Яра, и внимательно наблюдал за его действиями. А Яр тем временем, осмотрел внутренности сундука, не нашел там ничего интересного начал складывать артефакты обратно.

– А ты чего это делаешь? – спросил Харват.

Яр поднял голову, сделал большие глаза и пару раз моргнул. А я с интересом наблюдал такое редкое явление как отсутствие слов у духа.

– Эм-м… – выдавил из себя Яр и посмотрел на меня, я в свою очередь сделал вид, что рассматриваю очень увлекательную трещину на колодце.

– Ты цацки свои забирай-забирай, а вот эту коробочку – оставь. Уж больно полезная в хозяйстве коробочка…

– Позволь спросить, а на кой она тебе? – Яр снова обрел дар речи.

– Ну, в хозяйстве все пригодится… удочки там сложить, баночки разные…

– А в баночках у тебя что? – Как-то очень ехидно поинтересовался Яр. – Или кто?

– Там… мед, иногда. Отвары. Разные.

– Медовуха! – Завопил Яр и хлопнул рукой себя по лбу. – А я-то думаю, что запах такой знакомый. Так вот тебе, зачем нужен мед! Ах, ты старый…

– Но-но! Попрошу! Это алхимические опыты. Я выявляю взаимодействие меда и различных водорослей. Так что без злостных намеков, пожалуйста!

Ведогоня чуть улыбнулась – если это можно было назвать улыбкой.

– Я останусь здесь, – сказала она. – На случай, если они придут. Я смогу дать тебе знать. Но ты, Роман, должен понять, кто ты. Вила – не просто слово. Это сила, это кровь, это судьба.

– Спасибо, Ведогоня, – сказал я, глядя на водяную деву. – И тебе, Харват.

Харват только махнул перепончатой лапой:

– Иди спать, кадет. И мед не забудь принести. – Тихо сказал он и покосился на Яр, который фыркнул и подлетел ко мне.

Мы с Яром двинулись обратно, и ночь казалась ещё темнее, чем раньше. Артефакты жгли мне ладони, даже через ткань мундира, в который я их завернул. Вронские, Изнанка, заговоры. И я – в центре этого всего. Вот же гадство!

***

Неделя перед каникулами стремительно пролетела. Дни слились в одно бесконечное месиво из построений, уроков и физподготовки. Я старался держаться подальше от Лисицына и его шакалов, но их взгляды всё равно жгли спину, особенно после нашей с Яром последней шалости.

Яр, конечно, не упускал случая подлить масла в огонь, громко рассуждая о «будущем великом водном маге», «о самой сильной речной фее Романе Озерове» и прочей ерунде. Это продолжалось до тех пор, пока я, однажды, не пригрозил, что превращу его джина, засунув его в макровую лампу.

В пятницу на общем построении объявили результаты за четверть. Я стоял в строю, полусонный, думая о том так, как доставить в Озеровку артефакты и Банника. И когда комендант зачитывал имена лучших кадетов первого курса, я почти не слушал, пока не услышал своё.

– Озеров Роман! Десятое место!

Голова дёрнулась, как от пощёчины. Яр, стоявший рядом, ткнул меня локтем так, что я чуть не выронил шапку.

– Ну, ты даёшь, водяной маг! – прошипел он, ухмыляясь. – Десятка лучших, а ты ныл, «ничего не знаю», «ничего не понимаю».

Я только моргнул, пытаясь осознать. Десятое место? Я, который половину лекций пропускал, потому что засыпал над учебниками? Который на практических занятиях по макровой инженерии путал схемы, пока Соколов не подсовывал свои записи?

– Не расслабляйся, Озеров, – буркнул Лисицын, проходя мимо. – В следующей четверти посмотрим, кто будет лучшим.

Я кивнул, стараясь не выдать, как внутри всё кипит от смеси гордости и страха. Десятка лучших. Бабушка будет довольна. А вот дядя… я представил его злые глазки и сжал кулаки.

***

Суббота, последний день перед каникулами, наступила слишком быстро.

Утро выдалось холодным и недобрым – серое небо висело низко, словно старая, выцветшая простыня, а резкий ветер гулял по плацу, принося с собой сырой запах мокрой земли и опавших листьев.

В казарме царил хаос. Кадеты метались между койками, сбивая друг друга с ног, кто-то орал, роясь в сундуках в поисках потерянных сапог, кто-то пытался впихнуть в саквояж полбиблиотеки, отчаянно придавливая крышку коленями. Чей-то мундир летел через всю комнату, подхваченный всеобщей суматохой, а под потолком висел густой слой пыли, поднятый этой бестолковой вознёй.

Я сидел на своей койке, и медленно, почти с каким-то странным сожалением укладывал в саквояж – тот самый, что оставил мне Лев Миронович – аккуратно сложенную форму, потрёпанную тетрадь с конспектами, пару книг и скромную смену белья.

За окном пронзительно крикнула ворона, и я на секунду замер, глядя на свои руки. Каникулы. Всего несколько часов – и этот мир, останется позади. На целых две недели.

Артефакты из сундука, хранились у Яра, наверное, в одном из его схронов, как он их называл. И я до сих пор не решил, стоит ли их брать с собой. Слишком опасно тащить такое в Озеровку, но и оставить здесь – тоже может быть опасно. Яр, как всегда, материализовался из воздуха, лениво паря над моей койкой.

– Ром, ты чего такой мрачный? – спросил он, заглядывая в саквояж. – Каникулы же! Поместье, бабушка, пироги небось с яблоками… А ты сидишь, как будто тебя в Форт отправляют.

– Артефакты, – буркнул я, кивнув на свёрток под кроватью. – Брать их с собой или нет?

Яр присвистнул, опустился ниже и заговорщически прошептал:

– Слушай, я их спрячу. Они у меня в таком местечке будут лежать – ни один комендант не найдёт, даже если с собаками придёт. А ты пока в Озеровке будешь, все разузнаешь, все проверишь и потом решишь. Вдруг твоя бабушка что-то знает про Вронских?

Я посмотрел на него, прикидывая. Яр, конечно, тот ещё прохвост, но ему я доверял.

– Ладно, – кивнул я. – Но если ты их потеряешь …

– Да чтоб я утонул в Харватовом колодце! – театрально возмутился Яр, прижимая руку к груди. – Я ж твой верный… ну, скажем, дух-помощник. Всё будет в ажуре. Не паникуй!

Я хмыкнул, но всё же протянул свёрток. Яр ловко подхватил его, и моя рука на миг ощутила лёгкий холодок его призрачных пальцев. Он закутал свёрток в складки своей полупрозрачной рубашки, и подмигнул:

– Я присмотрю, не переживай.

– Присмотришь? – я удивлённо поднял бровь, наблюдая, как он с любопытством заглядывает в саквояж. – А ты что, со мной не едешь?

Яр резко вскинул голову. В его глазах, всегда сверкавших беспечным озорством, вдруг мелькнуло что-то непривычное – тень сомнения и недоверия.

– А ты… меня возьмёшь? – он произнёс это так тихо, что я едва расслышал. Голос его потерял всю привычную насмешливость, став каким-то хрупким. – Что, правда, можно?

Тишина.

Я замер, осознавая нелепую ошибку. Я-то думал, он понимает. Что после того, как он отдал мне свою бусину, мы всегда будем вместе. Что, конечно, он едет со мной в Озеровку.

А он… он не был уверен.

– Яр, – я выдохнул, чувствуя, как в груди что-то сжалось. –  Ты же знаешь, что без тебя я даже до бабушки не доеду.

Яр продолжал смотреть на меня, и его полупрозрачное лицо вдруг осветилось такой радостью, что стало по-настоящему тёплым.

– Значит…

Он сделал паузу, явно борясь с саркастическим комментарием, который уже вертелся у него на языке. Но вместо этого просто ухмыльнулся – по-настоящему, без привычной ехидцы:

– Значит, мне нужно срочно придумать, как напугать твою бабушку.

– А может не стоит? Она же все-таки заместитель главы Совета, вдруг развеет тебя по ветру с испугу. Так чисто рефлекторно?

– Я подумаю… может и правда не стоит просто так пугать сильного мага… А теперь пошли прощаться с нашими водяными друзьями. Не хочу, чтоб Харват потом мне всю плешь проел, что мы его кинули.

***

Мы дождались, пока двор окончательно опустеет, затаив дыхание в тени высоких стен, и лишь тогда осторожно двинулись к колодцу. Поздний вечер уже накрыл училище густым, почти осязаемым покрывалом, и только редкие фонари, поблёскивая тусклым жёлтым светом, отбрасывали на камни неровные, дрожащие пятна.

Колодец возвышался перед нами, словно древний страж, его почерневшие от времени камни покрылись трещинами, а железные скобы проржавели и скрипели при малейшем дуновении ветра. Он выглядел ещё мрачнее, чем обычно – глубокая тень, падавшая от него, казалось, втягивала в себя последние проблески света.

– Харват! – позвал я тихо. – Ведогоня!

Вода в колодце плеснула, и из темноты вынырнула зелёная морда Харвата. Его жёлтые глаза недовольно прищурились.

– Чё припёрлись? – буркнул он, вылезая на край. – Я тут, между прочим, отдыхаю.

– Что жена опять скандал устроила из-за карасей? – Не смог промолчать Яр.

Зарождающуюся перепалку остановило то, что рядом с Харватом появилась Ведогоня, её водяные волосы мерцали, а глаза светились. Она не сказала ни слова, но её присутствие будто сгустило воздух, заставив меня выпрямиться.

– Я уезжаю завтра, – сказал я, глядя на них. – На каникулы. В Озеровку. Хотел… попрощаться.

Харват фыркнул, но его взгляд смягчился.

– Попрощаться он решил, – проворчал он. – Ладно, кадет, езжай. Но мед не забудь, когда вернёшься. И смотри там, в своём поместье, не лезь в новые сундуки. Одного хватило.

Ведогоня шагнула ближе, её движения были текучими, как река. Она посмотрела на меня, и я снова почувствовал, как её взгляд проникает глубже, чем мне хотелось бы.

– Озеровка – место силы, – сказала она тихо. – Как и этот колодец. Будь осторожен, Роман Озеров. Артефакты, что ты нашёл, – лишь часть. Вронские не остановятся. И твоя кровь… она притягивает их внимание.

Я кивнул, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Яр, стоявший рядом, не удержался:

– Ну, прямо напутствие перед битвой. Страшной и смертельной.

– Спасибо, – сказал я, глядя на Ведогоню. – За всё. И за сундук, и за… – я замялся, – за то, что помогли понять, кто я.

Она чуть наклонила голову, и капли из её волос зависли в воздухе, как звёзды.

– Ты только начинаешь понимать, – ответила она. – Вила – это не дар, а долг. Помни это.

Харват хмыкнул, хлопнув перепончатой лапой по камню.

– Всё, идите, герои. А то мне ещё жену успокаивать. И, кадет, – он ткнул в меня пальцем, – вернёшься – сразу ко мне. Будем учить тебя воду слушать, а то с твоей магией ещё утопишь кого-нибудь.

Я улыбнулся и мы с Яром развернулись и пошли обратно к казарме. Ночь была холодной, но внутри меня горело что-то новое.

Глава 24

Попрощавшись с Харватом и Ведогоней, мы с Яром двинулись к кочегарке.

Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло сухим жаром и запахом угля и дерева. Яр, как всегда, не удержался от комментария:

– Ром, ты уверен, что хочешь тащить этого старого ворчуна с собой? – прошептал он, паря у моего плеча. – Может, в колодец к Харвату поселим?

– И тогда его жена выгонит их обоих. Куда мы их тогда денем?

Я толкнул дверь, и мы вошли. Внутри было темно, только слабый свет огня в топках отбрасывал блики на потемневшие стены.

Я кашлянул, чтобы привлечь внимание.

– Банник! – позвал я тихо. – Это я, Роман.

Воздух шевельнулся, и из-за котла, послышалось ворчание. Банник проявился медленно, его глаза, недовольно прищурились.

– Чего припёрлись? – проворчал он, скрестив руки. – Я тут, между прочим, уже обжился.

Яр хихикнул, зависнув над кадкой, которую мы не так давно притащили:

– Самый непостоянный банник в мире!

Банник бросил на Яра взгляд, полный такой желчи, что тот чуть не шлёпнулся на пол.

– Заткнись, призрак бестолковый, – огрызнулся Банник. – Я, между прочим, дух с традициями!

Я вздохнул, стараясь держать себя в руках. Банник всегда был упрямым, но сейчас не время для споров.

– Я уезжаю в Озеровку, – сказал я, глядя ему в глаза. – На каникулы. И, как и договорились, отвезу тебя в деревню, где ты сможешь выбрать баню себе по вкусу.

Банник фыркнул, почесал бороду и плюхнулся на скамью, отчего пар вокруг него заклубился гуще.

Он посмотрел на меня, прищурившись, и я заметил, как его глаза на миг блеснули, будто он что-то прикидывал. Потом он вздохнул, словно сдаваясь.

– Ладно, уговорил. Но учти, если в Озеровке баня окажется не по мне, я тебе все мозги выжгу и в прямом и в переносном смысле.

Яр закатил глаза:

– О, да ты уже начал!

Я достал из кармана фляжку – старую, медную, с выгравированным узором, которую нашёл в казарме среди хлама. Она была зачарована, чтобы удерживать духов. Я протянул её баннику.

– Залезай сюда. Так удобнее везти.

Банник уставился на фляжку, как на оскорбление всей его родословной. Его лицо покраснело, борода затряслась, и он взвился, чуть не опрокинув кадку.

– Да ты что, совсем сдурел?! – заорал он, размахивая руками. – Фляжка?! Я тебе что, джинн из лампы? Я банник, дух бани, а не какой-то там… водочный призрак! Туда лезть? Да как ты вообще посмел?!

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Усталость, нервы, страх перед Озеровкой – всё это накатило разом. Я шагнул к нему, сжимая фляжку, и, сам того не ожидая, рявкнул:

– Ну-ка, хватит! Я сказал, лезь во фляжку, значит, лезь!

Мой голос будто раскатился по кочегарке, и я почувствовал, как что-то тёплое, живое шевельнулось в груди. Вода в кадке закрутилась, пар сгустился, а воздух стал тяжёлым, как перед бурей.

Я не понял, что сделал, но Банник замер, его глаза расширились.

– Ох, – пробормотал он, отступая на шаг. – Ты… сильнее стал. Вила, чтоб тебя. Ладно, ладно, не рычи. Полезу я в твою треклятую фляжку.

Он ворчал, но подошёл к фляжке, которую я держал наготове. Его тело начало растворяться в пару, и через миг он, с недовольным шипением, втянулся внутрь. Я закрыл крышку, чувствуя, как фляжка чуть нагрелась в руке.

Яр присвистнул:

– Ну, ты даёшь, Ром. Призвал дар, даже не заметив. Скоро будешь как Ведогоня – воду взглядом закручивать.

– Заткнись, а? – буркнул я, но внутри всё дрожало. Я убрал фляжку в карман и посмотрел на Яра.

***

Казарма была непривычно тихой в этот субботний вечер – последний перед каникулами. Большинство кадетов уже разъехались или заканчивали сборы, и гул голосов, обычно наполнявший помещение, сменился редкими шорохами и скрипом коек. Я сидел на своей койке, проверяя саквояж, когда заметил, что Игнат, сидевший напротив, не торопится собираться. Он просто смотрел на свой ремень, который так и не починил, и его лицо было мрачнее, чем обычно.

– Игнат, – позвал я тихо, чтобы не спугнуть его мысли. – Ты чего? Забыл, как правильно форму складывать?

Он поднял взгляд, и я заметил, как в его глазах мелькнула тень – что-то глубокое и тяжёлое. Он вздохнул, отложил ремень и потёр шею.

– Да не в этом дело, Ром, – сказал он, понизив голос. – Домой еду, в Тверь. А там… – он замялся, будто слова застревали в горле. – Клан. Они, знаешь, ждут, что я стану, как отец, – смогу решать любые вопросы. Специалистом, который решает проблемы тихо. А я… я ж берсерк. Когда кровь кипит, я не тень, я буря. Какой из меня скрытный специалист? Они уже смотрят косо, шепчутся, что я не оправдываю их надежд. Боюсь, вернусь, а они вообще от меня отвернутся.

Я замер, не ожидая такой откровенности. Игнат всегда казался мне крепким, как дуб, – не из тех, кто делится страхами. Но сейчас передо мной сидел не кадет, а парень, который боялся потерять семью. Я отложил саквояж и подвинулся ближе.

– Слушай, – начал я, стараясь подобрать слова. – Ты берсерк, да, но это не слабость. Это твоя сила. Может, клану просто нужно время, чтобы понять, как тебя использовать. Ведь ваша специфика – это не только тени и кинжалы. Ты можешь быть их молотом, если понадобится. И потом, – я попытался улыбнуться, – если они от тебя отвернутся, это их потеря. Ты вон в училище всех уложил на спарринге, даже Волкова. Такой, как ты, им нужен.

Игнат хмыкнул, но его взгляд чуть потеплел.

– Легко тебе говорить, Ром. У тебя бабушка, поместье, целый клан за спиной. А у меня… только надежда, что не выгонят.

– Моя бабушка, может, и за мной, но дядя предпочёл бы, чтоб я вообще исчез, – ответил я, чувствуя, как в груди шевельнулась привычная злость. – Так что мы оба не в раю. Но знаешь что? Ты не один. Если что, звони. Я серьёзно.

Игнат кивнул, и на миг мне показалось, что он хотел что-то добавить, но тут дверь казармы скрипнула, и в проёме появился Волков. Не его обычная наглая ухмылка, а что-то… спокойное. Он выглядел не как задира, а как обычный парень, уставший от жизни в училище, так же как и все. В руках он тащил свой саквояж, уже собранный, и, заметив нас, кивнул.

– О, Озеров, Соколов, – сказал он, бросая саквояж на койку. – Чего такие кислые? Каникулы же! Я вот домой еду, в Рязань. Там мать, сестра, поле за домом – красота. – Он плюхнулся на койку рядом и посмотрел на нас. – А вы куда? Какие планы?

Я удивлённо моргнул. Волков и разговаривает, да еще и без своего обычного яда? Без подколов? Это было… странно. Но, похоже, каникулы даже его делали человеком.

– В Озеровку, – ответил я, решив не вдаваться в детали. – К бабушке. Ну и… отдохнуть, наверное.

– К бабушке, значит, – хмыкнул Волков, но без злобы. – Пироги, небось, будут? А ты, Игнат?

Игнат пожал плечами, всё ещё хмурый, но ответил:

– В Тверь. К семье. Дела там, хозяйство.

– Ну, дела – это хорошо, – кивнул Волков, растягиваясь на койке. – Главное, подальше от этого дурдома. Слышали, кстати? Лисицына за его последнюю выходку оставили в училище на каникулы. В наказание. Будет казарму драить и с комендантом чаи гонять.

Я невольно хмыкнул, а Игнат даже улыбнулся.

– Так ему и надо, – сказал он. – Помню, как он в прошлом месяце макровую лампу в казарме взорвал, а нас заставили оттирать стены.

– Ага, – Волков рассмеялся, и его смех был неожиданно искренним. – Он думал, что Сосновский его прикроет, но не сложилось. Теперь Лисицын, небось, проклинает всё на свете.

Я посмотрел на Волкова, пытаясь понять, что изменилось. Может, каникулы и правда снимали с него его обычную броню? Или он просто устал притворяться. Я решил не копать глубже – пусть будет так.

– А ты что в Рязани делать будешь? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Да ничего особенного, – пожал плечами Волков. – С сестрой на рыбалку схожу, с отцом по хозяйству помогу. У нас там река рядом, тихо, хорошо. Без муштры, без коменданта. – Он помолчал, потом добавил: – Озеров, будь осторожен. Слышал, как старшекурсники шептались, что в Совете кланов не все спокойно. Слышал, что твоя бабушка заместитель главы Совета, и что она очень настаивала на проверке училища. И как ты понимаешь, это не добавило ей друзей.

Я напрягся, но постарался не выдать волнения.

– Спасибо, – отмахнулся я. – Я постараюсь.

Волков хмыкнул, но не стал давить. Игнат, похоже, тоже решил сменить тему:

– Главное, чтоб не здесь. А то я даже эти стены уже видеть не могу.

Мы все рассмеялись, и на миг казарма перестала быть холодной и чужой. Просто три кадета, уставших, но готовых к каникулам. Я посмотрел на Игната, потом на Волкова, и подумал, что, может, не всё так плохо. По крайней мере, у меня есть Игнат. И даже Волков, похоже, не всегда враг.

– Ладно, – сказал я, вставая. – Пойду, проверю саквояж. Завтра рано вставать.

– Ага, – кивнул Волков. – Удачи, Озеров. И тебе, Соколов. Не пропадайте.

Игнат кивнул, а я похлопал его по плечу.

– Звони, если что, – сказал я тихо. – И не парься про клан. Ты им нужен, поверь.

Он улыбнулся, хоть и слабо, и я пошёл к своей койке, чувствуя, как фляжка с банником в кармане чуть тёплая на ощупь. Завтра Озеровка. Завтра ответы. Или новые вопросы.

***

Утро воскресенья ворвалось в казарму с резким гудком горна, но на этот раз он не раздражал. Каникулы. Озеровка. Я вскочил с койки раньше обычного, чувствуя, как внутри бурлит что-то лёгкое, почти забытое – радость. Сегодня я уезжал.

Саквояж, аккуратно собранный с вечера, стоял у койки, а в кармане мундира лежала фляжка с банником, чуть тёплая, как напоминание о том, что я везу с собой не только вещи, но и тайны.

Казарма гудела: кто-то ещё собирался, кто-то прощался, хлопая друг друга по плечам. Игнат, уже с саквояжем наперевес, подмигнул мне:

– Не загуляй там, Озеров. И пирогов бабушкиных привези.

Яр появился не надолго, язвительно поинтересовался, не забыл или я голову или какие-то иные важные части тела, похихикал и растворился, предупредив, что он рядом.

У ворот уже стоял Лев Миронович, как всегда, безупречный: тёмно-серый костюм, перчатки, трость, слегка наклонённая, будто он позировал для портрета. Рядом блестела чёрная машина с затемнёнными стёклами, и я невольно подумал, что она выглядит слишком дорогой для тех финансовых проблем в клане, о которых так часто говорил дядя.

Он заметил меня и, как обычно, чуть склонил голову:

– Роман Александрович, – сказал он, его голос был ровным, но с тёплой ноткой. – Пунктуальны, как и подобает Озерову. Готовы?

– Готов, – кивнул я, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее.

Мы сели в машину, и меня сразу окутал густой, бархатистый аромат – смесь дорогой кожи, воска для дерева и чего-то пряного, напоминающего старый добрый английский табак. Салон был тёплым и уютным, словно кабинет респектабельного джентльмена: полированные деревянные вставки на дверях, бархатистая обивка сидений и даже маленькие медленные часики на приборной панели, тикающие словно сердце этого стального создания.

Лев Миронович, вздохнув, устроился на переднем сиденье рядом с водителем – молчаливым мужчиной в кожаных перчатках, чьё лицо в зеркале заднего вида казалось вырезанным из старого дуба. Я же занял место сзади, бережно поставив свой потрёпанный саквояж рядом.

Машина тронулась так плавно, что я сначала не понял, что мы уже едем. Только когда училище начало медленно отступать за окном, растворяясь в утренней дымке как наваждение.

Очертания здания расплывались, превращаясь в серый силуэт, а затем и вовсе исчезая за поворотом.

За окном поплыли поля, бескрайние и унылые, припорошенные утренним туманом. Серая пелена цеплялась за пожухлую траву, стелилась по низинам, делая пейзаж каким-то нереальным, будто нарисованным разбавленной акварелью. И с каждым километром, с каждой минутой пути я чувствовал, как камень, месяцами лежавший у меня на груди, становится чуть легче. Плечи сами собой распрямлялись, дыхание выравнивалось. Это было похоже на пробуждение после долгой болезни, когда ты только начинаешь понимать, что худшее – позади.

Дворецкий, словно почувствовав моё настроение, повернулся чуть назад и начал светскую беседу:

– Надеюсь, Роман Александрович, каникулы принесут вам отдохновение. Училище, конечно, место достойное, но молодому человеку нужна передышка. Как прошли ваши последние дни? Слышал, вы вошли в десятку лучших. Похвально.

Я слегка смутился, не привыкший к похвале:

– Да, неожиданно, – признался я. – Я внутренне готовился скорее к наказанию, чем к тому, что окажусь в десятке лучших.

Лев Миронович хмыкнул, и его глаза блеснули.

– Ваш комендант, кажется, временами слишком суров. А что до успехов, ваша бабушка будет рада. Она всегда говорила, что в вас есть… потенциал.

Я кивнул, не зная, что ответить. Слово «потенциал» прозвучало как намёк на что-то большее, чем просто хорошие оценки. Я отогнал эти мысли и уставился в окно, где уже мелькали первые деревья.

Дворецкий вдруг заметил фляжку, торчащую из кармана моего мундира. Его бровь чуть приподнялась, и в его взгляде мелькнуло что-то подозрительное.

– Роман Александрович, – сказал он, понизив голос, – позвольте полюбопытствовать. Что у вас во фляжке? Неужели… – он сделал паузу, будто подбирая слово, – горячительное?

Я чуть не поперхнулся от неожиданности, но быстро взял себя в руки и вытащил фляжку, лихорадочно соображая, что ответить, ну не правду же, в самом деле. Сомневаюсь, что в таком случае дворецкий останется таким же лояльным и доброжелательным.

– Вода, – сказал я, стараясь звучать уверенно. – Просто вода. Часть экипировки. У нас кроссы по пятнадцать-двадцать километров, знаете ли. Без воды такое дается сложно.

Я открутил крышку и протянул фляжку ему, молясь, чтобы Банник не решил устроить сцену. Дворецкий взял её, повертел в руках. Его взгляд скользнул по мне, будто проверяя, не вру ли я, но потом он кивнул, возвращая фляжку.

– Разумно, – сказал он. – В училище, вижу, вас научили предусмотрительности. Это хорошо.

Я убрал фляжку, чувствуя, как потеют ладони. Банник, похоже, затаился, и я мысленно поблагодарил его за молчание.

Лев Миронович тем временем продолжил:

– Кстати, Роман Александрович, мы сделаем небольшую остановку в городе, на Большой Русиновской. Там находится швейное ателье госпожи Пауковой, Паулины Семёновны. Она снимет с вас мерки для новой одежды. Ходить в… таком виде, – он окинул взглядом мой потрёпанный мундир, – в Озеровке недозволительно. Я заберу готовую одежду позже.

Я посмотрел на свой мундир – выцветший, с парой пятен, которые не отстирались, – и невольно согласился. В поместье бабушки, где всё, наверное, дышит стариной и величием, я буду выглядеть, как бродяга.

– Хорошо, – кивнул я. – Спасибо, Лев Миронович.

Он чуть улыбнулся, возвращаясь к своему обычному невозмутимому виду.

– Это моя работа, Роман Александрович. А теперь отдыхайте. Дорога в Озеровку не близкая, но, надеюсь, приятная.

Я откинулся на сиденье, глядя, как за окном мелькают поля, сменяющиеся лесами.

Машина плавно остановилась на Большой Русиновской – не парадной, но солидной улице Иркутска, где купеческие особняки соседствовали с современными административными зданиями. Здесь не было помпезности центральных проспектов, но чувствовалась основательность большого сибирского города: широкие тротуары, литые чугунные ограды и солидные подъезды, помнившие ещё эпоху золотой лихорадки.

Ателье госпожи Пауковой ютилось в одном из таких домов – массивном кирпичном здании с характерными для иркутского модерна полукруглыми окнами.

Вывеска из чёрного мрамора с золотыми буквами «П.С. Паукова. Ателье» висела несколько кривовато, будто её вешали после хорошего застолья. Тяжёлые портьеры в витрине не столько скрывали интерьер, сколько защищали от яркого сибирского солнца, а под крыльцом неизменно сидел рыжий дворовый кот, встречавший клиентов равнодушным взглядом своих жёлтых глаз.

Это место знал весь город, потому что госпожа Паукова шила настолько хорошо, что этот ее талант перевешивал её скверный характер и странные часы работы.

Лев Миронович вышел первым, его трость глухо стукнула о брусчатку, и он жестом пригласил меня следовать.

– Роман Александрович, прошу, – сказал он, открывая дверь. – Не задерживайтесь. Госпожа Паукова ценит пунктуальность.

Я выбрался из машины, Яр молчал всю дорогу, но я чувствовал его присутствие – лёгкое покалывание на затылке, как всегда, когда он был рядом, но не показывался. Похоже, он подозревал, что Лев Миронович может его заметить, и решил не рисковать. Я мысленно поблагодарил его за это, хотя и скучал по его обычным подколкам.

Лев Миронович подошёл к двери ателье и трижды стукнул бронзовым молотком, висевшим на двери. Звук был звонким, почти торжественным, и я невольно выпрямился, чувствуя себя не в своей тарелке.

Дверь открылась почти мгновенно, и на пороге появился мужчина – высокий, худощавый, в чёрном сюртуке, с идеально завязанным галстуком и таким же неэмоциональным и чопорно-вычурным выражением лица, как у Льва Мироновича.

Ещё один дворецкий. Его глаза, острые, как иглы, скользнули по нам, задержавшись на моём потрёпанном мундире чуть дольше, чем мне хотелось бы.

– Лев Миронович, – произнёс он, слегка наклонив голову, но с ноткой, которая выдавала лёгкое высокомерие. – Какая честь. Госпожа Паукова предупреждала о вашем визите.

– Фёдор Иванович, – ответил Лев Миронович, его голос был ровным, но я уловил в нём тень насмешки. – Рад видеть, что вы всё ещё храните традиции дома Пауковой.

Фёдор Иванович чуть прищурился, словно оценивая, не скрыт ли в словах Льва подвох, но тут же улыбнулся, показывая идеальные зубы.

– Как и вы, Лев Миронович, – сказал он, отступая в сторону. – Прошу, господа. Молодой господин, полагаю, внук графини Озеровой?

– Именно так, – кивнул Лев, кладя руку мне на плечо. – Роман Александрович здесь для снятия мерок. Графиня желает, чтобы он выглядел достойно.

Я почувствовал, как щёки горят. Всё это – дворецкие, ателье, графиня – казалось слишком далёким от училища, казармы, Форта.

Фёдор Иванович окинул меня ещё одним взглядом, но на этот раз его улыбка была чуть теплее.

– Разумеется, – сказал он. – Следуйте за мной.

Мы прошли через узкий коридор, где воздух был густо пропитан терпким ароматом лаванды с едва уловимыми нотами свежемолотого кофе, доносящимися из дальних комнат.

Приёмная встретила нас внезапной тишиной и роскошью, что совсем не вязалось со скромным фасадом.

Комната, небольшая, но безупречно продуманная, дышала старинным шиком: стены, обитые тёмно-зелёным бархатом с лёгким ворсистым блеском, поглощали звуки, создавая ощущение, будто мы попали внутрь драгоценной шкатулки. В центре стоял низкий столик из тёмного ореха, на котором хрустальный графин с водой переливал радужными бликами, а рядом аккуратной стопкой лежали журналы мод в кожаных переплётах.

Но главным украшением комнаты было зеркало в золочёной раме с затейливым орнаментом – настоящее произведение искусства, занимающее полстены.

Где-то в глубине ателье тикали старинные часы, их ритмичный стук смешивался с едва слышным шорохом тканей за закрытой дверью мастерской.

Глава 25

Дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и вошла госпожа Паукова.

Маленькая, сухонькая, с глазами-бусинками, которые блестели, как у вороны, она двигалась с такой скоростью, что её руки, похожие на паучьи лапки, казались размытым пятном.

На ней было строгое платье тёмно-синего цвета, а волосы, убранные в тугой пучок, украшала серебряная заколка в форме паука.

– Роман Александрович Озеров! – воскликнула она, её голос был высоким, но тёплым, как будто она давно меня ждала. – Какой миленький молодой человек! Вылитая ваша мама, те же глаза, тот же подбородок! Ох, как же я шила для неё, для Елизаветы Прокофьевны, платья – загляденье!

Я замер, не ожидая, что моё сходство с мамой, о которой я почти ничего не помнил, так внезапно всплывёт.

Лев Миронович кашлянул, словно напоминая о деле, но Паукова уже подлетела ко мне, её бусины-глаза сияли.

– Ну-с, приступим! – сказала она, хлопнув в ладоши. – Девочки, мерки!

Из соседней комнаты, как по команде, выскочили три девушки – молодые, в одинаковых серых платьях, с измерительными лентами в руках. Они окружили меня, как стая воробьёв, и начали снимать мерки с такой скоростью, что я едва успевал следить. Одна мерила плечи, другая – талию, третья – длину рук, и всё это сопровождалось их тихим щебетанием и лёгкими уколами булавок.

Я стоял, как столб, не понимая, что происходит, чувствуя себя манекеном.

– Э-э… – начал я, но Паукова только махнула рукой:

– Не дёргайтесь, Роман Александрович! Это минутное дело! Мы сделаем из вас настоящего барона, не то, что этот… мундир.

И Паулина Семёновна очень пренебрежительно осмотрела мою форму.

Я покосился на Льва Мироновича, надеясь на поддержку, но тот лишь сдержанно улыбнулся, явно наслаждаясь моим замешательством.

Где-то в голове раздался знакомый смешок Яра, хотя самого его я не видел.

– Ох, Ром, ты как кукла на ярмарке! – донёсся его шёпот, и я услышал звонкий смех, который тут же оборвался, словно Яр боялся выдать себя. – Берегись, а то они тебя в бархатный камзол нарядят!

Я стиснул зубы, стараясь не ответить вслух, чтобы не выглядеть сумасшедшим.

Девушки тем временем закончили, одна из них что-то быстро записала на планшете, а Паукова, оглядев меня с ног до головы, кивнула:

– Прекрасно! Всё готово. Лев Миронович, одежду я подготовлю чрез пару дней. Будет как раз для молодого господина – строго, но с достоинством.

– Благодарю, Паулина Семёновна, – ответил Лев Миронович, слегка наклонив голову. – Как всегда, полагаюсь на ваш вкус.

– О, не сомневайтесь, – улыбнулась она, её глаза-бусинки блеснули. – А вы, Роман Александрович, передайте графине мой поклон. И приходите ещё, если понадобится что-то подшить!

Я кивнул, всё ещё в лёгком шоке от этого вихря лент и булавок. Фёдор Иванович проводил нас до двери, обменявшись с Львом Мироновичем ещё парой любезностей, в которых я уловил лёгкое профессиональное соперничество – будто два фехтовальщика меряются клинками.

Когда мы вышли на улицу и сели в машину, я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает.

Машина тронулась, и Большая Русиновская осталась позади.

Мой мундир, потрёпанный и выцветший, лежал в саквояже, а я теперь был в простом укороченном пальто, которое Лев Миронович, заранее припас. Фляжка с Банником в кармане брюк чуть грела бок. Яр молчал – ни подколок, ни смеха, только лёгкое покалывание на затылке, будто он затаился где-то в тени.

За окном мелькали ноябрьские поля, серые и унылые, с редкими пятнами голых деревьев. Лев Миронович сидел впереди, рядом с водителем, его трость покоилась между колен, а лицо, как всегда, было невозмутимым. Он изредка бросал на меня взгляды в зеркало заднего вида, и я невольно напрягался.

– Роман Александрович, – вдруг сказал Лев Миронович, его голос был ровным, но с лёгкой ноткой любопытства. – Вы выглядите… задумчивым. Всё в порядке?

– Да, – ответил я, стараясь звучать небрежно. – Просто… думаю об Озеровке. Я, кажется, никогда там не был.

Он кивнул, но его глаза снова скользнули по мне, будто искали что-то.

Машина катила по узкой дороге, и я заметил, что пейзаж изменился: поля сменились густым лесом, а дорога стала петлять вдоль реки. Вода была тёмной, почти чёрной, но в ней отражалось серое небо, и что-то в этом отражении заставило моё сердце стукнуть сильнее. Дар. Я чувствовал его – тепло в груди, как тогда у колодца в училище.

Вдруг машина замедлила ход. Водитель, молчаливый бородач в форменной фуражке, пробормотал что-то нецензурное про мост впереди, за что получил укоризненный взгляд Оводова.

Я пригляделся: старый каменный мост, покрытый мхом, перекидывался через реку, но что-то было не так. Вода под мостом бурлила, закручиваясь в водовороты. Я почувствовал, как тепло в груди стало жаром.

– Стойте, – сказал я, сам не понимая, зачем. – Остановите машину.

Лев Миронович повернулся, его бровь приподнялась.

– Роман Александрович? – начал он, но я уже открыл дверь и выскочил наружу.

Река была холодной, её запах – сыростью и чем-то древним – ударил в нос. Я подошёл к началу моста, чувствуя, как дар пульсирует в венах. Вода под мостом закручивалась всё сильнее, и в центре водоворота я увидел… тень. Не отражение, а что-то живое.

Я невольно протянул руку, и вода откликнулась – тонкая струя поднялась, как живая, обвивая мои пальцы. Мои глаза отразились в ней, и я почувствовал, как что-то шепчет – не словами, а ощущением, будто река знает меня.

– Роман Александрович! – голос Льва Мироновича резанул воздух. Он стоял рядом, его трость стукнула о камни моста, а глаза сузились, глядя на воду. – Отойдите. Немедленно.

Я обернулся, но не двинулся с места. Вода всё ещё держала мою руку, и я чувствовал, как она тянет, зовёт. Яр, наконец, решил объявиться – его призрачная фигура вынырнула из тени под мостом, глаза горели, а голос был хриплым от тревоги.

– Ром, не дури! – прошипел он, зависнув рядом. – Это не просто река. Что-то в ней есть. И твой лакей, похоже, тоже это чует.

Лев Миронович, к моему удивлению, не смотрел на Яра, но его рука сжала трость, и я заметил, как серебряный набалдашник блеснул, в нём загорелись руны. Ну конечно, – подумал я с сарказмом, – не может быть у моей бабушки обычного дворецкого. Чувствовал же, что с ним что-то не так. Нужно доверять интуиции.

– Это не опасно, – сказал я, хотя сам не был уверен. – Я… чувствую её. Воду. Она… живая.

Лев Миронович шагнул ближе, его взгляд метнулся от меня к реке. Его пальцы сильнее сжали трость. Яр, всё ещё прячущийся в тени, фыркнул, но его глаза были прикованы к водовороту, который теперь затихал.

И вдруг я услышал его – тонкий, звонкий голос, похожий на хрустальный колокольчик, но с ноткой отчаяния. Он доносился из воды, где только что была тень. Я замер, чувствуя, как тепло дара в груди вспыхнуло сильнее.

– Помогите! – голос был детским, дрожащим. – Эй, ты, с белыми волосами! Ну же!

Я шагнул ближе к краю берега, игнорируя предостерегающий взгляд Льва Мироновича. Вода снова закрутилась, и теперь я увидел его ясно: маленький речной дух, похожий на мальчишку лет десяти, с зелёными, как тина, волосами и огромными глазами цвета речной гальки. Он барахтался в водовороте, его полупрозрачное тело то и дело растворялось в брызгах. На шее у него был запутавшийся кусок старой рыбацкой сети, который тянул его вниз.

– Держись! – крикнул я, не думая.

Мои руки сами потянулись к воде, и я почувствовал, как она откликнулась – тёплая, живая, как часть меня. Тонкие струи поднялись, обвивая сеть, и начали осторожно её распутывать. Дар работал почти сам по себе, но я направлял его, представляя, как вода освобождает мальчишку.

– Роман Александрович, – голос Льва Мироновича был резким, но я не обернулся. – Это может быть ловушка!

– Это ребёнок, – огрызнулся я, чувствуя, как пот выступает на лбу. – Он в беде.

Яр, к моему удивлению, склонился ближе к воде и хмыкнул, разглядывая духа.

– Ну, Ром, это не просто ребёнок, – сказал он, его голос был смесью насмешки и уважения. – Это малец. Водяник, только маленький еще. Но… да, он влип. Сети – людская дрянь, даже духам мешают.

Маленький водяник, наконец, вырвался из сети, которую вода унесла в сторону. Он вынырнул, брызнув на меня холодными каплями, и расхохотался – звонко, как ручей.

– Ха! А ты молодец, белобрысый! – сказал он, паря над водой. Его глаза блестели, а зелёные волосы торчали во все стороны, как водоросли. – Я Венька, речной малец! Запутался в этой дурацкой сетке, а она, между прочим, с железом была, брр!

Он передёрнул плечами, будто от холода, и ухмыльнулся.

– Ты кто такой? Вода тебя слушается, как мою мамку!

Я невольно улыбнулся, хотя сердце всё ещё колотилось. В голове раздался злорадный голос Яра:

– Вот, скажи мне, Озеров. Это тебя тянет к всякой речной нечисти, или её к тебе? В пору бестиарий начинать писать. – Недовольно проворчал Яр, и я заметил, как он растворился в тени моста.

– Я Роман, – сказал я, опуская руки и не обращая внимания на ворчание Яра.

Вода успокоилась, но я всё ещё чувствовал её тепло в пальцах.

– А ты… как тут оказался?

Венька плюхнулся на воду, словно на стул и начал болтать ногами, брызгая во все стороны.

– Да рыбаки тут шастали, сеть кинули, а там сомики маленькие. Им нельзя в сеть. А она с железкой! – пожаловался он. – Железо нас, речных, ослабляет. Я и застрял. А ты – бац! – и спас. Ты, небось, из Озеровых, да? У вас же феи в гербе, да? Так ты, небось, вила? Да? Воду подчинять можешь, да?

Я моргнул, не ожидая такого количества вопросов, хотя похоже ответы ему были не нужны. И откуда он знает про Озеровых?

Лев Миронович кашлянул, его взгляд стал ещё острее.

– Роман Александрович, – сказал он, его голос был холодным, но спокойным. – Нам пора. Река… непредсказуема.

– Погоди, дядька!

Венька подлетел ближе, его глаза округлились, когда он разглядел Льва.

– Ой, ты ж…! – и тут он закрыл рот ладошкой, – ух, круто! Но страшновато.

Он хихикнул и повернулся ко мне.

– Слушай, белобрысый, приходи к реке ещё, ладно? Я тебе жемчужину речную подарю! Или песенку спою!

Я невольно улыбнулся.

– Ладно, Венька, приду. – Сказал я. – Но ты держись подальше от сетей, хорошо?

– Ага! – он подмигнул и нырнул в воду, брызнув напоследок так, что мое пальто промокло до нитки. Река снова стала спокойной, будто ничего и не было.

Лев Миронович молча указал на машину, и я забрался внутрь, всё ещё ощущая тепло дара в груди. Машина тронулась, и река осталась позади, но я чувствовал, что она всё ещё смотрит мне вслед.

Озеровка была всё ближе, и с каждым километром я чувствовал, как внутри растёт смесь предвкушения и тревоги.

Машина катила по дороге, и пейзаж за окном постепенно менялся: серые поля сменились лесами, а затем открылась деревня Озеровка. Я прильнул к стеклу, пытаясь разглядеть её получше.

Дома стояли крепкие, с резными наличниками, будто выточенными искусным мастером. Дороги были ровными, без единой колдобины, а в палисадниках, несмотря на ноябрьскую серость, виднелись аккуратно подстриженные кусты и первые следы осенних уборок.

Озеровка не выглядела нищей глубинкой – здесь чувствовался достаток, какой-то спокойный, уверенный ритм жизни. Я пытался вспомнить, бывал ли я тут раньше, но в голове была пустота.

Мама умерла, когда рожала меня, а отец, поглощённый делами клана, редко брал меня с собой куда-то, кроме учебных лагерей.

Летние каникулы мы проводили на границе, где нас гоняли по полигонам и учили выживать, пока отец встречался с какими-то важными людьми.

После его смерти всё это закончилось – остались только домашние учителя, строгие и занудные, да дядя, который, похоже, нарочно держал меня подальше от Озеровки. Может, боялся, что я проболтаюсь бабушке о каких-то его делах, не понимаю, о чем мог проболтаться ребенок.

– Озеровка, Роман Александрович, – сказал Лев Миронович, заметив мой интерес.

Его голос был, как всегда, ровным, но с лёгкой гордостью.

– Ваша родовая деревня. А впереди – поместье. Лакус. Так его назвал ваш дед. «Озеро» на латыни. Утверждал, что Озеровы должны жить в Озере, хотя никакого озера тут и в помине нет.

Я моргнул, пытаясь вспомнить хоть что-то о деде или поместье, но название – Лакус – звучало чужим.

Я кивнул, не желая показывать, как мало знаю о своём прошлом.

Машина замедлила ход у массивных кованых ворот. Забор вокруг поместья был высоким, но не глухим – изящные ажурные решётки позволяли видеть территорию.

На каждом столбе мерцал фонарь, и я заметил на них герб: стилизованные лучи света, расходящиеся из центра, а в середине – силуэт феи с крыльями, как у бабочки, такими живыми, что казалось, они вот-вот затрепещут.

Я невольно сжал фляжку в кармане, вспомнив Ведогоню и её слова о вилах. Совпадение? Или что-то большее?

Ворота открылись бесшумно, и перед нами предстал Лакус – главный дом, нет, дворец во всём своём величии. Три этажа светло-бежевого камня, бесчисленные окна, из которых лился тёплый янтарный свет, массивные дубовые двери с бронзовыми ручками в виде тех же фей. Всё это выглядело роскошно, но… уютно, как будто дом не просто ждал меня, а радовался моему приезду.

Я почувствовал, как что-то тёплое шевельнулось в груди, но тут же подавил это чувство. Слишком много вопросов.

Машина остановилась у парадного подъезда. Лев Миронович вышел первым, его трость глухо стукнула о гравий, и он жестом пригласил меня следовать.

– Добро пожаловать домой, Роман Александрович, – сказал он, и в его голосе мелькнула редкая мягкость. – Лакус ждал вас.

Я выбрался из машины, сжимая саквояж, и посмотрел на дом. Он был огромным, но не подавлял, а словно звал войти. Я вдруг понял, что не помню этого места. Ни деревни, ни поместья.

– Идёмте, – сказал Лев Миронович, направляясь к дверям. – Графиня ждёт.

Я шагнул вперёд, и дубовые двери Лакуса открылись, словно приглашая меня в новую главу моей жизни. Мы с Львом Мироновичем шагнули в просторный холл.

Полы из тёмного дерева блестели, отражая свет хрустальной люстры, а стены украшали портреты в тяжёлых рамах – мужчины и женщины с суровыми лицами, но с глазами, в которых угадывалась та же искра, что я видел у себя глазах, глядя в зеркало.

Запах старого дерева и воска смешивался с лёгким ароматом ванили, и я почувствовал, как что-то тёплое шевельнулось в груди, будто дом действительно меня узнавал.

Лев Миронович остановился и указал на широкую лестницу, ведущую на второй этаж.

– Графиня ждёт вас в малой гостиной, Роман Александрович, – сказал он, его голос был мягче обычного. – Я распоряжусь о вашем багаже. Идите, не заставляйте её ждать.

Я кивнул, сжимая ручку саквояжа чуть сильнее, чем нужно, и начал подниматься по лестнице. Яр, как назло, молчал – то ли боялся выдать себя, то ли просто наслаждался моментом, затаившись где-то в тени.

Малая гостиная оказалась уютной комнатой с высоким потолком, украшенным лепниной, и большими окнами, за которыми уже сгущались ноябрьские сумерки.

В центре стоял круглый стол, накрытый белой скатертью с вышитыми феями – опять этот герб Озеровых. На столе дымился чайник, рядом – фарфоровые чашки и блюдо с печеньем, от которого пахло ванилью и мёдом.

Но всё моё внимание тут же приковала она – Аграфена Федосеевна Озерова, графиня.

Она стояла у окна, высокая, статная, с прямой спиной, несмотря на возраст. Её седые волосы были уложены в строгую, но элегантную причёску, а тёмно-зелёное платье, простое, но безупречно скроенное, подчёркивало её властный вид. В руке она держала трость с серебряным набалдашником в форме феи, и её пальцы, унизанные тонкими кольцами, слегка постукивали по нему.

Она повернулась, услышав мои шаги, и её лицо – строгое, с резкими чертами и холодными серыми глазами – вдруг смягчилось. В её взгляде вспыхнула такая тёплая радость, что я замер, не ожидая этого.

– Роман, – сказала она, её голос был низким, но тёплым, с лёгкой хрипотцой, как будто она сдерживала эмоции. – Мой мальчик.

Она шагнула ко мне, и я вдруг почувствовал, как её руки – сильные, но мягкие – обняли меня. От неё пахло корицей и крепким черным чаем. Я неловко обнял её в ответ, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Я не помнил её, но это объятие было таким… родным.

– Бабушка, – выдавил я, отступая на шаг. – Я… рад вас видеть.

Она улыбнулась, и её глаза, всё ещё холодные, как лёд, теперь блестели от чего-то, что я мог назвать только любовью.

Август 2025