Читать книгу: «Архитектор счастья»

Пролог

Если бы кто-то сказал Сане Ковалёву, что этот рассвет он запомнит на всю жизнь, он бы, наверное, послал этого кого-то в известном направлении. Потому что запоминать тут было нечего: холодная вода, гнилой мостик, проклятия рыбаков и синяя краска, которая въелась в его новые туфли так, будто собиралась остаться там навсегда.

Туфли, кстати, были почти новые. Мама отдала за них последние пять тысяч - огромные деньги по тем временам. В Москве такие, наверное, стоили все двадцать, но в Задрищенске и пять тысяч было перебором. «На выпускной, — сказала мама. — Чтобы люди не думали, что мы нищие». Саня тогда подумал, что люди и так знают, что они нищие, но спорить не стал.

И вот теперь синяя краска. Отквыривается плохо. Въелась. Как всё в этом чёртовом селе.

— Сань, ты чего такой кислый? — спросила Агата, болтая ногами в воде.

Она сидела рядом, на том же гнилом мостике, и, в отличие от него, выглядела так, будто ей было абсолютно всё равно на туфли, краску и весь остальной мир. На ней было Валькино свадебьное платье, а под ним выцветшие джинсы. Выпускной наряд. Класс.

— Туфли испортил, — буркнул Саня, продолжая скрести ногтем по синей кляксе. — Мать убьёт.

— А зачем ты в туфлях на мостик полез?

— А где мне ещё их пачкать? На танцах я уже наступил в чью-то жвачку. Три раза.

Агата хмыкнула. Это был не смех — так, лёгкое движение губ, которое означало: «Сам дурак, но я тебе этого не скажу, потому что мы вроде как друзья».

Они дружили с первого класса. Дружили — это, конечно, громко сказано. Скорее, терпели друг друга, потому что в Задрищенске выбор был невелик: или ты дружишь с тем, кто живёт через два дома, или ты дружишь с гусём. А гусь, как показала практика, друг так себе — клюётся.

— Слушай, — сказала Агата, глядя на восток, где небо уже начинало светлеть. — А чего ты вообще на мостик полез? Все уже разошлись. Танцы кончились. Дискотека кончилась. Даже учителя ушли. А ты сидишь тут, туфли трёшь.

— А ты? — парировал Саня. — Ты-то чего не ушла?

— А мне нравится, — просто сказала она. — Сидеть. Ногами болтать. Смотреть, как солнце встаёт.

— Романтик, — фыркнул Саня.

— Дурак, — ответила Агата.

Наступила тишина. Неловкая такая, какая бывает только между людьми, которые знают друг друга слишком долго, чтобы говорить о важном, но недостаточно долго, чтобы молчать о нём.

На том берегу завозились рыбаки. Дядя Витя и дядя Коля — местные легенды, которые, казалось, вообще никогда не спали. Они сидели в своей лодке с удочками и, судя по всему, уже успели выпить. Несколько раз.

Дурацкий выпускной, дурацкие туфли, дурацкий мостик, который они выкрасили в синий, потому что кто-то сказал, что так будет «прикольно». А получилось как всегда — криво, нелепо, и теперь дяде Вите с дядей Колей есть что вспоминать следующие десять лет.

— Сань, — сказала Агата, когда прошло минут пять.

— М?

— А завтра ты уезжаешь?

— Ага. Поезд в семь.

— В семь утра?

— В семь.

— А ты успеешь?

— Успею. Я уже собрался. Рюкзак у бабушки. Документы в кармане. Билет в другом кармане.

— А туфли?

— Что туфли?

— Ты в них поедешь? В синих?

Саня посмотрел на свои туфли. Они были синими. Не везде, но так, что сразу бросалось в глаза.

— Не знаю, — сказал он. — Может, сойдёт за дизайнерское.

— За дизайнерское? — усмехнулась Агата. — В Задрищенске?

— В Москве не будут знать, откуда я. Скажу, что так и надо.

— А если спросят?

— Скажу, что это краска. Которая не смывается. Как память о детстве.

— О детстве, — повторила Агата. — И что ты будешь помнить?

— Не знаю, — честно сказал Саня. — Может, этот мостик. Может, рыбаков. Может, тебя.

Она не ответила. Сидела, смотрела на воду, болтала ногами. Её джинсы уже намокли, но ей, кажется, было всё равно.

— Агат, — сказал Саня.

— М?

— А ты… ты будешь скучать?

Она повернулась к нему. В её глазах, в свете начинающегося рассвета, он увидел что-то такое, чего не замечал раньше. Или замечал, но не придавал значения.

— Буду, — сказала она. — А ты?

— И я.

Они замолчали. Саня чувствовал, что должен сказать что-то ещё. Что-то важное. То, что вертелось на языке весь этот год, а может, и дольше. Но слова не шли. Или шли, но он их боялся.

— Сань, — сказала Агата.

— М?

— Ты когда-нибудь вернёшься?

— Вернусь, — сказал он, не думая. — Обязательно.

— Когда?

— Не знаю. Но вернусь.

— А если не вернёшься?

— Вернусь, — повторил он. — Честное слово.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула, будто проверяла что-то для себя.

— Ладно, — сказала она. — Вернёшься — вернёшься. А не вернёшься — я сама приеду. В Москву. Найду тебя. И туфли твои синие покажу. Всем. Чтобы знали, какой ты был дурак.

— Я не дурак, — сказал Саня.

— Дурак, — твёрдо сказала Агата. — Самый большой дурак в Задрищенске.

— А почему?

— Потому что сидишь тут, туфли трёшь, а надо бы… — Она запнулась.

— Что?

— Неважно.

Она отвернулась к реке. Солнце уже показалось из-за горизонта — сначала краешек, потом полдиска. Вода заискрилась, заиграла золотом. На том берегу дядя Витя закурил. Дядя Коля что-то сказал, и они оба засмеялись.

— Агат, — сказал Саня.

— М?

— Можно я тебе кое-что скажу?

— Говори.

Он посмотрел на неё. На её выгоревшие волосы, на футболку с динозавром, на джинсы с дыркой, на руки, такие же синие, как у него. И понял, что не может. Или может, но не сейчас. Или сейчас, но не здесь.

— Ты… — начал он.

— Агата! — заорал вдруг дядя Витя с того берега. — Агата, ты там? Мостик-то трещит! Слезайте, пока не рухнул!

Они посмотрели вниз. Доски, на которых они сидели, жалобно скрипели. Не то чтобы прямо сейчас готовы были провалиться, но выглядели они не очень.

— Ладно, — сказала Агата, вставая. — Пойдём. А то бабушка ругаться будет.

Она встала, отряхнула джинсы. Саня тоже встал. Они стояли на мостике, смотрели друг на друга, и солнце светило им в спины.

— Сань, — сказала Агата.

— М?

— Ты это… в Москве не пропади. Пиши. Звони. В гости приезжай. Или я приеду.

— Хорошо, — сказал он. — Обязательно.

Она кивнула. Потом наклонилась, сняла с ноги кроссовок, вылила из него воду, надела обратно.

— Всё, — сказала она. — Пойду. А то бабушка убьёт. Она вчера сказала, что если я не приду до рассвета, то закроет дверь.

— А ты?

— А я через окно залезу. Она всегда забывает закрыть. Спит.

Она пошла по тропинке. Саня стоял, смотрел ей вслед. Его туфли скрипели на гравии, синяя краска на пальцах уже начинала сохнуть.

— Агата! — крикнул он.

Она обернулась.

— Что?

— Я… — Он запнулся. — Я тебе… позвоню. Когда приеду.

— Позвони, — сказала она. — И туфли почисть. А то в Москве засмеют.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая потом будет сниться ему пятнадцать лет. И ушла. Не оглядываясь.

Саня остался один. На мостике. С синими туфлями. С синими руками. С чувством, что он только что упустил что-то очень важное.

— Дурак, — сказал он себе.

— Дурак, — согласился дядя Витя с того берега. — Иди уже, дурак. А то поезд пропустишь.

Саня вздохнул, развернулся и пошёл. Туфли скрипели. Краска на пальцах трескалась. Где-то за спиной вставало солнце, которое он, наверное, запомнит на всю жизнь.

На том берегу дядя Витя смотрел ему вслед, покачивая головой.

— Дурак, — сказал он.

— Кто? — спросил дядя Коля.

— Оба, — сказал дядя Витя. — Оба дураки.

— А она чего ждала? — спросил дядя Коля.

— А кто ж её знает. Может, слов. Может, глупости. Может, просто так. Молодые — они все дураки.

— А мы? — спросил дядя Коля.

— А мы — рыбаки, — сказал дядя Витя. — Мы умные. Мы на рассвете рыбу ловим. А не в любовь играем.

Он закинул удочку. Поплавок качнулся на воде. На том берегу уже никого не было. Только синий мостик, который они никогда больше не увидят таким, как сейчас.

Или увидят. Через пятнадцать лет.

Но это уже другая история.

Глава 1. (Не)добро пожаловать домой

Пятнадцать лет спустя

Джип застрял в гусаке.

Нет, это звучало не так, как хотелось бы. Гусь, если что, был жив. Более того — гусь был зол. Очень зол. Он стоял посреди просёлочной дороги, раскинув крылья, и смотрел на сияющий чёрный внедорожник так, будто это лично Александр Павлович Ковалёв, успешный московский архитектор, собственноручно склевал его жену.

— Пошёл вон, — сказал Саня, нажимая на клаксон.

Гусь не пошёл вон. Гусь сделал шаг вперёд.

— Это что за ерунда? — пробормотал Саня, глядя на навигатор. Тот показывал, что до конечной точки маршрута — село Задрищенск, административный центр которого находился где-то между «забудь» и «и не вспоминай» — оставалось три километра. Три километра гусиной оккупации.

Он вышел из машины. Кроссовки «Гуччи» — прости господи, зачем он их вообще купил — тут же утонули в чём-то мягком и подозрительно тёплом. Дорога представляла собой не асфальт, а месиво из глины, прошлогодних листьев и того, о чём лучше не думать.

— Эй! — крикнул Саня в сторону единственного дома на горизонте. — Это чей гусь?

Дом молчал. Гусь тоже молчал, но его молчание было угрожающим.

— Я вас застрелю! — крикнул Саня для острастки. Пистолета у него, разумеется, не было, но гусь об этом не знал.

Дверь дома скрипнула. Из неё вышла женщина.

Саня не узнал её сначала. Ну как можно было узнать? Пятнадцать лет — это срок. Пятнадцать лет назад она носила косички и джинсы с дыркой на коленке, которую сама же и протерла, лазая по деревьям. Сейчас на ней был странный вязаный кардиган всех цветов радуги — будто радуга переблевала овцу, — резиновые сапоги в крупный горох и широкие штаны, какие носят буддистские монахи, если у них выходной.

— Гусь убери, — сказал Саня тоном человека, привыкшего, чтобы его слушались.

Женщина посмотрела на гуся. Потом на Саню. Потом на джип. Потом снова на Саню.

— Коля, фас, — сказала она спокойно.

Гусь по имени Коля радостно зашипел и рванул к Сане. Саня, забыв про все свои московские регалии, взвизгнул и запрыгнул на капот.

Женщина рассмеялась.

И тут он узнал этот смех. Так смеяться умела только одна девчонка на свете — взахлёб, с присвистом, до колик. Так смеялась Агата, когда он в детстве упал с велосипеда и приземлился прямо в крапиву. Так смеялась Агата, когда они украли у рыбака дядя Вити червей и выпустили их в церкви.

— Агата? — выдавил он, сидя на капоте собственного джипа и пытаясь сохранить достоинство.

— Саня? — Она вытерла слёзы смеха. — А ты чего на машину залез? Слазь, Коля не кусается. Почти.

— Что значит «почти»?!

— Ну, однажды он откусил палец почтальону. Но тот сам виноват, лез не туда. Слазь, говорю.

—Почтальону... - глаза Сани стали по пять копеек Российской империи. На что Агата хмыкнула и добавила

— Ну не прям откусил. Клацнул. А пальца у того уже не было, но это знают не все в деревня, поэтому страшилка такая существует для местной детворы. Ладно, герой, слазь с капота.

Саня слез. Гусь Коля, убедившись в своей победе, гордо удалился в кусты. Навигатор, будто издеваясь, сообщил: «Вы прибыли».

— Ты… — Саня запнулся. — Ты здесь живёшь?

— А ты зачем приехал? — ответила Агата вопросом на вопрос. — Я слышала, какой-то московский мажор хочет купить землю под посёлок. Неужели это ты?

— Я не мажор, — обиделся Саня. — Я архитектор. У меня своё бюро.

— Ага. И гуся испугался. Пойдём, — она развернулась и пошла к дому, даже не обернувшись. — Бабушка чай заварила. Только ты это… туфли вытри. У нас ковёр персидский.

Ковёр персидский оказался тряпкой с надписью «Мурманск — привет!», которая лежала прямо у входа.

В доме пахло пирогами, старыми книгами и чем-то ещё, что Саня не мог определить. Может быть, детством. Может быть, тем, чего ему так не хватало все эти пятнадцать лет в стеклянно-бетонных джунглях.

Из кухни выглянула бабушка. Маленькая, сморщенная, с пронзительными голубыми глазами — такими же, как у Агаты.

— Это кто? — спросила бабушка.

— Саша, — представился Саня. — Я… ну, мы раньше…

— А, Санька-поганька, — кивнула бабушка. — Тот самый, который на рассвете сбежал. Проходи, чего встал. Только хлеб не ешь, он свежий. Агата, дай ему вчерашний, свежий для нас и деда Митяя.

— Деда Митяя нет уже пять лет, бабушка, — вздохнула Агата.

— Ну и что? А вдруг придёт?

Саня сел на табуретку, которая немедленно жалобно скрипнула. Он огляделся: выцветшие занавески, печка, на которой дрых рыжий кот размером с небольшого барсука, и стопка газет "ЗОЖ" за последние тридцать лет. Это вам не по тик-токам и инстаграму лечиться, это знания всех пенсионеров страны, где пищевая сода и уксус выведут все шлаки из организма, а скелет обновится до заводских настроек. Ну а если, что пошло не так, то они на могиле Сталина готовы поклясться, что значит, это была порча, вариантов больше нет.

— Ты серьёзно хочешь строить здесь коттеджи? — спросила Агата, ставя перед ним кружку с мутным чаем (заварка была явно четвёртая).

— Не коттеджи, — поправил Саня, чувствуя себя идиотом. — Элитный посёлок. С прудом, парком и…

— С гусями?

— Гусей я депортирую.

Бабушка фыркнула из-за печки:

— Ты сначала Колю депортируй. Он тебя самого депортирует, огрызок городской.

Агата села напротив. Без косы, без дырки на коленке, но с тем же самым взглядом — насмешливым и тёплым одновременно. Саня почувствовал, как в груди что-то сжалось. Или, может быть, разжалось. Он не понял.

— А где твои… — он запнулся. — Ну, родители?

— В городе. Давно. Я с бабушкой осталась. Пятнадцать лет назад, если помнишь, — она посмотрела на него в упор. — Ты тогда быстро уехал. Даже не попрощался.

— Я… — Саня почувствовал, что краснеет. Он, мать его, архитектор, лауреат премии «Лучший проект года», краснел как школьник. — Мне нужно было. Учёба. Потом работа.

— Ну да, ну да, — Агата отхлебнула чай. — А у меня здесь бабушка. И гусь. И рыбаки, которые тебя до сих пор помнят. Ты тогда им всех червей высыпал.

— Это была последняя шалость, — тихо сказал Саня. — Дозволенная нам.

Повисла тишина. Кот пошевелил ухом. Бабушка за печкой засопела — кажется, уснула.

Агата вдруг улыбнулась — не насмешливо, а по-настоящему.

— Помнишь наш мостик? Гнилой, у реки?

— Помню.

— Он до сих пор там. И до сих пор гнилой. Только синей краски уже почти не осталось.

Саня допил чай. Он не знал, зачем приехал. Чтобы купить землю. Чтобы построить посёлок. Чтобы забыть московскую невесту, которая ушла к владельцу яхты.

После чая Саня решил, что пора действовать. Он не мог сидеть сложа руки, пока где-то в райцентре решалась судьба его проекта.

— Мне нужно съездить в район, — сказал он. — В администрацию. Поговорить с главой, узнать, как здесь всё устроено.

— На чём? — спросила Агата.

— На машине. Она завелась, пока я чай пил.

— Не завелась, — сказала Агата. — Я проверяла. Аккумулятор сдох.

— Как — сдох?

— А вот так. Сел. Умер. Не дышит.

Саня посмотрел в окно. Джип стоял на том же месте, где и оставили, но теперь казался не роскошным внедорожником, а грудой металлолома.

— А пешком? — спросил он.

— Пятнадцать километров. Туда и обратно. Тридцать. — Агата усмехнулась. — Успеешь к ужину, если не собьют.

— Кто собьёт?

— Коровы. Или гуси. Или Петрович на своей машине. Он не любит, когда по дороге ходят. Говорит, что это мешает движению.

— Какому движению? Здесь же никого нет!

— А он всё равно не любит. Принцип.

В итоге Саню подвёз до райцентра дядя Витя на своей «Ниве». Ехали час, потому что дядя Витя считал, что «быстро — это когда есть куда спешить, а у нас нет». По пути он рассказывал про рыбу, про погоду и про то, как в прошлом году у него украли удочку.

— И нашли? — спросил Саня, чтобы поддержать разговор.

— А кто ж её искал? — удивился дядя Витя. — Новая купил. Эта лучше. Старая всё равно кривая была.

Райцентр оказался городком, который когда-то был большим, а потом уменьшился. Двухэтажные дома с облупившейся штукатуркой, пустые витрины магазинов, и только администрация — трёхэтажное здание из белого кирпича — выглядела прилично. Над входом висел герб района: лось, почему-то с гармошкой.

Внутри было прохладно и пахло пылью. На первом этаже сидела женщина с огромными очками и вязала.

— Мне нужен глава района, — сказал Саня.

— Геннадий Сергеич? — Женщина подняла голову. — А вы по какому вопросу?

— По земельному. Усадьба Кукина, село Задрищенск.

— Кукина? — переспросила она. — Это который миллионер?

— Он самый.

Женщина отложила вязание и посмотрела на него с интересом.

— А вы кто?

— Архитектор. Хочу выкупить землю. Строить посёлок.

— А документы у вас есть?

— Пока нет, — признался Саня. — Но я хочу их оформить.

— Документы на землю Кукина — это отдельная песня, — вздохнула женщина. — Вы знаете, где они хранятся?

— В сельпо, кажется.

— В холодильнике, — кивнула она. — Который не открывается уже пять лет. Потому что ключ потеряли.

— А кто его потерял?

— А кто ж его знает. Может, Кукин. Может, Зина. Может, дед Митяй. Говорят, он последний ключ видел. А потом потерял. Или выпил. Или рыбам скормил.

Саня почувствовал, как его надежда на быстрое решение начинает таять.

— А как же мне получить документы?

— Никак, — просто сказала женщина. — Пока ключ не найдут — документы не достать. А без документов — земля не ваша. А без земли — стройка не начнётся.

— Но это же абсурд!

— Это Задрищенск, — сказала женщина. — Здесь так. Привыкайте.

Она снова взялась за вязание.

— А где я могу узнать про Кукина? — спросил Саня. — Про его историю?

— А вы сходите к Маньке-семафор, — посоветовала женщина. — Она на том берегу живёт. В доме-светофоре. Она всё про Кукина знает. И про ключ, может, что подскажет.

— Кто такая Манька-семафор?

— Увидите — поймёте, — загадочно сказала женщина. — Только осторожнее. Она женщина с характером. И с кочергой.

Саня вышел из администрации. Дядя Витя ждал его в машине, читая газету.

— Ну что? — спросил он. — Узнал что-нибудь?

— Узнал, — вздохнул Саня. — Что без ключа от холодильника я ничего не сделаю.

— А-а-а, — протянул дядя Витя. — Это ты про Кукинский сейф. Да, история. Говорят, там не только документы, но и полмиллиона наличкой лежат. Или не лежат. Может, враки.

— Какие полмиллиона?

— Ну, Кукин перед отъездом положил. На чёрный день. А ключ — у деда Митяя. А дед Митяй… — Дядя Витя задумался. — А дед Митяй, говорят, умер. Или не умер. Я уже забыл.

— Мне сказали, что дед Митяй иногда жив, иногда мертв

— Ну, тогда, может, и жив, — согласился дядя Витя. — Тогда ключ у него. А где он сам — не знаю. Может, в больнице. Может, у дочери. Может, на том свете. В общем, не ясно.

Саня закрыл лицо руками.

— Поехали обратно, — сказал он. — Мне нужно подумать.

— Думай, — кивнул дядя Витя, заводя машину. — Только не громко. А то у меня от мыслей голова болит.

Они вернулись в Задрищенск к вечеру. Агата встретила их на крыльце.

— Ну что? — спросила она.

— Твой Кукин — сумасшедший, — сказал Саня, вылезая из машины. — Холодильник-сейф, ключ у покойника, документы в рассоле. Как здесь вообще можно строить?

— А никак, — сказала Агата. — Поэтому здесь ничего и не строят. Дольше стоит.

Она ушла в дом, оставив Саню стоять во дворе с чувством полного идиотизма.

Гусь Коля вышел из-за угла, посмотрел на него, что-то прошипел и ушёл обратно.

— И ты туда же, — сказал ему вслед Саня.

Гусь не ответил.

Вечером они сидели на крыльце. Агата пила чай, Саня смотрел на звёзды.

— Сань, — сказала она.

— М?

— А зачем тебе этот посёлок? Ну, построишь ты его. И что?

— Заработаю деньги, — сказал Саня. — Вернусь в Москву. Буду строить дальше.

— А счастье?

— Что — счастье?

— Оно где будет? В Москве?

Саня задумался. В Москве у него была квартира, машина, работа. Но счастья не было. Или он его не замечал.

— Не знаю, — честно сказал он. — Может, здесь.

— Здесь счастье не покупается, — сказала Агата. — Здесь им живут.

Она допила чай и ушла в дом.

Саня остался один. На том берегу рыбаки пели песню. Где-то лаяла собака. Гусь Коля спал у забора, положив голову под крыло.

И Саня подумал: может, для того, чтобы найти счастье, не нужно строить небоскрёбы. Может, достаточно просто сидеть на крыльце, слушать песни рыбаков и ждать утра.

А утром будет новый день. И новые приключения.

И, может быть, новый ключ.

Глава 2. Тот самый мостик

После разговора с Агатой Саня чувствовал себя странно. С одной стороны, он приехал сюда с чётким планом: найти землю, оформить документы, начать стройку. С другой — всё вокруг напоминало о том, что он когда-то здесь жил, дышал, был счастлив. Или, по крайней мере, мог им быть.

— Пойду прогуляюсь, — сказал он, вставая из-за стола.

— Куда? — спросила Агата.

— На реку. Посмотрю на мостик.

Агата посмотрела на него с каким-то странным выражением. В её глазах мелькнуло что-то — то ли предостережение, то ли воспоминание.

— Осторожнее там, — сказала она. — Мостик старый. Гнилой.

— Я помню, — улыбнулся Саня. — Мы на нём всю ночь просидели. Помнишь?

— Помню, — тихо сказала она и отвернулась к окну.

Саня вышел. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые тона. Дорога к реке была той же, что и пятнадцать лет назад, — пыльная тропинка, заросшая травой, с вытоптанными участками, где местные ходили на рыбалку.

Он шёл и думал о том, как странно устроена жизнь. Пятнадцать лет он строил карьеру, проектировал здания, встречался с инвесторами, жил в Москве, которая казалась центром вселенной. И вот он вернулся. Не победителем, не миллионером, а каким-то растерянным архитектором, который не знает, что делать с векселем в рассоле и документами в холодильнике.

Река открылась неожиданно. Она была такой же, как в детстве, — широкая, спокойная, с тёмной водой, в которой отражалось закатное небо. На противоположном берегу уже сидели рыбаки — те самые, которых они с Агатой когда-то прокляли, высыпав им всех червей. Теперь их было трое: дядя Витя с усами-метёлками, дядя Коля в замызганной кепке и какой-то молодой парень, которого Саня не узнал.

Мостик был на месте. Он торчал над водой, старый, покосившийся, с досками, которые помнили ещё Саниного деда. Синяя краска, которой они когда-то выкрасили его, почти стёрлась, осталась только в щелях и подгнивших углах.

— Здорово, — сказал Саня сам себе.

Он ступил на мостик. Доски жалобно скрипнули, но выдержали. Он сделал ещё шаг. Потом ещё. Дошёл до середины, туда, где они сидели с Агатой в ту ночь, и остановился.

— Эй! — крикнул дядя Витя с того берега. — Ты чего там ходишь? Мостик того и гляди развалится!

— Ничего, — крикнул в ответ Саня. — Я его помню. Я здесь вырос.

— Мало ли кто вырос, — буркнул дядя Витя. — Он и под тобой вырастет, если провалишься.

Саня усмехнулся. Он опустился на корточки, провёл рукой по доскам. Под пальцами чувствовалась шершавая, выветренная древесина. В одной из щелей он заметил остатки синей краски — такие яркие, будто их нанесли только вчера.

— Вот ты где, — тихо сказал он, проводя пальцем.

Он сел на мостик, свесил ноги вниз. До воды не хватало сантиметров тридцать. Он представил, как они сидели здесь пятнадцать лет назад, болтали ногами, смеялись, смотрели на звёзды. Как она сказала: «Сань, а ты когда-нибудь вернёшься?» А он ответил: «Обязательно».

И вот он вернулся. Спустя пятнадцать лет. Но всё было по-другому. Он был другим.

— Ну что, мостик, — сказал он вслух. — Давай знакомиться заново.

Он слегка качнулся. Доски под ним заскрипели громче. Он качнулся ещё раз — из детства, из того самого ощущения, когда ты сидишь на краю, болтаешь ногами, и тебе кажется, что весь мир принадлежит тебе.

В этот момент под ним что-то громко хрустнуло.

Саня не успел ничего понять. Доска под ним проломилась, ноги ушли в пустоту, и он, не удержав равновесия, рухнул в воду.

Холод ударил по лицу, по телу, перехватил дыхание. Река оказалась глубже, чем он думал, — ноги не доставали дна. Он забарахтал руками, вынырнул, хватая ртом воздух.

На том берегу раздался хохот.

— Я же говорил! — орал дядя Витя, схватившись за живот. — Я же говорил, москвич!

— Какой он москвич, — вторил дядя Коля. — Он наш, задрищенский! Утонуть на родном мостике — это ж надо!

Саня выплюнул воду, отфыркиваясь. Он попытался ухватиться за оставшиеся доски мостика, но они были скользкими и гнилыми. Пальцы соскальзывали.

— Держись! — крикнул молодой парень, протягивая ему удочку.

Саня ухватился. Парень потянул, помогая ему выбраться на берег. Саня выполз на траву, мокрый, грязный, дрожащий. Вода стекала с волос, с лица, с одежды.

— Ты как? — спросил парень.

— Жить буду, — выдавил Саня.

Он ощупал карманы. Ключи от машины были на месте. Бумажник — на месте. А вот телефон... Он достал его из кармана. Экран был чёрным, из динамика текла вода.

— Ну и дела, — сказал Саня, глядя на бездыханный аппарат.

— А ты чего ожидал? — раздался голос дяди Вити. Он уже перебрался на этот берег по мелководью и теперь стоял над Саней, сверху вниз, с усами, которые торчали в разные стороны. — Мостик гнилой, ты ж знал. А полез.

— Я не думал, что он провалится, — сказал Саня.

— Не думал он, — хмыкнул дядя Витя. — А башкой думать надо. Ты, кстати, чей будешь?

— Ковалёв я. Сашка. Вырос здесь. Пятнадцать лет назад уехал.

— Ковалёв? — переспросил дядя Витя. — Светланы сын?

— Да.

— А, тот самый, — протянул дядя Витя, и в его голосе появились новые нотки. — Который червей нам высыпал?

— Ну, вообще-то, — начал Саня.

— Тот самый, который с Агаткой нашей тогда на мостике всю ночь сидел, а потом сбежал? — продолжал дядя Витя.

Саня понял, что оправдываться бесполезно.

— Да, — сказал он. — Это я.

Дядя Витя посмотрел на него долгим взглядом. Потом повернулся к дяде Коле, который тоже уже перебрался на этот берег.

— Коль, ты это видел?

— Видел, — кивнул дядя Коля. — И даже снял.

Он достал из кармана видавший виды телефон и показал экран. На нём было видео — Саня сидит на мостике, болтает ногами, потом проваливается и плюхается в воду.

— Вы зачем это сняли? — возмутился Саня.

— А что? — удивился дядя Коля. — Красиво же получилось. Закат, вода, ты летишь. Прям кино.

— Это моё личное!

— Всё, что происходит на общественном мостике, — общественное, — наставительно сказал дядя Витя. — Так что не переживай. Мы это в интернет не выложим. Пока.

— Пока? — переспросил Саня.

— Ну, если ты снова червей высыплешь, — пригрозил дядя Витя. — Или Агатку обидишь. Тогда пойдёт в народ.

Саня хотел что-то сказать, но дядя Витя уже развернулся и пошёл к своей лодке.

— Иди, обсохни, — бросил он через плечо. — А то простудишься. И мостик больше не трогай. Он и без тебя развалится, когда надо.

Саня остался сидеть на берегу, мокрый, без телефона, с чувством полного идиотизма. Рыбаки уже отчалили, и их смех ещё долго разносился над водой.

— Вот это возвращение, — сказал он вслух.

В ответ закричала какая-то птица. Наверное, тоже смеялась.

Он вернулся к Агате, когда уже начало темнеть. Весь путь он проклинал себя, свой московский гонор и свой дурацкий мостик. Телефон, который стоил как полгода Агатиной зарплаты, превратился в кирпич. Все контакты, все документы, все проекты — всё осталось в чёрном бездыханном аппарате.

— Боже мой, — сказала Агата, открыв дверь. — Ты чего мокрый?

— Упал, — буркнул Саня.

— В речку?

— В речку.

— С мостика?

— С мостика.

Агата посмотрела на него. Потом закрыла лицо руками и рассмеялась. Тот самый смех — взахлёб, с присвистом, до колик.

— Ты... ты... — она не могла говорить. — Ты специально?

— Нет, — сказал Саня. — Я идиот.

— Это я поняла, — вытирая слёзы, сказала Агата. — Заходи давай. Раздевайся. Я сейчас чай согрею.

— Телефон утонул, — добавил Саня.

— Телефон?

— Все контакты. Все документы. Всё.

Агата перестала смеяться. Посмотрела на него серьёзно.

— А рыбаки?

— Что рыбаки?

— Видели?

— Не только видели, — вздохнул Саня. — Дядя Коля снял на видео.

Агата снова закрыла лицо руками. Из-под ладоней доносилось подозрительное кряхтение.

— Ты смеёшься? — спросил Саня.

— Нет, — сказала она, сотрясаясь. — Я... я сочувствую.

Она не выдержала и расхохоталась в голос. Её смех разбудил бабушку, которая выглянула из комнаты, увидела мокрого Саню, покачала головой и ушла обратно, бормоча что-то про «городских дураков».

— Иди, — сказала Агата, наконец успокоившись. — Я тебе сухую одежду дам. А телефон попробуем высушить. Может, оживёт.

— Не оживёт, — мрачно сказал Саня. — Я в нём утопил всю свою жизнь.

— Не всю, — тихо сказала Агата, глядя на него. — Не всю.

Она ушла за одеждой, а Саня остался стоять посреди кухни, мокрый, злой, но почему-то не несчастный. Может, потому, что здесь, в этом доме, даже когда ты тонешь в речке, а рыбаки снимают тебя на видео, есть что-то, что не даёт тебе провалиться окончательно.

Агата вернулась с ворохом одежды — старые штаны, свитер, носки.

— Это деда Митяя, — сказала она. — Переодевайся. А я чай поставлю.

Саня переоделся. Штаны были широкими, свитер — длинным, носки — тёплыми. Он чувствовал себя клоуном, но хотя бы не мёрз.

Они сидели на кухне, пили чай с мятой, и Агата иногда всё ещё посмеивалась, вспоминая его падение.

— Сань, — сказала она.

— М?

— А ты зачем на мостик полез? Пятнадцать лет не лазил, и на тебе.

— Хотел вспомнить, — честно сказал он.

— Вспомнил?

— Вспомнил. — Он посмотрел на неё. — Всё.

Она отвела взгляд. Потом сказала тихо:

— Ты тогда уехал. На рассвете. Даже не попрощался.

— Я боялся, — сказал он. — Что если попрощаюсь, то не уеду.

— А надо было не уезжать?

Он не ответил. Агата вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Было — было. Сейчас-то ты зачем приехал?

— За землёй, — сказал он. — За документами. За... — Он запнулся. — Не знаю. Может, за ответами.

— Какими?

— На вопросы, которые я себе пятнадцать лет задаю.

Она не спросила, какие. Может, знала. Может, не хотела знать.

— Спи, — сказала она, вставая. — Завтра много дел.

— Агат, — окликнул он её.

— М?

— Спасибо. Что не выгнала.

Она улыбнулась. Ту самую улыбку, которую он помнил пятнадцать лет.

— Выгоню ещё, — сказала она. — Если заслужишь. Спи.

Она ушла, оставив его сидеть за столом. Саня допил чай, посмотрел на мёртвый телефон, который лежал на батарее, и подумал, что, может быть, это к лучшему. Может быть, чтобы найти что-то новое, нужно сначала потерять всё старое.

За окном ухал филин. Где-то лаяла собака. На том берегу рыбаки, наверное, уже разошлись по домам, унося с собой видео его позора.

Саня улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, легко, без надрыва.

Он был дома.

Глава 3. Экскурсия в рай, которого нет

На следующее утро Саня проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал ему в нос мокрым пером.

Он открыл глаза. Прямо перед ним, на расстоянии трёх сантиметров, висела гусиная голова. Гусь Коля смотрел на него своим маленьким чёрным глазом, и в этом взгляде читалось всё: от «подъём, москвич» до «я помню, как ты хотел украсть моё яйцо, и не простил».

— Коля, брысь, — сонно сказал Саня.

Гусь не брыськнул. Он вытянул шею и громко зашипел прямо в лицо. Саня подскочил, ударился головой о притолоку и с грохотом свалился с раскладушки.

— Доброе утро, — сказала Агата, заглядывая в комнату. — Коля тебя разбудил?

— Твой гусь — чудовище, — простонал Саня, потирая ушибленный лоб. — Он меня задушит во сне.

— Не задушит, — успокоила Агата. — Он просто проверяет, живой ли ты. А то вдруг помрёшь — а он не узнает.

— Спасибо за заботу.

— Не за что. Одевайся давай. Я тебе село покажу.

— Я здесь родился, — напомнил Саня, выбираясь из-под раскладушки. — Я всех знаю.

— Всех? — Агата усмехнулась. — Ну-ну. Одевайся. Посмотрим, как ты всех знаешь.

Первым делом Агата повела его к дому бабы Мани.

Саня узнал этот дом сразу. Он стоял на краю села, покосившийся, с синими ставнями, которые баба Маня красила каждый год, несмотря на то что краски хватало только на один ставень. Остальные три были разных цветов и оттенков — от выцветшего розового до грязно-жёлтого.

Баба Маня сидела на лавочке у калитки, как и пятнадцать лет назад. Она вязала тот же самый свитер. Саня был уверен, что это тот же самый свитер. Она вязала его всю его сознательную жизнь.

— Здравствуйте, баб Мань, — сказал Саня, стараясь говорить бодро. — А помните меня? Я Санька Ковалёв. Мы с пацанами вам однажды забор сломали. Вы тогда нас палкой гоняли.

Баба Маня подняла голову. Посмотрела на него поверх очков. Очки были такими толстыми, что глаза казались размером с теннисный мяч.

— Ковалёв? — переспросила она. — Светланкин?

— Да, — обрадовался Саня. — Тот самый.

— Который в речку упал?

Радость угасла.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— А кто ж не знает? — удивилась баба Маня. — Рыбаки видео показали. Красиво летишь. Как птица. Только не птица, а москвич.

— Я не москвич, — вздохнул Саня. — Я задрищенский.

— Задрищенский в речку не падает, — отрезала баба Маня. — Задрищенский знает, где мостик гнилой. А ты — не знал. Значит, забыл. А если забыл — значит, не наш.

— Я всё помню, — сказал Саня. — Вы, например, в две тысячи третьем году на Иванова Петьку собаку натравили. За то, что он через ваш огород полез. А собака была злая, всех кусала. Меня в том числе.

Баба Маня замерла. Посмотрела на него внимательнее.

— А ты… — начала она. — Ты тот самый, который тогда плакал?

— Я не плакал, — сказал Саня. — У меня просто аллергия была. На собак.

— Врёшь, — сказала баба Маня. — Плакал. Я помню. У тебя сопли были. И коленка разбитая. И штаны порванные.

— Я гнался за Петькой, — сказал Саня. — Он мой мяч украл.

— А Петька теперь в тюрьме, — сказала баба Маня. — За хулиганство. Так что ты правильно гнался. А то бы тоже в тюрьме оказался.

Она снова взялась за вязание.

— Ладно, — сказала она. — Свои. Но москвич всё равно. Потому что уехал. А свои не уезжают.

Она замолчала, давая понять, что аудиенция окончена.

— Не обижайся, — сказала Агата, когда они отошли подальше. — Она всех так. Меня вон в прошлом году спросила, почему я не замужем. А мне двадцать пять было.

— Я помню, — сказал Саня. — Она и твою маму так спрашивала. Лет двадцать назад. Мама твоя тогда сказала, что ждёт принца. А баба Маня ответила, что принцы нынче дорогие, и что надо брать тех, кто есть.

Агата удивлённо посмотрела на него.

— Откуда ты это помнишь?

— А мы тогда за сараем прятались, — сказал Саня. — Ты, я и Петька. Ты ещё сказала, что принцы — это скучно, и что лучше выйти замуж за того, у кого лодка есть.

— Я такое говорила?

— Говорила. А Петька сказал, что у него лодки нет, но есть рогатка. Ты сказала, что рогатка — не аргумент.

Агата усмехнулась.

— А ты? — спросила она. — Что ты сказал?

— Я сказал, что у меня есть велосипед, — сказал Саня. — Ты сказала, что велосипед — это лучше, чем лодка, потому что на нём не тонешь.

— И что? — спросила Агата.

— А ничего, — сказал Саня. — Потом пришла твоя мама и увела тебя. А мы с Петькой пошли рогаткой по воробьям стрелять.

Она засмеялась. Тот самый смех — взахлёб, с присвистом. Саня смотрел на неё и думал, что, может быть, не всё забыл. Может, что-то осталось.

— Пойдём дальше, — сказала Агата, вытирая слёзы. — Там ещё Петровна. Она тебя помнит?

— Ещё бы, — вздохнул Саня.

Петровна сидела на крыльце своего дома и чистила ведро картошки. Увидев Саню, она отложила нож и долго на него смотрела.

— Ковалёв? — спросила она наконец.

— Здравствуйте, тёть Петровна, — сказал Саня. — А помните, как мы у вас клубнику воровали?

— Помню, — кивнула Петровна. — Ты, Петька и Вовка. Я вас тогда крапивой отходила.

— Это вы меня крапивой, — сказал Саня. — А Вовку палкой. А Петька убежал.

— Потому что Петька хитрый, — сказала Петровна. — А ты — нет. Ты стоял и плакал.

— У меня была аллергия на крапиву.

— Врёшь, — сказала Петровна. — Плакал. Я помню. У тебя сопли были и штаны мокрые.

— Это я просто неудачно упал, — сказал Саня.

— В лужу?

— В лужу.

— А крапива?

— Крапива сама выросла.

Петровна хмыкнула.

— А говоришь, помнишь всех, — сказала она. — А как звали мою собаку?

— Тузик, — не задумываясь, сказал Саня.

— А какого он был цвета?

— Чёрного. С белым пятном на левом ухе. И он хромал на заднюю правую лапу, потому что ему на неё телега наехала.

Петровна замолчала. Посмотрела на него долгим взглядом.

— А говорили, ты всё забыл, — сказала она. — А ты помнишь.

— Я много чего помню, — сказал Саня. — Например, как вы меня от козла спасли. Я тогда через забор перелез, а козёл как раз на той стороне был. А вы выбежали с кочергой и отогнали.

— Козла звали?

— Борькой.

— А почему Борькой?

— Потому что он был бородатый, как Боря из второго подъезда. Вы сами так сказали.

Петровна усмехнулась. Потом протянула ему картофелину.

— На, пожуй. Свежая. С огорода.

— Спасибо, — сказал Саня, беря картошку.

— А теперь идите, — сказала Петровна. — А то я картошку не дочищу. И заходите вечером. Щи сварю. Свежие.

— Придём, — пообещала Агата.

Они пошли дальше.

— Ты и правда много помнишь, — сказала она.

— А ты сомневалась? — спросил Саня.

— Сомневалась, — честно сказала она. — Думала, ты всё забыл. Как уехал — так и забыл. И нас. И село. И себя.

— Не забыл, — тихо сказал Саня. — Ничего не забыл.

Они прошли мимо магазина «Продукты». Саня остановился, посмотрел на вывеску.

— Зина ещё здесь? — спросил он.

— Здесь, — кивнула Агата. — Только магазин закрыт.

— А почему?

— А потому что Зина ушла. Может, за хлебом. Может, к дочери. Может, вообще не придёт.

— Она и раньше так делала, — сказал Саня. — Я помню. Мы с пацанами приходили, а она сидела на крыльце и вязала. И говорила: «Завтра приходите, сегодня не могу». А мы спрашивали: «Почему?» А она: «А потому что».

— И что вы делали?

— Ничего. Ждали. Она всё равно открывала. Через час. Или через два. Когда всё свяжет.

Агата засмеялась.

— Всё так же, — сказала она. — Только теперь она вяжет быстрее. Опыт.

Они пошли к клубу. Здание стояло такое же разваленное, как и пятнадцать лет назад. Только теперь крыши почти не было.

— Помню, здесь танцы были, — сказал Саня. — Я тебя приглашал. Ты отказалась.

— Потому что ты наступил мне на ногу, — сказала Агата.

— Я специально.

— Врёшь.

— Правда, — сказал Саня. — Я хотел, чтобы ты на меня обиделась. А потом пожалела.

— Не сработало, — сказала Агата. — Я не обиделась. И не пожалела.

— А что ты сделала?

— Пригласила Петьку. Он не наступал.

— Петька — дурак, — сказал Саня.

— Петька — в тюрьме, — напомнила Агата. — А ты — здесь.

— И что это значит?

— А ничего, — сказала она. — Просто ты здесь. А он — там.

Она пошла дальше. Саня — за ней.

Они прошли мимо школы. Саня остановился, посмотрел на заколоченные окна.

— Здесь я впервые увидел тебя, — сказал он.

— В первом классе?

— Нет, в пятом. Ты пришла с косичками и в красном платье. И сказала учительнице, что будешь сидеть с тем мальчиком, который не будет дёргать за косички.

— А ты дёргал?

— Нет, — сказал Саня. — Боялся.

— Чего?

— Что ты ударишь. Ты тогда всех била. И мальчиков, и девочек. И даже учительницу один раз.

— Она заслужила, — сказала Агата.

— Знаю, — кивнул Саня. — Она поставила тебе тройку по поведению. Хотя надо было пятёрку.

Она улыбнулась.

— А ты помнишь, как мы в туалет ходили? — спросила она.

— Это когда?

— Ну, в седьмом классе. Ты, я и Петька. Спрятались, чтобы урок прогулять.

— Помню, — сказал Саня. — Ты принесла семечки. Петька — журнал. А я — ничего.

— Ты принёс себя, — сказала Агата. — Этого было достаточно.

— Почему?

— Потому что ты смешной был. И глупый. И хороший.

— А сейчас?

— А сейчас — такой же. Только старше.

Она засмеялась. Саня засмеялся тоже.

Они прошли мимо дома, где жила семья Ивановых. Саня посмотрел на покосившийся забор.

— Здесь жила Зинка Иванова, — сказал он. — Моя первая любовь.

— Первая? — переспросила Агата.

— Ну, первая. В шестом классе.

— А вторая?

— В седьмом.

— А третья?

— В восьмом.

— А потом?

— А потом я понял, что влюбляться — это глупо, — сказал Саня. — И перестал.

— И кого ты любил в выпускном классе? — спросила Агата.

Он посмотрел на неё. Она смотрела прямо перед собой, на дорогу, на поле, на коров, которые паслись вдалеке.

Глава 4. Метаморфозы, или Как я стал местной достопримечательностью

Утром Саню разбудил не будильник. И не петух. Его разбудил запах.

Это был не просто запах — это была атомная бомба, замаскированная под завтрак. В воздухе витали ноты палёной шерсти, пережаренного лука, бабушкиного табака и чего-то такого, что могло быть только деревней, только этим домом, только тем местом, где просыпаться неправильно, но почему-то очень хочется жить.

Он открыл глаза.

Несколько секунд пытался понять, где находится. Потом вспомнил: падение с мостика, утонувший телефон, рыбаки, которые теперь, наверное, разослали видео всем знакомым. И — самое страшное — его пальто.

— Агата! — заорал он, вскакивая с раскладушки. — Моё пальто! Моё пальто! Где моё пальто?!

Он вылетел в кухню, по пути зацепившись ногой за кота, который спал на пороге, и чуть не упал. Кот издал возмущённое «мрряу» и посмотрел на него с таким выражением, будто Саня был самым неприятным событием в его кошачьей жизни.

— Доброе утро, — сказала Агата с ангельской улыбкой. Она стояла у печки и держала в руках нечто.

Это нечто когда-то было дорогим кашемировым пальто цвета кофе с молоком. Саня купил его в Милане. Он нёс его через границу в специальном чехле. Он надевал его только по особым случаям. Он любил это пальто так, как нормальные люди любят собак или детей.

Теперь это нечто напоминало одежду для гнома. Или, если быть совсем точным, для очень крупной собаки породы «что это было и зачем мы его купили».

— Что ты сделала?! — голос Сани перешёл на фальцет.

— Сушила, — сказала Агата с невинным видом, который могла бы изображать только женщина, понимающая всю глубину своего преступления, но не собирающаяся признавать вину. — На печке. Как всегда всё сушим. Ты же хотел, чтобы оно высохло?

— Но оно… — Саня схватился за голову. — Оно село!

— Ага, — кивнула Агата, рассматривая пальто со стороны, как искусствовед, пытающийся понять замысел художника-абстракциониста. — Сильно. Я такого даже не видела раньше. Оно как будто… уменьшилось. Везде.

— Это кашемир! Сто процентов кашемира! — Саня говорил так, будто объяснял теорему Эйнштейна деревенской бабушке. — Кашемир нельзя сушить на печке! Его надо сушить горизонтально! В тени! При комнатной температуре!

— А мы сушили вертикально, — задумчиво сказала Агата. — И на печке. И горячо было. Очень горячо. Бабушка сказала, что чем горячее, тем лучше. Чтобы микробы дохли.

— Какие микробы?!

— А кто ж их знает, — пожала плечами Агата. — Может, в речке были. Ты же в неё упал.

Она повесила пальто на спинку стула. Теперь оно напоминало детскую куртку, которую надевают на первоклассника перед линейкой 1 сентября, чтобы он выглядел торжественно и смешно одновременно. Рукава торчали в стороны, подол едва доходил до того места, где у нормального человека начинается поясница, а пуговицы смотрели куда-то в разные стороны, будто пытались сбежать.

— Может, оно ещё растянется? — с надеждой спросил Саня, хотя сам понимал, что надежда эта умерла вместе с его телефоном вчера в реке.

— Если намочить и надеть на тебя, — задумчиво сказала Агата. Она подошла, приложила пальто к его плечу, прикидывая. — Но ты будешь похож на сосиску в тесте. Которая порвалась.

— Спасибо за образ.

— Не за что. У меня богатое воображение. — Она отвернулась к плите. — Садись завтракать. Каша с маслом.

— Какая каша? — простонал Саня. — Моё пальто! Моё любимое пальто!

— У тебя была любимая одежда? — спросила Агата, накладывая кашу в тарелку. — В Москве?

— У всех есть любимая одежда!

— У меня нет, — сказала Агата. — У меня есть одежда, в которой удобно. А любимая — это когда выбираешь. У меня выбора нет. Есть то, что носится.

Саня хотел возразить, но почему-то не смог. Она смотрела на него спокойно, без капли жалости, и в её глазах читалось: «У тебя было дорогое пальто, а у меня — петухи на стене». Ему стало стыдно.

— Ладно, — буркнул он, садясь за стол. — Каша так каша.

— С маслом? — спросила Агата.

— С маслом.

— Масла нет, — сказала она. — Вчера ты последнее съел.

Саня посмотрел в тарелку. Каша была пресной, серой и выглядела так, будто её уже кто-то пережевал.

— А чем это заправлено? — спросил он, нюхая.

— Любовью, — серьёзно сказала Агата. — Бабушка варила. С любовью. Ешь, не думай.

Он начал есть. Каша была ужасной. Но он ел, потому что Агата смотрела на него, и в её взгляде было что-то такое, от чего каша переставала быть просто кашей.

— А где моя одежда? — спросил он, прожевав.

— Сушится, — сказала Агата, кивая на верёвку, протянутую через всю кухню. На ней висели его джинсы, рубашка и носки, которые ранее стоили, как половина Задрищенска. Все предметы выглядели так, будто их выстирали, выжали и забыли на неделю.

— Джинсы?

— Послезавтра, может.

— Носки?

— Неделя.

— Носки сохнут неделю?!

— Твои носки из какого-то странного материала, — пояснила Агата. — Они воду не отдают. Как твоя кожа. Пропитанные, наверное, чем-то. Для красоты.

— Это качественный хлопок!

— Это не наш хлопок, — философски заметила бабушка, появляясь из своей комнаты. Она была в таком же халате, как у Сани, только розовом и с цветами. — Наш хлопок сохнет за ночь. А этот… — она кивнула на носки, — этот, наверное, из Италии.

— Откуда вы знаете?

— А этикетка, — сказала бабушка. — Там написано. Я в очках, но всё равно вижу. «Сделано в Италии». А зачем ты покупаешь носки в Италии? У нас в сельпо такие же есть. По пятьдесят рублей.

— Это не такие же!

— Такие же, — уверенно сказала бабушка. — Я носила. Только у меня красные были. С цветочками. Правда, они тоже долго сохли. Я их потом на кота надела. Кот был красивый. А эти… — она посмотрела на Санины носки, — эти коту малы будут.

Саня закрыл лицо руками. Он чувствовал себя персонажем какого-то абсурдного театра, где все роли уже расписаны, а он играет самого себя, но почему-то в женском халате.

— Кстати, — сказала Агата, — а в чем ты сегодня будешь ходить?

— Как в чем? В своём!

— Своё сушится, — напомнила Агата. — Ты вчера был в моей одежде. Но деда Митяя штаны ты разорвал. Когда падал. Помнишь?

Саня вспомнил. Вчера, после того как он вылез из реки, Агата дала ему одежду деда Митяя — старые треники, которые лопнули на нём, когда он пытался наклониться, чтобы завязать шнурки.

— Да, — сказал он. — Помню.

— Так что теперь дед Митяй без штанов остался, — сказала бабушка.

— Он вернулся? — с надеждой спросил Саня. Может, дед Митяй знает что-то про ключ? Может, он вообще единственный, кто может помочь?

— Не знаю, — пожала плечами бабушка. — Говорят, вернулся. А говорят, не вернулся. Может, вернулся и опять ушёл. Может, вообще не вернётся. А может, его и не было. — Она задумалась. — В общем, не ясно.

— Как это — не ясно? — изумился Саня. — Человек или жив, или нет!

— У нас не ясно, — твёрдо сказала бабушка. — У нас так бывает. Дед Митяй — он хитрый. Он может быть жив, а может притворяться, что умер, чтобы водку не покупать. Или чтобы налоги не платить. Он уже так делал. В девяносто третьем.

— Притворялся мёртвым?

— Ага. Написал бумажку: "Хоронить на четвертый день". Поминки ему устроили. Стол накрыли. На третий день застукали. Пил водку и закусывал. Ругаться начали.А он даже глазом не повёл: А я оказывается живой! А думал помер и в рай попал.Три дня пролежал. Свечку ему поставили, поминки сделали. А он потом встал и говорит: «А я, оказывается, жив! А думал, что в Рай попал». Водку выпил и закусил.

— И что, ему поверили?

— А что нам оставалось? — вздохнула бабушка. — Он же живой. Не в гроб же его обратно запихивать?

—А что и гроб был?

—Ну тык естественно! У нас все старики в деревне заранее купили. Акция была! НАДО БРАТЬ!

— Она помолчала. — Так что, может, сейчас он тоже притворяется. А может, и правда умер. Но тогда кто-то должен был сказать. А никто не говорит. Значит, жив.

Саня посмотрел на Агату. Та пожала плечами: «Не смотри на меня, я здесь живу, но ничего не понимаю».

— Ладно, — сказал Саня, решив, что с дедом Митяем он разберётся позже. — В чем я сегодня пойду?

Агата задумалась. Потом крикнула в сторону комнаты:

— Бабушка! У тебя что-нибудь мужское осталось? Кроме деда Митяя штанов?

— Есть халат! — отозвалась бабушка. — Висит в чулане. Кукин подарил. Новый почти. Я его ни разу не надела.

— А почему не надела? — спросил Саня с подозрением.

— Потому что он дурацкий, — просто сказала бабушка. — Но тебе пойдёт. Ты же городской. Вам всё идёт. Даже дурацкое.

Агата ушла в чулан и вернулась с халатом. Саня увидел его и понял, что его жизнь только что достигла новой, неведомой ранее глубины падения.

Халат был ядовито-синим. Ярким, как неоновая вывеска над московским ночным клубом. На этом синем поле красовались огромные красные петухи. Петухи были нарисованы в разных позах: один клевал зерно, другой смотрел в небо, третий, судя по выражению лица, кого-то материл. А на спине халата красовался огромный красный гребень, который, видимо, должен был изображать петушиный хвост, но больше напоминал язык пламени или то, что остаётся от фейерверка после неудачного запуска.

— Это… — начал Саня.

— Халат, — закончила Агата. — Надевай.

— Я не могу в этом ходить!

— Можешь, — спокойно сказала Агата. — У тебя есть выбор: халат с петухами, бабушкин тулуп, который пахнет овцой, или деда Митяя штаны, которые ты уже разорвал.

— А что с тулупом?

— Он овчинный, — сказала бабушка из комнаты. — В нём жарко, он пахнет, и в нём ты будешь похож на овцу. Но если хочешь — надевай. Он в сенях висит.

Саня представил себя в тулупе, который пахнет овцой, и понял, что петухи — это вершина элегантности.

— Давай халат, — сказал он, протягивая руку.

— Умный выбор, — кивнула Агата. — Петухи, между прочим, символ домашнего уюта. Во многих культурах.

— В каких?

— В нашей, — отрезала Агата. — Надевай. Бабушка сейчас выйдет, не пугай её.

Саня надел. Халат оказался длинным — почти до пят. Петухи на груди смотрели на мир с вызовом, и в их вышитых глазах читалось что-то среднее между презрением и сочувствием. На спине гребень топорщился, создавая впечатление, что у Сани вырос дополнительный орган, который живёт своей жизнью.

— Шикарно, — сказала Агата, оглядывая его. — Тебе идёт. Очень… деревенский шик.

— Это не шик, это цирк.

— В нашем селе цирк не приезжал уже десять лет, — сказала Агата. — Так что ты будешь развлечением для местных. Вчера ты упал в речку, сегодня ходишь в петухах. Завтра, может, начнёшь кукарекать. Будешь звездой.

— Не начну.

— Посмотрим, — усмехнулась Агата. — Жизнь покажет.

В этот момент из комнаты вышла бабушка. Увидела Саню в халате с петухами. Остановилась. Помолчала. Потом медленно обошла его кругом, как искусствовед, оценивающий новую скульптуру в парке.

— Ну, — сказала она наконец, — хоть кто-то его надел. А то лежал пять лет, пылился. Кукин, царствие ему небесное, любил яркое. Говорил, что в таком халате даже коза выглядит как принцесса.

— Кукин жив, — напомнила Агата.

— Кто? Кукин? — удивилась бабушка. — А, ну да. В Турции. Помидоры выращивает. — Она снова посмотрела на Саню. — Ты, главное, не крутись сильно. А то петухи могут оторваться. Я их плохо пришила. Нитки старые.

— Они могут оторваться? — ужаснулся Саня.

— Могут, — кивнула бабушка. — Особенно если бегать. Ты бегать не будешь?

— Не планировал.

— Ну и хорошо. А то будешь бегать, а петухи за тобой по полу ползать. Картина маслом. — Она задумалась. — Или, может, они оторвутся, а ты их потом на место пришьёшь. Научишься шить. Полезное дело. Мужчина в доме должен уметь и дрова колоть, и петухов пришивать.

Саня сел за стол. Халат распахнулся, обнажив его колени. Петухи на груди топорщились, создавая впечатление, что у него два сердца, и оба бьются в унисон с местными курами, которые уже начали галдёж за окном.

— А где моя обувь? — спросил он, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Ботинки у печки, — сказала Агата.

Саня посмотрел на ботинки. Те стояли у печки, мокрые, понурые, и издавали подозрительный запах. Запах был такой, будто в них кто-то умер.

— Они будут сохнуть долго, — сказала Агата, перехватив его взгляд. — Очень долго. Может, неделю. Может, две.

— Две недели?!

— Ну, ты же в них в речку упал. И не просто упал, а нырнул. Они водой напитались. Теперь будут отдавать. Как твоя московская жизнь.

— При чём здесь моя жизнь?

— А при том, — сказала Агата, наливая чай, — что в Москве ты мог купить новые ботинки. А здесь — нет. Здесь ты носишь то, что есть.

Саня хотел возразить, но понял, что она права. В Москве у него была целая жизнь, полная вещей, которые можно заменить, купить, выбросить. Здесь вещи были другими. Они были настоящими. И они не покупались — они жили.

— Ладно, — сказал он. — А во что я обуюсь?

Агата задумалась. Потом улыбнулась той улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— У бабушки есть валенки, — сказала она.

— Валенки?

— Настоящие. Из овечьей шерсти. Деда Митяя. Он их надевал, когда в лес ходил. Или когда очень холодно было.

— А сейчас холодно?

— Сейчас май, — сказала Агата. — Но в валенках ты будешь выглядеть очень… аутентично.

— Это значит «смешно», да?

— Это значит «по-деревенски», — поправила Агата. — Идём, покажу.

Она повела его в сени. Там, в углу, стояли валенки. Серые, огромные, с калошами. Они выглядели так, будто их носил великан, который потом умер, а валенки остались.

— Это… — начал Саня.

— Сорок пятый размер, — сказала Агата. — Дед Митяй был невысокий, но ноги у него были, как у лося. Так что тебе должно подойти.

Саня сунул ногу в валенок. Валенок был тёплым, мягким и… свободным.

— Великоваты, — сказал он.

— Ничего, — сказала Агата. — Наденешь два носка. Или три.

— У меня нет трёх носков. Они сохнут.

— Тогда ходи босиком, — пожала плечами Агата. — Или в валенках без носков. Как дед Митяй.

— Дед Митяй ходил без носков?

— Дед Митяй вообще много чего делал, — уклончиво сказала Агата. — Но это другая история. Обувайся давай. Завтрак стынет.

Саня обулся. Валенки были огромными, и в них он чувствовал себя как в двух лодках. Каждый шаг сопровождался характерным шлёпаньем, которое разносилось по всему дому.

— Ну как? — спросила Агата, оглядывая его.

Саня посмотрел на себя. Халат с петухами, валенки сорок пятого размера, на голове — вчерашняя причёска, которая после купания в речке напоминала гнездо.

— Я похож на чучело, — сказал он.

— На чучело? — Агата прищурилась. — Нет, чучело страшнее. Ты — почти красивый.

— Почти?

— Ну, если не смотреть на петухов, — улыбнулась она. — И на валенки. И на причёску. В общем, если закрыть глаза — ты красивый.

Она рассмеялась. Тот самый смех — взахлёб, с присвистом, до колик. Саня смотрел на неё и думал, что ради этого смеха можно носить халат с петухами хоть всю жизнь.

К полудню Саня решил, что сидеть в четырёх стенах невыносимо. Он вышел во двор. Валенки шлёпали по доскам крыльца, петухи на халате топорщились на ветру, а гребень на спине развевался, как флаг.

Гусь Коля встретил его у порога.

Гусь замер. Посмотрел на Саню. Посмотрел на петухов. Его глаза сузились. В них читалось что-то среднее между недоумением и яростью.

— Это не я, — сказал Саня гусю. — Это обстоятельства.

Гусь медленно обошёл его кругом. Остановился со стороны спины, где развевался гребень.

— Это не настоящий петух, — сказал Саня. — Это просто рисунок. Успокойся.

Гусь зашипел. Это было не просто шипение — это было объявление войны. Гусь расправил крылья, вытянул шею и сделал шаг вперёд.

— Агата! — заорал Саня. — Твой гусь меня убьёт!

Из окна высунулась Агата.

— Коля, фас! — крикнула она.

— Ты чего?! Не надо фас!

— Это я Коле говорю, — спокойно сказала Агата. — Коля, фас! Иди сюда!

Гусь посмотрел на Агату. Потом на Саню. Потом снова на Агату. И, видимо, решив, что сегодня не день для убийств, гордо удалился в кусты, напоследок одарив Саню взглядом, который ясно говорил: «Сегодня ты выжил. Завтра — посмотрим».

— Он меня ненавидит, — сказал Саня, когда Агата вышла на крыльцо.

— Он тебя помнит, — поправила Агата. — Ты в детстве хотел украсть яйцо у его гусыни.

— Это было пятнадцать лет назад!

— У гуся память хорошая, — сказала Агата. — И характер. Он тебя не убьёт. Просто будет проверять на прочность.

— Как?

— Ну, вот так, — она кивнула на кусты, откуда доносилось подозрительное шипение. — Он будет ждать, когда ты ошибаешься. И тогда — ам.

— Ам?

— Ам, — подтвердила Агата. — Но ты не бойся. Он кусается не очень больно. Просто больно.

Саня посмотрел на свои валенки. В них он чувствовал себя защищённым. По крайней мере, гусь не сможет откусить ему ногу через слой войлока.

— Ладно, — сказал он. — Пойду, прогуляюсь. Посмотрю на село.

— В этом? — Агата окинула его взглядом.

— А что такого?

— Ничего, — улыбнулась она. — Иди. Только, если увидишь бабу Маню, не пугайся. Она в прошлом году ослепла. Но всё равно всех видит.

— Как это — ослепла, но видит?

— У неё зрение есть, а глаз нет, — пояснила Агата. — Долго объяснять. Просто не пугайся.

Саня решил, что в Задрищенске он уже ничему не удивляется.

Он прошёл по главной улице. Село жило своей жизнью: куры копались в пыли, собаки спали на солнце, бабки на лавочках обсуждали новости.

Увидев Саню в халате с петухами и валенках, бабки замолчали.

— Это чей? — спросила одна.

— Ковалёвых, — ответила другая. — Светланкин. Из Москвы приехал.

— А чего он в петухах?

— Говорят, в речку упал. Вчера. Рыбаки сняли.

— А-а-а, — протянула первая. — Ну, тогда понятно. В речке упадёшь — в петухах и будешь ходить. Бывает.

Саня прошёл мимо. Бабки смотрели ему вслед, и их взгляды были полны того особого деревенского любопытства, которое не осуждает, но запоминает всё.

Он дошёл до сельпо «Зинаида». На крыльце стояла Зина — продавщица, мэр, секретарь и единственный сотрудник администрации в одном лице. Увидев Саню, она отложила вязание.

— Это ты? — спросила она.

— Я, — вздохнул Саня.

— В петухах?

— В петухах.

— А валенки зачем? Лето на дворе.

— Ботинки мокрые, — сказал Саня.

— А-а-а, — протянула Зина. — Это ты вчера в речку упал?

— Откуда вы знаете?

— Рыбаки рассказали. И видео показали. — Она помолчала. — Хорошее видео. Дяде Коле операторская работа нравится. Он теперь всё снимает. Говорит, может, на конкурс пошлёт. «Самые смешные падения в воду».

— Пожалуйста, скажите ему, чтобы не посылал, — сказал Саня.

— А ты чего? — удивилась Зина. — Славы захотел? У нас слава другая. У нас слава — это когда ты свой. А ты пока — чужой.

— А как стать своим?

— Своим станешь, — загадочно сказала Зина. — Когда петухи с халата перестанут смеяться.

Она ушла в магазин, оставив Саню стоять на крыльце. Он посмотрел на петухов. Петухи смотрели на него. В их вышитых глазах не было смеха. Только спокойствие и какая-то вековая мудрость.

— Вы тоже? — спросил он.

Петухи молчали.

К вечеру его одежда всё ещё не высохла. Джинсы висели на верёвке, твёрдые, как картон. Рубашка отдавала сыростью. Ботинки стояли у печки и издавали запах, который можно было описать только как «аромат утопленника».

— Похоже, ночевать будешь в петухах, — сказала Агата, когда они сели ужинать.

— А другого варианта нет?

— Есть. Бабушкин тулуп. Но он пахнет.

— Чем?

— Овцой, — сказала бабушка из-за стола. — И немного дедом Митяем. Но это не страшно. Дед Митяй пахнет водкой и рыбой. Это приятный запах.

— Для кого приятный? — спросил Саня.

— Для рыбы, — серьёзно сказала бабушка. — Рыба любит запах рыбы. А у нас в речке рыба есть. Может, ты её приманишь. Сядем рыбачить.

— Я не буду рыбачить в тулупе!

— Ну и зря, — вздохнула бабушка. — Дед Митяй всегда рыбачил в тулупе. И ловил много. Правда, он ещё пил перед рыбалкой. Но это не обязательно. Может, тулуп главное.

Саня посмотрел на Агату. Та пожала плечами.

— Останусь в петухах, — сказал он.

— Мудрое решение, — кивнула бабушка. — Петухи — они красивые. И не пахнут.

После ужина они сидели на крыльце. Саня — в халате с петухами и валенках, Агата — в своём странном вязаном кардигане. Закат разливал по небу розовое золото. Гусь Коля спал у забора, положив голову под крыло. На том берегу рыбаки уже зажигали костёр.

— А знаешь, — сказала Агата, — тебе идёт этот халат.

— Ты уже говорила.

— Я серьёзно. В Москве ты был весь такой… правильный. Пальто, ботинки, телефон дорогой. А сейчас… сейчас ты настоящий.

— Настоящий в халате с петухами?

— Настоящий — это не про одежду, — тихо сказала она. — Это про то, что ты не боишься быть смешным. Про то, что ты упал в речку, а рыбаки сняли на видео, и ты не уехал. Про то, что ты ходишь в петухах и валенках, и тебе всё равно.

— Мне не всё равно, — признался Саня. — Мне стыдно.

— И это хорошо, — сказала Агата. — Стыдно — значит, ты живой. А в Москве ты был… как пальто. Красивый, дорогой, но ненастоящий.

Саня посмотрел на неё. В её глазах отражался закат, и в этом отражении было что-то такое, от чего у него замерло сердце.

— Агат, — сказал он.

— М?

— Я вчера на мостике… Я хотел…

— Не надо, — перебила она. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты в халате с петухами, — усмехнулась она. — Как я буду воспринимать серьёзные вещи, когда у тебя на груди петух?

Саня посмотрел на свою грудь. Петух смотрел на него в ответ, и в его вышитых глазах читалось что-то вроде поддержки.

— Ладно, — сказал он. — Подожду, пока высохнут джинсы.

— Вот и правильно, — кивнула Агата. — В джинсах ты будешь убедительнее.

Она встала, потянулась и ушла в дом. Саня остался сидеть на крыльце, в халате с петухами, в валенках, с мокрыми ботинками у печки и утонувшим телефоном на батарее.

Где-то на том берегу запели рыбаки. Дядя Витя тянул «Шумел камыш», и его голос разносился над рекой, над полями, над всем Задрищенском, который спал, укутанный туманом и тишиной.

Саня улыбнулся. Он думал о том, что пятнадцать лет назад он уехал отсюда, чтобы стать серьёзным, важным, взрослым. И вот он вернулся — в халате с петухами, в валенках, без телефона, без пальто, без всего, что составляло его московскую жизнь.

Но почему-то ему не было грустно.

Потому что здесь, в этом доме, на этом крыльце, рядом с девушкой, которая смеётся громче всех на свете, он чувствовал себя не чужим. Он чувствовал себя дома.

Даже в халате с петухами.

Особенно в халате с петухами.

Где-то в темноте послышалось подозрительное шарканье. Саня напрягся. Может, дед Митяй всё-таки вернулся? А может, и нет. Может, это гусь Коля решил устроить ночную вылазку. А может, это сам Кукин приехал из Турции проверить, что тут с его помидорами.

В общем, не ясно.

Как всегда в Задрищенске.

Глава 5. Дипломатия по-задрищенски

После трёх дней в Задрищенске Саня понял: так дело не пойдёт.

Документы лежали в холодильнике-сейфе, ключ от которого, по словам Зины, «потерялся где-то в девяностых». Бабушка хранила вексель в банке с огурцами, но что с ним делать — никто не знал. А без документов нельзя было ни купить землю, ни начать стройку, ни даже получить разрешение на проект.

— Тебе нужно в район, — сказала Агата за завтраком. — В администрацию. К главе.

— Я был там, — напомнил Саня. — Он сказал: без документов — ничего.

— Тогда к кому-то ещё. У них там целая система. Может, кто-то поможет за… ну, ты понимаешь.

— За взятку? — прямо спросил Саня.

— Я этого не говорила, — Агата покраснела. — Но у нас так принято. Хочешь что-то сделать — найди подход к человеку.

— Какой подход? Коньяк? Цветы?

— Коньяк — это уже серьёзно, — кивнула бабушка из-за печки. — Но не всякий коньяк возьмёт. Надо знать, кто что любит.

— А кто у них главный? — спросил Саня.

— Главный — глава, — сказала Агата. — Но он, говорят, неподкупный. Точнее, он берёт, но обещания не выполняет. Так что толку нет.

— А кто выполняет?

— Никто, — вздохнула Агата. — Поэтому у нас ничего и не строится.

Саня задумался. В Москве он привык к другой системе: контракты, тендеры, юридические отделы. Здесь всё было иначе. Здесь правила диктовали люди, а не бумаги.

— Мне нужен совет, — сказал он. — Кто здесь самый опытный в таких делах?

Агата и бабушка переглянулись.

— Дед Митяй, — сказала бабушка. — Он в своё время и с налоговой договаривался, и с пожарными, и с санэпидстанцией. Правда, его потом посадили. Но не за это.

— Посадили?

— За пьянку. Он на тракторе в магазин въехал. Но это уже другая история.

— Дед Митяй сейчас непонятно на каком свете, — напомнила Агата.

— А кто ещё?

— Петрович, — сказала бабушка. — Он участковый. Он всё знает. Но он тебе не поможет. Он в Агату влюблён и тебя терпеть не может.

— Бабушка! — возмутилась Агата.

— А что? Я правду говорю. Мужик он хороший, но ревнивый. Как узнает, что Саня у нас ночует...

Саня вздохнул. Ситуация была патовая: без документов — ничего, без взятки — документов не получить, без советчика — взятку не дать.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Буду действовать сам. Как в Москве.

— И как там действуют? — спросила Агата.

— Звонят нужным людям.

— И что, помогает?

— Иногда, — соврал Саня.

Он вышел на крыльцо. Достал телефон — тот самый, который чудом высох и даже включился, хотя работал через раз. Нашёл номер своего начальника, того самого, который отправил его в этот «перспективный проект».

— Алло, — сказал начальник. — Ковалёв? Ты где пропал? Инвесторы звонят, волнуются.

— Я в Задрищенске, — сказал Саня. — Здесь проблемы.

— Какие проблемы? Ты же говорил, что земля — чистая.

— Земля — чистая. А документы — нет. Они в холодильнике.

В трубке повисла пауза.

— В холодильнике? — переспросил начальник.

— В холодильнике-сейфе. Ключ потерян. И местная администрация без документов ничего не делает.

— А ты предложил им... стимул?

— Коньяк? — прямо спросил Саня.

— Ну, не обязательно коньяк. Но в таких местах без этого никак. Найди главного, узнай, что он любит. Может, деньги. Может, что-то другое. У них там все покупаются.

— Это незаконно.

— Это бизнес, — жёстко сказал начальник. — Ты хочешь построить посёлок или нет? Действуй.

Начальник отключился. Саня посмотрел на телефон, потом на небо, потом на гуся Колю, который сидел у забора и смотрел на него с осуждением.

— Что ты на меня смотришь? — спросил Саня.

Гусь отвернулся.

В сельпо «Зинаида» Саня зашёл уже к вечеру. Магазин почти закрывался, но Зина всё ещё была за прилавком.

— Чего тебе? — спросила она, не отрываясь от вязания.

— Коньяк, — сказал Саня. — Хороший. Для подарка.

Зина подняла голову. Посмотрела на него поверх очков.

— Для кого?

— Для главы района.

— Для Геннадия Сергеича? — уточнила Зина.

— Для него.

— А ты знаешь, что он не пьёт?

— Не пьёт?

— Совсем. Он в анонимные алкоголики ходит. Уже три года. Так что коньяк ему — как мёртвому припарка.

Саня растерялся.

— А что он любит?

— Рыбалку, — сказала Зина. — И сушёную плотву. Но плотву ты в магазине не купишь. Её надо самому ловить и сушить. А ты рыбачить умеешь?

— Нет.

— Тогда не суйся, — посоветовала Зина. — Возьми коньяк кому-нибудь другому. У нас в администрации много народу.

— Кто главный после главы?

— Зам. Но он в отпуске. Уехал на Байкал. Третью неделю.

— А кто его заменяет?

— Никто, — вздохнула Зина. — У нас бюджет маленький. Заменять некем.

Саня почувствовал, что его план рушится.

— Зинаида Петровна, — сказал он. — Посоветуйте, к кому можно подойти. Мне нужно решить вопрос с документами.

Зина отложила вязание. Сняла очки. Посмотрела на него внимательно, как врач на больного, который не понимает, что у него неизлечимо.

— Саня, — сказала она. — Ты местный или нет?

— Местный.

— А ведёшь себя как москвич. Думаешь, что все вопросы решаются через начальников. А у нас, Саня, начальники — это так, декорация. Настоящая власть — в другом месте.

— Где?

Зина улыбнулась. Загадочно, как сфинкс.

— Найди, — сказала она. — Найди, и всё у тебя получится.

Она снова взялась за вязание. Саня понял: аудиенция окончена.

На следующее утро Саня решил действовать по-другому. Если глава не пьёт, а его зам на Байкале, значит, нужно идти к тем, кто реально решает вопросы.

— Кто у нас в районе самый влиятельный человек? — спросил он за завтраком.

— Самый влиятельный? — переспросила Агата. — Дед Митяй.

— Он же....

— Ну, тогда... — Агата задумалась. — Баба Маня. Она председатель совета ветеранов. Если она что-то решит, все сделают.

— А что она любит?

— Власть, — сказала бабушка из-за печки. — Она власть любит. И конфеты. Особенно "Мишку на севере". Но конфеты — это так, для отвода глаз. Главное — чтобы она чувствовала себя важной.

— Понял, — сказал Саня. — Еду к бабе Мане.

— Не торопись, — остановила его Агата. — Баба Маня принимает только по вторникам и четвергам. С трёх до пяти. И только если ей не спится.

— А сегодня?

— Четверг. Но она, говорят, простудилась. Так что не факт, что примет.

Саня вздохнул.

— А кто ещё?

— Участковый Петрович, — сказала Агата. — Но ты же знаешь...

— Знаю. Он меня не любит.

— Не то чтобы не любит, — осторожно сказала Агата. — Он просто... настороженно относится.

— Потому что я москвич?

— Потому что ты — я, — прямо сказала Агата. — Он ко всем ревнует, кто ко мне подходит.

Саня посмотрел на неё. Она покраснела.

— Я не "твой", — сказал он тихо.

— Я знаю, — сказала она. — Но он не знает.

Саня нашёл Петровича у сельпо. Участковый сидел на лавочке, ел пирожок и читал газету "Задрищенский вестник".

— Здравствуйте, — сказал Саня, подходя.

Петрович поднял голову. В его глазах читалось всё: от подозрения до лёгкой неприязни.

— Здравствуйте, Александр Павлович, — сказал он. — Чего надо?

— Посоветоваться хотел.

— О чём?

— О документах. О земле. О том, как здесь всё устроено.

Петрович отложил газету. Доел пирожок. Вытер руки о форму.

— Слушайте, Ковалёв, — сказал он. — Я человек простой. Я не люблю, когда из Москвы приезжают и учат нас жить.

— Я не учу, — сказал Саня. — Я спрашиваю.

— Спрашивайте, — разрешил Петрович.

— Кто в районе реально решает вопросы? Не глава, не его зам. Кто-то, кто может помочь с документами.

Петрович посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы что, хотите дать взятку? — спросил он прямо.

— Я хочу решить вопрос, — уклончиво сказал Саня.

— Вопрос решается не взятками, — наставительно сказал Петрович. — Вопрос решается знакомствами. У нас тут все друг друга знают. Если ты свой — тебе помогут. Если чужой — хоть золотом осыпь, ничего не получишь.

— А как стать "своим"?

— Остаться, — просто сказал Петрович. — Пожить. Понять, как мы живём. Помочь, когда надо. Не лезть со своим уставом в чужой монастырь. — Он помолчал. — И Агату не трогать.

— Я не трогаю, — сказал Саня.

— Не трогаете, — повторил Петрович. — А она на вас смотрит.

— Как?

— Как на своего, — вздохнул Петрович. — Так что вы уж определитесь, Ковалёв. Или вы здесь по делу, или... по-другому. А по-другому — не надо. Ей уже один раз больно сделали. Пятнадцать лет назад.

Он встал, поправил фуражку и ушёл, оставив Саню одного.

К вечеру Саня решился. Он взял коньяк — тот самый, который купил у Зины, — и поехал в райцентр. Не к главе. К его заму. Который, по слухам, уже вернулся с Байкала.

Замглавы оказался... бывшим учителем физры Сани и все в том же спортивном костюме Абибас.

— Ковалёв? — удивился мужчина, открывая дверь. — Санька? Тот самый?

— Здравствуйте, Николай Иванович, — сказал Саня, чувствуя себя нашкодившим школьником.

— Заходи, — сказал учитель. — Чего стоишь?

Саня вошёл. Квартира была скромной, но уютной. На стенах — грамоты, кубки, фотографии школьных команд.

— Садись, — сказал Николай Иванович. — Рассказывай.

Саня рассказал. Про проект, про землю, про документы, про холодильник и про ключ, которого никто не может найти.

— И ты решил, что я помогу? — спросил учитель.

— Я решил спросить совета, — сказал Саня, доставая коньяк. — Это... вам.

Николай Иванович посмотрел на коньяк. Потом на Саню. Потом снова на коньяк.

— Саня, — сказал он. — Ты меня помнишь?

— Помню.

— А помнишь, чему я вас учил?

— Физкультуре.

— Нет, — покачал головой учитель. — Я учил вас жизни. Я учил, что победа — это не когда ты первый. А когда ты сделал всё, что мог. И что в любой команде есть капитан. И что настоящий капитан — не тот, кто громче всех кричит, а тот, кого слушаются.

— Помню, — сказал Саня.

— А теперь ты пришёл ко мне с коньяком. Думаешь, подкупить?

— Я не...

— Подкупить, — перебил учитель. — Ты, Саня, лох. Извини, но это правда. Ты думаешь, что администрация — это я? Или глава? Или его зам?

— А кто?

Николай Иванович усмехнулся.

— Администрация, Саня, — это баба Зина в сельпо. Это Петрович, который всё знает про всех. Это дед Митяй, который никому ничего не должен. Это бабка Агата, у которой документы в банке с огурцами. Это рыбаки на том берегу, которые всех видят и всё запоминают. — Он взял коньяк. — Это они решают,

Глава 6. Рабочий вопрос, или Как я оскорбил всех мужиков села, предложив им много денег

Прошла неделя с тех пор, как Саня упал в речку. За это время случилось многое: его джинсы наконец высохли (но стали похожи на наждачную бумагу), ботинки перестали пахнуть (теперь они пахли печкой и бабушкиными пирогами), а телефон так до конца и не ожил (он лежал на батарее, и Агата сказала, что «ему нужно время, чтобы осознать свою новую жизнь»).

Халат с петухами Саня больше не носил. Он висел в чулане, и бабушка иногда поглядывала на него с надеждой, что Саня снова в него облачится. Но Саня был непреклонен: он вернулся к своей одежде, пусть и высохшей не до конца.

Теперь он сидел за столом в Агатиной кухне и рисовал план будущего посёлка. Карандаш ходил по бумаге, вырисовывая коттеджи, дорожки, зелёные зоны. Получалось красиво. По-московски. По-архитектурному правильно.

— Что это? — спросила Агата, заглядывая через плечо.

— Посёлок, — гордо сказал Саня. — Элитный. С прудом, парком, детской площадкой.

— А где здесь место для коров?

— Каких коров?

— Ну, у нас коровы есть. У кого-то по две, у кого-то по три. Где они будут пастись, когда ты построишь свои коробки?

Саня замер. О коровах он как-то не подумал.

— И куры, — добавила Агата. — И гуси. И огороды. И сено. И дрова. И баня. Где это всё будет?

— В проекте это не предусмотрено, — осторожно сказал Саня.

— Ага, — кивнула Агата. — Значит, ты хочешь построить посёлок, в котором никто не сможет жить. Умно.

— Почему не сможет?

— Потому что у нас, Саня, не Москва. У нас человек без огорода — не человек. Без бани — не человек. Без места, где гусь будет ходить, — тем более не человек. Ты это всё в проекте учти, а то построишь красиво, а жить никто не захочет.

Саня посмотрел на свой чертёж. Красивые линии, правильные пропорции, идеальная геометрия. И ни одной коровы.

— Ладно, — сказал он, переворачивая лист. — Будем думать.

— Думай, — сказала Агата. — А я пока схожу, корову подою. Ты, кстати, рабочий вопрос решал? Кто строить будет?

— Найму местных, — сказал Саня. — Пусть зарабатывают.

— Местных? — Агата усмехнулась. — Это ты правильно придумал. Только ты с ними аккуратно. Они люди нервные.

— Чем нервные?

— Гордостью, — сказала Агата. — У нас гордость — это главное. Денег нет, а гордости — на всю Москву.

Она ушла, оставив Саню с его чертежами и мыслями о том, как нанимать людей, которые, судя по всему, будут его учить жизни, а не строить.

Саня решил действовать быстро и масштабно. Он обошёл село, собирая мужиков. Метод был простой: заходил во двор, кричал «Работа есть!», и через час у крыльца Агатиного дома собралась внушительная компания.

Мужиков было человек десять. Все разные, но все как на подбор: руки в мозолях, лица обветренные, глаза хитрые. Возглавлял процессию дядя Витя — тот самый рыбак, который снимал Санино падение на видео. Теперь он стоял в центре, опершись на свою вечную удочку, и смотрел на Саню с выражением, которое можно было прочитать только одним способом: «Ну, давай, удиви нас, москвич».

— Здорово, мужики, — сказал Саня, выходя на крыльцо.

— Здорово, — нестройно ответили мужики.

— Я тут подумал: стройка у меня намечается. Дом Кукина будем восстанавливать, потом посёлок строить. Работы много. Нужны руки.

— Руки есть, — сказал дядя Витя, поднимая свою. — А чего делать-то?

— Всё: разобрать, вывезти, построить, покрасить. Ну, вы знаете.

— Знаем, — кивнул дядя Витя. — А платить как будешь?

Саня глубоко вздохнул. Он готовился к этому моменту. В Москве он привык к чётким расценкам, договорам, сметам. Здесь, он знал, всё было иначе. Но он решил действовать по-честному.

— Пять тысяч в день, — сказал он. — На руки. За полный день.

Наступила тишина.

Мужики переглянулись. Дядя Витя медленно опустил удочку. Кто-то крякнул. Кто-то почесал затылок.

— Пять тысяч? — переспросил дядя Витя.

— Пять, — подтвердил Саня. — За день. Каждому.

Тишина стала густой, как бабушкин кисель. Мужики смотрели на Саню так, будто он предложил им продать душу дьяволу. Или, что хуже, работать по-московски.

— Ты чё, — сказал наконец дядя Витя, и в его голосе зазвучали металлические нотки, — нас за москвичей держишь?

— В смысле? — опешил Саня.

— Пять тысяч, — дядя Витя покачал головой. — Это ж сколько? Это ж… — он зашевелил губами, подсчитывая, — это ж в месяц сто пятьдесят тысяч. Сто пятьдесят! Ты что, хочешь, чтобы мы богатыми стали?

— Ну… — Саня не знал, что сказать. — А что, богатыми плохо?

— Плохо, — твёрдо сказал дядя Витя. — Во-первых, налоги. Во-вторых, завистники. В-третьих, — он загнул третий палец, — у нас так не принято.

— Как — не принято?

— А вот так. У нас все за триста работают. За триста рублей в день. И мы счастливы.

Саня посмотрел на мужиков. Те кивали, подтверждая слова дяди Вити. У них были такие лица, будто они отстаивали священный принцип, а не обсуждали зарплату.

— Но триста рублей — это же… — Саня запнулся, подбирая слова, — это же меньше, чем буханка хлеба в Москве.

— А мы в Москве не живём, — сказал дядя Витя. — Мы здесь живём. У нас хлеб свой. Картошка своя. Мясо своё. Нам деньги только на водку нужны. А водка у нас сто пятьдесят.

— Двести пятьдесят, — поправил кто-то из толпы.

— Двести пятьдесят, — согласился дядя Витя. — Значит, нам на день нужно двести пятьдесят рублей. Остальное — лишнее.

— Лишнее не бывает, — возразил Саня.

— Бывает, — вздохнул дядя Витя. — Лишние деньги — это лишние проблемы. Жена узнает — начнёт про шубу говорить. Соседи узнают — начнут просить в долг. А не дашь — обидятся. А дашь — не вернут. Так что нам, Саня, твои пять тысяч не нужны.

— А что вам нужно?

— Триста рублей, — хором сказали мужики.

Саня чувствовал, что сходит с ума. В Москве он привык, что люди готовы убивать за пять тысяч в день. Здесь ему предлагали убить себя за триста.

— Но я не могу платить вам триста, — сказал он. — Это… это несерьёзно.

— А мы и не просим серьёзно, — сказал дядя Витя. — Мы просим по-честному. По-нашему.

— И что, вы за триста будете работать?

— Будем, — кивнул дядя Витя. — Только с условием.

— С каким?

— Водку нашу будешь покупать. Не эту вашу московскую, в коробках, а нашу, местную. У Петровны. Она самогон гонит. Хороший. Мягкий.

— Я не пью, — сказал Саня.

— А ты и не пей, — усмехнулся дядя Витя. — Ты покупай. Для нас.

Саня посмотрел на мужиков. Те смотрели на него с надеждой. В их глазах читалось что-то такое, от чего его московская логика давала трещину.

— Ладно, — сказал он. — Будет вам водка.

— Не водка, — поправил дядя Витя. — Самогон. Водка — это для москвичей. А мы, деревенские, самогон уважаем.

— Будет вам самогон.

— И закуска, — добавил кто-то из толпы. — Рыбка. Солёная.

— И рыбка будет, — вздохнул Саня.

— И чтобы с душой, — сказал дядя Витя. — Не просто так, а с уважением. Чтобы чувствовалось, что ты свой, а не чужой.

— А как это — с душой?

— А вот придёшь вечером, сядем, поговорим, — пояснил дядя Витя. — Ты нас узнаешь, мы тебя узнаем. И тогда работа пойдёт. А так, за деньги, даже за большие, — он покачал головой, — не пойдёт.

Саня молчал. Он думал о том, что в Москве он нанимал рабочих через агентства. Они приходили, делали своё дело, получали деньги и уходили. Никто не спрашивал про душу. Никто не требовал самогона. Никто не объяснял, почему пять тысяч — это оскорбление, а триста — это нормально.

— Договорились, — сказал он наконец. — Триста рублей в день. И самогон.

— И закуска, — напомнил дядя Витя.

— И закуска.

— И чтобы с душой, — добавил кто-то.

— И с душой, — кивнул Саня. — Обязательно.

Мужики заулыбались. Дядя Витя протянул руку. Саня пожал её. Рука была шершавой, сильной, и в этом рукопожатии было что-то такое, от чего Саня почувствовал себя не заказчиком, а… своим.

— Ну, бывай, — сказал дядя Витя. — Завтра с утра выходим. Только инструмент свой приноси. Наш мы не даём.

— Почему?

— Потому что наш — это наш, — загадочно сказал дядя Витя. — А твой — это твой. Так надёжнее.

Мужики разошлись. Саня остался стоять на крыльце, чувствуя себя так, будто только что подписал договор с инопланетянами на неизвестном языке.

Из дома вышла Агата.

— Ну что, — спросила она, — договорился?

— Кажется, да, — сказал Саня. — Триста рублей в день, самогон и закуска.

— Молодец, — кивнула Агата. — Ты быстро учишься.

— Я ничего не понял, — честно сказал Саня. — В Москве я бы заплатил пять тысяч, и они бы работали как проклятые.

— В Москве, — сказала Агата, — они бы работали как проклятые, потому что им нужно было платить за квартиру, за еду, за всё. А здесь, — она обвела рукой двор, поле, небо, — здесь ничего не нужно. Здесь всё своё. Им не нужны твои деньги. Им нужно, чтобы ты был своим.

— А что значит — своим?

— Своим — это значит, что ты сядешь с ними вечером, выпьешь самогона (хотя бы глоток, чтобы не обидеть), съешь рыбы, послушаешь их истории и расскажешь свою. И тогда они для тебя горы свернут. А за деньги — нет.

— Это какой-то другой мир, — сказал Саня.

— Это наш мир, — сказала Агата. — Добро пожаловать. Обратно.

На следующее утро мужики пришли ровно в шесть. Саня ещё спал, когда дядя Витя постучал в окно.

— Вставай, архитектор! — заорал он. — Солнце уже высоко!

Саня посмотрел на часы. Шесть утра. Солнце действительно было высоко, но для Сани, привыкшего в Москве вставать к девяти, это было варварством.

Он выполз на крыльцо. Мужики стояли во дворе — все десять, при параде. У каждого был свой инструмент: топоры, пилы, молотки, что-то ещё, что Саня не мог опознать.

— Ну, показывай, что делать, — сказал дядя Витя.— Что делать-то будем?

— Сначала убрать, — сказал Саня. — Вынести мусор, разобрать то, что не подлежит восстановлению, подготовить к ремонту.

— Понял, — кивнул дядя Витя. — Мужики, работаем!

И работа началась.

Саня ожидал, что мужики будут работать медленно, лениво, по-деревенски. Он ошибался. Они работали как машины. Топоры летали, пилы пели, мусор летел наружу. Через час двор был чистым. Через два — из старых сараев вынесли всё, что можно было вынести. Через три — Саня понял, что ему здесь делать нечего.

— Ты иди, — сказал дядя Витя. — Мы сами. Ты главное — самогон не забудь. К вечеру.

— К вечеру?

— А ты думал, мы просто так работаем? — усмехнулся дядя Витя. — Работа — это работа. А вечером — разговор. Так что иди, готовься.

Саня ушёл. Он чувствовал себя лишним. В Москве он всегда был главным: он проектировал, он руководил, он решал. Здесь мужики работали без него, и работали так, что любой московский прораб позавидовал бы.

К вечеру Саня купил у Петровны три литра самогона (она посмотрела на него с уважением, когда он сказал, что для мужиков), нарезал хлеба, засолил рыбу (Агата научила) и накрыл стол во дворе.

Мужики пришли, когда солнце уже садилось. Они были уставшие, потные, но довольные.

— Ну, — сказал дядя Витя, садясь за стол, — показывай, что купил.

Саня выставил самогон. Дядя Витя взял бутылку, посмотрел на свет, понюхал.

— Петровна, — сказал он. — Хорошая. Ты, Саня, быстро учишься.

— Стараюсь, — сказал Саня.

— А рыба чья?

— Агатина. Я только засолил.

— Агатина, — дядя Витя кивнул. — Это хорошо. Агатина рыба — самая лучшая. Потому что с душой. Ты, Саня, молодец. Будешь своим.

Он разлил самогон по стаканам. Мужики взяли свои, подняли.

— Ну, — сказал дядя Витя, — за тебя, архитектор. Чтоб у тебя всё получилось. И чтоб дом стоял двести лет.

— Сто, — поправил Саня.

— Двести, — твёрдо сказал дядя Витя. — Если мы строим, то двести. Не меньше.

Они выпили. Саня сделал глоток. Самогон обжёг горло, но почему-то было приятно. Может, потому, что пил он его не в московском баре, а здесь, во дворе, под звёздами, с мужиками, которые только что разобрали полдома и не взяли за это лишней копейки.

— Саня, — сказал дядя Витя, закусывая рыбой. — А ты зачем сюда приехал? Правду говори.

— Строить, — сказал Саня.

— Строить, — повторил дядя Витя. — А в Москве кто строить будет?

— Другие.

— А ты почему не с ними?

Саня задумался. Потом сказал:

— Потому что там я строил для чужих. А здесь — для своих.

Мужики переглянулись. Дядя Витя улыбнулся — впервые за всё время.

— Молодец, — сказал он. — Это правильный ответ. За это стоит выпить.

Он снова разлил. Саня выпил. Самогон уже не казался таким жгучим.

— А Агатка? — спросил вдруг дядя Витя. — Ты к ней зачем?

— Она здесь живёт, — осторожно сказал Саня.

— Живёт, — кивнул дядя Витя. — Пятнадцать лет живёт. Одна. С бабкой. С коровой. С гусём. А ты приехал — и сразу к ней.

— Я не к ней, — сказал Саня. — Я по делу.

— По делу, — усмехнулся дядя Витя. — Все вы по делу. А потом оказывается, что дело — это она.

Саня покраснел. Мужики засмеялись.

— Не красней, — сказал дядя Витя. — Краснеть не надо. Любить — это хорошо. А не любить — плохо. Ты любишь?

Саня помолчал. Потом сказал:

— Кажетс я еще не понял.

— Кажется, — повторил дядя Витя. — Это не ответ. Вот когда скажешь точно — тогда приходи. А пока — пей.

Он поднял стакан. Мужики подняли свои. Саня поднял свой.

— За Агатку, — сказал дядя Витя. — За самую лучшую девку в нашем селе. И за того, кто её сделает счастливой. Кто бы это ни был.

Они выпили. Саня посмотрел на небо. Звёзды были яркими, близкими, настоящими. И он подумал, что, может быть, для того, чтобы стать счастливым, не нужно строить небоскрёбы. Иногда достаточно просто сидеть во дворе, пить самогон с мужиками, которые работают за триста рублей, и ждать ту, которая сделала тебя собой.

— Саня, — сказал дядя Витя, наливая ещё.

— Да?

— А правда, что ты в Москве небоскрёбы строил?

— Правда.

— А зачем?

— Как — зачем? — удивился Саня. — Людям нужно где-то жить.

— Людям, — повторил дядя Витя. — А ты в своих небоскрёбах жил?

— Нет. У меня своя квартира была.

— Вот, — кивнул дядя Витя. — Ты для людей строил, а сам в другом жил. А здесь ты для кого строишь?

— Для себя, — сказал Саня.

— И для нас, — добавил дядя Витя.

— И для вас, — согласился Саня.

— Вот, — сказал дядя Витя. — Это правильно. Когда строишь для себя и для своих — тогда и получается хорошо. А когда для чужих — получаются небоскрёбы. Красивые, высокие, но пустые.

Он замолчал. Мужики молчали. Только звёзды светили, да где-то вдалеке лаяла собака.

— Ладно, — сказал дядя Витя, вставая. — Завтра работать. А ты, Саня, спи. Завтра много дел.

Мужики разошлись. Саня остался сидеть за столом, смотреть на звёзды и думать о том, что он впервые за много лет чувствует себя не архитектором, не москвичом, не чужим. А просто — человеком, который вернулся домой.

Саня остался один. Гусь Коля вышел из-за угла, посмотрел на него, что-то прошипел и ушёл обратно. На том берегу рыбаки пели песню — ту самую, про камыши.

Саня улыбнулся. Он подумал, что, может быть, для того, чтобы найти ответ на главный вопрос, не нужно строить небоскрёбы. Достаточно просто сидеть во дворе, слушать песни рыбаков и ждать утра.

А утром будет новый день. И новая работа. И новые разговоры.

И, может быть, новые ответы.