Читать книгу: «Муха в янтаре»

Глава 1. Незванный гость

Лес пах сыростью. Это был не тот запах, что приходит с дождём и уходит с последней каплей. Это был запах постоянный и вечный. Он был тут всегда и будет потом. Запах мокрой земли, прелых листьев, старого дерева, которое давно перестало быть живым, но ещё не сдалось. Ясарида привыкла к нему, как привыкла к боли в ноге — она всегда здесь, всегда ноет, но ты уже не замечаешь. И удивляешься каждый раз, когда ощущаешь заново и удивляешься, как мог не замечать до этого.

Вечер опускался медленно и лениво, словно тоже устал от каждодневной рутины.

Она сидела за столом. Перед ней лежали руны — маленькие, гладкие, холодные на ощупь, а артефакт не работал. Третий час она сидела над ним как ментор, зная, в чём дело, какой символ нужно заменить, но она не ускоряла этот процесс, а руки не тянулись. Руки хотели тепла, а чай в куксе давно остыл.

Она откинулась на спинку стула. Деревянная нога стояла в углу, прислонённая к стене. Толку от нее мало, если в хижине два шага пройти и ты уже в другом ее конце. Ну или в ее случае два прыжка на одной ноге. Культя ныла, как обычно — к перемене погоды, но Ясарида давно перестала обращать на это внимание. Погода не волновала ее, даже если она будет меняться каждый час, а с небес на землю обрушатся кары древних богов — ей будет все равно. Как и на многое другое. Все это превратилось в рутину, в тугую, вязкую и липкую, как смола, еще десять лет назад.

Артефакт, а точнее, то, что должно им стать, протяжно звякнул, пустил искру и окончательно потух, якобы говоря, что работать он с таким отношением к себе не собирается.

— Ну и дракон с тобой, — сказала она в пустоту.

Артефакт не ответил. В целом, если бы он ответил, она бы и не удивилась. Все-таки столько лет в одиночестве, столько раз говорила с неодушевленными предметами… И хоть раз бы ответили, приличия ради.

Она хмыкнула. Все-таки разговаривать с неодушевленными предметами — первый признак одиночества… Или сумасшествия.

Ясарида встала и подошла к печи. Плеснула в кружку чая, отхлебнула и поморщилась — чай остыл настолько, что уже покрылся противной пленкой, стал терпким и вяжущим. Ну и ладно. Не выливать же добро.

За окном стемнело окончательно. В птичьем загоне затихли куры, а на смену им пришел звук сверчков в траве и кваканье лягушек с болота неподалеку.

Лес шумел, но не громко или тревожно, а просто шумел, дыханием старости во сне, он просто жил. Где-то далеко ухнула сова, стволы деревьев заскрипели, а ветер пробежался по верхушкам крон. Ясарида прислушалась. Все было тихо и спокойно. Никаких тревожных звуков или пугающей тишины.

Она села обратно за стол и подняла медальон у себя на шее за цепочку Маленькая фотография, пропитанная большой трагедией насквозь. С этой фотографии на нее смотрели глаза, похожие на собственные, но они навсегда останутся лишь напоминанием в медальоне, как маленький портал в прошлое.

Опустив веки, Ясарида захлопнула медальон.

— Не сегодня, — сказала она вслух.

Сегодня она просто хочет дожить до утра без слёз и воспоминаний. Чтобы этот день сурка сменил следующий. Чтобы наступил очередной цикл ее бессмысленной жизни.

Она уже собиралась задуть свечу на столе и убрать неразговорчивый артефакт в стол, когда в дверь постучали.

Стук был слабый. Почти неуверенный, словно поскреблось уличное животное, просящее войти, но в этой тишине он прозвучал как удар грома. Ясарида замерла, а рука сама потянулась к посоху, стоявшему у стены. Она не ждала гостей. Она никого не звала. Она жила в лесу, вдали от дорог, вдали от людей. Сюда не забредали случайные путники, вообще никто не забредал. Специально захочешь прийти — не дойдешь.

Стук повторился тише, словно тот, кто стоял за дверью, терял надежду и уверенность. Ясарида поднялась, опираясь на посох, и доковыляла до двери, прислушиваясь. По ту сторону лишь тишина и мелкое дыхание. А еще запах ржавчины, присыпанной сахарной пудрой. Этот запах она не перепутает никогда в жизни — кровь.

Исходя из всего, стоило насторожиться, но она открыла дверь. На пороге стояла худая невысокая девушка. Ее плечи дрожли как от сдерживаемых рыданий, но лицо разглядеть было сложно из-за капюшона натянутого на лицо. Но даже в темноте Ясарида разглядел, как по лицу стекает кровь. Кровь была везде: на лице, одежде, даже на тропинке, ведущей к хижине.

Нельзя было сказать точно, но раны были по бокам. Потом девушка покачнулась, оперлась на косяк двери и все-таки подняла голову.

Девушка смотрела на нее голубыми глазами, которые сильно выделялись на фоне лица, измазанного в грязи. С таким лицом смертники ждут приговора на казнь. Только усталость и ожидание. Она не просила. Не умоляла. Просто стояла и ждала.

Ясарида молчала. Смотрела пристально в глаза, пытаясь понять насколько враждебно настроен гость. Удостоверившись, что девчонка не в состоянии даже муху прибить, сказала:

— Ну, прямо красавица. И за что тебя так? Ты либо ошиблась дверью, как сейчас, либо тебя кто-то знатно потрепал.

Девушка покачнулась. Ясарида едва успела её подхватить. Культя отозвалась болью на неосторожное и резкое движение. Девчонка была неудобной ношей, тяжелой. Но веса для здоровой девушки было явно недостаточно.

— Ну и тяжесть, — пробормотала она, затаскивая гостью в дом. — Ты вообще ела когда-нибудь? Или так, одним святым духом едины будем?

Девушка не ответила, ее глаза закрылись. Ясарида положила её на свою кровать. Ну конечно. Где ещё класть бессознательную девчонку с тяжелыми ранами? На полу, что ли? Мысль на минуту показалась ведьме достаточно привлекательной, но она от нее быстро отмахнулась. Постель было жалко, свою не молодую спину тоже, но и бесчеловечной быть она не умела никогда.

Она осмотрела раны. Аккуратно, быстро и привычно. Руки не забыли, как это — обрабатывать то, что осталось от человека. Найдя раны, которые так сильно кровоточили, она обнаружила обрубки на месте ушей. Сначала она принялась их обрабатывать и зашивать раны, но спустя пару мгновений поняла, что уши не человечьи. Быстро и аккуратно развернув ее к себе спиной и оттянув край брюк, она увидела хвост. Окончательно убедившись в своих выводах, она лишь вздохнула и продолжила зашивать раны.

Это зверолюд. Откуда она здесь? До границы Далликара, конечно, недалеко, но не настолько, чтобы случайно забрести сюда.

Судя по всему она зверолюд кролик, а уши отрезаны. Не оторваны и не погрызены. Разрез был рваным, но все равно понятно, что от ножа, хоть и тупого. Одно странно, что других ран особо и нет. Словно ее обездвижили и отрезали, либо она сама это сделала. А судя по тому, что в кармане нашелся какой-то тупой огрызок ножа, последнее предположение было наиболее вероятным.

— Зачем? — растерянно спросила Ясарида вслух.

Она обработала раны, зашила, отрезала лишнее и сделала перевязку. Села рядом. Посмотрела на неё. Худая, молодая. Лет двадцать пять, может, тридцать — совсем подросток. Ей бы впору учиться, а не по лесам бегать с такими ранами. Состояние плачевное, но жить будет. Если проследить за восстановлением и откормить как следует.

Она посмотрела на кровавые бинты, потом на посох. Словно только сейчас до нее начало доходить, что произошло. Только сегодня днем она думала, что, возможно, стоит вернуться в мир, но смысла в этом было мало. И тут — насмешка судьбы, не иначе — раненый зверолюд на пороге.

— Ты кто? — спросила она тихо. — И какого дракона... почему именно я?

Девушка не ответила — спала крепким сном. А вот Ясарида не смогла уснуть, так и встретила рассвет на кресле рядом с кроватью. Чай давно остыл. Второй раз поставила. Третий. Чай не шел в горло, но сидеть всю ночь просто так было невыносимо. Поэтому она просто держала кружку в руках, пытаясь отвлечься от метаний.

Когда небо расчертили первые лучи восходящего солнца, девушка пошевелилась и открыла глаза. Мутные, но уже осмысленные.

— Где я? — прошептала она.

— У меня, — ответила Ясарида. — Кто ты?

Девушка молчала. Не уперто, а просто молчала, словно пытаясь понять, какой ответ от нее требуется. Что безопасно говорить, а что нет.

— Уши я тебе обработала и зашила. Один вопрос, — сказала Ясарида. — Ты это сама сделала?

— Сама.

— Зачем?

— Чтобы выжить.

Ясарида отставила кружку и взяла со стола повязку. Она сделала ее на скорую руку сегодня ночью в перерывах между мысленными метаниями и попытками пить чай. Она повязала кусок кожи на голову девушки, которая резко дернулась, но сопротивляться не стала. Повязка слабо засветилась рунами, а потом погасла.

— Эту повязку никто, кроме тебя, не снимет, — сказала Ясарида. — Будешь носить — сойдешь за ведьму. Никто не догадается.

Девушка посмотрела на неё. В глазах — вопрос.

— Почему? — спросила девушка. Ясарида отвернулась и подошла к окну. Посмотрела на лес, где в противовес душе было темно, тихо и спокойно.

— Потому что я знаю, что такое — быть не той, кем тебя видят, — сказала она. — И потому что ты пришла ко мне. Кстати, почему именно сюда?

— У меня не было причин, — сказала девушка. — Я просто шла, куда глаза глядят.

Ясарида усмехнулась. Горько и без веселья.

— Ну да. И глаза тебя привели к отшельнице. Не будь твое состояние столь плачевно, я бы подумала, что ты шпионка империи.

Девушка не ответила, но закрыла глаза. Стало понятно, что сил у нее осталось только чтобы забрести обратно в мир снов. Ясарида смотрела на неё, грея в руках медальон висящий у нее на шее.

— Спи, — сказала она. — Утром поговорим.

Она хотела добавить что-то ещё. Что-то резкое. Но не стала. Просто села обратно на стул, положила посох на колени и стала ждать следующего пробуждения.

***

Вечер пришел серый и дождливый. Ливня не было, но мелкий дождь чертил тонкие линии на стекле, взбивал пыль и землю. Ясарида так и не поспала в этот день. Только смотрела на гостью и думала.

Девушка проснулась, села и поморщилась. Потрогала повязку на голове. Потом посмотрела на Ясариду.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Ясарида, — ответила ведьма. — А ты?

Девушка молчала. Долго. Потом сказала:

— Лербия. Лербия Хассарри, — она сказала это неуверенно, словно это не что-то знакомое с детства, а вызубренное непосильным трудом. Все понятно.

— Врёшь, — сказала Ясарида. — Но пусть будет так.

Лербия не стала спорить, оправдаться у нее явно бы не вышло. Просто кивнула, никак не комментируя.

— Есть будешь? — спросила Ясарида.

Не дождавшись ответа, Ясарида встала. Ответ и не требовался — даже откажись, девчонку бы накормили насильно. Доковыляла до печи и начала варить кашу. Она не умела готовить, потому что никогда не было нужды учиться. Даже в военных походах было на кого положиться. Но есть что-то надо, а одними ягодами больную, худую девочку не прокормить.

— Ты здесь надолго? — спросила она, помешивая кашу.

— Не знаю, — ответила Лербия. — Я нигде не надолго.

— Это я вижу, — смешок вышел горьким.

— Ты не спросишь, что случилось? — спросила Лербия.

— Нет, — сказала Ясарида. — Захочешь — расскажешь. Не захочешь — не надо. Мне-то что.

Лербия посмотрела на неё. Внимательно. Словно пыталась понять. Ясарида не любила, когда на неё так смотрели. Она отвернулась.

— Ты не похожа на ведьму, — сказала Лербия.

— Я и не ведьма, — ответила Ясарида. — Я отшельница. Ведьма — это так, для удобства.

— Для какого удобства?

— Для того, чтобы люди не задавали вопросов. Если ты ведьма — тебя боятся. Если ты отшельница — тебя жалеют. Я предпочитаю, чтобы боялись, но все зависит от ситуации.

Лербия усмехнулась. Первый раз. Слабо. Но всё же.

— А ты не боишься меня? Или, может, хочешь убить? — спросила она.

— А должна?

— Я все-таки зверолюд.

— Я вижу.

— И?

— И что? — Ясарида резко развернулась и метнула взгляд в сторону собеседницы. — Ты думаешь, я буду тебя убивать? Из-за ушей?

Лербия молчала.

— Я видела вещи пострашнее, — сказала Ясарида. — И людей, и нелюдей. Ты не первая, кто пришёл ко мне с кровью. И не последняя, наверное.

Она поставила перед Лербией тарелку с кашей. Она вышла скользкая с комочками, почти серого цвета. Потом повернулась и всучила деревянную ложку, сев напротив.

— Ешь, — сказала она. — Потом будем думать.

— О чём думать? — в этот раз усмехнулась Лербия. — Как лучше меня сдать властям?

— О том, что с тобой делать в принципе, — нетерпеливо вздохнула ведьма. — А сдать властям не получится — мы в чертовой глуши у дракона за пазухой.

— Спасибо, — сказала она тихо, хотя было видно, что каша ее не порадовала. Так что благодарность явно за что-то другое. Ясарида отмахнулась.

— Не благодари. Я ещё не решила, помогать тебе или нет. Может заколдую, отведу до первого поста стражников, да сошлют тебя обратно, как беглянку, — встав и подойдя к окну, она следила за дорожками воды на стекле, обдумывая и принимая решение.

— Я собиралась пойти в академию в столице империи. Я давно там не была, надо бы навестить друзей. Может, выйдет тебя устроить там. В любом случае, если пойдёшь со мной — будешь в безопасности. Если нет — уйдёшь утром.

— Я пойду, — в голосе ощущалась надежда. Надежда утопающего на соломинку.

— Тогда доедай и собирайся. Выходим завтра. Как раз успеешь отдохнуть, да и я поспать, может, смогу, — ведьма кивнула на кровать, намекая, что до этого единственное спальное место было занято, на что Лербия сделала вид, что смутилась, но настоящей вины не ощущала.

Ведьма взяла посох, начала собирать вещи. Деревянная нога все это время стояла в углу, но завтра придётся её надеть. Но это не самое неприятное. Больший страх у нее вызывал сам факт, что ей придется вернуться в мир.

— И куда я опять лезу, — пробормотала она себе под нос. — Ничего не меняется.

Она обернулась. Посмотрела на Лербию. Девушка медленно ела кашу, словно не верила, что ей дали еду. Ну или даже с голоду такую кашу сложно есть с аппетитом. Даже сахар не предложишь — только противнее станет.

Ясарида вздохнула. Потом сказала:

— И да. Добро пожаловать в мою жизнь. Она скучная, но тебя хотя бы не съедят… — она отвернулась, продолжив складывать какую-то одежду в мешок, и пробубнила себе под нос, — надеюсь.

Лербия подняла на неё глаза и улыбнулась одними уголками губ. Наверняка не расслышала последнюю фразу.

Ясарида скрыла улыбку за волосами. Она не хотела улыбаться, не хотела привязываться, ведь знала, чем это обычно оборачивалось для нее.

Но, возможно, стоит уже идти дальше?

Глава 2. Своими руками

Сон был милосерден: он не спрашивал, не требовал и просто забирал в темноту, в тепло, в ничто. Лербию затянуло в него, как в болото, без всплеска и без сопротивления. Она не помнила, что ей снилось — наверное, ничего, наверное, просто тьма, и это было хорошо. Тьма не спрашивала, почему у неё нет ушей, и не спрашивала, почему она жива, а сестра — нет.

А потом сон кончился.

Она проснулась от боли — не резкой, а тягучей, как будто кто-то медленно проворачивал в голове раскалённый гвоздь. Она лежала на чём-то мягком. Не на земле и не на камне. Это было непривычно и давно забыто, потому что она давно не спала на кровати: она спала на земле, в корнях, в ямах, под мостами — там, где никто не искал. Может, она все еще спит? Возможно, болото сна не было таким безопасным, как ей казалось в начале.

Открыв глаза, она увидела потолок — деревянный, тёмный, с трещинами. Пахло травами, сухими и горькими, и ещё чем-то. Чаем? Нет, чем-то еще. Дымом, деревом и сырой землей, но словно от уставшего существа.

Она попыталась сесть, отчего голова закружилась, и она замерла, пережидая. Потом всё-таки села — медленно, словно боясь потерять часть тела — и поморщилась. Потрогала голову и нащупала повязку: кусок кожи, тёплый и чужой. Она провела по нему пальцами, осторожно, как будто он мог укусить.

Не укусил.

Она осмотрелась. Комната была маленькой: стол, печь, стул, посох у стены. На стуле сидела женщина — седая, кудрявая, с карими усталыми глазами. Она смотрела на Лербию и молчала.

Лербия молчала в ответ. Она не знала, что говорить. Она не знала, кто эта женщина. Она не знала, где она. Она не знала, сколько прошло времени. Она знала только одно: она жива. И это уже было странно.

Звук вышел кривым, когда она представилась фальшивым именем, как будто она примеряла соединение букв или оно было не её. Женщина услышала, но не сказала ничего.

— Врёшь, — только сказала она. — Но пусть будет так.

Возможно, эта ведьма ее отпустит.

***

Женщину звали Ясарида. Она сказала это, когда встала и доковыляла до печи, чтобы начать готовить кашу. Лербия смотрела на неё и изучала, как зверь изучает новую клетку: не доверяет, но принюхивается. Седые волосы придавали ей возраста, однако было заметно, что ей не так уж и много лет. Она вовсе не старая, она просто женщина, которая уже похоронила себя заживо.

У Ясариды не было одной ноги. Лербия заметила это сразу. Деревянная палка, которая, видимо, заменяла ей ногу, стояла в углу, прислонённая к стене, а сама Ясарида передвигалась без неё — прыжками, ловко и привычно, как будто всю жизнь так. Как будто нога была роскошью, а не необходимостью.

Лербия знала, что такое — терять часть себя. Она сделала это сама. Своими руками.

Она вспомнила. Не хотела, но вспомнила.

***

Нож был тупой.

Это первое, что она помнила. Не страх и не боль — тупость ножа. Она нашла его в кузнице, в ящике, куда складывали всё, что уже не годилось для работы: сломанные подковы, кривые гвозди, треснувшие рукояти. Нож лежал сверху, брошенный кем-то в спешке. Лезвие сточилось почти до основания, на нём не осталось ни блеска, ни остроты. Им впору было ковыряться в земле, а не резать. Но другого у неё не было. Другой она бы не украла — побоялась, что хватятся. А этот уже выбросили.

Она спрятала его за пазуху и выскользнула, пока кузнец отвлёкся на покупателя. Сердце стучало где-то в горле, но руки не дрожали. Руки уже тогда были спокойны. Как будто знали, что делать.

Она шла в лес долго. Дальше, чем обычно. Она не знала этих мест — ни троп, ни полян, ни ручьёв. Всё было чужим: деревья, запахи, даже птицы кричали иначе. Она шла, пока не перестала слышать голоса, пока город не превратился в далёкий шум, а потом и он стих. Тогда она нашла место у какого-то пруда. Тихая заводь, окружённая ивами, — ветки свисали до самой воды, скрывая от чужих глаз. Здесь её никто не увидел бы. Ни охотник, ни грибник, ни случайный путник. Здесь можно было сделать то, за чем она пришла.

Она села на пень. Долго сидела, смотрела на нож. Потом на своё отражение в воде — мутное, дрожащее от течения. Чужое лицо. Чужой взгляд. Она запоминала себя с ушами в последний раз. Мягкие, тёплые и живые, они подрагивали от ветра.

Она вспомнила маму. Как та гладила её по голове — осторожно, кончиками пальцев, будто боялась спугнуть. Вспомнила сестру. Как та повязывала на уши ленты — алые, чтобы было видно издалека. Как ветер щекотал их летом, а зимой они мёрзли, и она прятала их под шапку, а сестра смеялась и говорила: «Вот вырастешь, и они у тебя будут как у меня. Большие и красивые!»

Она не хотела, чтобы они были как у сестры. Она хотела, чтобы они были свои. Но тоже большие и красивые.

Она взяла нож и провела кончиком пальца по лезвию. Оно даже не поцарапало — тупое, сточенное, жалкое. Ну и ладно. Сойдёт.

Она начала резать.

Это было долго. Тупой нож не резал, а рвал, мучил, тянул. Кожа поддавалась не сразу, а будто нехотя, с усилием, с хрустом. Она стиснула зубы и не кричала — не могла. Если крикнет, придут. Если придут, всё зря. Она держала ухо одной рукой, а другой водила ножом — короткими, рваными движениями, как будто пилила. Боль была не такой, как она думала. Не острая, не вспышкой. Тягучая, горячая, растекающаяся по всей голове. Как будто кто-то лил ей в череп кипяток, медленно, по капле.

Первое ухо упало на землю. Мокрое, тёмное, окровавленное. Оно больше не было её. Оно стало просто куском мяса. Она смотрела на него и не чувствовала ничего — только тошноту, подступившую к горлу. Её вырвало — желчью, потому что еды в желудке не было довольно давно. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и взялась за второе.

Со вторым было страшнее. Первое она резала в панике, почти не понимая, что делает, — руки действовали сами. А теперь она знала, что будет. Знала, как это — резать по живому. Знала, как хрустит хрящ и как тянется кожа. Знала, что больно будет ещё сильнее. И всё равно подняла нож.

Второе заняло больше времени. Кровь заливала глаза, стекала по щекам, капала с подбородка на колени, а нож, словно назло, резал хуже и хуже. Она зажимала первую рану рукой, но кровь шла сквозь пальцы — тёплая, густая, липкая. Она думала: «Это не я. Это не моя кровь. Это кровь кролика. Кролик умрёт. А я — выживу.»

Потом был хвост. С хвостом было легче: он не болел так, он просто был. Пушистый, рыжий, но словно чужой. Она никогда его не любила — он мешал сидеть, путался в одежде, цеплялся за ветки. Сестра говорила, что хвост — это гордость. Что по хвосту видно породу, видно род. Что нельзя его прятать. А она прятала. Под юбками, под длинными рубахами, под плащами. Всю жизнь прятала. И вот теперь можно было не прятать. Теперь можно было отрезать.

Она срезала кожу одним движением — быстро, как будто отрубила себе память. Крови было мало, хвост оказался почти неживым. Она отбросила его в кусты, и он остался там — белый комок на тёмной земле.

Она сидела на пне и смотрела, как кровь капает в ручей. Красные нити расходились по воде, растворялись, исчезали. Уходили куда-то вниз по течению. Она думала: «Вот и я так же растворюсь и исчезну. Стану никем. Меня не найдут.»

Она не помнила, сколько просидела так. Может, час. Может, больше. Боль притупилась, стала далёкой, глухой. Холод пробрался под одежду, и её начало трясти. Она поняла, что если останется здесь — умрёт. Просто замёрзнет и умрёт, и всё это было зря. И она встала. Выкопав ножом ямку, она закопала уши и решила идти как можно дальше.

Она не помнила, как шла через лес. Ноги двигались сами, несли её куда-то. Она держалась за стволы, чтобы не упасть, оставляла на коре кровавые отпечатки. Ветки хлестали по лицу, по ранам, по истерзанной голове — она не чувствовала. Помнила только темноту, запах крови и голос в голове: «Ты справишься. Ты должна. Ради сестры. Ради всех.»

Она вышла к хижине случайно. Просто увидела свет между деревьями — тёплый, жёлтый, живой. И пошла на него, как мотылёк на пламя. Не думая, не выбирая. Просто потому что больше было некуда. Даже если убьют или опять сдадут страже — ей было все равно.

Она не помнила, как стучала в дверь. Помнила только, как упала. Как женщина подхватила её сильными руками. Как сказала что-то — что-то про святого духа, что-то про еду. Голос был низкий, хриплый, ворчливый. Такой, что хотелось огрызнуться. Но сил не было.

А потом была темнота.

***

— Есть будешь? — спросила Ясарида.

Лербия вздрогнула и вынырнула из прошлого, как из проруби зимой. Посмотрела на женщину. Та стояла у печи, помешивала кашу, спиной к ней.

— Буду, — сказала Лербия.

Она не хотела есть. Желудок сжался в комок. Но ее голодная смерть ничего не даст. Еды в ее организме действительно давно не было, как прихожан в храмах усопших богов.

Ясарида поставила перед ней тарелку. Каша была серая, с комочками, пахла чем-то кислым. Лербия посмотрела на неё, потом на Ясариду. Та села напротив, скрестила руки на груди и стала ждать.

— Ты не похожа на ведьму, — сказала Лербия.

— Я и не ведьма, — ответила Ясарида. — Я отшельница. Ведьма — это так, для удобства.

— Для какого удобства?

— Для того, чтобы люди не задавали вопросов. Если ты ведьма — тебя боятся. Если ты отшельница — тебя жалеют. Я предпочитаю, чтобы боялись.

Лербия усмехнулась. Первый раз. Слабо, но всё же.

— А ты не боишься меня? Или, может, хочешь убить? — спросила она.

— А должна?

— Я всё-таки зверолюд.

— Я вижу.

— И?

— И что? — Лербия дернулась от испуга и выронила ложку из рук. — Ты думаешь, я буду тебя убивать? Из-за ушей?

— Я видела вещи пострашнее, — сказала она. — И людей, и нелюдей. Ты не первая, кто пришёл ко мне с кровью. И не последняя, наверное.

— Многие думают, — сказала она шепотом. — Многие убивают. Просто так. За то, что родилась не той, — Ясарида не услышала этой реплики и никак не отреагировала, но сил и решимости повторить эти слова громче у нее не было.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на дождь. Потом предложла пойти с ней и обещала безопасность.

Сердце стучало громко, подойди чуть ближе — и любой услышит. Она не знала, можно ли доверять, не знала, что будет дальше, не знала, не ловушка ли это. Но она знала другое: она знала, что одна не выживет. Она уже пыталась быть одна, но из этого ничего не вышло. Она знала, что у неё нет выбора. Она знала, что надо идти.

— Я пойду, — сказала она.

Голос дрогнул — слабо, почти незаметно, — но Ясарида услышала и кивнула, не оборачиваясь.

— Тогда доедай. И собирайся. Выходим завтра.

***

Ночью Лербия не спала.

Она думала о сестре.

Её звали Айла. Старшая. Сильная и смелая. Та, что учила её держать нож, та, что смеялась громче всех, та, что умерла в пустоши от твари и от чужой безответственности.

Лербия помнила её лицо не полностью, отрывками, словно кусочки пазла, которые никак не складываются воедино. Улыбку — широкую, с ямочкой на левой щеке. Голос — низкий, с хрипотцой, будто она всегда чуть простужена. Руки — тёплые, большие, они гладили её по голове, когда она боялась грозы, и подталкивали в спину, когда она боялась что-то начать.

Айла учила её всему. Как разводить огонь в дождь, как находить съедобные корни, как прятаться в траве так, чтобы даже тварь не учуяла. Как держать нож — не для боя, а для работы, потому что в Далликаре нож был нужнее, чем меч.

— Смотри, — говорила она, вкладывая рукоять в маленькую ладонь Лербии и обхватывая её пальцы своими. — Не зажимай. Держи мягко. Нож — это не палка, его нельзя сжимать в кулак, иначе рука устанет через минуту. И режь не на себя, а от себя. Поняла?

Лербия кивала, хотя не всегда понимала. Ей было тогда лет семь, может, восемь. Она хотела не резать, а играть. Она хотела, чтобы сестра просто была рядом, смеялась, заплетала ей ленты в волосы. Но Айла была упряма: она считала, что младшая должна уметь выживать. Не потому что что-то случится — а потому что оно всегда случается, рано или поздно.

— Запомни, — говорила она, завязывая алую ленту на её ухе. — Мы из рода кроликов. Нас много, и нас никто не считает за разумных. Значит, мы должны быть умнее, быстрее и тише. Поняла?

Лербия кивала и запоминала. Айла гладила её по голове и уходила — помогать родителям, носить воду, чинить крышу, ходить с отцом на рыбалку. Она всегда куда-то уходила, и Лербия всегда ждала, когда она вернётся. И она возвращалась. Всегда. До того дня.

Той осенью в Далликаре было неспокойно. Твари шли чаще, чем обычно, и наместник требовал, чтобы зверолюды выходили на границу — «для защиты». На самом деле их выставляли как живой щит: пусть твари съедят сначала их, а потом уже доберутся до настоящих солдат. Айла ходила на границу каждый месяц. Лербия оставалась дома с матерью и ждала.

Она помнила тот день, когда Айла вернулась с границы раньше срока. Уставшая, злая, с рассечённой бровью. Она вошла в дом, села на лавку и долго молчала. Потом сказала:

— Они отправили нас вглубь. Не на границу, а в саму путошь.

Мать охнула. Отец сжал кулаки. Лербия не поняла тогда, что это значит. Теперь понимала. Их отправили не защищать — их отправили умирать. Потому что наместнику нужно было проверить, как ведут себя твари, а зверолюдов для этого хватало.

Айла не должна была соглашаться. Но она согласилась — за деньги. За деньги, которые могли вылечить мать. За деньги, которые могли отправить Лербию в школу, в настоящую, где учат грамоте и счёту. Она согласилась, потому что была старшей. Потому что всегда была старшей.

Лербия узнала об этом только потом.

***

Она помнила пустошь. Не всю, отрывками. Серое небо, низкое, будто давит на голову. Мёртвая земля под ногами, сухая и потрескавшаяся, как старая кожа. Воздух, который пах чем-то гнилым, но не смертью — чем-то хуже. И тишина. Оглушительная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось слишком громким.

Она пошла следом за сестрой тайком. Хотела помочь. А когда ее обнаружили, Айла кричала на нее. Говорила, что у нее шило в одном месте, что это не прогулка, что это опасно. Лербия все это и так знала, но пошла. Когда сестра успокоилась, она поняла, что обратно отправлять младшую сестру опасно. Одна она может и не дойти.

— Только держись рядом, — сказала она. — И если что — беги. Слышишь? Беги и не оглядывайся.

Лербия пообещала. Она тогда не понимала, что значит «если что».

Тварь пришла ночью. Не одна — их было несколько. Они вышли из темноты, из-за холмов, из-за границы, которую никто не охранял. Они двигались не быстро, но и не медленно. Они двигались как хозяева.

Отряд Айлы — восемь зверолюдов, изможденных, плохо вооружённых, — принял бой. Лербия видела, как падают. Как кричат. Как замолкают. Она стояла позади, у камня, как велела сестра. Она видела, как Айла рубит тварь, как отскакивает, как уворачивается. Она видела, как другая тварь подходит сзади.

Она хотела крикнуть. Не смогла. Горло сжалось, голос пропал. Она только смотрела — и не могла двинуться. Айла успела обернуться вовремя и заметила тварь. Но ее взгляд упал на сестру и она замерла, улыбнулась и опустила меч.

Тварь ударила Айлу. Лербия наконец закричала — но было поздно. Айла повернула голову, лежа на земле, и нашла её взглядом. Слабо, через кровь, через боль снова улыбнулась и крикнула: «Всё хорошо. Беги.» Челюсть твари сомкнулась на ее шее и глаза медленно потухли. На ее лице не было страха и боли. Только улыбка.

Лербия не помнила, как бежала. Помнила только лес, темноту, ветки, хлеставшие по лицу, и гнилостный запах твари.

Она оглянулась один раз. Только один. И запомнила глаза сестры — спокойные, полные чего-то, что она тогда не поняла. Теперь понимала. Раскаяние. Айла извинялась. За то, что не уберегла. За то, что умирает.

***

Лербия ненавидела себя. За то, что выжила. За то, что бросила её. За то, что не была там, рядом, когда сестра умирала.

Она ненавидела себя за то, что была трусихой. За то, что спряталась за камень, пока другие умирали. За то, что не вышла, не помогла, не умерла вместе с ними.

Она знала: это она во всём виновата. Это она отвлекла Айлу. Это она не крикнула раньше. Это она — та, кто выжил, хотя не должна была.

Она не могла спать. Каждую ночь она видела Айлу — то смеющуюся, то умирающую. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Каждую ночь она лежала в темноте и смотрела в потолок, пока не начинало светать.

Она не могла простить себя. Она и не пыталась. Но она поклялась себе и ей.

Она сидела на земле, у костра, в первую ночь после того, как ушла из Далликара. Небо было чёрным, звёзды — холодными. Она смотрела в огонь и говорила тихо, почти шёпотом, но так, чтобы слышали:

— Я найду ту тварь и убью. Клянусь тебе, Айла. Я не забуду и не прощу. Ни её, ни себя.

Она не знала, слышит ли её сестра. Не знала, есть ли там, куда уходят души, место для клятв. Но ей было всё равно. Она говорила не для сестры. Она говорила для себя.

Она должна была найти тварь. Она должна была убить её. Она должна была отомстить. И всех, кто был виноват, — тоже. Всех, кто отправлял зверолюдов на смерть. Всех, кто считал их живым щитом. Всех, кто смеялся, глядя, как они умирают.

Она поклялась. И она не собиралась отступать.

***

Она думала о том, что было после.

Она ушла из Далликара нелегально, через границу. Её ловили — дважды. Один раз стража Карагиума, второй — охотники за головами. Она сидела в тюрьме, в маленькой и тёмной, с крысами. Её били — не сильно, так, для порядка, чтобы знала своё место.

Она узнала чуть больше об этом мире. Раньше он для неё заканчивался там, где заканчивался Далликар. Она узнала, что её место — нигде. Что её место — там, где никто не ищет. Что её место — среди теней.

Она бежала оба раза. В первый — через окно. Во второй — через подкоп. Она была маленькой, худой, гибкой. Она могла пролезть в любую щель. Она могла стать никем.

Она долго скиталась. Она видела разруху и несправедливость. Видела, как зверолюдов продают на рынках, как их бьют, как их насилуют, как их убивают — просто так, за то, что родились не теми. За то, что их считали близкими созданиями к тварям из разрывов.

Она видела других разумных. Они были разными: некоторые добрыми, некоторые злыми, некоторые равнодушными. Она научилась не доверять никому. Она научилась выживать.

***

А еще она думала о нём.

Его звали Альвен. Человек, молодой и красивый — светлые волосы, серые глаза, мягкая улыбка. Он умел говорить так, что она верила каждому слову и каждому взгляду. Он был первым, кто сказал ей: «Ты не такая, как остальные. Ты лучше.»

Она тогда не знала, что это ложь. Она не знала, что «лучше» значит «удобнее».

Они встретились на рынке. Она пряталась — в тот день её чуть не поймали стражники. Она забежала в лавку артефактов, думала переждать. Он стоял за прилавком, улыбнулся и сказал: «Прячься. Я прикрою.»

Он прикрыл. Он соврал стражникам, что никого не видел. Когда они ушли, он запер дверь и посмотрел на неё иначе — не как на беглянку, а как на находку.

— У тебя есть магия? — спросил он.

— Есть, — сказала она. — Неживая. Слабая.

— Это хорошо, — сказал он. — Слабую магию легче спрятать.

Он предложил ей остаться. На ночь, потом на неделю, потом навсегда. Она согласилась. Она не знала тогда, что соглашается на рабство. Она думала — это спасение. Она думала — это любовь.

Он жил на окраине, в маленьком городке у границы Карагиума. Дом был старый, но крепкий: мастерская внизу, комната наверху. Он делал артефакты и продавал их на рынке. Не богател, но хватало.

Она помогала. С утра до ночи. Она вкладывала магию в руны, которые он чертил. Она делала вещи, которые он продавал. Она мыла, готовила, убирала. Она делала всё, что он просил.

Он не просил много. Сначала.

— Лербия, сделай ещё один амулет.

— Лербия, помой пол.

— Лербия, принеси еды.

— Лербия, сядь тихо, не мешай.

Она делала и не жаловалась. Она думала — так надо. Она думала — он устаёт. Она думала — она должна быть благодарной. Он же приютил её. Он же спас её. Он же любит её.

Он говорил, что любит. Каждую ночь. Перед сном. Тихо, на ухо. «Ты моя. Ты моя крольчиха. Ты моя маленькая. Никому не отдам.» А еще гладил ее по ушам, ласково.

Она верила. Потому что хотела верить. Потому что больше некому было верить.

Он знал, кто она. Он знал, что она зверолюд. Он знал, что она в бегах. Он знал, что за ней могут прийти. Он знал все.

И регулярно пользовался этим.

— Если ты уйдёшь, — говорил он спокойно, — тебя поймают, убьют или продадут. А здесь ты в безопасности. Здесь твой дом.

Он говорил это каждый раз, когда она заикалась о том, чтобы уйти. Когда она хотела посмотреть город. Когда она хотела найти других зверолюдов. Когда она хотела что-то своё.

— Зачем тебе это? — говорил он. — У тебя есть я. Разве этого мало?

Ей было мало. Но она молчала. Потому что боялась. Потому что не знала, куда идти. Потому что он был прав — её бы поймали. И она осталась.

Она думала, что он её любит, а этого ей было уже достаточно.

Она вернулась раньше. Не должна была, но клиент отменил заказ, и она пошла домой. Хотела удивить его. Хотела приготовить ужин. Хотела быть хорошей и хозяйственной.

Она открыла дверь тихо и услышала голоса и женсий смех. Она замерла, потом пошла наверх.

Дверь в спальню была приоткрыта. Она увидела его с другой. Кажется, это была дочка соседа. Она смеялась над его шутками, а он гладил её по волосам — так же, как гладил Лербию по ушам. Теми же словами и голосом ласкал ее.

— Ты моя, — говорил он. — Ты моя маленькая. Никому не отдам.

Лербия стояла в коридоре и не могла двинуться. Она не чувствовала ничего. Пустота и холод, как будто её выключили.

Она не помнила, как спустилась вниз. Как вышла на улицу. Как пошла куда-то в ночь. Она не плакала. Слёзы кончились давно.

Она вернулась утром и собрала вещи. Он не мешал. Смотрел и улыбался, как будто ничего не случилось. Как будто она была вещью, которую можно выбросить.

— Уходишь? — спросил он.

— Ухожу.

— Ну иди, — сказал он. — Только не забудь: если вернёшься — я тебя не пущу. А если расскажешь кому — сдам страже. Ты же знаешь, сколько за тебя дают.

Она ушла, не сказав ни слова. Просто ушла — в ночь, в дождь, в никуда.

Она не плакала. Не могла. Слёзы кончились давно.

***

Она думала о Ясариде.

Кто она? Почему помогает? Что ей нужно?

Она не знала и не понимала. Но чувствовала одно: эта женщина не сдаст. Не продаст. Не убьёт. Что-то было в ее осанке, взгляде и даже в жестах. Было понятно, что она не станет с ней вошкаться по мелочам, но и намерено никогда не предаст.

Может, зря. Может, ошибка. Но что-то в груди сжалось. Ощущение тепла в груди разрасталось. Оно не было ее собственным, оно было от другого человека.

***

Утром она встала первой.

Тихо оделась, стараясь не скрипеть половицами, и подошла к окну. Дождь кончился, но воздух остался сырым и тяжёлым, и в этом было что-то незавершённое — как будто ночь не додала того, что должна была. За стеклом всё было мокрым: стволы, листья, трава. Чужое место. Чужой лес. Чужая жизнь.

Она постояла так немного, глядя на размытые стволы, потом обернулась.

Ясарида спала на стуле. Сидя, спина прямая, голова чуть склонилась набок, посох лежал поперёк коленей. Лицо усталое, серая прядь выбилась и упала на глаза.

Ответов не было. Но что-то в груди сжималось — тепло, чужое, давно забытое. Она не сразу поняла, что это вообще такое. Она привыкла к другому: к холоду, к настороженности, к мысли, что за спиной всегда кто-то стоит. А здесь никого не было. Только эта женщина, спящая на стуле с посохом на коленях.

Лербия не знала, можно ли доверять. Не знала, что будет дальше. Но знала другое: одна она не выживет. Она уже пыталась, и ничего не вышло. Знала, что выбора нет. Знала, что надо идти.

Она отвернулась, собрала вещи — те немногие, что лежали рядом с мешком Ясариды, — и присела на край кровати. Стала ждать.

Она не знала, что будет дальше. Но почему-то казалось, что эта встреча перевернёт её жизнь.

Глава 3. Попутный страх

Они вышли на рассвете.

Ясарида не любила рассветы — в них было что-то слишком честное. Слишком много света, слишком много надежды. Она предпочитала сумерки: когда день уже кончился, а ночь ещё не наступила, и можно было притвориться, что ты нигде. Ни здесь, ни там. Ни в прошлом, ни в будущем.

Но выходить нужно было рано. Дорога до академии занимала три дня, если идти пешком, и два, если поймать попутный обоз. Ясарида не хотела тратить лишний день и не хотела объяснять Лербии, почему ей так не терпится вернуться туда, откуда она сбежала.

Лербия ждала её у крыльца. Стояла, прислонившись к перилам, с мешком за плечами — тем самым, который Ясарида собрала вчера. Повязка на голове сидела криво, и Лербия то и дело поправляла её, будто не могла привыкнуть к чужой тяжести на висках.

— Готова? — спросила Ясарида.

В ответ ей кивнули не глядя. Ясарида надела деревянную ногу — привычно, без раздумий, как надевают сапог, — и подхватила посох. Нога отозвалась тупой болью в культе, но это было привычно. К этому она тоже привыкла.

Они пошли на восток через лес, по тропе, которую знала только Ясарида — потому что сама её протоптала много лет назад, когда только пришла сюда.

***

Лес утром был другим. Не ночным, не страшным — просто мокрым и тихим. Птицы перекликались где-то в кронах, но не громко, будто тоже ещё не проснулись до конца. Под ногами чавкала земля, пропитанная вчерашним дождём. Пахло прелью, корой и чем-то сладковатым — кажется, грибами.

Лербия шла позади молча, но Ясарида слышала её шаги — лёгкие, осторожные, как у зверя, который привык ступать так, чтобы не привлекать внимания. Она не оглядывалась и не проверяла, идёт ли та следом. Если бы Лербия хотела уйти, она бы ушла ночью, поэтому беспокоиться не стоило.

Через час тропа вывела их к реке. Она была широкой, но неглубокой — вода шла по камням, шумя ровно и мягко, будто кто-то дышал рядом. Ясарида остановилась, чтобы передохнуть. Нога начинала ныть сильнее обычного — она давно не ходила так долго.

— Привал, — сказала она коротко.

Лербия села на камень у воды. Сняла мешок, положила рядом. Смотрела на реку — долго, не мигая. Ясарида видела, как её пальцы рассеянно теребят край повязки.

— Ты никогда не была за пределами Далликара? — спросила Ясарида.

Лербия вздрогнула. Посмотрела на неё — быстро, настороженно, будто Ясарида спросила что-то опасное.

— Была, — сказала она. — Но не так. Не по своей воле.

Ясарида лишь подняла бровь с явно читаемым вопросом на лице. Лербия словно не заметила. Ясарида уже решила, что Лербия решила ограничиться лишь таким объяснением — и почти обрадовалась этому. Но Лербия вдруг заговорила, тихо и ровно, глядя на игру света на глади воды:

— Бежала через границу ночью. Дважды меня ловили. Первый раз стража, второй — охотники. Сидела в тюрьме. Оба раза удавалось выбраться, но вспоминать об этом не очень приятно.

Ясарида не стала давить. Она видела людей, которые не хотят бередить прошлые раны. Она сама была таким человеком. Она просто кивнула и поднялась.

— Пошли, — сказала она. — До темноты нужно добраться до тракта.

***

Шли молча. Лес постепенно редел, уступая место редколесью, потом — кустарнику, потом — степям с редкими и полуголыми деревьями. Ясарида шла впереди, Лербия — чуть позади, на расстоянии двух шагов. Ясарида не оборачивалась, но знала: Лербия смотрит. Не на неё и на всё вокруг: на деревья, на траву, на небо. На мир, который был для неё чужим.

Она вспомнила, как сама впервые вышла за пределы своего города. Это было настолько давно, что она уже не вспомнит все в деталях. Но помнила чувство: как будто земля под ногами стала другой. Как будто воздух пах иначе. Как будто ты — не ты, а кто-то другой, чужой самому себе.

Лербия, наверное, чувствовала то же самое, но Ясарида не стала спрашивать.

***

Тракт они увидели к вечеру. Широкая дорога, вымощенная камнем, — она шла на восток к столице Карагиума и вела к академии. По тракту тянулись обозы: телеги с товаром, редкие всадники, крестьяне с корзинами. Ясарида издалека увидела знакомый герб на одном из фургонов — торговый дом из Наидора, перевозчик. Она подняла руку, и обоз остановился.

Возчик — пожилой человек с обветренным лицом — смерил их взглядом. Ясариду — долгим, настороженным, а Лербию — коротким, почти равнодушным.

— До Карагиума? — спросила Ясарида.

— До развилки, — сказал возчик. — Дальше не идём.

— Нам и до развилки сойдёт.

Они забрались в фургон, сели среди мешков с зерном. Ясарида вытянула ногу — боль отпустила, стало легче. Лербия села напротив, поджав колени к груди. Смотрела на дорогу, которая уходила назад, в темноту.

Фургон тронулся. Колёса заскрипели по камню. Возчик затянул какую-то песню — негромко, себе под нос, без слов, просто мотив. Ясарида закрыла глаза.

Через некоторое время Лербия спросила:

— Что такое академия?

Ясариде пришлось открыть глаза.

— Ты не знаешь?

— Знала, что есть. Слышала, но что там — не знаю. У нас в Далликаре школ вообще нет. Только иногда местные устраивают уроки грамоте и счету.

Ясарида помолчала, раздумывая, как лучше ответить.

— Академия Раббоника. Названа в честь основателя — выходца из низов, который сумел пробиться. Учат там кого угодно: лекарей, воинов, бытовиков, артефакторов. Пять лет обучения. Первые два курса — общие для всех, потому что все маги изучают основы. Дальше — разделение по направлению.

— И туда берут всех?

— Всех, у кого даже нет магии. Кроме зверолюдов.

Лербия задумалась о чем-то своем, но быстро выплыла из своих мыслей и сказала:

— Значит, мне нельзя туда показываться.

— Тебе нельзя показываться нигде, — сказала Ясарида. — Поэтому ты будешь носить повязку и молчать. Если спросят, кто ты — ты ведьма. Слабая и недоучившаяся. Приехала со мной. Всё.

— А если узнают?

— Не узнают. Повязка не снимется. Я уже проверяла. Но ты должна быть осторожна. Не говорить лишнего, не смотреть слишком долго, не принюхиваться и не двигаться как зверь. Ты — ведьма. Ведьмы по своей натуре более расслаблены своим гедонизмом. Большинство из них не были в тех условиях, в каких выживала ты.

Лербия кивнула. Медленно. Словно запоминала.

— А если кто-то увидит, как я... — она запнулась. — Как я двигаюсь? Или как я ем?

— Тогда я скажу, что ты странная. Что ты выросла в лесу. Что тебя воспитывали вирявы. Это почти правда. Да и эту легенду будет легче проверить нежели ту, что ты якобы участвовала в каких-то сражениях — это мгновенно обратит на тебя внимание и последуют неудобные вопросы. А этого нам с лихвой будет хватать чисто по той причине, что ты передвигаешься со мной.

Лербии нечего было на это ответить. Но продуманность плана и варианты решения на все случаи и неприятности помогали ей не колебаться в своей уверенности.

***

Ночью они остановились на постоялом дворе у развилки. Возчик пошёл спать в фургон, а Ясарида и Лербия сняли комнату. Маленькую, с одной кроватью и двумя стульями. Ясарида постелила Лербии на кровати, а сама села у окна.

— Ты не спишь? — спросила Лербия.

— Сплю. Потом.

Лербия не стала спорить и легла, накрывшись тонким одеялом и повернувшись к стене. Ясарида сидела у окна и смотрела на тракт — пустой, тёмный, освещённый только редкими фонарями.

Внизу, в общем зале, ещё горел свет. Слышались голоса — негромкие, усталые. Кто-то смеялся. Кто-то спорил. Пахло едой — жареным мясом, хлебом, травами. Ясарида вдруг поняла, что голодна. Она не ела с утра. И Лербия, наверное, тоже.

Она спустилась вниз. Хозяин — грузный мужчина с красным лицом — кивнул ей, как старой знакомой. Наверняка он каждому так кивает, ведь у него в культурном коде прописано гостеприимство и радушие.

Она заказала две порции: похлёбку, хлеб, кусок сыра и чай с ароматными травами. Сев за неказистый стол, сколоченный из каких-то поеденных временем досок, она осмотрелась. Вокруг царила спокойная атмосфера типичного трактира. Да немного шумно, гул голосов и стук кружек с элем, смех заядлых пьяниц, но мягкий теплый свет и ароматы еды давали ощущение умиротворения. Атмосфера трактиров всегда на нее так действовала. А вот Лербия шума боялась, да и паранойя, что в ней признают беглянку, несмотря на повязку, заставили ее бежать сразу в комнату. Еду принес добродушный огромный мужик с пышными усами и глубоким грудным голосом. Кажется, он был помощником владельца — она видела как тот протирает столы и иногда собирает с пола мусор.

Когда она вернулась, Лербия сидела на кровати. Смотрела на неё — удивлённо, будто не ждала, что о ней вспомнят. При взгляде на еду удивление мелькнуло лишь на секунду, сменившись голодным блеском в глазах. Видя это Ясарида на миг устыдилась — вот же ж, голодом ребенка морит. Ладно, она сама — привыкла и к голоду, и к холоду. А тут ребенок. Да, она тоже жила в условиях, которые назвать ужасными будет уже похвалой. Но девочке нужны силы, чтобы восстановиться окончательно. Ускоренная регенерация у зверолюдов работает хорошо только при хорошем питании и нормальном сне.

— Ешь, — сказала Ясарида, ставя перед ней поднос.

Лербия гипнотизировала свою еду взглядом еще минут пять прежде чем взяла ложку. Ела быстро, как человек, который давно не ел досыта и боится, что еда кончится. Ясарида села напротив и тоже принялась за еду.

— Спасибо, — сказала Лербия тихо.

Ясарида отмахнулась.

— Не благодари. Это просто еда.

— Я не про еду, — Лербия смотрела в тарелку, не поднимая головы. — Я про всё, — сказала она. — Про то, что ты не сдала меня. Про то, что взяла с собой. Про то, что... — она замолчала. Потом сказала: — Никто не делал для меня ничего просто так. Всегда была какая-то выгода. А ты... я не понимаю, зачем тебе это.

Ясарида молчала. Долго. Потом сказала:

— Я и сама не понимаю. — Она отставила ложку. — Наверное, потому что ты пришла ко мне. Не к кому-то другому. Ко мне. Значит, были причины.

— Я уже говорила — я просто шла, куда глаза глядят.

— Знаю. Но глаза глядели ко мне. Это что-то да значит.

Лербия подняла на неё глаза. Потом улыбнулась — слабо, одними уголками губ. Ясарида отвернулась. Она не хотела улыбаться в ответ, но, кажется, улыбнулась.

***

Она думала о том, что делает. Она возвращается в мир, из которого сбежала, и тащит за собой девчонку, которая не её забота. Она идёт в академию, где её никто не ждёт, где директор, скорее всего, будет в ярости. Где её будут обсуждать, осуждать, спрашивать, зачем она вернулась. Где ей придётся снова быть кем-то, кем она давно перестала быть.

Она думала о дочери. Она всегда думала о дочери, когда оставалась одна. Это было как привычка — как расчёсывать шею, когда нервничаешь. Как курить, когда не можешь остановиться. Как пить чай, когда не хочешь спать.

Она достала медальон и открыла — бессмысленное действие. Она уже столько раз смотрела на эту фотографию, что помнит ее до мельчайших подробностей. Она выучила каждую трещинку, каждое пятно. Сколько бы раз она не открывала медальон, оттуда всегда смотрит до боли знакомое лицо с ее глазами и волосами такими же, как у нее.

— Не сегодня, — сказала она вслух и захлопнула крышку.

Ясарида слышала по дыханию — оно было слишком ровным, слишком размеренным — что Лербия не спала. Но она не сказала ничего.

***

На следующий день они добрались до развилки. Возчик высадил их у столба с указателями: налево — в столицу, направо — в академию. Держась правой стороны они двинулись все так же молча.

Дорога шла через поля. Пшеница уже пожелтела, и ветер гнал по ней волны, похожие на воду. Вдалеке виднелись крыши деревенских домов, дым из труб, тонкий и прямой. Где-то мычала корова. Где-то лаяла собака. Мир был живой, такой как и всегда. Словно ничего за двадцать лет и не изменилось.

Так они шли долго. Потом Лербия решила заполнить тишину между ними:

— Ты рассказывала про магию. У тебя какая?

— Мёртвая, — сказала Ясарида. — Некротика и управление мёртвым.

Лербия не вздрогнула и не отшатнулась, хотя большинство бы так и сделало. Эта магия редко где применяется для созидания. Чаще ведьмы с мертвым типом магии идут в стражу или на службу в дознаватели.

— Это редкость. Я слышала, что мёртвой магии мало у кого.

— Мало, — согласилась Ясарида. — Поэтому меня и взяли в армию так рано, а потом отправили на границу. Это же стало причиной, по которой меня хотели оставить, даже когда я потеряла ногу.

— Почему не согласилась и ушла?

— Потому что армия — это не про справедливость. Это про приказы. А я устала выполнять приказы.

Лербии на это было нечего сказать, потому что она понимала.

***

К вечеру второго дня перед ними раскинулась вся столица, окруженная белыми стенами. Уже отсюда было видно императорский дворец на одном холме и академию на втором. Эти два здания считаются самыми главными в столице.

Академия Раббоника была большой, древней, из тёмного камня — с высокими шпилями, с окнами, горящими тёплым светом, со стенами, увитыми плющом. Вокруг неё раскинулись общежития, мастерские, тренировочные площадки. За ними — поля, огороды, конюшни. Мало кто мог сказать, что она как-то уступала по красоте и величию императорскому дворцу. Это был целый городок. Черные стены академии поглощали любой падающий свет на нее, потому на фоне белого дворца императора она смотрелась очень контрастно.

Лербия остановилась, залюбовавшись на черное пятно в окружении белых домиков и белых стен.

— Это... академия?

— Это она.

— Я думала, она будет меньше. А она прямо… огромная. Ощущение, что небо царапает.

Ясарида хмыкнула.

— Все так думают. Потом привыкают. Пошли.

Они начали спускаться по дороге к главным воротам. Ясарида шла медленно и прихрамывая — нога устала за два дня, культя ныла. Она не показывала усталости, но Лербия, кажется, видела. Она чуть замедлила шаг, подстраиваясь. Ясарида заметила, но ничего не сказала лишь постаралась ускорить шаг.

Пройдя пост стражников и торговую площадь, сразу после дорога уперлась в ворота академии. Они казались настолько большими, что только своим видом давили на Лербию.

У ворот стояло двое стражников в форме академии, вальяжно опираясь на копья и болтая. Один из них, старый знакомый, узнал Ясариду, поэтому когда заметил ее приближение, мгновенно вытянулся по струнке. Не сказать, что ее сильно боялись, или она наводила ужас на всю армию, но она вызывала уважение сначала у сослуживцев, а потом и у подчиненных.

— Генер… Госпожа Ханкабатт?

— Я, — сказала Ясарида, не замечая оговорку. — Доложи директору. Я вернулась.

Стражник замер, словно обрабатывая смысл слов, кивнул и побежал внутрь. Второй смотрел на них с Лербией — настороженно, но молча. Лербия в это время смотрела на академию — на шпили, на окна, на плющ. В её глазах было что-то, чего Ясарида не видела раньше. Может, страх или надежда. Может, и то, и другое.

— Ну что, — вздохнула ведьма и взмахнула рукой в сторону здания. — Добро пожаловать.

Лербия посмотрела на неё и — слабо, почти незаметно — улыбнулась.

Глава 4. Обязательства

Стражник вернулся быстро, и Ясарида поняла, что он бежал — по тому, как сбилось его дыхание и как блестели глаза. За ним, не спеша, чеканя шаг по каменным плитам, шёл высокий мужчина в строгом тёмно-синем камзоле с эмблемой академии — серебряный дракон, обвивающий башню. Это был незыблемый директор академии, магистр Вейлор.

Ясарида смотрела на него и подумала, что двадцать лет — это много. Достаточно много, чтобы забыть, как он выглядит, и достаточно мало, чтобы не узнать с первого взгляда. Он почти не изменился: та же прямая спина, та же манера складывать руки за спиной, тот же взгляд — оценивающий, цепкий. Разве что виски поседели сильнее, да под глазами залегли тени, которых раньше не было.

Он остановился в нескольких шагах. И — она готова была поклясться — на секунду у него дёрнулся глаз. Эта деталь единственное, что могло выдать его гнев посторонним людям. Ясарида помнила

— Ясарида, — произнёс он ровно.

Слишком ровно. Подозрительно ровно.

— Я, — отозвалась она, опираясь на посох. — Живая, почти здоровая и с грузом.

— Живая, — повторил Вейлор. — Живая. Значит, живая. Двадцать лет. Двадцать! — Он шагнул вперёд, и его голос поднялся на полтона, оставаясь при этом пугающе вежливым. — Я думал, ты сдохла. Я думал, тебя сожрали твари. Я думал, ты свалилась в овраг и тебя засыпало листьями. Я даже посылал людей. В лес. Которого я, к слову, не знаю где именно, потому что ты не соизволила оставить адрес, когда уходила в своё великое отшельничество.

— У меня не было адреса, — сказала Ясарида.

— Не было адреса! — Он всплеснул руками. — Прекрасно! Просто прекрасно! «У меня не было адреса». Гениально. Ты хоть представляешь, сколько раз я пытался выяснить, жива ли ты? Ты хоть представляешь, сколько раз мне говорили «не лезь, она сама ушла»? Я, между прочим, не лез. Двадцать лет не лез. Это, между прочим, рекорд. Я даже горжусь собой.

Он замолчал, тяжело дыша. Потом посмотрел на Лербию. Долго. На его лице мелькнуло что-то — не удивление, а скорее узнавание.

— А это ещё что? — спросил он, кивнув на неё.

— Это Лербия, — сказала Ясарида. — Она со мной.

— Со мной, — эхом повторил Вейлор. — Конечно. Со мной. А где ты её взяла? В лесу под кустом нашла? Выкопала? Она у тебя на цепи сидит или просто на поводке?

— Она ведьма.

— Ведьма, — Вейлор прищурился. — Ведьма. С повязкой на голове. В твоей компании. Двадцать лет ты не появлялась, а теперь пришла с ведьмой. Слабой. Недоучившейся. Так?

Ясарида промолчала. Он знал. Или догадывался. Но не сказал прямо. Пока.

— Пройдём, — сказал он, резко разворачиваясь. — И, ради всех драконов, не отставай. Я хочу высказать тебе всё, что накопилось за двадцать лет. А это, поверь мне, много.

Он пошёл вглубь академии, и Ясарида, помедлив, двинулась следом. Лербия пошла за ней.

— Ты, кстати, выглядишь как бродяга, — бросил Вейлор через плечо. — Шрамов прибавилось. Хромаешь сильнее, чем раньше. И глаза у тебя такие, будто ты не спала лет пять. Ты вообще спишь?

— По праздникам, — отозвалась Ясарида.

— Ага. А праздники у тебя, видимо, раз в столетие. Как и визиты к старым друзьям.

Она усмехнулась. Горько, без веселья. Он не видел — шёл впереди, — но, кажется, почувствовал.

— Ты долго собиралась, — сказал он, уже тише.

— Я вообще не собиралась, — отозвалась Ясарида. — Так вышло.

Он хмыкнул. Коротко, без веселья. Но это был первый звук за всё время, который прозвучал по-человечески.

— Так вышло, — передразнил он. — Знаешь, сколько раз я слышал эту фразу? От студентов, когда они срывают занятия. А потом они стоят передо мной и говорят, что не понимают, почему их отчисляют.

— Ты отчисляешь за прогулы?

— Я отчисляю за идиотизм. Прогулы — это следствие. — Он остановился и обернулся. — Ясарида. Я рад, что ты жива. Правда. Просто... не делай так больше. Есть вещи, которые нельзя делать молча. Даже тебе.

Она посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Хорошо.

— Хорошо, — передразнил он. — «Хорошо». Словно я тебе не слезы и сопли подтирал, а так, мимо проходил. Ладно. Идём. И, кстати, — он снова обернулся, уже на ходу, — ты не представила свою спутницу как следует.

— Лербия, — сказала Ясарида. — Лербия Хассарри.

Вейлор смерил Лербию взглядом. Долгим. И, кажется, что-то понял. Или решил, что понял.

— Хассарри, — повторил он. — Ну-ну. Ладно. Идём, Хассарри. Посмотрим, что из тебя выйдет.

Они шли через длинные коридоры, вымощенные холодным серым камнем, и каждый шаг отдавался эхом под высокими сводами — глухо, будто по дну колодца. Ясарида смотрела на стены и вспоминала. Портреты бывших директоров и магистров висели в том же порядке, что и двадцать лет назад: лица, выцветшие от времени, глаза, которые, казалось, смотрели на неё с укором или, может, с завистью. Между портретами — гобелены со сценами битв с тварями, чёрные силуэты на фоне багрового неба, тонкие фигурки людей с мечами и посохами, и что-то огромное, многоглазое, выползающее из разломов земли. Карты континента занимали целые простенки — испещрённые пометками, стрелками, красными кругами там, где были разрывы.

Она помнила эти карты. Когда-то она сама стояла перед ними и водила пальцем по границам, отмечая, где прошли её отряды, где погибли её люди, где она сама едва не осталась лежать. Теперь карты обновили — разрывов стало больше, красные круги расползлись, как сыпь. Она отвела взгляд.

Мимо сновали студенты в мантиях разных цветов — синих, зелёных, серых, — с сумками и книгами. Кто-то оборачивался на Ясариду, кто-то шептался, кто-то просто скользил взглядом и шёл дальше. Она шла, не глядя по сторонам, привычно — как ходят те, кто не хочет, чтобы их запоминали. Лербия держалась рядом, чуть позади, стараясь ступать как можно тише, и её шаги были почти не слышны — как у зверя, который привык прятаться.

Вейлор шёл впереди. Широким шагом, не оглядываясь, но Ясарида чувствовала, что он слушает. Не их шаги — их молчание. И это молчание ему не нравилось.

— Ты помнишь этот коридор? — спросил он, не оборачиваясь.

— Помню, — отозвалась Ясарида. — Ты ещё тогда говорил, что портреты нужно перевесить, потому что от них пахнет плесенью.

— Пахнет, — согласился Вейлор. — Но их нельзя перевешивать. Традиция. Если перевесить — ректор восстанет из мёртвых и устроит мне выговор.

— Ректор мёртв уже триста лет.

— Вот именно. И я не хочу быть тем, кто его заставит вертеться в усыпальнице. — Он свернул за угол, и его голос эхом прокатился по коридору. — Кстати, о традициях. Ты заметила, что студентов стало больше?

Ясарида обвела взглядом коридор. Мантии, сумки, лица. Много. Больше, чем раньше. Больше, чем она помнила.

— Заметила, — сказала она.

— И знаешь, почему?

— Потому что ты стал лучше работать?

Вейлор остановился. Обернулся. На его лице было что-то среднее между улыбкой и желанием запустить в неё чем-нибудь тяжёлым.

— Потому что магии рождается больше, — сказал он. — После Чистки прошло больше тысячи лет. Амброзия работает. Дети рождаются с магией чаще, чем раньше. В Карагиуме, в Салиго, даже в Нандоре — везде. Раньше сюда приходили единицы. Теперь — десятки. Каждый год. И с каждым годом всё больше.

— И что?

— А то, что преподавателей становится меньше. — Он пошёл дальше, и его голос эхом отдавался под сводами. — Старики уходят. Кто на пенсию, кто в землю. Молодые не идут: опасно, платят мало, нервы не казённые. Двадцать лет назад у нас было двенадцать кафедр. Сейчас — шесть. И две из них держатся на мне. Ты понимаешь, к чему я веду?

— К тому, что я должна чувствовать себя виноватой?

— К тому, что ты нужна. — Он сказал это без пафоса, ровно, глядя ей в глаза. — Не как одолжение. Как факт. Ты нужна, Ясарида. И не только потому, что имеешь мертвую магию. А потому что умеешь то, чему нельзя научить. Быть наставником и тем, за кем пойдут даже если не хотят.

Ясарида молчала. Она не любила такие разговоры. Слишком много слов, слишком мало смысла. Или слишком много смысла — что ещё хуже.

— Ты поэтому меня позвал? — спросила она.

— Я тебя не звал, — отрезал Вейлор. — Ты сама пришла двадцать лет спустя. Без предупреждения и с чужой девчонкой в повязке. И даже не написала, что жива. — Он снова пошёл вперёд. — Но я не жалуюсь. Совсем нет. Просто констатирую факт.

— Я вижу, ты всё ещё умеешь быть невыносимым.

— Я не невыносимый. Я эксцентричный. Это разные вещи.

Они прошли мимо витражного окна, и на секунду лица студентов окрасились в красное и синее — как в детстве, когда через цветное стекло смотришь на солнце и думаешь, что мир состоит из кусочков. Лербия замедлила шаг, глядя на витраж, и Ясарида заметила это краем глаза. Заметила, как она чуть приоткрыла рот, как подняла голову. Впервые за всё время — не страх, не настороженность, а любопытство. Просто человек, который видит что-то красивое.

— Нравится? — спросил Вейлор, обернувшись.

Лербия вздрогнула и опустила голову.

— Простите, — сказала она тихо. — Я не должна была останавливаться.

— Должна была, — сказал Вейлор. — Это витраж. На него можно смотреть, он для этого здесь и находится. — Он посмотрел на Ясариду. — Она всегда такая забитая?

— Она не забитая, — сказала Ясарида. — Она осторожная.

— Осторожная, — Вейлор хмыкнул. — В моей академии осторожных не любят, их забивают. Здесь любят тех, кто суёт нос куда не следует, кто может постоять за себя. Это, между прочим, основной критерий отбора. — Он посмотрел на Лербию. — Ты, Хассарри. Если хочешь выжить здесь — перестань извиняться. Никто не оценит. А если кто-то оценит — беги от него. Это, скорее всего, менталист, который хочет залезть тебе в голову эксперимента ради. Мало кто соглашается, чтобы у него в голове шмонали.

Лербия в ответ только кивнула, пытаясь запомнить правило. Или закон выживания? Она еще сама не до конца поняла.

Они прошли ещё один поворот, и коридор начал расширяться, а свет — становиться мягче. Впереди была дверь — высокая, из тёмного дерева, с эмблемой академии. Кабинет директора.

— Пришли, — сказал Вейлор и положил ладонь на дверь. Потом обернулся. — Ясарида. Прежде чем мы войдём, я хочу сказать одну вещь.

— Какую?

— Я рад, что ты жива. — Он сказал это просто, без язвительности, без иронии. — Правда. Даже если ты выглядишь как бродяга, даже если ты не писала двадцать лет и даже если ты пришла только потому, что тебе что-то нужно. Я рад.

Ясарида смотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — отрезал он. — Это просто факт. Факты не требуют благодарности. Ну а еще мне просто льстит. Впервые Ясарида Ханкабатт пришла просить о помощи. И не кого-то, а меня! Буду рассказывать эту историю своим детям.

Он открыл дверь и вошёл. Ясарида, помедлив, шагнула следом. Лербия — за ней.

Кабинет был просторным, но не роскошным: большой дубовый стол, заваленный бумагами и свитками, высокие шкафы с книгами, корешки которых лоснились от времени, и узкое окно с видом на тренировочный двор. Свет падал косо, и в нём медленно кружились пылинки — золотые, ленивые, как мошки под фонарем ночью. Пахло воском, старой бумагой и чем-то ещё — сухим, тёплым, будто здесь только что погасили свечу.

Вейлор обошел стол, сел в кресло и жестом указал на стулья напротив. Ясарида села, вытянув больную ногу. Лербия осталась стоять, пока Ясарида не кивнула ей на второй стул, — и та села, сложив руки на коленях и опустив глаза, будто хотела стать незаметнее.

Вейлор смотрел на них обеих. Молчал. Барабанил пальцами по столешнице — раз, два, три. Потом откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Итак, — начал он. — Двадцать лет ни письма, ни весточки, а теперь возвращаешься с компаньонкой. И, полагаю, не просто так.

— Не просто так, — согласилась Ясарида. — Мне нужно осесть у тебя в академии. Можешь преподавателем сделать, буду работать.

Вейлор поднял бровь. И замер. Так, будто она сказала что-то неприличное.

— Работа, — интонация была похожа на смесь удивления и недоверия. — Ты ушла из армии, отказалась от кафедры боевой магии, когда я тебе предлагал сам, — тон голоса буквально немного стал напряженнее, а пальцы отбивали чечетку на столе. — После похоронила себя в лесу, двадцать лет не показывалась и теперь сама просишь работу. Я правильно понимаю?

— Именно, — Ясарида ухмыльнулась. Редко можно было увидеть столько эмоций на лице директора.

— Почему? — в глазах читался шок. Словно при обработке всей инфформации произошла ошибка.

Ясарида помолчала. За окном кто-то из студентов запустил в воздух светящийся шар, и он лопнул, рассыпавшись искрами. Она смотрела на эти искры и думала о том, что не собирается рассказывать ему правду — ни про Лербию, ни про её народ, ни про свои мотивы. Вейлор был хорошим администратором, но он был частью системы, а система — это клетка с золотыми прутьями. Он не поймёт. Никогда не поймёт.

— Возможно, потому что я устала сидеть в лесу, — сказала она наконец, и это была почти правда. — Возможно, потому что мне нужно место, где я могу быть полезной. Ну или я хочу устроить переворот в империи. Какой вариант тебе больше нравится?

Вейлор смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом хмыкнул.

— Мне пришелся бы по душе правдивый ответ, — сказал он. — Но ты как всегда предлагаешь мне выбрать ту ложь, которую мне будет легче принять, — Вейлор тяжко вздохнул и возвел глаза к потолку, словно призывая в молитве весь свой рассудок. — Двадцать лет назад ты сидела в этом самом кабинете и говорила мне, что ты не можешь быть учителем. Дословно: «Я не создана для того, чтобы учить детей». А теперь сидишь здесь и просишь работу. — Он покачал головой. — Ясарида, если ты решила меня разыграть, то выбрала странный способ. А еще и очень губительный для меня — я все-таки не молодею, а сердце у меня с детства слабое.

— То есть ты отказываешься от учителя, который сам идет тебе в руки?! Это не розыгрыш или шутка, — вопреки ее словам, на губах плясала ухмылка.

— Тогда что это? Что случилось? Ты никогда ничего не просила. Даже когда тебе предлагали — ты отказывалась. А теперь пришла сама с какой-то девчонкой и просишь работу, — и тут его голову словно посетила догадка. Он подался вперёд, и его глаза сузились. — Дело в ней? Кто она?

Ясарида не отвела взгляда и не переставала ухмыляться. Правду она не скажет, да и он половину уже сам понял

— Я уже сказала. Она со мной.

— “Со мной”, — в его голосе уже прорезались немного истерические нотки. — Конечно. “Со мной”. И я должен просто принять это? Не задавать вопросов? Не интересоваться, почему ты притащила в академию неизвестную девушку с повязкой на голове, которая прячет глаза и сидит так, будто ждёт, что её сейчас линчевать будут? — на этих словах Лербия дернулась как от удара.

— Ты можешь задавать вопросы, — сказала Ясарида. — Но ответов не получишь. Да и так ли тебе нужны эти ответы? Меньше знаешь — крепче спишь.

Вейлор откинулся назад, скрестив руки, потом вздохнул — тяжело, будто сбросил с плеч мешок.

— Ладно, — сказал он. — Не хочешь говорить — не говори. Я не буду пока лезть, — от напряжения на лбу нарисовалась морщинка между бровей. — Но работу я тебе дам. Но не по старой дружбе — я до сих пор зол на тебя, — а потому что мне нужен кто-то, кто возьмёт класс, от которого отказались трое.

Ясарида напряглась.

— Класс?

— Первый курс. Шесть учеников, — Вейлор взял со стола папку и бросил её перед ней. — Двое преподавателей уволились по собственному желанию. Один слёг с нервным истощением. Я уже думал расформировать группу и отправить по домам, но есть проблема. Даже несколько проблем.

— Какая? — Ясарида уже конкретно так ощущала подвох одним местом.

— У каждого из них потенциал. Огромный. И если его не направить, они либо сломаются, либо сломают что-нибудь вокруг, — он опять вздохнул. — Поэтому либо ты берешь этот класс под свое бережное генеральское крыло, либо не видать тебе работы, — теперь ухмыльнулся уже Вейлор.

Ясарида усмехнулась. Горько, без веселья.

— Ультиматум?

— Называй как хочешь. Условия такие: ты берёшь класс, ты доводишь их до конца года. Если кто-то из них сбежит, сломается или умрёт — это твоя ответственность. Если не выдержишь — уходишь. Если справишься — работа твоя. И спутницу твою пристроим куда-нибудь.

Ясарида открыла папку. Пробежала глазами по именам. Джаварри Вурриан, эльф. Антерро Саари, брихт. Нета Ильвес, вирява. Рейес Фабиан, тритон. Ребон Вукович, человек. Фельким Вукович, бескуд.

— Разношёрстная компания, — заметила она.

— Проблемная, — поправил Вейлор. — Джаварри — бастард эльфийского императора, которого пытаются втянуть в политику. Антерро — белокрылый брихт, которого по всем законам должны были убить в младенчестве, потому что есть какое-то пророчество. Нета — вирява, сбежавшая из своей общины после смерти родителей. Тритон и вирява — неразлучная парочка, которая уже трижды пыталась сбежать из академии. И двое — бескуд и его брат человек. Бескуд от человека не отходит совсем, охраняя от любых косых взглядов.

Ясарида закрыла папку. Бумага легла на стол с тихим хлопком.

— А что с ними не так? Кроме того, что они ходячие катастрофы?

— Игнорируют задания, срывают занятия, конфликтуют с другими студентами. У Джаварри и Антерро, кажется, вообще какие-то свои планы, тритон с вирявой просто мечтают сбежать, а бескуд только и делает, что драться.

— И ты хочешь, чтобы я их приручила?

— Я хочу, чтобы ты их научила. Чему угодно. Главное — чтобы они перестали быть проблемой. — Он помолчал. — И ещё одно. Твоя спутница, формально, ведьма, слабая и недоучившаяся. Так?

Ясарида перехватила его взгляд: он знал или догадывался, но не сказал прямо и не собирался. Пока.

— Допустим, — сказала она.

— Тогда назначу её твоим помощником по артефакторике — сама будешь за ней приглядывать.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Ясарида встала, опираясь на посох. Лербия — следом, и её стул тихо скрипнул по полу.

— Вейлор, — сказала Ясарида у двери.

Он поднял глаза.

— Спасибо.

Он хмыкнул. Коротко, без веселья. Но в этом звуке было что-то человеческое — то, что она помнила со времен их молодости.

— Не благодари, — сказал он. — Я ещё не решил, делаю ли тебе одолжение или подписываю себе приговор.

***

Дверь захлопнулась и директор остался один. Вздохнув еще раз, он достал вестник — очередное новомодное изобретение. Подслеповато щурясь, он пытался найти нужный кристалл на устройстве похожем на зеркало.

— Понапридумывают же… — он ворчал и продолжал что-то тыкать то по самой поверхности, то по кристаллам на рамке.

Вейлор долго сопротивлялся тому, чтобы купить себе это устройство — его и зверьки варги устраивали. Но последний его варг умер, а нового купить проблемно из-за их редкости и дороговизны.

Наконец, вестник дал нужный результат и по зеркальной поверхности пошла мелкая рябь, сменившаяся изображением молодого мужчины с длинными черными волосами. Тот был явно удивлен тому, что с ним связались.

— Вейлор? — брови взметнулись вверх хищной птицей. — Неужели все-таки твой верный варг умер, и ты наконец соизволил не писать мне письма с помощью этой белки переростка, а начал пользоваться вестником? Завтра однозначно пойдет снег.

— Вообще-то я скорбил по Нуфи, а ты издеваешься! — возмущение в голосе можно было буквально потрогать руками. — Да и ты сам мне его подарил!

— Кто же знал, что этот крысеныш проживет так долго? Ну да ладно, ты по делу звонишь или решил похвастаться своим стремлением поспевать за молодежью?

— По делу, Грайдер. Ты даже не представляешь, кто ко мне сегодня пришел, — взяв интригующую паузу, он натянул на лицо хитрую улыбку.

— Слышь, хитрый лис, ближе к делу, не томи! — было видно, что он рад звонку друга, но его раздражало его привычка тянуть. — Или мне прийти лично и натянуть твои уши как у эльфа?

— Поверь, после этой информации ты и сам захочешь приехать в академию, — хитрая улыбка казалось вот-вот разделит лицо на две части. — Угадай какая ведьма ушла в отшельничество на двадцать лет, не писала нам письма, а потом пришла в академию, чтобы попросить о помощи.

— Вот до последней фразы я уже подумал, что наш генерал обьявилась, — Грайдер нахмурился. — Шутка не смешная.

— Да я и сам подумал, что меня разыгрывают, но госпожа Ясарида Ханкабатт решила явить свой лик и попросить о помощи. Да еще и притащила с собой девчонку…

— Стоп! — по ту сторону вестника замахали руками. — Во-первых, пока не увижу своими глазами — не поверю, во-вторых, все новости ты расскажешь при личной встрече и угостишь меня вином брихтов, которое ты мне давно обещал. Я уже выезжаю в академию, — после этого вестник погас.

— Кто же знал, что чтобы его затащить в гости, нужно напомнить об этой ведьме…

Глава 5. Личные дела

Утро началось с шума.

Не с пения птиц, не с первых лучей солнца, которые должны были бы пробиваться сквозь тонкие занавески, и даже не с запаха свежего хлеба, который иногда доносился из столовой. Нет. Утро началось с топота. С грохота. С воплей, которые проносились где-то в коридоре, как стадо обезумевших лошадей, и с хохота, который отскакивал от каменных стен и заполнял всё пространство, будто вода — трещины в днище лодки.

Ясарида открыла глаза и уставилась в потолок. Потолок был деревянный, тёмный, с трещинами, и он ничем не помогал. Шум не прекращался. Наоборот — усиливался. Кто-то с грохотом пробежал мимо её двери, потом ещё кто-то, потом что-то упало — тяжело, с металлическим звоном, — и тут же раздался новый взрыв смеха.

— Драконы их задери, — пробормотала Ясарида и села на кровати.

Культя отозвалась тянущей болью, и она поморщилась. Спала она плохо — всю ночь снилось что-то мутное, тягучее, и утром это «что-то» осело в голове серым осадком, как пыль на подоконнике. Она потёрла лицо ладонью и осмотрела пустую комнату. Лербия спала в своей комнате — двумя дверями дальше по коридору, как и положено помощнику преподавателя. Вейлор распорядился. Или комендантша. Впрочем, какая разница.

Она надела деревянную ногу — привычно, без раздумий, — и поднялась.

В коридоре было людно. Студенты сновали туда-сюда — с книгами, с чашками, с тарелками, с какими-то свёртками, — и Ясарида шла сквозь них, как сквозь реку: её толкали, обтекали, иногда оглядывались. Она постучала в дверь Лербии — раз, два. Ответа не было. Она постучала ещё раз, и дверь открылась.

Лербия стояла на пороге — уже одетая, с повязкой на голове, с книгой под мышкой. Вид у неё был такой, будто она не спала всю ночь.

— Ты слышала? — спросила Ясарида.

— Ночью тоже было шумно, — тихо отозвалась Лербия. — Кто-то кричал. Кто-то пел. Кажется, даже дрался.

— А, — Ясарида махнула рукой. — Это студенты. У них, видимо, был зачёт.

— И они празднуют?

— Они всегда празднуют. Зачёт, незачёт, конец недели, начало недели, чей-то день рождения, просто хорошая погода. Это академия, Лербия. Здесь учатся молодые разумные, у которых полно энергии и мало мозгов. Они пьют, дерутся, влюбляются, снова дерутся, и всё это — с грохотом. Привыкай.

Лербия кивнула. Медленно. Но было видно, что она не привыкла. Что ей хотелось бы, чтобы было тихо. Что ей вообще хотелось бы, чтобы всё вокруг было тихо. Ясарида понимала это. Она сама двадцать лет прожила в тишине — в лесу, где единственными звуками были ветер, дождь и её собственные шаги. И теперь эта тишина казалась ей далёкой, как сон. Но у Ясариды хотя бы была подобная юность с пьянками, гоготом, побегами ночью из общежития, а у Лербии не было и того.

— Идём завтракать, — сказала Ясарида. — Если это стадо оставило нам хоть что-нибудь.

Лербия кивнула. Медленно. Но было видно, что она не привыкла. Что ей хотелось бы, чтобы было тихо. Что ей вообще хотелось бы, чтобы всё вокруг было тихо. Ясарида понимала это. Она сама двадцать лет прожила в тишине — в лесу, где единственными звуками были ветер, дождь и её собственные шаги. И теперь эта тишина казалась ей далёкой, как сон.

***

В коридорах было все еще людно. Кто-то из студентов — совсем ещё мальчишка, с растрёпанными волосами и мантией нараспашку — столкнулся с Лербией, обернулся на нее и открыл рот, чтобы что-то сказать, но наткнулся на взглядом на ведьму и передумал. Ясарида даже не смотрела на него — просто шла, и этого было достаточно.

— Они на нас смотрят, — сказала Лербия тихо.

— Смотрят, — согласилась Ясарида. — Ты новенькая и ты со мной. Половина академии уже знает, что вернулась ведьма с деревянной ногой и притащила с собой непонятную девицу в повязке. А остальная половина как раз узнает сейчас.

— Это плохо?

— Это никак, — Ясарида обогнула очередного студента, который нёс перед собой стопку книг, и чуть не столкнулась с другим, который пятился, не глядя по сторонам. — Люди будут говорить всегда. Важно не то, что они говорят, а то, что ты делаешь.

Лербия кивнула. Она делала так часто — кивала, будто запоминала. Ясарида не знала, помогает это ей или нет.

Столовая находилась на первом этаже — большое помещение с длинными столами, скамейками и запахом, от которого живот сводило. Пахло кашей, хлебом, травами, подгоревшим маслом и чем-то сладким — может, мёдом, может, выпечкой. За столами сидели студенты — кто-то ещё сонный, кто-то уже бодрый, кто-то с книгой, кто-то с пустой кружкой. Шум стоял такой, что казалось, будто стены вот-вот треснут.

Ясарида набрала еды — кашу, хлеб, два яйца, — и села за свободный стол у окна. Лербия села напротив. Ела она снова быстро и почти давясь едой, как человек, который давно не ел досыта, и Ясарида снова это заметила. Но не сказала ничего. Она уже поняла: Лербия не любит, когда её жалеют. Или когда ей об этом говорят.

— Комендант сказала, чтобы мы не готовили в комнатах, — сказала Лербия, чтобы заполнить тишину.

— Ага.

— И чтобы не приводили гостей.

— Слышала.

— И что если что-то сломается — платить.

— Это я уже слышала. Дважды, — Ясарида откусила хлеб. — Ты что, пересказываешь мне инструктаж?

— Просто вспомнила, — Лербия пожала плечами. — Она была… строгая.

— Она всегда такая. Её зовут комендантша Штерн, и она работает здесь дольше, чем Вейлор. Говорят, она пережила трёх директоров, несколько поколений учителей и один пожар. И за всё это время ни разу не улыбнулась.

— Ни разу?

— Ни разу, — Ясарида отправила в рот кусок яйца. — Студенты её боятся. Преподаватели тоже. Даже Вейлор при ней как-то подбирается. Говорят, она знает всё про всех. Кто с кем спит, кто что крадёт из кладовых, кто срывает занятия, но молчит и не доносит. Но если кто-то переходит черту — например, ломает мебель или поджигает занавески, — она появляется из ниоткуда и устраивает такое, что провинившийся потом месяц ходит по струнке.

— А что она делает?

— Не знаю. И знать не хочу, — Ясарида допила чай. — Я вообще предпочитаю с ней не связываться.

Лербия улыбнулась — слабо, одними уголками губ. Ясарида заметила эту улыбку и отвернулась. Она не хотела её замечать. Не хотела, чтобы это что-то значило. Но что-то в груди всё равно дрогнуло — тепло, чужое, давно забытое.

***

После завтрака они вышли в коридор, и там их ждал сюрприз.

Вейлор стоял у лестницы — прямой, как палка, с руками за спиной и лицом человека, который уже устал от всего этого мира, хотя день только начался. Рядом с ним стоял ещё кто-то. Крупный мужчина, широкий в плечах, с пышной черной бородой, которую, кажется, никогда не расчёсывали, и в одежде, которая больше подошла бы не академии, а деревенскому рынку. Он был похож на человека, который работал руками, а не магией: на фермера, на кузнеца, на кого угодно, только не на магистра.

Ясарида не успела его узнать. Она вообще не успела ничего — потому что мужчина обернулся, и его лицо озарилось такой улыбкой, будто он увидел не одноногую ведьму, а по меньшей мере курицу, которая несет золотые яйца.

— ЯСАРИДА!

Он рванул к ней так быстро, что пол под ногами задрожал. Ясарида не успела даже выставить посох — её просто смели. Руки сомкнулись вокруг неё, как медвежьи объятия, и подняли в воздух.

— Ты жива! — орал он прямо ей в ухо. — Ты жива! Я не верил! Я не верил этому лису! Я говорил ему: «Вейлор, ты мне голову морочишь! Она не пришла бы! Она ни за что не пришла бы!» А ты пришла! Ты пришла, старая ты перечница!

— Грайдер, — прохрипела Ясарида, пытаясь вырваться, — отпусти меня. Ты меня раздавишь. Я не молодею.

— А я молодею?! — Он поставил её на пол, но не отпустил — держал за плечи на расстоянии вытянутых рук и смотрел так, будто хотел убедиться, что она настоящая. — Ты двадцать лет не показывалась! Двадцать! Я думал, тебя уже и в живых нет!

— Все так думали, — сказала Ясарида, потирая плечо. — Это уже начинает утомлять.

— Утомлять?! — взревел Грайдер. — Утомлять! Я тебе не верю! Ты пришла в академию! Ты! В академию! Это как если бы речная рыба пришла в пустыню и попросила у змей место под солнцем!

— Ты, я смотрю, всё такой же поэт, — сухо сказала Ясарида.

— Поэт, поэт, — согласился он. — А ты всё такая же язва. Двадцать лет прошло, а ты не изменилась. Только хромаешь сильнее и выглядишь, как бродяга.

— Уже второй раз слышу это за последнее время. Спасибо, Грайдер. Очень лестно с твоей стороны.

Вейлор смотрел на них с тем самым выражением лица, которое Ясарида помнила ещё с их совместной учёбы, — смесь терпения и лёгкого отвращения. Он стоял, скрестив руки, и молчал, но по его лицу было видно, что он уже давно понял: этот мир никогда не будет спокойным, если эти двое в одном месте.

— Ты, я смотрю, не удивлён, — сказала ему Ясарида.

— Я удивлён, — отозвался Вейлор. — Просто не показываю. Я двадцать лет тренировался не показывать эмоции при Грайдере. Если я хоть раз улыбнусь, он подумает, что я рад его видеть.

— Ты рад меня видеть! — Грайдер хлопнул его по плечу, отчего Вейлор слегка пошатнулся. — Признайся! Ты меня позвал, ты меня ждал, ты не спал всю ночь от предвкушения!

— Я не спал всю ночь, потому что студенты праздновали зачёт, — отрезал Вейлор. — Как и каждый год. И как каждый год, я собирал их по коридорам и отнимал бутылки.

— Это потому что ты старый зануда, — сказал Грайдер. — Вот я, когда учился, тоже праздновал. И ничего. Живой.

— Ты чудом живой. Ты как-то умудрился выпить вино брихтов, украденное из кабинета директора, а потом залезть на статую Раббоника и петь гимн академии. Тебя сняли только к утру, когда ты окончательно отрубился. И я до сих пор не понимаю, как тебя не отчислили. Особенно после того, как ты кинул в одного преподавателя своим вонючим сапогом.

— Талант, — Грайдер поднял палец вверх. — Или тот директор был добрым человеком и проникся моим импровизированным творчеством. Не то что некоторые.

Вейлор вздохнул. Тяжело, глубоко, как человек, который давно смирился с тем, что его жизнь — это бесконечный цирк, и он в нём — не зритель, а клоун, которого забыли спросить, хочет ли он выступать.

Ясарида смотрела на них обоих и чувствовала что-то странное. Давно забытое тепло. Как будто где-то внутри неё открылось окно, которое она двадцать лет держала закрытым, и теперь в комнату, где она жила одна, начал проникать воздух. Свежий, шумный, живой. Она уже и забыла, каково это.

— Ладно, — сказала она, поправляя посох. — Я не могу стоять здесь весь день. У меня урок.

— Урок?! — Грайдер выпучил глаза. — Ты же говорила, что не создана для того, чтобы учить детей!

— Говорила, — согласилась Ясарида. — Но потом я поняла, что дети — это лучшее, что может случиться с человеком, который не создан для того, чтобы учить детей. Они же цветы жизни, все дела.

Грайдер уставился на неё. Потом на Вейлора. Потом снова на неё.

— Она это серьёзно?

— Боюсь, что да, — сказал Вейлор. — Она берёт проблемный класс. Шесть учеников, от которых отказались трое преподавателей.

— Шесть учеников? — Грайдер почесал бороду. — Шесть проблемных детишек? И ты берёшь их? Добровольно? Я правильно расшифровал писк от Вейлора?

— Не добровольно, — сказала Ясарида. — Меня шантажом заставили. Вейлор сказал, что иначе не даст работу.

— Я не шантажировал, — возразил Вейлор и возмущенно смотрел на Ясариду как на предательницу. — Я поставил условие.

— Это и есть шантаж.

— Это прагматизм, — он принял очень умный вид и поднял указательный палец вверх.

— Это шантаж, Вейлор. — Ясарида посмотрела на Грайдера. — Он всегда так делал. Ещё в школе. «Я не шантажирую, я ставлю условия». А потом ты сидишь и делаешь то, что он хочет.

— Это называется «умение договариваться», — сказал Вейлор с достоинством.

— Это называется «умение манипулировать», — парировала Ясарида. — И у тебя всегда получалось.

Вейлор не ответил. Только чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ, — и Ясарида поняла, что он не так уж и изменился. Двадцать лет прошло, а он всё тот же. Может, чуть седее. Может, чуть усталее. Но тот же.

Грайдер тем временем перевёл взгляд на Лербию. Долгий, изучающий взгляд словно не осознавая, что именно он видит.

— А это ещё что за маленькое чудо? — спросил он, кивнув на неё.

— Это Лербия, — сказала Ясарида. — Она со мной.

— Со мной, — эхом повторил Грайдер. — А откуда ты её взяла? В лесу под кустом нашла?

— Уже слышала эту шутку. Вейлор сказал то же самое.

— Мы всегда думаем одинаково. Это проклятие нашей дружбы, — он подошёл к Лербии и присел, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ну, здравствуй, Лербия. Я Грайдер. Старый друг этой язвы. Мы вместе учились. Потом разошлись: она стала генералом, этот лис — директором, а я — фермером.

— Фермером? — Лербия посмотрела на него с любопытством.

— Ага. У меня своё производство. Сыры, вина, масла. Всё своё, всё натуральное. Никакой магии — только руки, земля и терпение, — он подмигнул. — Кстати, вино у меня лучше, чем у брихтов. Только не говори им. Они обидятся. А вином я тебя угощу как-нибудь, — он резво подмигнул Лербии, но тут же отхватил подзатыльник от Ясариды.

— Ты чему ребенка учишь, пень неуклюжий? — зашипела ведьма.

Грайдер отмахнулся и посмотрел на Лербию внимательнее. Дольше, чем нужно. И Ясарида поняла, что он тоже что-то понял. Или, по крайней мере, что-то заподозрил. Но он не сказал ничего. Просто выпрямился и хлопнул Ясариду по плечу.

— Ладно, — сказал он. — Иди на свой урок. Я тут побуду. С Вейлором. Мы многое должны обсудить. Особенно то, почему он двадцать лет мне врал, что не знает, где ты.

— Я не врал, — сказал Вейлор. — Я действительно не знал.

— Вот и обсудим. — Грайдер потёр руки. — А потом я угощу вас вином. И расскажу, как я чуть не купил у одного эльфа летающий корабль. Это долгая история.

— Я не пью на работе, — сказал Вейлор.

— Ты не работаешь. Ты директор. Это разные вещи.

Ясарида покачала головой и пошла дальше по коридору. Лербия двинулась за ней. Но перед тем как уйти, Ясарида обернулась.

— Грайдер.

— А?

— Я рада тебя видеть.

Он улыбнулся. Широко, во все зубы, как умел только он.

— Я тоже, старая ты перечница. Я тоже.

***

Аудитория встретила её запахом мела и старого дерева.

Ясарида вошла и остановилась на пороге. Шесть столов, шесть учеников — и все сидят далеко от друг друга. Каждый выбрал своё место: у окна, у стены, в углу. Каждый отгородился не только столом, но и пространством.

Эльф сидел, развернув стул спинкой вперёд, и положил на неё руки. Тёмные волосы падали на лицо, но глаза — серые, холодные — смотрели прямо. Он не прятался. Наоборот, будто говорил: «Ну?» На запястье блеснул браслет — серебро с тёмным камнем. Дорогой. Эльфийская работа.

Рядом с ним, но чуть позади, сидел брихт. Сгорбленный, с опущенной головой. Серебристые волосы закрывали половину лица, и было видно только один глаз — чёрный, неподвижный. Второй он прятал. Под светлой рубахой на спине угадывалось что-то тёмное — клеймо. Ясарида не стала рассматривать. Такие вещи не рассматривают. Она просто запомнила.

Вирява сидела у стены, подальше от всех. Зелёные волосы, вертикальные зрачки. Перед ней лежал серп — не оружие, а инструмент. Таким срезают травы, а не вскрывают глотки. Она смотрела на Ясариду спокойно, без вызова и без страха. Как будто ждала, что та скажет что-то, что имеет значение.

Тритон развалился на стуле так, будто был здесь хозяином. Ракушки в косичках тихо постукивали, когда он поворачивал голову. Улыбка — широкая, наглая — не сходила с лица. Он смотрел на Ясариду, как на что-то забавное. Как на новую игрушку. Ясарида видела таких. Обычно они первыми попадали в неприятности. И первыми становились любимцами.

В углу, у самой стены, сидели двое. Человек — худой, в очках, с веснушками — что-то писал, низко склонившись над столом. Перо скрипело. Он не поднял головы. Даже когда Ясарида вошла. Рядом с ним, плечом к плечу, сидел бескуд. Чёрные волосы, красные глаза. Он смотрел на Ясариду настороженно, чуть подавшись вперёд, — как будто готовился закрыть человека собой, если понадобится. Ясарида остановила на нём взгляд на секунду. Он не отвёл. Хорошо.

Она прошла к столу и положила папку.

— Меня зовут Ясарида Ханкабатт, — сказала она, не повышая голоса. — Можете звать меня госпожа Ханкабатт, магистр Ханкабатт или просто «та ведьма, которая вас терпит». Главное — не «госпожа учительница». Терпеть не могу.

Никто не засмеялся. Тритон улыбнулся шире. Эльф чуть наклонил голову. Брихт не шевельнулся. Вирява отвела взгляд. Человек продолжал писать. Бескуд смотрел.

— Я знаю, что от вас отказались трое, — продолжила она. — Знаю, что вы не хотите учиться. Знаю, что у каждого есть причины. Мне плевать. Теперь вы — мой класс. И я не собираюсь от вас отказываться.

Пауза. Где-то в коридоре кто-то уронил стопку книг, и грохот прокатился по этажу, затих.

— У вас есть два дня, — сказала она. — Можете саботировать дальше, срывать занятия и мечтать о побеге. А можете попробовать. Не ради меня — ради себя. Я не буду вас уговаривать. Я просто буду здесь. Каждый день. Готовая учить тому, что знаю. Приходите или не приходите. Ваш выбор.

Она взяла посох и пошла к двери. У порога остановилась, но не обернулась.

— И ещё. Если кто-то думает, что может меня сломать, как тех троих, — попробуйте. Меня сломать сложнее, чем кажется. Я давно сломана. И, как видите, всё ещё здесь.

Она взялась за ручку.

— И это все? Сами представились, а нам не надо? — раздался голос с задней парты. Наглый, весёлый. — Или будете нас звать «эй, ты, сиреневый»?

Ясарида обернулась.

Тритон смотрел на неё, развалившись на стуле, и улыбался во все зубы. Ракушки в косичках тихо постукивали — он чуть повернул голову, чтобы удобнее было смотреть.

— Рейес, — сказала Ясарида.

Улыбка на его лице дрогнула. Совсем чуть-чуть.

— Рейес Ластимоза Синти Фабиан, — продолжила она, тыкая в него посохом, как в экспонат. — Сбегал из академии четыре раза за полгода. Дважды ловили в столице, один раз — на тракте, один раз — в порту, где ты пытался устроиться юнгой на торговое судно. Каждый раз возвращали. Характеристика от куратора: «неуправляемый, но обаятельный». Он, видимо, думал, что второе всё исправит.

Тритон открыл рот, потом закрыл. Ракушки звякнули.

— Продолжать? — спросила Ясарида.

Он не ответил. Улыбка сползла, но в глазах зажглось что-то другое — не обида, а интерес. Как будто он только что нашёл новую игрушку, но ещё не понял, как её разобрать.

Ясарида перевела взгляд на эльфа.

— Джаварри Вурриан. Бастард эльфийского императора. Отказался от предложения войти в род. Три раза. В документах приёмной комиссии помечен как «политически нестабильный».

Эльф не изменился в лице. Только браслет на его запястье чуть блеснул — он сжал кулак.

— Антерро Саари, — сказала она, глядя на брихта. — Белокрылый. По законам Нубарри подлежал умерщвлению в младенчестве, но какого-то лешего все еще жив. Воспитан общиной виряв в Далликаре. Клеймо на спине — не наказание, а метка храма.

Брихт поднял голову — медленно, впервые за всё время. Его единственный глаз смотрел на неё. Долго. Потом он снова опустил голову.

— Нета Ильвес, — продолжила Ясарида, повернувшись к виряве. — Сбежала из общины после смерти родителей. Два года жила в лесу одна. Пришла в академию сама, без сопровождения. Характеристика: «замкнутая, но способная». Кто писал характеристику — не знаю. Видимо, тот, кто ни разу с тобой не разговаривал.

Нета чуть улыбнулась. Одними уголками губ.

— Ребон Вукович, — Ясарида посмотрела на человека. — В детстве продан бескудам. Выкуплен королевской четой Нандора. Воспитан в семье бескуда. Характеристика: «тихий, прилежный, неконфликтный». Пока ни разу не сбегал. Но я, если честно, удивлена.

Ребон поднял голову. Посмотрел на неё — близоруко, сквозь очки. Потом снова уткнулся в свои бумаги, словно присмотревшись он ничего и не увидел.

— И Фельким Вукович, — закончила Ясарида. — Бескуд. Приёмный брат предыдущего. Дрался с другими студентами семь раз. Все семь — защищая брата. Характеристика: «агрессивный». Кто писал — тоже, видимо, не вдавался в подробности.

Бескуд смотрел на неё. Красные глаза, чёрные волосы, плечо чуть вперёд — прикрывает брата. Он не сказал ни слова. Но и не отвёл взгляда.

Ясарида обвела их всех. Медленно. По одному.

— Что-нибудь ещё? — спросила она.

Тишина. Тритон больше не улыбался. Эльф смотрел в стол. Брихт не поднимал головы. Вирява чуть наклонила голову набок. Человек писал. Бескуд смотрел.

Ясарида открыла дверь.

— Два дня, — сказала она, не оборачиваясь. — Потом посмотрим, кто из вас останется.

Она вышла. За дверью было тихо — секунду, две. Потом кто-то тихо сказал, кажется, Нета:

— Она знает про клеймо. Да и в принципе про всех.

И ещё чей-то голос — низкий, ровный, кажется, Антерро:

— Скорее всего, ей дали наши личные дела. Удивлен, что там есть вся эта информация. А если знает она, знает и ректор.

Ясарида пошла по коридору, не оглядываясь.

— Началось, — сказала она себе под нос.

Глава 6. Хранитель

Мастерская артефакторики находилась в подвале главного корпуса.

Лербия спускалась по узкой каменной лестнице, держась за холодную стену, и с каждым шагом воздух становился тяжелее. Пахло металлом и маслом, кислой химией и чем-то жжёным, будто здесь регулярно что-то взрывалось — и не всегда удачно. Ступени были выщербленные, по краям осыпались, и Лербия ступала осторожно, проверяя каждую ногой, прежде чем перенести вес. Свет шёл снизу — тёплый, дрожащий, от множества свечей и ламп, — и тени на стенах качались, как живые.

На последней ступени она остановилась.

Подвал оказался огромным — гораздо больше, чем можно было представить, глядя на лестницу. Потолок терялся где-то в темноте, и оттуда свешивались цепи, крюки и какие-то металлические штуки, назначения которых Лербия не знала. Но ощущение они создавали, словно именно здесь наказывали нерадивых учеников. Три стены занимали верстаки — длинные, сбитые из тёмных досок, — и на них лежало всё, что угодно: молотки и щипцы, мотки медной проволоки, осколки кристаллов, рассыпанные, как крошки, куски рун, вырезанные из дерева и кости, банки с мутной жидкостью, в которой плавало что-то непонятное. Четвёртая стена была занята полками — от пола до потолка, — и на полках стояли коробки, свёртки, колбы, пучки сушёных трав. Пол был усыпан металлической стружкой и осколками стекла, и они тихо хрустели под ногами, когда Лербия сделала шаг.

В центре, на каменном возвышении, стояла огромная печь. От неё шло тепло — тяжёлое, сухое, как из кузницы, — и металл на её боках тускло поблёскивал в свете ламп. Рядом с печью кто-то стоял — низкий, сгорбленный, в кожаном фартуке поверх рубахи, с руками, перепачканными в чём-то тёмном.

Лербия сделала ещё шаг. Стружка под ногами хрустнула громче.

— Ну? — сказал человек, не оборачиваясь. Голос был хриплый, низкий, как скрип несмазанной двери. — Чего тормозишь? Проходи. Я не кусаюсь — зубов уже нет давно.

Она прошла. Медленно, стараясь не наступать на что-то, что может быть важным. Но важным здесь, кажется, было всё: каждая железка, каждый осколок, каждая тряпка, брошенная на верстаке.

Он обернулся.

Это был старик. Совсем старый — морщинистый, с редкими седыми волосами, торчащими в разные стороны, как будто он только что встал с постели и забыл причесаться. Один глаз у него был мутный — бельмо, затянувшее зрачок серой плёнкой, — а второй, серый и острый, цепко скользнул по Лербии: по повязке, по лицу, по рукам, по тому, как она стоит — чуть боком, готовая в любой момент отступить к двери.

Он хмыкнул. Как будто увидел что-то, что подтвердило его догадки.

— Значит, ты и есть помощница, — сказал он. — Ханкабатт говорила. Сказала, что ты разбираешься в артефактах.

— Разбираюсь, — сказала Лербия. Голос вышел тише, чем она хотела, а уверенности во фразе и того меньше.

— Посмотрим, — он вытер руки о фартук и протянул ей ладонь. — Гверн. Без «магистр», без «господин». Просто Гверн. Я тут тридцать лет. Всё, что ты видишь, — моё, и всё, что ты сломаешь, — тоже моё. Поэтому постарайся сделать так, чтобы я потом твоей ведьме со скверным характером не выставил счет. Мне это и самому не понравится.

Она пожала его руку. Ладонь была сухая, жёсткая, как старое дерево, и на пальцах — мозоли. Такой рукой не пишут письма. Такой рукой держат молоток.

— А вы не боитесь? — спросила она, прежде чем успела подумать.

— Чего?

— Ну… — Лербия запнулась. — Что я что-нибудь испорчу. Вы же меня не знаете.

Гверн посмотрел на неё. Долго. Потом засмеялся — коротко, сухо, как кашель.

— Знаешь, сколько таких, как ты, я видел? — сказал он. — С испуганными глазами, с трясущимися руками, с мыслью «а вдруг я не справлюсь». Все они что-нибудь ломают. А потом чинят. Или не чинят — и уходят. Но те, кто остаётся, — остаются не потому, что боятся. А потому, что им интересно.

— И что, по-вашему, я останусь?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Пока не увижу, что ты умеешь, — не знаю.

Он повернулся к верстаку, взял с него что-то — маленькое, блестящее, — и положил перед ней на свободный край.

— Садись вон туда, — кивнул он на табурет. — И скажи мне, что ты умеешь. Только не «всё» и не «ничего», а конкретно. Что держала в руках, что собирала, что ломала, что изобретала.

Лербия села. Табурет был низкий, шатался, и она чуть подвинулась, чтобы найти устойчивое положение. Потом посмотрела на то, что он положил перед ней.

Это был амулет. Разобранный. Осколки кристалла, медная проволока, плата из дерева с выжженными рунами, и всё это — вперемешку, как будто кто-то разобрал его в спешке и не потрудился сложить.

— Кто это сделал? — спросила она.

— Первокурсник. Решил, что сможет собрать сам. — Гверн сел напротив, и его единственный цепкий глаз уставился на неё. — Но ошибся. Буквально немного, конечно, но артефакторика такого не прощает.

— А вы его отчислили?

— Нет. Он отчислился сам. Сказал, что артефакторика — не его, — Гверн помолчал. — Может, и правильно, конечно, но жаль. Из него мог выйти толк, на самом деле. Но… Некоторым лучше растить репу или считать налоги.

— А мне дано?

— Почем мне знать, — он кивнул на осколки. — Собери, тогда и узнаем, чего ты стоишь и с чем мы имеем дело.

Лербия посмотрела на разобранный амулет. Потом на свои руки. Потом снова на амулет. И впервые за долгое время — за очень долгое время — почувствовала что-то, кроме страха. Кажется, это был интерес.

Лербия взяла первый осколок.

Кристалл был тёмно-синий, с неровными краями, и на его поверхности угадывались тонкие линии — следы старой руны, которая теперь раскололась на части. Она повертела его в пальцах, поднесла к свету лампы. Кристалл слабо блеснул, будто узнал её. Или ей показалось.

— Не смотри на него, — сказал Гверн. — Смотри на плату.

Она опустила взгляд. Плата из дерева лежала перед ней — тёмная, почти чёрная, с выжженными рунами. Руны были знакомы. Она видела такие раньше. Давно и в другой мастерской, почти в другой жизни.

Она взяла медную проволоку и начала её выпрямлять — медленно, большим и указательным пальцами, от края к краю. Проволока была жёсткая, неподатливая, и на сгибах она норовила сломаться, но Лербия чувствовала, где надавить, а где отпустить. Эту чуйку не пропить, не забыть и не выбить из головы.

Гверн в это время смотрел на ее руки единственным глазом с интересом, а на его губах играла хитрая улыбка. Она уложила проволоку по контуру руны — сначала одну, потом вторую, потом третью. Каждая должна была лежать ровно, без зазоров, иначе амулет не заработает. Лербия помнила это. Помнила, как Альвен ругался, когда она оставляла зазор: «Ты что, хочешь, чтобы оно взорвалось?» Тогда она смеялась, но теперь было не до смеха. Она не хотела быть обузой Ясариде, поэтому старалась изо всех сил.

Осколки кристалла она вставила в последнюю очередь. Каждый — на своё место, в углубления, которые кто-то вырезал задолго до неё. Один, второй, третий. Кристалл тускло светился изнутри, и когда последний осколок встал на место, свет ярко вспыхнул и погас. Лербия отложила его и только теперь поняла, что не дышала. Выдохнула. Плечи опустились.

Гверн взял амулет. Повертел в руках. Поднёс к свету. Долго молчал. Лербия смотрела на его лицо — на морщины, на бельмо, на второй глаз, который читал что-то в её работе, чего она сама не видела.

— Кто тебя учил? — спросил он наконец.

— Никто. Сама.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась она. — Но учителя уже нет.

Гверн посмотрел на неё. Долго. Потом положил амулет на стол.

— Швы неровные, — проворчал он. — Проволока в двух местах перекручена сильно. Кристалл вставлен не по порядку — сначала надо было крупный, а ты начала с мелких. Если бы амулет был боевой, он бы взорвался у тебя в руках.

Лербия опустила голову.

— Но, — продолжил Гверн, — он работает, а это главное, — он помолчал. — С первого раза у тебя вышло заставить его работать даже с этими недостатками. Кто бы тебя ни учил — он учил хорошо. Или ты сама училась. Что, в общем-то, одно и то же.

— Так я остаюсь?

— Приходи завтра с утра. И не опаздывай.

Она встала. Табурет качнулся, и она придержала его рукой. Гверн уже отвернулся — к печи, к своим делам, — и, казалось, забыл о ней. Но когда она была у двери, он сказал, не оборачиваясь:

— Лербия.

Она остановилась.

— Здесь никто не спрашивает, кто ты и откуда. Здесь спрашивают, что ты умеешь. Запомни это и не дёргайся.

Лербия кивнула. Потом поняла, что он не видит. Сказала:

— Хорошо.

И вышла.

Она поднялась по лестнице и остановилась в коридоре, прислонившись к стене.

Сердце стучало — громко, часто, — и только теперь она поняла, как напряглась там, внизу. Как сжалась. Как боялась лишний раз вздохнуть. Как следила за каждым движением Гверна, за каждым его взглядом, за каждым словом. Всё это время она ждала.

Ждала, что он спросит про повязку. Ждала, что он заметит её руки — слишком быстрые, слишком ловкие для «недоучившейся ведьмы». Ждала, что он поймёт, кто она. Что вызовет стражу. Что всё кончится здесь, в этом подвале, среди железок и кристаллов.

Неужели он догадался, кто она, но не выдал?

Она закрыла глаза и медленно выдохнула. Стена была холодная, и холод просачивался сквозь одежду, но это было приятно — отрезвляло.

Она вспомнила Альвена. Его мастерскую. Она была меньше, чем у Гверна, и чище — Альвен не терпел беспорядка. Он всегда говорил: «Если ты не можешь найти инструмент за секунду, ты уже проиграл». Тогда это казалось ей мудростью. Теперь — просто словами. Словами человека, который говорил много, а делал мало.

Гверн не говорил много. Он вообще почти не говорил. Но он смотрел. И он видел. Может быть, больше, чем Альвен. Может быть, больше, чем она хотела, но он ей понравился.

Она открыла глаза. Коридор был пуст. Из-за поворота доносились голоса — далёкие, неразборчивые, — и где-то капала вода: кап, кап, кап, по камню. Лербия постояла ещё немного, слушая эти звуки, а потом пошла — к своей комнате, к своей кровати, к своей тишине.

Она не заметила, как напряглась. И не заметила, как отпустило. Только теперь, в пустом коридоре, она поняла, что впервые за долгое время ей не хотелось бежать. Не хотелось прятаться. Не хотелось исчезнуть.

Ей хотелось прийти завтра с утра. И, главное, не опоздать.

***

Она шла по коридору, не торопясь.

Голоса за поворотом стали громче — и вдруг Лербия поняла, что один из них она знает. Низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой, будто человек всегда говорит чуть быстрее, чем думает. Ясарида. Второй голос был другой — молодой, наглый, тянущий слова, как ириску.

Лербия не успела решить, свернуть ей или подождать, — за поворотом показались двое.

Ясарида шла первой. Усталая, с посохом в руке, с деревянной ногой, которая постукивала по камню — тук, тук, тук, — и с тёмными кругами под глазами. Рядом с ней, чуть позади, шёл тритон. Сиреневые волосы, заплетённые в косички, ракушки, которые тихо постукивали при каждом шаге, и улыбка — широкая, наглая, никогда не сходящая с лица. Он был выше Ясариды почти на голову, и шёл, чуть склонившись к ней, как будто рассказывал что-то. Или выпрашивал.

— …и я говорю ему: «Если ты думаешь, что я буду сидеть в этой библиотеке до полуночи, то ты меня с кем-то путаешь». А он мне: «Ты не сдал зачёт». А я ему: «Зато я сдал экзамен на выживание». Ну, то есть, я выжил, — тритон засмеялся собственному рассказу.

Ясарида не смеялась. Она вообще, кажется, не слушала.

Они поравнялись с Лербией. Ясарида остановилась. Тритон — тоже остановился, подумав, что теперь-то Ведьма скажет ему, как он ее достал, но потом он заметил, что рядом кто-то есть.

— Привет, — Лербия решила, что стоит поздороваться с Ясаридой — они не виделись весь день.

Он пристально посмотрел на Лербию. Сверху вниз, потом снизу вверх, потом на повязку. Как будто приценивался. Или как будто пытался понять, что это за зверь и съедобный ли он.

— Госпожа учительница, — сказал он, не сводя глаз с Лербии, — а это кто с вами?

Ясарида посмотрела на него. Потом на Лербию. Потом снова на него. В её взгляде было что-то среднее между усталостью и желанием треснуть его посохом по голове.

— Это Лербия, — сказала она. — Помощник по артефакторике. И это не твоё дело.

— А, — протянул тритон. — Помощник. Понятно.

Он не отвёл взгляда. Лербия чувствовала его — как прикосновение. Как что-то липкое и тёплое, что прилипает к коже и не смывается. Она не показала вида. Просто стояла и спокойно смотрела в ответ. Без вызова и страха.

Тритон чуть наклонил голову набок. Его улыбка стала шире.

— А вы, я смотрю, неразговорчивая, — сказал он.

— Она разговорчивая, — сказала Ясарида. — Просто не с тобой.

— Это пока, — сказал тритон.

— Это навсегда, — отрезала Ясарида. — Рейес. Иди спать, дракона ради. Домашние задания поделай, попробуй опять сбежать, не знаю. Займи себя чем-нибудь помимо попытки вытрепать мне нервы.

— Иду, — сказал он и примирительно поднял руки вверх. — Уже иду.

Он улыбнулся ещё раз — широко, нагло, — и пошёл дальше по коридору. Но перед тем как скрыться за поворотом, обернулся, посмотрел на Лербию и подмигнул. А потом просто исчез.

Лербия смотрела ему вслед, пока не стихли шаги. Потом посмотрела на Ясариду.

— Кто это? — спросила она тихо.

— Один из моих, — сказала Ясарида. — Рейес. Самый наглый. С ним будут проблемы. Как и со всеми, если честно. С ним проблем меньше всего, но он просто шумный. Не знаю даже, насколько это можно считать обаянием.

— Я заметила.

Ясарида хмыкнула. И пошла дальше — тук, тук, тук, деревянная нога по камню. Лербия двинулась следом.

— Он так со всеми? — спросила она.

— Как?

— Ну… — Лербия запнулась. — Так. Как будто он уже всё про тебя знает и ему это нравится.

— Со всеми, — сказала Ясарида. — Пока не получит по носу. Тогда становится шёлковым. Но, — она помолчала, — не надолго.

— А вы его не выгоните?

— Нет. — Ясарида посмотрела на неё. — Он мне нравится. Знает, чего хочет, знает, что ему нравится, а что нет. А еще несмотря на попытки нарушить чужие границы, свои он знает и отстаивает получше дракона.

Они дошли до столовой. Внутри ещё горел свет — кто-то из студентов сидел за дальним столом, что-то писал. Пахло вчерашней кашей и мылом.

— Ты голодная? — спросила Ясарида.

— Немного.

— Тогда бери что есть, и идём. Я тоже хочу есть. А потом спать. И не думать ни о чём.

Они взяли еду — хлеб, сыр, остатки какой-то похлёбки — и сели за стол у окна. Лербия ела молча. Ясарида тоже. За окном было темно, и в темноте где-то далеко горели огни — окна общежитий, редкие фонари на дороге, и что-то ещё, что Лербия не могла разобрать.

Она думала о Рейесе. О его взгляде и о том, как он подмигнул. О том, что он запомнил её. И о том, что это — только начало.

Она не знала, что будет дальше, но чувствовала: этот тритон ещё вернётся. И, возможно, не один раз.

Глава 7. Грань

Два дня прошло, и Ясарида не считала их специально, просто отметила, что солнце дважды поднималось над академией и дважды садилось за холмом, а она всё ещё была здесь, всё ещё жива, всё ещё не передумала. Она стояла у окна своей комнаты, смотрела на тренировочный двор, где с самого утра кто-то из студентов отрабатывал заклинания, и думала о том, что сегодня нужно снова идти в класс, и что она понятия не имеет, кто на этот раз соизволит прийти.

В первый день класс был пустым. Когда она перешагнула порог, она даже выдохнула от облегчения. Она вошла в аудиторию ровно в назначенный час, села за стол, разложила бумаги и стала ждать, как ждёт учитель, который знает, что ученики не придут, но всё равно приходит сам, потому что не может иначе. Она просидела так час. Никто не появился, ни одна дверь не скрипнула, ни одна тень не мелькнула в коридоре. Она слышала только, как за окном ветер шевелит листья, да как где-то в соседних аудиториях жизнь кипела — ученики заходили, выходили, общались с преподавателем.

Она сидела, смотрела в бумаги, которых не читала, и чувствовала, как в груди медленно, тягуче, как смола, поднимается что-то похожее на злость, только не на них, а на себя. Она ведь знала, на что шла, когда соглашалась. Знала, что эти дети не бросятся ей на шею, не станут слушать её с открытыми ртами, не будут благодарны за то, что она вернулась из леса ради них. Она знала, и всё равно ждала, и это ожидание было хуже всего.

Потом она ушла. Просто встала, собрала бумаги, вышла в коридор, и кто-то из студентов, проходивших мимо, хихикнул ей в спину, тихо, но достаточно, чтобы она услышала. Она не обернулась, не сказала ничего, просто пошла дальше, стуча деревянной ногой по камню, и этот стук отдавался в пустом коридоре громче, чем хотелось бы.

Второй день был лучше, хотя «лучше» в её понимании означало всего лишь, что кто-то пришёл.

Это был человек. Ребон. Он вошёл тихо, почти неслышно, будто всем своим видом извиняясь за то, что вообще осмелился переступить порог, сел за самый дальний стол, у стены, достал из сумки книгу и уткнулся в неё так, словно надеялся, что если он не будет поднимать глаз, то и его никто не заметит. Ясарида видела его краем глаза, видела, как он держит книгу — чуть подрагивающими пальцами, как у человека, который привык читать в темноте и при свече. Такие личности при свете дня редко могли нормально сконцентрироваться на чтении.

Она не стала его трогать. Не окликнула, не спросила ничего, не заставила смотреть на себя. Просто кивнула, будто они так и договорились, и продолжила разбирать бумаги, которых у неё было достаточно, чтобы занять руки и голову. Он просидел весь урок, не сказав ни слова, не задав ни одного вопроса, и когда прозвенел колокол, встал, аккуратно закрыл книгу, положил её в сумку и ушёл так же тихо, как и пришёл.

Ясарида смотрела ему вслед и думала, что он, наверное, вернётся. Или не вернётся. Она уже не была уверена ни в чём.

Сегодня был третий день, и она шла в аудиторию с чувством, которое сама не могла назвать. Не надежда, не злость, не безразличие. Что-то среднее, вязкое, как остывшая каша. По дороге она встретила Лербию, которая выходила из подвала — из мастерской, с перепачканными в чём-то тёмном руками и с таким видом, будто она только что вылезла из драконьего логова, но при этом осталась жива и даже чем-то довольна.

— Гверн загонял? — спросила Ясарида.

— Немного, — Лербия улыбнулась, и улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей. — Он сказал, что я делаю успехи. И что руки у меня, видимо, умнее головы, потому что голова у меня ещё ничего не поняла, а руки уже всё сделали.

— Это комплимент, — сказала Ясарида. — По его мнению, конечно же.

— Я знаю, — Лербия вытерла руки о фартук, который был ей велик, и посмотрела на Ясариду внимательнее, чем обычно. — У тебя всё в порядке?

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя лицо, как у человека, который идёт на казнь, но не свою.

Ясарида хмыкнула. Это было настолько точное описание, что она даже не стала спорить. Просто махнула рукой и пошла дальше, а Лербия осталась стоять в коридоре, глядя ей вслед, и, кажется, что-то поняла, но не сказала.

В аудитории было тихо, даже слишком. Ясарида открыла дверь и на секунду остановилась на пороге, как останавливается человек, который ожидает увидеть что-то конкретное, но ожидание не оправдалось, и мозг пытается обработать информацию. А обрабатывать было что: за столами сидели четверо.

Эльф — у окна, как всегда, развернув стул спинкой вперёд и положив на неё руки, с тёмными волосами, падающими на лицо, и взглядом, который ничего не выражал, но при этом, казалось, видел всё. Брихт — рядом, чуть позади, сгорбленный, с опущенной головой, так что серебристые волосы закрывали половину лица, и только один глаз, чёрный, неподвижный, смотрел в стол. Вирява — у стены, с серпом, лежащим перед ней на столе, как инструмент, а не оружие, и с вертикальными зрачками, которые чуть сузились, когда Ясарида вошла. Тритон — развалился на стуле, раскинув ноги, с ракушками в косичках, которые тихо постукивали при каждом движении головы, и с улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу всегда, но далеко не всегда означавшая радость.

Не было только Ребона. Человека, которого продали бескудам. Того, кто пришёл вчера и просидел весь урок молча.

И не было самого бескуда соответственно. Это ведьму удивило многим меньше, чем если бы он все-таки пришел без брата.

Ясарида прошла к столу, положила папку, и этот тихий хлопок бумаги о дерево прозвучал в тишине громче, чем следовало.

— Ну, — сказала она, обводя их взглядом, медленно, по одному, как обводят комнату, в которой ищут что-то, но не помнят, что именно. — Уже лучше. Четверо из шести.

— Пятеро, — сказал тритон, и в его голосе было столько самодовольства, будто он лично привёл сюда всех остальных.

Ясарида обернулась. В дверях стоял Фельким. Он не входил, просто стоял на пороге, и его красные глаза смотрели на неё прямо, без страха, без вызова, без всего того, что она привыкла видеть в лицах тех, кто приходил к ней. Просто смотрели. Секунду. Две. Потом он шагнул внутрь и сел за дальний стол, в углу, один, так же далеко от всех, как сидел вчера его брат.

— Пятеро, — согласилась Ясарида. — А человек заболел?

Она не спрашивала у Фелькима напрямую, но вопрос повис в воздухе, и все поняли, к кому он обращён.

— Человек не заболел, — сказал бескуд. Голос у него был низкий, ровный, будто он говорил не о брате, а о ком-то постороннем. — Ребон решил наблюдать.

— За мной? — спросила Ясарида, без малейшей обиды в голосе. Словно просто поинтересовалась погодой.

— За всем, — Фельким чуть повернул голову, и свет из окна упал на его лицо, высветив шрам над бровью. — Он всегда так делает. Сначала смотрит, потом решает.

Ясарида помолчала. Она узнала в этой привычке себя. Она тоже когда-то так делала — сначала смотрела, потом решала, и это её не раз спасало, но и не раз подводило.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть наблюдает. У него есть время.

Она раскрыла папку, хотя знала, что там нет ничего, что она собиралась им сказать. Просто нужно было чем-то занять руки. Просто нужно было дать им минуту, чтобы они привыкли к её присутствию, а она — к их молчанию.

— Итак, — начала она. — Вы пришли. Пятеро из шести. Я не буду спрашивать, почему вы здесь, и не буду делать вид, что это что-то меняет. Просто скажу, что для меня это не пустой звук.

Она обвела их взглядом. Тритон всё ещё улыбался, но улыбка стала чуть настороженной. Эльф смотрел на неё в упор, не отводя глаз. Брихт не поднимал головы. Вирява чуть наклонила голову набок, как птица, которая слушает что-то, чего не слышат другие.

— У вас было два дня, — продолжила Ясарида. — Они кончились и начинаются наши уроки. Я заменяю вам все дисциплины, потому что все учителя отказались вести у вашего класса абсолютно любой предмет. Вы пришли сюда не только за знаниями. Знания — это то, что можно взять в библиотеке. Вы пришли сюда за чем-то другим, и я не знаю, за чем именно. Каждый из вас — за своим. И я надеюсь, что у меня получится вам это дать.

Она помолчала, давая им переварить.

— Я не буду вас уговаривать. Я не буду обещать, что будет легко. Я не буду делать вид, что мне всё равно, потому что мне не всё равно. Вы — мой класс. Единственный, который у меня есть, а я единственный учитель, что есть у вас. И я не собираюсь от вас отказываться, даже если вы сами от себя откажетесь.

Она закрыла папку и положила на неё ладонь. Потом посмотрела на них — на пятерых, которые сидели перед ней, кто с вызовом, кто с безразличием, кто с чем-то средним, что она пока не могла разгадать, — и сказала:

— Раз уж вы пришли, начнём. Сегодня поговорим о видах магии.

Тритон хмыкнул. Эльф чуть наклонил голову, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. Брихт не поднял головы, но его плечи чуть напряглись, будто он ждал подвоха. Вирява смотрела в стол. Бескуд смотрел ведьме в глаза. Все они молчали, и в этом молчании было столько же презрения, сколько и ожидания. Они явно ожидали прописные истины. Они ждали, что она будет говорить им о том, что магия — это дар, что её нужно использовать во благо, что сила требует ответственности. Что магия дает им путь. Они слышали это сотни раз, от сотни учителей, и все эти учителя сбежали, потому что не смогли ничего им дать, кроме этих самых истин.

Ясарида подошла к доске, взяла мел — он был холодный, шершавый, и оставлял на пальцах белый след, — и написала четыре слова. “Мёртвая. Живая. Немёртвая. Неживая.”

— Кто-нибудь может мне сказать, — начала она, не оборачиваясь, — чем отличается мёртвая магия от живой?

Тишина. Тритон демонстративно откинулся на спинку стула и скрестил руки. Эльф смотрел в окно. Брихт не шевельнулся. Вирява чуть заметно повела плечом. Бескуд продолжал смотреть на неё, и в его красных глазах не было ни насмешки, ни презрения — только внимание, ровное и холодное, как у человека, который привык наблюдать, а не участвовать. Оглянувшись через плечо и не заметив энтузиазма, она оперлась поясницей о стол, продолжая стоять спиной.

— Прямо таки пышете желанием ответить, — сказала Ясарида. — Хорошо. Я отвечу сама.

Она обернулась. Мел всё ещё был в руке, и она чуть постучала им по краю доски, стряхивая крошку.

— Мёртвая магия — это работа с некротической энергией. С тем, что осталось после смерти. С телами, с костями, с тем, что когда-то было живым. Живая магия — это работа с флорой и фауной. С тем, что растёт, дышит, размножается. Немёртвая — это душа и мысли. То, что нельзя потрогать, но можно почувствовать. Неживая — это стихии. Земля, воздух, огонь, вода, металл. Всё то, что никогда не жило и по сути никогда не умирало. Все зависит от ауры, которое источает предмет.

Она помолчала. Тритон зевнул, демонстративно, широко, прикрыв рот ладонью. Ясарида посмотрела на него, и он тут же перестал зевать, хотя улыбка осталась.

— Это то, что вы знаете, — продолжила она. — Это то, что написано в учебниках, которые вы не читаете, и что вам рассказывали учителя, которых вы вынудили уйти. Я не буду зацикливаться на правильности и неправильности деления магии. Хотя тут тоже есть о чем подумать. Я хочу поговорить о другом.

Она положила мел на полку и повернулась лицом, но не села — осталась стоять, опершись на посох, и посмотрела на них сверху вниз, как смотрят на тех, кого собираются удивить.

— Вы знаете, что живой магией можно лечить. Это очевидно. Живая магия — это рост, восстановление, жизнь. Но кто из вас знает, что живой магией можно и убивать?

Тишина стала другой. Не равнодушной, а настороженной. Тритон перестал улыбаться, эльф отвёл взгляд от окна и посмотрел на неё, брихт поднял голову — впервые за всё время, а его единственный глаз, чёрный и неподвижный, уставился на неё с чем-то похожим на интерес. Вирява чуть сдвинулась на стуле. Бескуд не изменился в лице.

— Живая магия ускоряет рост, — сказала Ясарида. — Она заставляет клетки делиться быстрее, чем они должны. Если направить её неправильно, можно вырастить опухоль за минуту. Можно заставить кровь свернуться в жилах. Можно сделать кость хрупкой, и она сломается при первом же движении. Живая магия — это не добро, а сила. Она не бывает доброй или злой, но она бывает направленной.

Она перевела взгляд на бескуда.

— Ты знаешь, о чём я говорю.

Фельким не ответил, но его красные глаза чуть сузились, и по тому, как он чуть сжал челюсть, Ясарида поняла, что попала. Он вырос среди тех, кто живой магией поддерживал жизнь в не совсем живом теле, видел, как она работает и знал, что она может и убивать.

— Теперь возьмём мёртвую магию, — продолжила Ясарида, отводя взгляд. — Все считают, что она — зло. Что некроманты — это те, кто поднимает трупы и насылает порчу. И это правда. Мёртвой магией можно убивать. Можно останавливать сердце, можно разлагать плоть, можно превращать живых в мёртвых. Но можно и помогать. Мёртвая магия может остановить гниение, может убить инфекцию в ране, может заставить тело не чувствовать боль — потому что боль — это жизнь, а мёртвая магия — это её отсутствие.

Она чуть повернулась, и свет из окна упал на её лицо, высветив шрамы — старые, белые, они тянулись от виска к подбородку, как следы от когтей.

— Я потеряла ногу в бою, — сказала она ровно. — Мне отрезали её, чтобы остановить заражение. Рядом был только лекарь с живой магией, который сделал всё, что мог. И знаете, что он мне сказал? «Если бы у меня была мёртвая магия, я бы спас твою ногу». Он не смог, потому что его магия была направлена на жизнь, а мне нужна была смерть. Маленькая, контролируемая, точечная смерть, которая спасла бы меня от потери ноги. Я обладаю мертвой магий, но я десятилетиями и даже веками оттачивала мастерство заклинаний, которые пригодились бы мне в бою. Именно после потери ноги я начала пытаться научиться новому.

Вся аудитория словно замерла. Каждый из них обдумывал что-то свое. В это время ведьма продолжила.

— А теперь немёртвая магия, — сказала Ясарида, и её голос стал чуть мягче, но не добрее — просто ровнее. — Душа и мысли. Самая непонятная и редкая из всех. Из известных представителей — императорская семья Карагиума. Вы знаете, что менталисты могут читать мысли. Это то, о чём вы все наслышаны. Но мало кто знает, что они могут не только читать, но и править. Не заставлять, а именно править — как рулевой правит кораблём. Они не ломают, они направляют. И если такой менталист захочет, чтобы вы сделали что-то, чего вы не хотите, вы сделаете это. И будете думать, что это была ваша идея.

Она помолчала, давая им время.

— Но этой магией можно успокоить человека, который сходит с ума. Можно забрать его боль, его страх, его панику — и он будет думать, что ему стало легче, хотя на самом деле ничего не изменилось. Можно заставить его забыть что-то. Можно заставить его помнить то, чего не было. Немёртвая магия — это власть над тем, что делает нас нами. И это самая опасная магия из всех, потому что она не оставляет следов. Не страшно потерять ногу или руку, страшнее потерять себя. Но даже с её помощью можно помочь.

Она посмотрела на них. Никто не сказал ни слова. Даже тритон молчал, и его улыбка исчезла окончательно, сменившись выражением, которое Ясарида не могла прочитать.

— И неживая магия, — проговорила она. — Стихии и все неодушевленные предметы. Многие считают её самой простой и очевидной — земля, воздух, огонь, вода, металл, то, что вокруг нас, то, чем мы пользуемся каждый день, не задумываясь. Считают, что она либо бытовая, либо масимум боевая. Но это только на первый взгляд. Ею можно согреть, можно охладить, можно построить, можно разрушить. Ею лечат раны — потому что из воздуха можно сделать скальпель, из воды в крови — рычаг, чтобы остановить кровотечение, а воздух можно просто не пустить в лёгкие, если нужно прекратить агонию. Ею убивают, когда всё остальное уже не работает — можно перекрыть дыхание, можно заставить воду в теле вскипеть, можно превратить металл в кинжалы. Неживая магия — это инструмент, который всегда под рукой. И как любой инструмент, он не добрый и не злой. А что с ним сделают — зависит от того, в чьей он руке.

Она замолчала и посмотрела на класс. Пятеро. Разные. Сломанные каждый по-своему. И все они молчали, потому что впервые за долгое время им сказали не то, что они ожидали услышать. Не прописные истины. Не «магия — это дар». А правду. Неприятную, неудобную, но правду.

— И ещё одно, — добавила она. — Грань между видами магии размыта сильнее, чем принято думать. Живой магией можно убить, мёртвой — спасти, неживой — исцелить, немёртвой — сломать. Всё зависит не от того, какая у вас магия, а от того, что вы с ней делаете. Все зависит только от человека, в чьих руках эта сила.

Она чуть повернулась к окну и солнечный свет заиграл бликами на ее волосах.

— Я не буду спрашивать, кто из вас что понял, — сказала Ясарида. — Я не буду задавать вам вопросы, на которые вы не хотите отвечать. Многие из вас думают, что их магия определяет, кем им быть. Живая — значит, лекарь или пахарь. Мёртвая — значит, некромант или палач. Немёртвая — значит, менталист или дознаватель. Неживая — значит, воин или строитель. Это чушь, которую пытаются вам впихнуть в головы, как непоколебимую истину в последней инстанции. Но на самом деле никто не вправе вам указывать, кем быть. Любым видом магии можно лечить. Любым можно убивать. Любым можно сражаться. Любым можно созидать. Разница только в том, как ты к этому подходишь. Если ты умеешь думать, если ты готов искать, если ты не боишься идти против того, что тебе навязали, — ты найдёшь свой путь. Даже если все вокруг говорят, что это невозможно.

Ясарида вдохнула полной грудью после этого монолога. Давно она так много не разговаривала. Но она в целом рада, что она здесь.

— Урок окончен, все свободны. Завтра в это же время я буду здесь. Если же есть вопросы или предложения по поводу темы для будущих уроков — буду рада помочь и подсказать. И если у вас проблемы с тем, чтобы определить свой путь, я тоже готова помочь.

Первым поднялся Рейес. Он встал, потянулся, так что хрустнули плечи, и посмотрел на неё с той самой улыбкой, которая уже начинала её раздражать. Не сильно. Примерно так же как ссоры между Вейлором и Грайдером.

— А вы, я смотрю, не из тех, кто любит проводить полноценный день с шестью уроками, на которых больше время тянут, — сказал он.

— А толку заставлять вас сидеть тут подолгу? — подтвердила Ясарида. — Если будут вопросы, то вы спросите. Если будут темы, которые вам интересны, то я рада буду помочь с ними. До практических занятий по магии мы еще дойдем, но безлимитный пропуск на полигон я всем вам уже оформила. Если хотите практиковаться — вперед и с песней. Только дракона ради не разгромите там все и никого не убейте ненароком. Я потом устану бумажки заполнять и вас вытаскивать.

— Это хорошо, — пошёл к двери, но у порога обернулся. — А Ребон придёт рано или поздно. Просто ему нужно больше времени, чем нам. Он осторожный и ему важно понят суть вещей, которые его окружают.

— Я заметила, — сказала Ясарида.

Тритон ухмыльнулся и вышел. За ним, молча, поднялись остальные. Эльф прошёл мимо неё, не глядя, и она почувствовала, как от него пахнет чем-то терпким, травяным, как будто он провёл ночь в лесу. Брихт скользнул тенью, тихо, неслышно, и его клеймо на спине мелькнуло под тканью рубахи, как тёмное пятно. Вирява задержалась на секунду, посмотрела на неё, будто хотела что-то сказать, но передумала и вышла.

Последним уходил Фельким. Он встал, поправил рубаху, посмотрел на Ясариду долгим, внимательным взглядом, как будто запоминал её, и вышел, не сказав ни слова.

Ясарида осталась одна. В пустой аудитории, с закрытой папкой, с ладонью, лежащей на ней, и с чувством, что что-то произошло. Что-то маленькое, почти незаметное, но важное. Она не знала, что именно. Но знала, что это только начало.

***

Ясарида вышла из аудитории и пошла по коридору, не оглядываясь. Деревянная нога стучала по камню, и этот звук отдавался в стенах громко и ритмично, как метроном.

Она почти сразу поняла, что в академии что-то происходит. Студенты сновали стайками — по трое, по пятеро, — сбивались у окон, у лестниц, у дверей аудиторий. Дело было не в шуме — шума в академии хватало всегда, и к нему она давно привыкла. Дело было в том, что они говорили тише обычного — склонившись друг к другу, вполголоса, будто делились чем-то, что не должны слышать преподаватели. И взгляды были короткие, скользящие. Они косились на неё чаще, чем обычно, и отводили глаза быстрее, чем следовало. Весь этот фон был тревожнее обычного.

Ясарида отметила это. Как отмечают, что дождь пошёл или что чай остыл. Просто приняла к сведению и пошла дальше. Ей не было дела до чужих сплетен. Мало ли, что они там обсуждают. Может, сессию, может, чей-то роман, может, её саму. В академии всегда о ком-то говорили, и она давно перестала обращать на это внимание. У неё была своя дорога — в комнату общежития, — и она шла по ней, не сбиваясь.

Стражник стоял в конце коридора и смотрел на неё с таким видом, будто ему очень не хотелось быть здесь.

— Госпожа Ханкабатт. Директор просит вас зайти.

— Прямо сейчас?

— Он сказал, что дело срочное, — отчеканил стражник и пошел по своим делам. Не горел он желанием работать посыльным, как какой-то служка.

Ясарида кивнула и пошла в сторону кабинета. Вейлор ждал её стоя у окна, спиной к двери, и смотрел на тренировочный полигон. На столе лежала папка — тонкая, с гербом академии, — и рядом с ней стояла чашка с чаем, который, судя по пленке на поверхности, давно остыл.

Поняв, что сесть ей никто не предложит, Ясарида закрыла за собой дверь, прошла к столу и уместилась в одном и кресел. Вытянула ногу. Культя ныла — привычно, глухо. Она подождала. Он молчал. Она подождала ещё. Он всё молчал. Тогда она сказала:

— Вейлор. Мы тут посидеть пришли или поговорить?

Он не сразу повернулся. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Лицо у него было усталое — сильнее обычного, и тени под глазами залегли такие, каких она утром не видела.

— Я не знаю, как это сказать, — произнёс он.

— Желательно ртом и на известном нам с тобой языке, — она взяла чужую кружку с остывшим чаем и отпила, смочив горло. На вкус оказалось так же отвратительно, как она и предполагала.

Он посмотрел на неё долго. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, как человек, который держал это в себе слишком давно.

— Твой класс отправляют на практику через две недели. В Далликар на границу с Темными землями.

Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, как мокрое одеяло. Ясарида смотрела на него, и в её глазах не было ни удивления, ни страха. Только холод. Она со стуком поставила чашку чая на стол.

— Первый курс, — наконец заговорила она. — На границу. К тварям, — в её голосе явно ощущалось удивление и горькая насмешка. — Это шутка такая? Очень смешно.

— Увы, — Вейлор развел руками и опустился в свое кресло. На его лице явно прослеживалось сожаление и безысходность.

— Это чья идея? И убери это скорбное выражение со своего лица — еще никто не умер.

Вейлор не ответил, но постарался вдохнуть поглубже и успокоиться. Он открыл папку и подвинул к ней поближе. Ясарида увидела лист с указом — сухим, официальным, с печатью.

— Как ты уже поняла, не моя, — сказал он тихо. — Мне приказали.

— Кто?

— Ты так спрашиваешь, словно есть много людей, которые способны приказать директору академии, и их не пошлют в дальнее пешее, — Он помолчал. — Такой человек в империи лишь один, и ты его знаешь.

Ясарида знала и даже слишком хорошо. Император. Разве что наследный принц мог это провернуть, но не без одобрения отца. Верхушка явно хочет, чтобы студенты поехали в очень опасно место. Именно её студенты.

— Приказ, соответственно, отменить может тот же человек? — вопрос не требовал ответа, но Вейлор кивнул. Ясарида начала догадываться, чего хотели добиться этим. Не подвергнуть опасности студентов, а выманить ее во дворец. Чтобы она просила пощадить ее класс. Нет уж, она не станет снова просить и оставаться должником.

— Я пойду с ними, — сказала она.

Вейлор покачал головой.

— Это оформлено именно как практика по документам, а на ней назначается непредвзятый смотритель — это часть учебного процесса. Студенты должны справиться сами. Преподаватели не вмешиваются. Я уже как мог договорился, им достанется хороший смотритель, который сможет в случае чего защитить твоих студентов.

— Мне плевать, — отрезала Ясарида. — Я их наставник, и я не собираюсь отпускать шестерых первокурсников на границу, где каждую неделю прорываются твари, не зная, что с ними там происходит. Или я иду с ними, или я развалю эту академию к чертовой матери. А потом перейду на саму столицу. Ты знаешь, что я это смогу.

Вейлор смотрел на неё долго. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, как человек, который устал спорить.

— Хорошо, — сказал он. — Я оформлю тебя как сопровождающего. Но ты будешь молчать и не вмешиваться, иначе полетят головы. И твоя, и моя, и еще кого-нибудь в придачу. Поэтому вмешивайся осторожно и только если будет совсем плохо.

— Не “если”, а “когда”. Очевидно, что практика вряд ли пройдет гладко, учитывая последние новости оттуда.

Она встала, опираясь на посох, и чеканящим шагом направилась к двери.

— Ясарида, — ведьма обернулась. — Пожалуйста, будь осторожна. И держи своих цыплят поближе к себе. Я бы хотел видеть тебя живой. Да и студентов тоже. Они побывали на моем ковре больше, чем кто-либо другой за всю историю моей работы тут.

Лицо Ясариды смягчилось, она кивнула и вышла. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Гул голосов — тот самый, который она слушала по дороге, — всплыл в памяти снова, и теперь она слышала его иначе. Тревожные шепотки и больше косых взглядов, чем обычно.

Улей начали ворошить, а значит что-то надвигалось. Что-то, чего она не могла понять, но чувствовала — как чувствуют приближение грозы задолго до первого раската.

Глава 8. Заново

Лербия шла из мастерской, в носу до сих пор стоял запах металла и масла. Гверн продержал её дольше обычного — заставил переделывать руну, которую она запорола с самого начала, и всё ворчал: «Глаза у тебя есть, а внимания нет». Она не спорила, потому что он был прав. Она сегодня то и дело ловила себя на том, что думает о Ясариде.

Лербия видела, как она сегодня шла по коридору. Ведьма двигалась по коридорам с каменным лицом, с прямой спиной, с этой своей деревянной ногой, которая стучала по камню громче, чем обычно. И когда она прошла мимо Лербии, не сказав ни слова и даже не взглянув на нее, она поняла, что случилось что-то серьезное.

Она шла по коридору, потом свернула к лестнице, которая вела на улицу. Хотела выйти через западное крыло — там был короткий путь до общежития через полигон. В это время все равно там уже никого нет. Но когда Лербия толкнула дверь и вышла на воздух, она услышала звук.

Глухой и ритмичный, как будто что-то тяжёлое билось о землю. К этому звуку примешивалось еще и дыхание. Частое, сбитое, злое.

Она остановилась.

Уроки давно закончились, студенты разошлись по общежитиям, и на площадке оставался только песок, редкие фонари по краям да тишина. Так что чье-то присутствие на полигоне было неожиданным. Лербия сделала несколько шагов вперёд, вглядываясь в темноту, и только после увидела Ясариду в дальнем конце полигона.

Она стояла одна, расставив ноги — одну живую, одну деревянную, — и держала посох обеими руками. Не как палку для ходьбы, не как опору, к которой Лербия привыкла за эти дни, а как оружие. Наконечник — выдвигающееся длинное, узкое лезвие — смотрел вперёд, и в свете одинокого фонаря он тускло блестел, отбрасывая на песок длинную тень.

Ясарида сделала шаг. Потом ещё один. Двигалась она медленно, осторожно, будто пробовала, как тело слушается после долгого перерыва. А потом резко выбросила посох вперед — как копье, всем корпусом, с выдохом. Движение вышло быстрым, даже красивым, но что-то в нём было не так. Лербия не сразу поняла, что именно. А потом увидела: Ясарида слишком сильно перенесла вес на деревянную ногу, и та не выдержала. Её повело в сторону, она попыталась удержать равновесие, но нога не гнулась, не пружинила, не слушалась. Ясарида оступилась и тяжело упала на бок всем телом. Выпавший из рук посох прокатился по земле и остановился в нескольких метрах от ведьмы.

Лербия замерла. Она хотела шагнуть вперёд но что-то её остановило. Может, то, как Ясарида лежала неподвижно, лицом в песок и тяжело дыша. Может, тишина, которая вдруг стала очень плотной.

Ясарида поднялась не сразу. Сначала упёрлась ладонями в песок, потом медленно, с усилием, оттолкнулась. Села, скрестив ноги и смотря в землю, и Лербия увидела её лицо в тусклом свете. Оно было мокрым от пота, испачканным песком, и в нём не было ни злости, ни ярости, только усталость. Глухая и тяжёлая беспомощность, как у человека, который только что понял что-то очень неприятное про самого себя. Она смотрела на свои руки — на ладони, испачканные в песке. Лербия вдруг поняла, что ведьма их не узнаёт. Эти руки, которые когда-то держали посох, которые убивали тварей, которые вели за собой людей, — сейчас они были просто руками немолодой женщины с содранными костяшками.

Ясарида встала. Подошла к посоху, подняла его — медленно, не сгибаясь, как поднимают что-то очень тяжёлое. Вернулась на исходную, встала в стойку и снова выбросила посох. На этот раз падение не было таким тяжелым, что тоже результат, но этот результат Ясариду очевидно не устраивал.

Лербия не считала, сколько раз это повторилось. Может, пять, может, десять. Она стояла и смотрела, как Ясарида поднимается, как падает снова, как её дыхание становится всё громче и всё злее, как движения теряют чёткость и становятся отчаянными. С каждым разом в ней было всё больше ярости и всё меньше силы. И с каждым разом её лицо становилось всё более чужим — не потому что менялось, а потому что Лербия видела то, чего не должна была видеть. Она видела, как бывший генерал старается вновь им стать. Не по званию, а по сути. Как человек, который всю жизнь был опорой для других, вдруг оказывается не в силах удержать собственный вес.

А потом Ясарида остановилась. Просто замерла на месте, тяжело дыша, опустив посох. Она стояла так долго, что Лербия начала думать, что она уйдёт. Но она не ушла, а подняла голову, посмотрела на небо — серое, с редкими облаками, — и Лербия увидела её уставшее лицо. Как у человека, который только что понял что-то, чего не хотел понимать.

И тут Ясарида повернулась и заметила невольного зрителя.

Их взгляды встретились. Ясарида не отвела глаз, а просто смотрела, и в этом взгляде было что-то, что Лербия не могла прочитать. Это было похоже на смесь злости и стыда.

Лербия сделала шаг вперёд.

— Я не подглядывала, — сказала она тихо. — Я шла мимо.

Ясарида молчала. Потом вытерла пот и грязь со лба тыльной стороной ладони и сказала:

— И как тебе зрелище? — голос был слишком ровным, как у человека, который изо всех сил держит себя в руках.

— Паршиво, — сказала Лербия.

Ясарида невесело хмыкнула, и в этом звуке было столько усталости, что Лербия почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Ну хоть кто-то честный, — сказала Ясарида и села на песок, не заботясь о том, как это выглядит, а посох положила рядом. — Садись раз уж пришла.

Лербия подошла и села рядом на расстоянии вытянутой руки так, чтобы не мешать.

Песок под ними был холодный, вечерний, и где-то далеко, за стеной академии, перекликались ночные птицы. Ясарида дышала тяжело, но уже ровнее, и с её волос сыпался песок, когда она поворачивала голову.

— Ты знаешь, что я была генералом, — сказала она наконец.

— Знаю, — отозвалась Лербия. — Мне рассказывали, да и ты сама говорила.

— Я была хорошим генералом. Не потому что мне нравилось командовать, а потому что у меня получалось. Я умела видеть поле боя целиком, умела чувствовать, где дрогнет строй, а где нет. Я могла драться сутками, не смыкая глаз. Я могла убивать тварей десятками, — она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — А теперь я не могу даже выбросить посох вперед так, чтобы не упасть.

Лербия не стала говорить, что это ерунда, и утешать. Она продолжала сидеть рядом и слушать. Порой только этого уже достаточно.

— Я думала, что смогу, — продолжила Ясарида, глядя на свои руки. — Что тело вспомнит. Что это как ездить на лошади — один раз научился, и навсегда. Оказалось, нет. Оказалось, что двадцать лет — это двадцать лет. И что деревянная нога — это не нога. Она не чувствует земли, не пружинит. Это просто деревяшка, привязанная к культе.

Она замолчала. Лербия видела, как её пальцы сжались на песке, набирая горсть, а потом разжались, и песок медленно потек между ними.

— Я подведу их, — сказала Ясарида тихо. — Я иду с ними, чтобы защитить, а сама не могу даже нормально встать в стойку. Если там что-то случится, я не смогу их прикрыть. Я буду обузой, которую придется защищать в случае опасности. Да, у меня все еще есть моя магия, с помощью которой я даже легко сравняю академию с землей.

— И часто ты хочешь разрушить академию? — Лербия приподняла одну бровь.

— Из последнего — как раз сегодня.

Лербия смотрела на песок, на свои руки, на ночное небо, которое проступало между облаками. А потом сказала:

— Я видела, как ты встаёшь.

Ясарида подняла на неё глаза.

— Ты падала множество раз, — сказала Лербия. — И столько же раз вставала. Может, это не то, что делает генерал. Но это то, что делает человек, который не собирается сдаваться.

Ясарида смотрела на неё долго. Потом отвела взгляд.

— Ты слишком добрая, — сказала она.

— Нет, — Лербия покачала головой. — Я не добрая, но знаю, каково это — когда тело не слушается. И знаю, что если продолжать, оно рано или поздно начнёт. Не так, как раньше. Но начнёт. Без ноги ведь и ходить сначала было тяжело? Но ты научилась и довольно бодро. Так же будет и с умением сражаться.

Лербия немного помолчала, а потом добавила неуверенно:

— Я слышала недавно слухи, что у тебя была дочь.

Ясарида напряглась. Это было видно — по тому, как чуть сжались плечи, как она отвернулась к стене.

— Была, — сказала она сухо.

— Ты не хочешь рассказывать, — сказала Лербия. — Но я не спрашиваю. Просто... если ты когда-нибудь захочешь, я умею слушать без жалости.

Ясарида о чем-то долго думала. Потом вздохнула — тяжело, глубоко, — и откинулась на песок, глядя в небо. Лербия видела её профиль, впалые щёки, тени под глазами, серую прядь, выбившуюся из-под платка. Несмотря на то, что серые они от рождения, седые волоски было видно, если приглядеться. Это показывало, насколько много ей пришлось пережить.

Когда молчание затянулось, и казалось, что ведьма сегодня больше ничего не скажет, она внезапно разомкнула уста.

— Она была авантюристкой, — голос дрогнул. — Как и я в молодости. Но я авантюристкой стала только, чтобы накопить на учебу. А она этого жаждала, говорила, что армия и дрессура явно не для нее. Она шла за приключениями, каждый день рискуя все больше. Я говорила ей, что это опасно. В ответ она смеялась и говорила, что я слишком старая, чтобы её учить.

Ясарида моргнула и прикрыла глаза, словно так легче было вызвать картинку перед глазами.

— Однажды она ушла на очередное задание, но ее долго не было, поэтому, волнуясь, я пошла в гильдию, где она обычно брала задания. Узнала, что она пошла за опасной тварью в пустоши. И я понимала, что она могла не справиться в этот раз. Я пошла за ней. А когда нашла, мы поссорились. На самом деле ссоры были нередким явлением для нас. Отношения были между нами были напряженные, — в горле пересохло, но она продолжила. — Она кричала, что я её не понимаю. Я кричала, что она дура. А потом пришла тварь. Большая. Одна из тех, которых стараются обходить седьмой дорогой даже огромным отрядом. Я пыталась её закрыть, но не успела. Она умерла у меня на глазах. А я потеряла ногу. Весь ее отряд тоже погиб. В пылу ссоры мы даже не заметили, что они кричали о помощи.

Тишина стала плотной. Лербия слышала, как где-то далеко ухнула сова, как шелестит трава под ветром, но все это не могло пробиться сквозь мысли.

— Я не рассказывала об этом никому, — сказала Ясарида. — Даже Вейлору и Грайдеру. Они знают, что она умерла, но без каких-то подробностей. Я пришла к ним сразу после всего, чтобы рассказать, но мы напились, как свиньи. Меня хватило только на фразу “Кассия умерла”.

— Почему? — спросила Лербия.

— Потому что если рассказать, это станет правдой. А я не хотела, чтобы это было правдой. Я долго не могла осознать, что ее нет. Казалось, будто она просто уехала на очередное задание.

Лербия понимала. Она сама так делала с сестрой. Не рассказывала, не вспоминала, не позволяла себе думать, пока не стало поздно.

— Я тоже потеряла сестру, — сказала она тихо. — Ее отправили зачистить территорию в пустоши, я навязалась следом. Она даже не стала биться, сказала мне бежать и дала твари пустить себе кишки. Сделала все, чтобы тварь не последовала за мной.

— Мне жаль, — Ясарида повернула голову. — Ты тоже винишь себя?

— Винила довольно долго, а потом поняла, что это ничего не меняет. Она всё равно мертва, я всё равно жива. И только мне с этим жить.

Ясарида отвернулась к небу, разглядывая тучи, что начинали собираться.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала она.

— А ты сильнее, чем думаешь, — отозвалась Лербия.

Ясарида хмыкнула. Но в этот раз в хмыканье было что-то другое — не горечь, а что-то похожее на благодарность. Или на то, что бывает после благодарности. Она ничего не сказала. Просто лежала на песке, смотрела в небо и дышала — ровно, глубоко, как тот, кто впервые за долгое время позволил себе просто дышать.

Лербия сидела рядом. Она не ждала, что Ясарида заговорит снова. И не ждала, что они что-то решат. Просто была рядом. Иногда это всё, что можно сделать.

Через какое-то время Ясарида села, отряхнула песок с рук, поправила пояс. Потом медленно встала, опираясь на посох и протянула Лербии руку.

— Пошли, — сказала она. — Холодает на улице и, кажется скоро начнется дождь. Не хватало еще заболеть.

Лербия взяла её за руку. Ладонь была сухая, тёплая, все еще в песке. Деревянная нога стучала по камню, но теперь этот звук не казался Лербии чужим. Теперь она знала, чего он стоит и о чем напоминает каждый день.

Коридоры в преподавательском крыле были пустыми, только редкие лампы горели по стенам, и шаги Ясариды отдавались в тишине громко и ритмично — тук, тук, тук. Лербия шла рядом, чуть позади, и смотрела на её спину. Она думала о том, что Ясарида сейчас, наверное, хочет остаться одна, но когда они подошли к двери её комнаты, Ясарида остановилась и обернулась.

— Зайдёшь? — спросила она. — Есть разговор.

Лербия кивнула. Она не ожидала, что Ясарида предложит ей поговорить.

Комната Ясариды была такой же, как в первый день: две кровати, стол, шкаф, печь. Только теперь на столе лежали бумаги — какие-то списки, карты, — и рядом с ними стояла кружка с недопитым чаем. Ясарида села на кровать, сняла ногу, поставила её в угол. Потёрла культю сквозь юбку ладонью — привычно, механически. Лербия села на вторую кровать, поджав ноги.

— Ты знаешь, что первый курс отправляют на практику? — спросила Ясарида.

Лербия замерла.

— Нет, — сказала она. — Весь курс? И что за практика?

— Значит, ты первая, кто узнаёт от меня, а не из слухов. — Ясарида вздохнула. — Их отправляют через две недели на границу Далликара рядом с Темными землями. И нет, не весь первый курс, а только мой класс.

Лербия молчала. Она смотрела на Ясариду, и в её голове всё складывалось медленно, тяжело, как камни в реке. Первый курс отправляют на границу. где твари прорываются почти каждый день. Шесть детей, которые ещё не умеют толком заклинаниями пользоваться. Она видела границу. Она там жила и знала, что это такое.

— Это самоубийство, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты не можешь их отпустить.

— Я и не собираюсь, — Ясарида посмотрела на неё. — Я иду с ними.

Лербия смотрела на неё долго. Потом сказала:

— Ты не можешь.

— Это ещё почему?

— Потому что ты сама только что упала десять раз на полигоне, — сказала Лербия, и голос её был ровным, но дрожащие руки выдавали волнение. — Я видела, что ты не можешь сражаться, и ты сама это знаешь.

Ясарида не стала спорить, но взгляд отвела.

— Знаю. И всё равно пойду.

— Почему?

— Потому что если не пойду, то они скорее всего умрут. А если пойду, то вероятность выжить будет капельку больше, — она помолчала. — Я не могу их защитить физически, но у меня все еще есть моя магия. Я же их наставник, как я могу оставить их там.

Лербия опустила глаза. Она думала о сестре, и том, как та закрыла её собой. О том, что она, Лербия, тоже не могла её спасти. И всё равно была рядом. До конца.

— Я пойду с тобой, — сказала Лербия.

Ясарида испытывающе на нее посмотрела и сказала:

— Ожидаемый порыв.

— И?

— И ничего, — Ясарида вздохнула. — Я не смогу тебя остановить. А если хаос нельзя упорядочить, то нужно его возглавить. Но ты должна понимать, на что идёшь.

— Понимаю.

— Нет, — Ясарида подалась вперёд, и в её голосе впервые за всё время появилось что-то жёсткое. — Ты видела, как умирает твоя сестра, я знаю. Ты стояла рядом и не могла ничего сделать. Это страшно и даже хуже, но это — не бой. В бою ты не просто смотришь, в бою ты двигаешься, решаешь. Ты убиваешь или тебя убивают. И ты не знаешь, что делать, когда всё идёт не по плану. А оно всегда идёт не по плану. И каждый твой шаг имеет последствия.

Лербия молчала. Она знала, что Ясарида права. Она видела смерть, но она не сражалась. Она не знала, каково это — держать оружие, когда на тебя бежит тварь. Она всегда хотела быть, как сестра, но она еще не сражалась.

— Я не смогу за тобой уследить, — сказала Ясарида. — Я буду занята детьми. И собой. И тем, чтобы не умереть. И если ты там окажешься одна, без прикрытия, я не смогу до тебя добраться. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Лербия тихо.

— И всё равно пойдёшь?

— Пойду.

Ясарида откинулась на кровать и закрыла глаза.

— Ну и дракон с тобой, — сказала она. — Всё равно ты сделаешь по-своему.

Лербия улыбнулась, но тревога в её глазах никуда не делась.

— Ты обещаешь мне одну вещь? — спросила она.

— Какую?

— Что будешь стараться вернуться изо всех сил. То, насколько ты не желаешь смерти своему классу, я уже поняла. Но другое дело ты сама.

Ясарида закрыла глаза, поморщилась, словно от головной боли, но тем не менее ответила.

— Обещаю.

***

Вейлор стоял у окна своего кабинета и смотрел в сторону полигона.

Стекло было холодным и от дыхания становилось на долю секунды мутным. Вечерами в академии всегда было свежо, особенно в кабинете, где окна выходили на запад и не держали тепло. Это не было каким-то недостатком, прохлада в кабинете была желанием самого Вейлора, предпочитающего держать разум холодным даже в буквальном смысле. В руке был бокал красного вина настолько терпкого, насколько он именно любил. Грайдер уже выучил предпочтения своего друга в вине, а потому ни разу не ошибался в выборе нужного.

Грайдер развалился в кресле позади, закинув ногу на ногу, с бокалом в руке, который уже наполовину опустел. Он смотрел не в окно, а на Вейлора. Так, как смотрят на человека, которого знают слишком давно, чтобы он мог что-то скрыть.

— Ты второй час молчишь, — сказал Грайдер. — Я, конечно, привык, что ты зануда, но обычно ты хотя бы ворчишь.

— Я не зануда, — отозвался Вейлор, не оборачиваясь. — Я директор и считаю, что правила созданы, чтобы их соблюдать. Это разные вещи.

— Одинаковые, — отрезал Грайдер. — Ты просто научился называть это по-другому.

Вейлор не ответил. Он смотрел вниз, на полигон. Там, в свете одинокого фонаря, двигалась фигура с посохом. Он узнал бы эту фигуру из тысячи — по тому, как она стоит, как держит посох, как переносит вес на живую ногу.

Ясарида была одна. Судя по всему, она тренировалась. И периодически падала.

Он видел, как она выбросила посох вперёд, как её повело, как она рухнула на песок. Видел, как она поднялась — медленно, тяжело, — и снова встала в стойку. Видел, как она упала во второй раз. В третий и в четвёртый. Он не считал.

Грайдер тоже обернулся. Посмотрел в окно. Долго молчал. Потом сказал тихо:

— Она тренируется? Для чего? Неужели решила вспомнить прошлое?

Вейлор не ответил. Он знал, зачем. Как и Грайдер. Просто оба ждали, что другой скажет это первым.

— Ты уверен, что она справится? — спросил Грайдер.

— Нет, — сказал Вейлор. — Совсем не уверен.

Он отставил бокал на подоконник, так и не отпив. Вино качнулось, оставив на стекле тёмный след. За окном Ясарида поднялась в пятый раз. Или в шестой. В свете фонаря было видно, как она злится — по тому, как резко она выбросила посох, как сжались плечи, как она снова упала.

— Она не сражалась двадцать лет, — сказал Вейлор. — Двадцать лет, Грайдер. Она научилась ходить с деревянной ногой. Научилась жить с ней. Но она не сражалась. А теперь она идёт на границу, где каждую неделю прорываются твари, и все ради шестерых детей, которые не умеют даже толком держать оружие или пользоваться магией на должном уровне.

— Она не обязана идти, — сказал Грайдер. — Ты мог её не пустить.

— Ты пробовал её когда-нибудь не пустить?

Грайдер хмыкнул. В этом звуке было столько же согласия, сколько и усталости.

— Она идёт ради них, — сказал Вейлор. — Не ради себя. Она вообще редко что-то делает ради себя. И это, наверное, её главная проблема.

Он снова посмотрел вниз. Ясарида уже не тренировалась. Она стояла, опустив посох, и рядом с ней была вторая фигура — маленькая, худая, в фартуке, который был ей велик. Лербия. Она вышла на полигон — видимо, шла мимо, — и теперь стояла в нескольких шагах от Ясариды. Они о чём-то говорили. Вейлор не слышал, о чём. Но видел, как Ясарида села на песок — просто села, как человек, у которого больше нет сил стоять. И как Лербия села рядом.

— Кто это? — спросил Грайдер.

— Лербия, — сказал Вейлор. — Та девчонка, которую она привела. Сделал помощником по артефакторике. Вы уже встречались тогда. Ты еще обещал ее напоить вином.

— Она знает про границу и что Ясарида собралась на этот поступок сродни самоубийству?

— Теперь, наверное, знает.

Грайдер отставил бокал и поднялся. Подошёл к окну, встал рядом. Теперь они оба смотрели вниз — на двух женщин, сидевших на песке, на пустой полигон, на одинокий фонарь.

— Я волнуюсь за неё, — сказал Вейлор тихо.

Грайдер не стал шутить. Не стал язвить. Он просто кивнул.

— Я тоже, — сказал он. — Но она не ребёнок. Она сама решила. Мы можем только быть рядом, поддерживать ее выбор или не поддерживать, но помешать мы не можем.

— Я знаю, — сказал Вейлор. — Поэтому и не пытаюсь.

Он смотрел, как внизу Ясарида поднялась, как подала руку Лербии, как они пошли к выходу с полигона. Деревянная нога стучала по камню — он не слышал, но знал этот звук. Тук. Тук. Тук. Он узнал бы его из тысячи.

— Я распоряжусь, чтобы смотритель был надёжным, — сказал он. — Я уже договорился с одним. Он не подведёт.

— Ты сказал ей?

— Сказал, что договорился.

— А имя?

Вейлор не ответил. Грайдер посмотрел на него, и в его глазах что-то мелькнуло.

— Вейлор.

— Что?

— Ты её не отпустишь, да?

Вейлор смотрел в окно, на пустой полигон, на тёмное небо, на редкие огни в окнах общежитий. Он думал о том, что двадцать лет назад она ушла, и он не смог её удержать. Думал о том, что теперь она вернулась, и он снова не может её удержать. Думал о том, что если она не вернётся с этой границы, он не простит себе этого до конца жизни. Он и так себя не простил. За двадцать лет молчания. За то, что не поехал за ней. За то, что не написал. За то, что позволил ей уйти в лес и не вытащил оттуда.

— Нет, — сказал он. — Отпущу. Но наверное, если что-то случится, то буду себя винить еще больше. Я не могу ее удержать, я себя возненавижу, поссорюсь с ней, и тогда она точно уйдет, но не в темные земли за своими сопляками, а совсем.

Грайдер хмыкнул и хлопнул его по плечу.

— Тогда наливай ещё, — сказал он. — И перестань смотреть в окно. Она не исчезнет, если ты отвернёшься. А вино — исчезнет.

Вейлор сразу отвернуться не мог. Он ещё немного постоял, глядя на пустой полигон, на то место, где только что сидели две женщины, и где теперь остались только следы на песке. А потом отошёл к столу и налил себе ещё. Вино было хорошее. Слишком хорошее, чтобы пить его в одиночку.

Глава 9. Отсчет

Утро началось с огромной кипы бумаг.

Ясарида сидела в кабинете Вейлора в том же кресле, что и вчера, и смотрела, как он перебирает листы. Оказалось, что документов явно больше чем она ожидала.

— Ты уверен, что эта вся макулатура обязательна? — спросила она, кивнув на бумаги. — Я же не подписываю добровольную эвтаназию, а просто разрешение как сопровождающего.

— Ты идёшь на границу, — сказал Вейлор, не поднимая головы. — С шестью учениками и с девчонкой, которая формально не имеет никакого отношения к этой практике. Да, я уверен, что это всё нужно.

Она хмыкнула, но спорить не стала. Она все равно никогда не разбиралась в этой всей бюрократии, а Вейлор в этом варится уже лет сорок точно, будучи директором, и еще двадцать, пока был преподавателем.

— Ты знал, что она пойдет? — сказала она. — Поэтому и подготовил бумаги даже на нее?

Вейлор наконец поднял на неё глаза. В них было что-то, чего она не ожидала увидеть. Не раздражение и не усталость, а что-то похожее на облегчение.

— Я оформил разрешение на Лербию ещё вчера, — сказал он. — Сразу после нашего разговора. Знал ведь, что она к тебе как банный лист прилипла. Отлепить её вряд-ли получится, поэтому лучше оформить все официально. Иначе, подозреваю, она бы просто поехала за тобой тайком, а мы потом разгребай проблемы.

Ясарида молчала. Она смотрела на него, и в её груди что-то дрогнуло. Это было приятное ощущение — понимать, что некоторые вещи не меняются никогда. Например, предусмотрительность Вейлора.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — он отложил бумаги и пододвинул к ней стопку скрепленных листов. — Это приказ о твоём назначении сопровождающим. Подпиши здесь и вот здесь. Теперь согласие на выезд для Лербии. Гверн уже подписался, поэтому осталась твоя подпись, что ты не против взять с собой практиканта в качестве технического специалиста.

— Технического специалиста?

— Она умеет делать артефакты, а на границе это пригодится. Официально — она едет работать, но под твоей ответственностью. Так что за нее ты отвечаешь головой и тем местом, что не принято называть вслух.

Не глядя расписавшись во всех нужных листах, Ясарида вернула все бумаги Вейлору.

— Всё? — спросила она.

— Даже не прочитаешь, где именно ты подписалась? — Вейлор удивленно приподнял одну бровь. — А вдруг ты подписала себе добровольное рабство.

— Я работаю в академии, так что ничего не изменилось бы.

Она встала, опираясь на посох, но у самой двери обернулась.

— Вейлор.

— Что?

— Ты действительно думаешь, что получится обойтись малой кровью?

Он не ответил сразу, в его глазах было что-то, что она не могла прочитать.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что если кто-то и может их вытащить, так это ты. Не потому что ты сильная, но это тоже, а потому что ты упрямая.

Она кивнула и вышла.

***Ясарида шла длинными коридорами уже почти привычным маршрутом. Предстояло самое сложное и от этого в горле буквально стоял ком. Сложно быть тем, кто становится вестником плохих новостей.

В классе её уже ждали. Кажется они немного удивились, что она задержалась, но увидев папку у нее в руках, поняли, что она задержалась не просто так.

Не было только Ребона, но это не стало для Ясариды неожиданностью.

Ясарида вошла и остановилась на пороге. Каждый из них смотрел на нее с ожиданием, надеясь, что это не касается недавних слухов, пробежавших по академии шокирующими известиями.

— Сегодня коротко, — сказала она и прошла за свой стол. — Вы наверняка уже слышали все эти слухи в академии. К сожалению, это правда. Через две недели ваш класс отправляют на практику к темным землям.

Поднял голову даже Антерро, который до этого бездумно смотрел в окно единственным глазом. Даже его непоколебимость и спокойствие дало трещину. Его брови, как и брови остальных, надо заметить, взлетели вверх.

— К сожалению, это приказ, — сказала Ясарида и кинула папку с этим самым приказом себе на стол, — который я не могу ни оспорить, ни отменить. И даже директор не может, поэтому бежать к нему за помощью смысла нет.

По аудитории пробежался гомон голосов. Все они высказывали возмущение и явное неудовольствие данным фактом. В стороне не осталась даже скромница Нета. Её зеленые волосы буквально встали дыбом, а зрачки вытянулись в такую тонкую ниточку, что их почти не было видно. Удивляло скорее молчаливость Рейеса. Он тоже вскочил со своего места, но ничего не сказал. Лишь в его глазах читалась решимость и желание сопротивляться до последнего.

— Вы думаете, что я получаю прямо-таки очень большое удовольствие? Я в таком же восторге, как и вы, — иронию в ее голосе можно было черпать буквально ложкой. — Так что сядьте все пожалуйста на свои места и попытайтесь успокоиться, — несмотря на свои слова ей и самой было сложно сохранять хладнокровие. — Я еду с вами, как сопровождающая, поэтому обещайте слушаться, иначе я не смогу гарантировать вашу жизнь.

— А вы можете? — влез Фельким. — Вы можете гарантировать, что мы вернемся обратно не в виде трупов или вообще по кускам? Мы едем на практику длинной сколько? В пару недель? Даже если повезет, мы застанем прорыв тварей раза два точно. Так как вы можете гарантировать, что мы вернемся живыми и желательно невредимыми?

— Ты прав, я не могу гарантировать с уверенностью на все сто процентов, что вы совсем не пострадаете, — ком в горле вновь вернулся и с большей силой давил изнутри. — Но вернетесь вы живыми. Если будет нужно пожертвую собой, поэтому я и прошу слушаться меня. Потому что если будет такая ситуация, что вам всем придется бежать, а мне остаться и отвлечь тварь, то вы действительно должны будете это сделать.

Повисла тишина, которую обычно называют гробовой. Она застыла в воздухе густым месивом, словно кисель, который можно почувствовать кожей.

— Помимо вас шестерых и меня, с нами едет технический специалист. Чуть позже я вас познакомлю, надеюсь, она вам понравится. Все-таки по возрасту она к вам ближе, чем я, — на минуту она прикрыла глаза. В висках начало стучать, а головная боль возникла почти из ниоткуда.

— А если мы откажемся? — задал вопрос Джаварри, смотря Ясариде прямо в глаза.

— А то вы не понимаете, что означает герб на этом приказе, — она постучала по тонкой папке. — В ином случае вас отчислят. Причем отчисление будет такое, как если бы вы не соблюдали магический договор, а значит контракт с академией будет разорван в одностороннем порядке, а вы потеряете слишком много.

— Но это же почти самоубийство! — воскликнула Нета. — Мы же буквально зеленые юнцы, любая тварь нас размажет просто подышав в нашу сторону.

— Знаю, — сказала Ясарида. — Поэтому с сегодняшнего дня начинаются практические занятия по магии и боевой подготовке. Всё, что успеем до отъезда.

— И что, мы просто будем стрелять в мишени магией две недели и всё? — спросил тритон.

— Нет. Вы будете тренироваться использовать весь свой резерв магии и силы, потом будем учиться более тонкому манипулированию. Эта база поможет не умереть от “одного только дыхания твари” в первые минут пять.

Ясарида глубоко вдохнула. Если детям давалась эта информация тяжело по той причине, что они только сейчас все узнали, то Ясариде приходилось тяжелее. Она знала о практике почти сразу и осознавала весь ужас ситуации намного лучше. Да, там будут те, кто опытнее и сильнее, но они не могут успевать всегда. Возможны ситуации, где все силы местных отрядов будут брошены в другое место, и они останутся одни. Да, они могут попробовать сбежать от твари, чтобы не попасть в эту мясорубку, но чаще всего твари быстрее. А значит им в любом случае придется хотя бы защищаться, чтобы продержаться до помощи.

Она перевела взгляд на пустой стул Ребона.

— Фельким, — позвала она бескуда по имени, — передай всю информацию брату. Магии у него нет, но не поехать он не может, поэтому для него тренировки так же обязательны. Я бы даже сказала, что для него в первую очередь.

Фельким явно не был счастлив быть вестником плохой информации, но кивнул. Он бы хотел, чтобы брату не пришлось применять силу никогда в жизни, но к сожалению, удача явно не на их стороне.

— Встречаемся на полигоне через час, — сказала Ясарида. — Если кто не придет сам, то я притащу его силой.

После этого она вышла и закрыла за собой дверь.

***

Комната была довольно большой и в ней помещалось все необходимое, но буквально все свободное пространство было заставлено книгами. Они были на столе, на подоконнике, даже на полу возвышались разнокалиберными стопками.

Ребон сидел за столом, поджав ноги под стулом, и читал старые газеты и вырезки, которые он собирал последние два дня. Одну он выпросил у библиотекаря, другие выменял у студентов за помощь с контрольной, часть из них нашёл в кладовой, куда выбрасывали хлам. Буквально пришлось облазить все помойки ради информации.

Он искал любое упоминание конкретного имени. Когда знаешь имя - это уже немало, но Ребону нужно больше. Потому что имя это фасад человека, а ему нужно знать то, что этот фасад скрывает.

Ребон любил подробности, собирал их, как другие собирают монеты: по одной, из разных мест, от разных людей. И теперь раскладывал на столе, как пасьянс.

Официальные хроники писали мало. «Генерал Ясарида Ханкабатт покинула пост по состоянию здоровья». И всё. Ни слова о том, какие события этому предшествовали и что было после. Официальные бумаги вообще редко писали о том, что действительно имело значение.

Зато сплетни хранили в себе много информации. И в них было всё. Он уже знал историю про ее дочь и детали ее смерти. Трагичный конец для молодой девушки, но еще большей трагедией это было для Ясариды. Сначала он думал, что скорбь, которая отображается на лице ведьмы, в большей степени связана с отставкой и потерей ноги. Каждый бы горевал от потери дела жизни, да и инвалидом остаться никто не хочет. Но главной потерей оказалась чужая жизнь.

Кстати с отставкой все оказалось все не так уж и просто. Выяснилось, что Ясарида сразу после смерти дочери Кассии обратилась к императору с какой-то просьбой, но тот ей отказал. И только после этого она ушла в отставку и начала жить отшельником в лесах.

Ребон искал и отбирал. Он знал, что сплетни врут, но в каждой сплетне есть зерно правды. Надо только найти его и очистить от шелухи. Ребон отложил очередную вырезку из старых газет и посмотрел в потолок.

Он и не думал бояться ведьму, но он начал понимать ее чуточку лучше. А еще появилось уважение. Но он до сих пор не понимал, почему она вернулась. Неужели забыла события и отпустила? Нет, и это было видно. Так что же?

Он закрыл глаза и потёр переносицу под очками. Он всегда уставал, когда думал.

Дверь скрипнула.

— Ребон, — он обернулся. В дверях стоял Фельким. — Ты чего не спишь? — спросил он.

— Читаю, — пожал плечами тот.

— Опять про нашего нового преподавателя? И что читаешь?

— Всё, что могу найти.

Фельким прошёл в комнату, сел на кровать, посмотрел на разложенные бумаги, на книги, на брата.

— Я видел госпожу Ханкабатт сегодня, — сказал он наконец. — Она шла на полигон.

Ребон поднял на него глаза.

— Она же вроде только нам преподает?

— Она шла туда одна да еще и так поздно. Когда все уже разошлись, — Фельким помолчал.

Ребон отложил газету. Снял очки, протёр их краем рубахи, снова надел. Это движение было привычным — как дыхание.

— Может, пытается вернуть себе форму?

— Подозреваю, что она готовится к практике.

— Какой практике?

Фельким посмотрел на него внимательно.

— Наш класс отправляют на практику. Будет проходить на границе с Темными землями. Госпожа Ханкабатт сегодня сказала и как раз просила передать.

Ребон молчал. Он смотрел на брата, и в его голове всё складывалось медленно, тяжело, как камни в реке.

— Она пойдёт с нами? — сказал он тихо. — Насколько я знаю, учителям редко позволяют сопровождать на практику своих же студентов.

— Пойдёт, — согласился Фельким. — Насчет того, можно или нельзя не знаю. Но она и еще какой-то сотрудник академии отправляются с нами.

Ребон снова посмотрел на бумаги. Там была старая, размытая фотография из какой-то давней хроники. Молодая женщина в военной форме, прямая спина, холодные глаза. Молодая женщина, которая еще не познала столько трагедий, как потеря собственной дочери.

— Она не справится, — сказал он.

— Может, и нет. Но она пойдёт.

— Почему?

— Да кто её разберет? Она просто поставила перед фактом и сказала, что если мы не справимся или оступимся, то она поможет. Даже если бы ценой своей жизни.

— А нам выбора не оставили, как я понимаю…

Ребон сложил бумаги в стопку, убрал на полку, потом сел обратно за стол и открыл книгу, которую не собирался читать. Смотрел в одну точку и думал о женщине, которая тренируется по ночам на пустом полигоне. О женщине, которая потеряла дочь, ногу и двадцать лет жизни. О женщине, которая идёт на возможную смерть ради шестерых детей, которых знать не знает.Он снова не понимал её. Но он хотел понять.

Фельким, поняв, что больше от брата ничего не добиться, встал и пошел к двери, лишь добавив:

— Завтра на полигоне первая тренировка. Ты будешь? Ясарида сказала, что если кого-то не будет, то она силком притащит.

— Зайду посмотреть, так уж и быть.

Фельким вышел и Ребон остался один. Он смотрел на книгу, которую не читал, и думал о том, что брат в опасности не меньшей, чем он сам.

Достав один из самых толстых блокнотов, он принялся его листать с ностальгией. Он не думал, что его детское увлечение когда-нибудь может принести пользу. Блокнот он решил прихватить завтра с собой, чтобы показать. Силы в нем мало, магии нет совсем. Так может, знания помогут?

Захлопнув книгу, он положил ее в сумку для учебы. На обложке было написано корявым детским почерком “Виды и классификация тварей Темной пустоши”.

Глава 10. Польза

Лербия не сразу поняла, зачем её позвали на полигон. Она была в мастерской, когда Ясарида позвала ее. Не сама — через мальчишку-посыльного, который сунул голову в дверь, сказал: «Госпожа Ханкабатт просит вас подойти к полигону» — и тут же исчез. Гверн недовольно хмыкнул, но отпустил. Он вообще не любил, когда его помощницу дёргали по любому поводу, но против Ясариды не попрёшь.

Лербия поднялась по лестнице и вышла на улицу. Вечер уже опускался, но полигон был освещён — несколько фонарей горели по краям, и в их свете двигались фигуры. Шесть учеников. Ясарида. И ещё кто-то, кого Лербия не сразу узнала.

Она остановилась в тени у входа, не решаясь подойти. Ясарида стояла в центре, с посохом в руке, и что-то говорила. Её голос разносился над песком, чёткий и ровный. Ученики слушали. Кто-то внимательно, кто-то с вызовом, кто-то с плохо скрываемым страхом. Фельким стоял чуть в стороне, скрестив руки. А рядом с ним — Ребон. Тот самый человек, которого Лербия видела лишь однажды в коридоре. Он стоял, прижимая к груди блокнот, и смотрел на Ясариду так, будто пытался запомнить каждое её слово.

Ясарида обернулась — почувствовала, наверное, — и кивнула ей. Приглашая. Лербия выдохнула и шагнула на песок.

— Это Лербия, — сказала Ясарида, обращаясь к классу. — Я упоминала технического специалиста, который поедет с нами, — после этого она повернулась к Лербии. — Я бы хотела попросить сделать для них оружие или какие-либо другие артефакты. Ты можешь сделать нужное?

— Да, конечно! — Лербия и сама хотела предложить. Она бы хотела быть полезной. Да, конечно она едет, чтобы не дать Ясариде совершить глупости, но быть балластом не хотелось.

Ясарида кивнула, благодаря за помощь, а потом вновь обернулась к ученикам.

— И вам действительно они будут нужны, потому что без них вы просто мишени на поле боя. Как бы хорошо вы не тренировались, вам не хватает опыта, а значит это нужно хоть как-то компенсировать, чтобы повысить ваши шансы.

Она обвела их взглядом и добавила:

— Сегодня она поговорит с каждым из вас. Не стесняйтесь просить невозможного, лучше вас осадят в ваших фантазиях, чем вы попросите слишком мало. Тем более, что академия оплачивает все затраты.

Она отошла в сторону, села на скамью и стала наблюдать, попивая остывший чай. Когда-нибудь она научится пить его вовремя. Или просто начнет считать, что холодный чай вкуснее.

Лербия осталась одна перед шестерыми.

Первым поговорить вызвался Рейес. Он подошёл, улыбаясь, как всегда, и остановился в шаге от неё, чуть наклонив голову набок. Ракушки в его косичках тихо звякнули. Он помнил ее. Они столкнулись с ней в коридоре, пока он надоедал госпоже Ханкабатт.

— Ну, — сказал он. — Технический специалист. Звучит солидно. А на деле?

— А на деле я делаю то, что нужно, — сказала Лербия. — Что сделать для тебя?

— Мне нужно оружие, — сказал он, и улыбка на мгновение стала другой — не наглой, а серьёзной. — Я тритон, и моя магия неживого типа. И основная направленность — вода. Но в пустоши воды нет. Только песок и сухость. Я могу создать воду из воздуха, но это отнимает больше сил. Мне нужно что-то, что поможет в бою. Может есть какое-то хранилище с водой? Или водный амулет? Да и моя кожа высохнет без воды так долго.

Лербия задумалась.

— Водный амулет есть, но тебе в первую очередь нужно оружие. Каким ты умеешь пользоваться?

— Никаким, если честно. До академии я был на домашнем обучении и со мной занимались, но только на ножах, — тритон пожал плечами.

— Хорошо. Что насчет клинка, который собирает влагу из воздуха, — сказала она. — Тонкий, лёгкий. Им можно резать, и он будет оставлять на ранах воду. Для тварей это не смертельно, но замедлит их. А ты сможешь использовать эту воду для своих заклинаний.

— А чтобы не высохнуть?

— Амулет с водным резервом. Небольшой, будет отдавать влагу постепенно. Хватит на несколько часов. Если не тратить слишком много — может, на день.

Рейес присвистнул.

— Ты можешь такое сделать?

— Могу. Проблема только в материалах, но у Гверна есть все необходимое. А если нет, то будем разорять бюджет академии.

— Тогда отлично! Если нужна будет помощь или какая-то информация для моих артефактов, то обращайся, — он подмигнул и отошёл.

Нета подошла тихо, почти неслышно. Она смотрела не на Лербию, а куда-то в сторону, а её пальцы теребили край рукава. Вирява плохо разбиралась в артефакторике, все-таки их раса живет в лесах и пользуется тем, что дала природа.

— Ты работаешь с деревом и камнем? — спросила Нета. — И с живой магией?

— Я работаю со всеми материалами, какие смогу достать.

— Мне нужно оружие, — сказала Нета. — И не только. Я хороша в управлении растениями, но их в Темных Землях и Даликарре мало. Недостаточно по крайней мере, чтобы сражаться. А привезти с собой горшки с цветами… — она оглянулась на полигон, где как раз стояли горшки с лозами, которые она использовала в тренировках. На полигоне тоже с растениями не густо.

Лербия кивнула.

— Понимаю, везти с собой рассаду, а потом еще и выставлять ее на поле боя не очень удобно. Да и ты потеряешь много времени. Нужен схрон или сумка, которая будет хранить семена и не давать им прорастать раньше времени. А еще посох, который точнее проводит ихор, чтобы ты могла направлять магию прямо в семена, когда они уже в теле твари. Ты же можешь вырастить растение из семени?

— Достаточно быстро для битвы, — сказала Нета. И впервые за всё время посмотрела Лербии в глаза. — Спасибо.

Она отошла. Лербия смотрела ей вслед и думала, что Нета, кажется, пока единственная, кто смотрел на нее как на равную. Лербия посмотрела на группу подростков. Почти все косились на нее с насмешкой, свысока или с подозрением.

Фельким подошёл, не дожидаясь, пока его позовут. Он не улыбался и не пытался казаться дружелюбным.

— Ты ведь знаешь, кто я? — спросил он.

— Тебя зовут Фельким, верно? Ясарида говорила о тебе и твоем брате. Ты же бескуд?

— Да. Мой тип магии - живой. Магия держит мой организм, не давая превратиться в труп. Если я потрачу слишком много — упаду и не встану. Мне нужно оружие, которое не отнимает магию, а использует её. Что-то, что я смогу держать в руке и бить без заклинаний. Либо сделать амулет с запасом ихора.

Лербия смотрела на него. Он был довольно крупным и выглядел старше, чем есть на самом деле.

— Меч, — сказала она. — Короткий, тяжёлый, с рунами, которые впитывают твою магию и отдают её обратно при ударе. Не тратит резерв ихора, а использует, усиливая удар. И дополнительные накопители. Маленькие, чтобы ты мог подпитываться прямо в бою, если почувствуешь, что резервы истощаются.

— А если я не смогу его держать? — учитывая его телосложение, он мог и с тяжелой булавой управится, а потому его вопрос казался слишком забавным. Лербия улыбнулась.

— Могу прибить меч к твоей руке гвоздями, тогда выбора у тебя не будет.

Фельким в ужасе посмотрел на нее, не понимая шутит та или серьезно предлагает.

— Ты же понимаешь, что бескуды чувствуют боль несмотря на то, что по сути мы почти трупы? — Лербия кивнула, но улыбаться не прекратила, отчего у Фелькима побежали мурашки по коже. — И ещё. С нами едет мой брат Ребон, а он человек, соответственно магии в нем нет совсем, поэтому он будет наиболее уязвим и зависим от амулета или артефакта. Да и физической силой он явно не наделен в отличие от меня. Можешь придумать для него защитный артефакт? Я читал, что есть какие-то куполы, которые могут принять на себя несколько ударов твари, — Лербия удивилась такой заботе о брате. Как и Ясариде, ей тоже было интересно, как человек стал частью семьи бескудов, которые по слухам могут питаться мясом разумных, а не только животных. И даже известны такие мероприятия, как “Охота”, где зверолюдов-рабов отпускали на территории, а бескуды охотились. Да, конечно, новый правитель вроде запретил такие развлечения, но даже так…

— Я сделаю кое-что получше, не переживай, — сказала Лербия.

Фельким отошел, не сказав даже «спасибо», на что Лербия показала язык ему в спину. Именно на этом занятии ее прервал следующий студент.

Джаварри подошел последним из тех, кто был на полигоне. Он двигался медленно, будто нехотя. Остановился на расстоянии, скрестил руки на груди.

— Ты же ведьма? — в его голосе слышалась настороженность. — Люди делают артефакты лучше, по моему опыту.

— Я просто хороший артефактор, а остальное не важно, — Лербия ответила резко и посмотрела прямо в его глаза. — Какое оружие стоит тебе сделать?

— Что-нибудь для средней дистанции — не люблю пачкать руки, — сказал он. — Секира у меня есть, но она обычная и подходит только для ближнего боя.

Лербия задумалась.

— Я могу вставить в древко руны, — сказала она. — Они будут собирать твою магию и отдавать её в лезвие при замахе, создавая ударную волну. У тебя ведь неживая магия? — на это эльф только кивнул. — Тогда ударную волну можно будет создавать с определенной направленностью. Какая стихия поддается лучше?

— Огонь и земля, — бровь Джаварри взлетела вверх. Он не совсем понимал, какое это имеет дело. Он неплохо разбирался в оружии, а вот в оружии-артефактах как-то не особо.

— Отлично, тогда это идеально тебе подойдет. Да и оружие лучше использовать привычное, а не учиться новому. Могу ли я попросить принести свою секиру как-нибудь? Я должна посмотреть, выдержит ли она те руны, которые я хочу нанести.

Джаварри немного подумал, а потом просто молча развернулся и ушел. Лербия хлопала глазами ему в след, не понимая, что только что произошло, но спустя буквально секунд пять увидела, как он возвращается с секирой в руках. Видимо, он пришел с ней на полигон.

— Не испорть только, она дорога мне как память.

Лербия кивнула и осмотрела оружие, прикидывая получится ли. Оружие было вполне добротным и подходило под написание рун. Она кивнула и решила уточнить еще один момент.

— Браслет с накопителями, может, тоже проверить и усовершенствовать? — она кивком указала в сторону его руки. На это он нервно одернул рукав, пряча браслет под рубашкой.

— Он и так хорош, нечего лезть туда. Я тебе дал секиру с ней и разбирайся, — в голос проступала тревога. Выдохнув, он продолжил. — Тем более, я слышал как Гверн отзывался о тебе вполне лестно. Так что с секирой ты точно справишься, но браслет дать не могу.

Он развернулся и ушёл, не попрощавшись. Наверное, это было комплиментом, хотя и жаль, что не удалось посмотреть браслет. Эльфийские артефакторы делали уникальные вещи и ей хотелось узнать, как он работает.

Оглянувшись, она поняла, что больше никто не рвется к ней подходить, поэтому пошла искать сама, причитая, что приходится за ними еще бегать.

Первым ей попался Антерро. Он сидел на скамье в дальнем конце полигона, у самой стены, и смотрел в небо. Ветер шевелил перья в его крыльях за спиной. Ясарида рассказывала о нем. Тихий, спокойный, вечно в облаках витает. Вроде вырос с вирявами, а не в Нубарри с остальными брихтами. Но клеймо церкви на спине у него было. Обычно их ставили монахам при понтифике. Учитывая цвет крыльев, возможно, его клеймили не как монаха, а как жертву? Слухи ходили уже давно, что брихтов с белыми крыльями убивают в младенчестве.

Лербия подошла и села рядом на расстоянии вытянутой руки.

Он не посмотрел на неё. Но и не отодвинулся.

— А ты чего не подошел? Артефакт не нужен? Или ты решил в первый час погибнуть? — сказала она.

— Ты всё равно не сможешь сделать то, что мне нужно, — голос его шелестел так же тихо, как и крылья за спиной.

— А что тебе нужно?

Он повернул голову. Единственный глаз — чёрный, неподвижный — смотрел на неё. Второй же был абсолютно белым и незрячим.

— Мне нужно оружие, которое не издаёт звука, — сказал он. — Не меч, не кинжал. Что-то, что я могу метнуть. Или использовать в темноте. Чтобы никто не услышал.

Лербия понимала его желание быть незаметным и потрогала повязку на голове. Он тоже привык скрываться.

— Поняла. Могу предложить иглы, — сказала она. — Тонкие, лёгкие, с рунами, которые заглушают звук полёта и звук удара.

Антерро посмотрел на неё а потом чуть кивнул.

— И ещё. Я больше лекарь, чем воин. Вирявы научили меня оказывать первую помощь, но инструменты мне будет неудобно носить. Госпожа Ханкабатт говорила, что любой магией можно лечить. Неживой тоже. Но у меня проблемы с концентрацией, а при лечении всплески могут только навредить.

Лербия задумалась. Это было сложно, но возможно.

— Что насчет перчаток с накопителями? Накопители будешь заранее наполнять ихором, а потом использовать. Накопители и амулеты контролировать будет явно легче, чем сырую магию. Сами перчатки будут направлять поток ихора более точно.

— Точно получится?

— Конечно, — Лербия уверенно кивнула. — Я постараюсь закончить твои перчатки как можно раньше, чтобы ты мог предварительно потренироваться с ними и привыкнуть.

Брихт слабо улыбнулся и кивнул, ничего не сказав. Лербия приняла это как одобрение идеи и пошла искать последнего из класса. Но стоило только выйти с полигона, он подошел сам.

Человек прижимал к груди какой-то потрепанный блокнот.

— Ты Ребон? — спросила она.

— Да.

— Тебе нужно что-то? Твой брат сказал, чтобы я сделала какую-нибудь защиты для тебя, но, может, у тебя еще есть пожелания?

— Это не совсем для меня, — сказал он, протягивая ей блокнот. — Это скорее для всех нас. Я собирал информацию про тварей в детстве из рассказов авантюристов. Виды, слабые места, повадки — все что мог найти. Но я не хочу таскать с собой тяжёлую книгу. Можешь сделать так, чтобы всё это было в более удобном формате? Например, можно загрузить всю информацию в вестник, чтобы у каждого из нас была информация под рукой, — в этот момент он достал из кармана устройство, похожее на зеркало. Лербия видела подобное у некоторых в академии, поэтому узнавала про него информацию.

Удобная вещь, если подумать, но и минусы у нее есть. Например, вдали от криматов эти вестники не будут работать. А криматов в Даликаре нет совсем. Она впервые вообще увидела его тут — огромный кристалл в центре города. Он был весь усыпан рунами, которые помогали собирать ихор из воздуха. Прочитав множество книг у Гверна, она поняла, что эти криматы обеспечивают не только связью, но и могут работать как защита города, но детали разбирать не стала. Тем более, что вестника у нее все равно нет.

Лербия взяла блокнот и пролистала его, пробежавшись глазами по содержимому. Корявым детским почерком на обложке было написано «Виды и классификация тварей Темной пустоши». Рисунки, схемы, вырезки из газет.

— Ты сам это сделал? Не знала, что тварей как-то классифицируют, видимо, это твоя личная разработка.

— Да, удивительно, что я вообще взял блокнот с собой в академию. Но, как оказалось, не зря.

— Я сделаю браслеты для каждого, — Лербия захлопнула блокнот и убрала в сумку. — Камень в твоем будет хранить информацию. Ты сможешь открыть её в любой момент и передать на другой такой камень. Чем-то похоже на нынешние вестники, но информационная сеть будет обособленная и никуда не просочится. Да и вестники в Далликаре работать не будут. Там нигде нет криматов.

— Спасибо, — он помолчал. — И ещё. Мне не нужно оружие. У меня нет магии. Но я хочу помочь, поэтому если я могу что-то сделать — скажи.

Лербия смотрела на него. Он был худой, вот-вот ветром снесет. От частого чтения зрение испортилось, поэтому он носил очки, под которыми виднелись веснушки. Все эти детали делали его вид еще более хрупким. Но внутри глаз была видна сила. Она подумала, что он, наверное, единственный, кто думает не только о себе.

— Буду иметь ввиду, — пообещала она.

На том и попрощались. Он ушел в сторону Фелькима, который подпирал стену общежития. Все это время он стоял и ждал, когда брат закончит.

***

Позже, в мастерской, она сидела над листом бумаги и записывала все, что она должна успеть сделать для каждого, а также материалы и сроки. Похоже, придется работать с перерывами только на сон и еду. Но это было срочно и жизненно необходимо, поэтому начинать нужно было уже завтра. Лербия ощущала некое воодушевление — ей не терпелось уже скорее приступить к созданию.

Гверн заглянул через плечо, хмыкнул.

— Много же ты на себя взяла, — он задумчиво почесал бороду.

— Я справлюсь, — Лербия вздохнула. Она была не так хорошо уверена, как это звучало.

— Я знаю. Да и Ясарида попросила меня помочь тебе, — кустистые брови сдвинулись к переносице, когда он еще раз заглянул в список. — Кстати насчет Ясариды… Она ничего не попросила?

— Что? — Лербия подняла голову.

— Ясариде совсем ничего не нужно?

— Я предлагала, но она сказала, что и без них справится. Попросила сконцентрироваться на запросах первокурсников, — Леррбия закатила глаза, всем своим видом показывая, что она думает об ее решении. — Но я уже думала что-нибудь сделать для нее. Например, протез.

— Протез будет очень сложно сделать, да и времени на это будет немного, — немного подумав, он сказал: —Давай я займусь протезом, ты пока делай оружие для всех остальных. Потом закончишь и доработаешь протез сама.

— Ты уверен?

— Конечно! А себе что-нибудь делать будешь?

— Я не знаю, что мне нужно. Я слабая, пользы от меня, что с дракона молока. Я еду туда только чтобы присмотреть за Ясаридой.

— Хм, — Гверн решил промолчать, но весь его вид говорил, что он что-то задумал.

— Что ты задумал, старик? — Лербия подозрительно прищурилась. — Я знаю это выражение лица! Последний раз твоя затея стоила мне седых волос.

— Не демонизируй, я просто пошутил над тобой.

— Ты положил взрывающийся металл мне под чертежи! — возмущенно крикнула Лербия. — Мне потом пришлось заново все делать.

— Там было столько ошибок, что я решил избавить мир от этого безобразия, — он медленно уходил в сторону выхода. — И не переживай, в этот раз моя идея имеет не разрушительный характер.

Хихикая себе под нос, Гверн ушел, оставляя Лербию одну. Они не были знакомы достаточно долго, чтобы доверять ей свою мастерскую, но в последнее время он делал так все чаще. Он знал, что она может случайно подорвать всю академию неудачной комбинацией рун. А еще он знал, что ошибки порой она совершает намеренно, желая скрыть свое мастерство. Но его глаза не обмануть и он прекрасно понимал, что Лербии до его уровня не хватает только опыта. Он еще не собирался на покой, но преемника искать лучше раньше, чем позже.

Тем более, что с её знаниями и рукой Ясариды, она станет одной из лучших. Как бы он не относился к этой старой ведьме, ее жизнь и решения вызывали только уважение. Да и старше он был только на вид, ей уже было больше тысячи лет, она пережила чистку, пережила почти всех и переживет даже его. Когда он впервые об этом узнал, он решил, что это благословение, но теперь понимал. Это ужасное проклятие. Да и грех ему жаловаться, он прожил долгую жизнь, насыщенную, в окружении друзей, родственников, детей и даже внуков.

Теперь остается надеяться, что эта их практика не обернется трагедией.

Глава 11. Один на один

— Спину прямо. Ноги шире. Ты посох держишь или змею на удушающий берешь? Легче хватку!

Ясарида ходила между парами по песку, и её голос разносился над полигоном резко, чётко, как удар хлыста. Утро было раннее, солнце только поднималось над стенами академии, и в его свете фигуры учеников отбрасывали длинные тени.

Они работали в парах. Фельким и Ребон — братья, которые знали друг друга слишком хорошо, чтобы драться в полную силу. Джаварри и Антерро — эльф с деревянным мечом, брихт с посохом. Эти оба вообще сражались безупречно, но было видно, что Джаварри и сотой доли силы не прикладывают. Оно и понятно — Аннтерро даже от этой нагрузки уже вспотел. Но Ясарида и не ожидала, что он станет сильнее за пару тренировок. Но вот Джаварри стоит подобрать равного партнера по спаррингу.

Нета и Рейес были еще одной парой. В целом не удивительно. В последние дни на каждой тренировке тритон старался держаться поближе к виряве. И если Нета старалась изо всех сил и хотела действительно стать сильнее, то вот Рейес…

Рейес двигался легко, почти лениво. Он не столько спарринговал, сколько танцевал вокруг Неты, и его деревянный меч то и дело оказывался у ее плеча, у бедра, у шеи — но не касался. Он останавливался в последний момент. И улыбался. Широко, нагло, как умел только он. Нета отбивала его удары резко, зло, но каждый раз, когда он оказывался слишком близко, её движения сбивались. Она дёргала плечом и поджимала губы. А на скулах — Ясарида видела даже отсюда — проступал предательский румянец, который она пыталась скрыть, делая вид, что поправляет волосы.

Он что-то шепнул ей. Тихо, так, чтобы никто не слышал. Нета вспыхнула — уже не скрываясь — и замахнулась посохом так, что Рейес едва успел отскочить.

— Рейес! — рявкнула Ясарида. — Если ты перестанешь флиртовать с Нетой, я поставлю тебя в пару с Фелькимом. И он тебе быстро объяснит, что означает фраза “бьет значит любит”.

Фельким услышал это замечание и заинтересованно повернулся к тритону, прикидывая, насколько хорошая из Рейеса выйдет груша для битья. Взгляд был очень говорящим.

Тритон тут же выпрямился, улыбка сползла с лица, и он с удвоенным вниманием уставился на партнёршу, но уже не стараясь как-то издеваться. Нета фыркнула, но уголок её губ дрогнул — она пыталась не улыбаться.

Ясарида отвернулась. И на секунду позволила себе вспомнить, как эти двое входили на полигон пару дней назад. Нета шла первой, Рейес — на шаг позади. Он что-то шепнул ей на ухо. Она дёрнула плечом, ускорила шаг. Но через секунду обернулась. Поймала его взгляд. И тут же отвернулась. Слишком резко.

После начала занятия Рейес больше не совершал поползновений в ее сторону, поэтому тогда Ясарида даже не обратила внимания.

Она перевела взгляд на другую пару. Джаварри и Антерро работали молча. Эльф двигался красиво — плавно, точно, но слишком мягко для боя. Брихт — скупо, экономно, каждое движение выверено до миллиметра. Но силы последнему явно не хватало. Ясарида уже видела список артефактов, которые они попросили у Лербии, и одобрила каждый пункт. Она уже знала, что Антерро попросил метательные иглы. Для него это было идеально, но вот силу подкачать все равно было бы неплохо.

Ребон и Фельким вообще больше разговаривали, чем дрались. Бескуд вообще дрался в большей степени с манекенами, чтобы уж совсем не лениться, но партнер по спаррингу ему нужен был тоже.

Видимо зря она дала им свободу выбора.

— Перерыв десять минут, — сказала она. — Потом поменяетесь партнерами и продолжим.

— Поменяемся? — на лице Рейеса проступило удивление и подозрение неладного. — Все-таки отдадите на растерзание Фелькиму?

— Не переживай, вы для меня дороги в равной степени, — на эту фразу тритон улыбнулся. — Так что я буду носить тебе цветы и фрукты в больницу.

Улыбка застыла каменной маской на лице Рейеса, он замер, и в глазах читался священный ужас. После этого он предпочел молчать.

Ясарида сидела на скамье, вытянув ногу, и смотрела, как ученики разбрелись по полигону. Фельким стоял у стены, скрестив руки, и смотрел в небо. Ребон сидел рядом с ним на песке, делая какие-то записи в блокноте. Нета пила воду из фляги, отвернувшись от Рейеса, который что-то ей говорил, наклонившись к самому уху. Она не отвечала, но и не отходила. Джаварри и Антерро стояли рядом и о чем-то шептались. Это можно было бы счесть за обычную дружескую болтовню, конечно, если бы не тот факт, что раньше они игнорировали друг друга. И если бы не эти выражения лиц, по которым становится ясно — шпионам им не быть.

Лербия пришла, когда солнце уже поднялось выше стен. Она шла через полигон с тяжелой отдышкой, с мешком за плечами и футляром в руках, и выглядела так, будто не спала ночь. Наверное, так и было, потому что она дала себе на всю работу слишком сжатые сроки. И при этом пыталась их опередить. Судя по всему, она уже закончила.

— Привет, Ясарида, — сказала она, остановившись перед скамьёй. — Как ты тут?

После этого она свалила футляр и мешки в одну кучу прямо на землю и выдохнула от усталости. На послышавшийся грохот обернулись все присутствующие на полигоне.

— Я-то неплохо, а вот мои зяблики оставляют желать лучшего, — Ясарида окинула ее задумчивым взглядом. — Да и ты выглядишь так, словно тебя растили в темнице без света дневного. Решила себя угробить лишь бы побыстрее закончить? Мне в Далликар твой труп везти?

— Не ворчи, — Лербия поморщилась, словно она откусила кусок лимона. — Что Гверн мне всю плешь проел, теперь ты туда же. Лучше посмотри, что мы сделали для тебя.

— Футляр? — Ясарида приподняла одну бровь и, не дожидаясь ответа, открыла небольшой тубус. — Я же ничего не…

Внутри лежал протез ноги. Не деревяшка, а анатомически верная копия с шарнирами, с пружинами, с кожаными ремнями, с маленькими отсеками по бокам. От неожиданности ведьма почти уронила эту ценность, но в последний момент успела все-таки перехватить поудобнее.

— Дракон тебя задери, — прошептала Ясарида. — Лербия...

— Примерь, — сказала та. — Если что-то не так, то я поправлю.

Ясарида задрала юбку и принялась распутывать кожаные ремни, которые держали деревяшку на культе. Сняв старый протез, она его откинула в сторону и натянула тот, что принесла Лербия. Она выглядела как ребенок, который распаковывал подарки на День Ихора.

Она осторожно встала, пошатываясь с непривычки, она сделала несколько шагов. С каждым движением удивление и радость на ее лице росли, как и уверенность в действиях. Сделав два маленьких круга пешком, она схватила посох и совершила выпад. Он не был идеальным, конечно, но Ясарида удержала баланс и не упала. Она стояла настолько твердо, насколько вообще можно было стоять с протезом.

— Дракон меня задери, как же хорошо, — сказала она. И в этих словах было столько благодарности, что Лербия отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Ясарида повернулась к классу. Ученики уже смотрели на неё. Кто-то с удивлением, кто-то с любопытством. Они все заметили, что Ясарида даже стала держать себя намного увереннее — плечи расправлены, спина прямая, а в глазах чуть больше жизни. Теперь они видели явно, что она бывший генерал. Но любоваться им долго не дали.

— Разобрали артефакты, — сказала Ясарида. — Лербия, раздай, пожалуйста. И только посмейте не сказать спасибо за работу — будете бегать голышом вокруг академии весь день.

Лербия кивнула и открыла мешок. Первым подошёл Рейес. Она протянула ему клинок — тонкий, лёгкий, с рукоятью, обмотанной кожей. И маленький амулет на цепочке. Тритон повертел клинок в руках, попробовал баланс. Улыбнулся. Но не нагло, как обычно, а искренне.

— Спасибо, — сказал он. И это было неожиданно.

Нета получила посох — длинный, с рунами по всей длине, и сумку с семенами, которая была тяжелее, чем казалась.

— Ты туда сразу весь ботанический сад засунула? — Нета явно удивилась весу.

Фельким — короткий меч с рунами на лезвии и три маленьких накопителя на ремне. Джаварри она вернула его секиру, которую она модифицировала. Антерро получил тонкие иглы в кожаном чехле и перчатки. Ребону она отдала мешочек с браслетами для всех и браслет с основным информационным хранилищем. Ей знатно пришлось попотеть, чтобы впихнуть всю информацию в небольшое хранилище. А еще она добавила поиск по информации, чтобы было легче ориентироваться в заметках.

— Я не стала давать браслеты каждому. Решила, что лучше ты отдашь их сам, — Ребон на это только кивнул и поблагодарил. Он не стал смотреть, как там все устроено, потому что Лербия регулярно подходила и уточняла какие-то моменты. Он даже видел итоговую версию хранилища, когда Лербия закончила, так что ничего нового там он не увидит.

— Ты даже это успела завершить? — Ясарида заглянула через плечо и увидела браслеты.

— Я решила, что нужно сделать все как можно быстрее. Им ведь еще и привыкнуть нужно к новым артефактам, — она покосилась в сторону студентов, которые разглядывали артефакты словно новые игрушки. — Тебе кстати такой браслет я тоже сделала. Все записи и рисунки я перенесла в основной камень в браслете Ребона, а остальные браслеты являются лишь приемниками информации. У них есть существенные ограничения по расстоянию.

— Это не страшно, — сказал Ребон. — Госпожа Ханкабатт, как думаете, стоит сейчас раздать браслеты или ближе к самой поездке?

— Если браслеты нельзя пришить к их рукам, то лучше перед самой практикой. Иначе все потеряют, — Ясарида закатила глаза, показывая, что она думает об умственных способностях некоторых личностей.

— В любом случае, — Ребон закрыл мешочек и положил в свою сумку, — работа выполнена очень хорошо, спасибо.

— А теперь продолжаем, — сказала Ясарида, повысив голос. — Новое оружие надо опробовать в спаррингах.

Она расставила их быстро. Фельким с Джаварри, чтобы оба выработали свою выносливость. Антерро поставили с Рейесом, потому что оба были не очень сильными, но вполне гибкими. И Нета с Ребоном, как самые слабые физически.

Ясарида хотела посмотреть, как они будут работать с новым оружием. И хотела посмотреть, что будет, когда эльф и бескуд окажутся друг против друга. А то уж больно часто она ловила их раздраженные взгляды на друг друге. Она решила, что лучше если они выпустят пар сейчас на полигоне, чем потом на практике они подставят всю группу.

Джаварри покрутил в руках обновленную секиру, примеряясь к ней. Фельким в это время взвешивал в руке свой тяжелый меч. Ясарида пристально следила за тем, чтобы они не перешли грань. Заметив, как оба встали в стойки и сжали оружие крепче, она приказала:

— Начали.

Первые удары были осторожными. Проверочными. Джаварри двигался плавно, но секира в его руках становилась быстрее с каждым новым замахом. Руны работали отлично. Фельким отбивал, уходил в сторону, контратаковал. Меч в его руке гудел — тихо, на одной ноте, впитывая магию и отдавая её обратно. Выглядело сражение как тренировка, но потом что-то изменилось.

Ясарида не сразу поняла, что именно. Может, Фельким слишком сильно замахнулся. Может, Джаварри решил вложить магию в секиру больше, чем нужно. В какой-то момент секира описала дугу, и ударная волна прошла в миллиметре от плеча бескуда. Фельким отскочил, и его меч — случайно или нет — полоснул по воздуху рядом с лицом эльфа.

Джаварри замер.

— Ты что, специально? — спросил он тихо.

— Специально — что? — Фельким выпрямился. — Уворачиваюсь? Нет, конечно, балет танцую, — он сплюнул на землю.

— Ты чуть не задел меня!

— Ты первый начал.

— Я не начинал. Я тренировался.

— Я тоже тренируюсь.

Они стояли друг против друга. Секира и меч. Эльф и бескуд. И между ними — история. Долгая и кровавая. Эльфы создали бескудов, обрекая на страдания. А теперь эти двое смотрели друг на друга, и в их глазах не было ненависти. Было только понимание, что они не враги, но и друзьями им никогда не стать.

— Хватит, — сказала Ясарида.

Они не услышали и продолжили кружить вокруг друг друга, нанося удары все с большей силой.

— Я сказала — хватит!

Она шагнула между ними. Посох в её руке очертил линию в воздухе и из ниоткуда появилось два ходячих трупа, схвативших их сзади. Джаварри и Фельким замерли, но сверлить друг друга взглядами не прекратили.

— Вы двое, — сказала она. — В качестве наказания убираете полигон до последней соринки. Потом помогаете комендантше с инвентарем. А напоследок идёте в библиотеку и переписываете целиком от руки «Кодекс магических дуэлей». Ясно?

Джаварри сжал челюсть. Фельким опустил глаза.

— Ясно, — сказали они в один голос.

— Тогда — марш.

Они ушли. Не оглядываясь. Ясарида смотрела им вслед и думала, что им стоит остыть. С таким отношением они не только себе навредят, но и остальных за собой потянут. “Идиоты”.

Она снова взмахнула посохом и ходячие трупы вернулись обратно в поясной безразмерный мешок. На удивленные взгляды студентов она не обратила внимания.

— Продолжаем тренировку!

***

Полигон после тренировки выглядел так, будто по нему прошло стадо: песок был истоптан, кое-где валялись брошенные деревянные мечи и посохи, у стены темнела лужа воды, которую Рейес, видимо, не рассчитал с заклинанием, а у самого края площадки лежал перевёрнутый ящик с песком, который кто-то задел в пылу спарринга. Джаварри смотрел на это и чувствовал, как внутри медленно, тягуче поднимается раздражение, но не на Фелькима, а на себя, потому что он действительно замахнулся слишком сильно, потому что позволил себе выйти из себя, потому что эльф, наследник императорской крови, пусть даже и бастард, не должен так терять контроль.

Фельким стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и не смотрел на него, а смотрел на песок и молчал. Ясарида ушла, оставив их вдвоём со словами: «Уберёте — доложите». И всё. Никаких нравоучений, никаких угроз, просто факт, и это было хуже любых слов.

Джаварри подошёл к ящику и наклонился, чтобы поднять его, а песок посыпался из щели, и он тихо выругался сквозь зубы по-эльфийски. Фельким не обернулся, но Джаварри заметил, как дёрнулось его плечо, — значит, услышал.

— Ты собираешься стоять или помогать? — спросил Джаварри.

— Я думаю.

— Это конечно полезно, особенно тебе. И о чём же?

Фельким наконец посмотрел на него, и Джаварри увидел красные глаза, тусклые, как остывшие угли, шрам над бровью и сбитые костяшки, которые тот не прятал.

— Тебе тоже бы не помешало. О том, зачем она поставила нас в пару, — сказал Фельким. — Знала ведь, чем это кончится.

Джаварри поставил ящик на место и отряхнул руки, и песок прилип к ладоням, но он не стал его смахивать.

— Знала, — согласился он. — Поэтому и поставила. Хотела посмотреть, что будет.

— Думаешь, что она хотела дать нам остыть?

Пауза вышла долгой, и Джаварри смотрел на него, чувствуя, как в груди что-то сжимается, но не злость и не обида, а что-то другое, чему он не мог подобрать названия.

— Я не хотел тебя задеть, — сказал он наконец. — На спарринге. Я просто не рассчитал.

— Знаю, — Фельким отвернулся. — Я видел, что ты оставил открытый фланг, и я мог тебя достать, но не стал.

Джаварри смотрел на его спину, широкую и напряжённую, и думал, что этот бескуд не тупой и не злой, а просто уставший, как и он сам.

— Тогда почему? — спросил Джаварри.

— Что почему?

— Ты тупой или притворяешься? Почему не воспользовался? Ты мог, и я бы не обиделся, потому что на войне так на войне.

Фельким обернулся и посмотрел на него долго и с непониманием в глазах.

— Потому что ты не враг, — сказал он. — Ты просто эльф, а я просто бескуд, и мы оба здесь потому, что кто-то когда-то решил, что мы должны ненавидеть друг друга, а мы в это поверили.

Он наклонился, поднял деревянный меч, который валялся у его ног, и бросил Джаварри, а тот поймал его машинально.

— Бери и будем убирать, иначе до ночи не закончим.

Джаварри посмотрел на меч в руке, потом на Фелькима, который уже отвернулся и поднимал разбросанные посохи, и вдруг, сам не понимая почему, сказал:

— Я не участвовал.

Фельким остановился, но не обернулся.

— В чём?

— В том, что делали с вами, с бескудами, в этих экспериментах. Я не участвовал и даже не знал, пока не вырос, а когда узнал, мне стало так противно, — он помолчал. — Я считаю это ужасным, и тех, кто это делал, нужно покарать.

Фельким медленно обернулся и посмотрел на него долго, и в его глазах было что-то, чего Джаварри не видел раньше, но это было не уважение и не благодарность, а скорее удивление, как будто он впервые увидел перед собой не эльфа, а кого-то другого.

— Покарать, — неверяще повторил Фельким. — И как ты собираешься это сделать? У тебя нет власти, нет армии, нет ничего по сути.

Джаварри смотрел на него, молчал, а потом сказал тихо, ровно и без пафоса:

— Ты же знаешь, что я бастард нынешнего короля и один из немногих, кто выжил из его сыновей, — он помолчал. — Я собираюсь убить отца и прекратить это.

Фельким смотрел на него долго, а потом медленно опустил посохи, которые держал в руках.

— Ты серьёзно? И ты думаешь, у тебя получится?

— Если не получится, то тот факт, что я выжил, становится бессмысленным. Само мое существование лишается смысла.

— Тогда можешь обратиться за помощью ко мне и к брату, — нахмурившись еще сильнее сказал Фельким.

— Поможете? Вы? — Джаварри поднял бровь.

— Я ненавижу эльфов, Ребон тоже не в восторге, — сказал Фельким. — Но я ненавижу их за то, что они сделали, а ты хочешь это исправить, значит, ты не такой, как они. И если ты пойдёшь против отца, я пойду с тобой, не потому что верю тебе, а потому что хочу увидеть, как это кончится.

Джаварри смотрел на него и впервые за долгое время, может, за всю свою жизнь, почувствовал, что он не один, что есть кто-то, кто понимает, не жалеет и не боится, а просто понимает. Возможно, у него все-таки появятся друзья.

— Ладно, — сказал он. — Тогда начнём с уборки.

Фельким хмыкнул, и в этом звуке было что-то, чего Джаварри не слышал раньше, — не смех и не насмешка, а просто тепло.

— А все-таки, как человек оказался в семье бескудов? — в голосе не было злой насмешки, больше интереса. Он смотрел на бескуда сверху вниз своими серыми глазами, словно пытаясь вывести из себя. На это Фельким лишь вздохнул.

Ему не первый раз задают этот вопрос, и каждый раз они с братом отмалчиваются, потому что история не из приятных. Она грустная, и Ребону порой снятся кошмары, поэтому они просто молчат. Промолчать решил и в этот раз, но Джаварри не унимался.

— Неудавшийся ужин или откармливаете на будущее? Или он не очень вкусный… — в этот момент ему в лоб прилетело деревянным мечом. — Эй! Ты чего вытворяешь?!

— Не задавай вопросы, ответы на которые ты все равно не получишь. По крайней мере сейчас, — несмотря на действия, он улыбнулся и продолжил убираться. Джаварри удивленно замер и тоже слегка улыбнулся, приступая к уборке.

Они работали молча, но молчание было уже другим: не тяжёлым и не злым, а просто общим. Полигон постепенно очищался от песка и брошенных снарядов, и в воздухе разливалась та приятная усталость, которая приходит после долгого дня, когда всё плохое уже позади. Ясарида, стоя у окна в коридоре, смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Может, зря она так боялась этой практики. Может, всё обойдётся. Может, они справятся.

Надежда на лучшее теплилась где-то в глубине души, робко, как огонёк в фонаре, который вот-вот погаснет, но всё ещё светит.

Но утренние новости перечеркнули всё.

***

Она узнала об этом от Вейлора — короткое послание, пришедшее с варгой ещё до рассвета. На границе Далликара, в трёх днях пути от академии, прорвалась очень крупная тварь. Погибли двое стражников. Ещё пятеро ранены. Наместник запросил подкрепление. И — самое главное — он предупредил, что прорывы участились. За последнюю неделю уже три. Вместо обычного одного.

Ясарида стояла в кабинете директора и смотрела на бумагу в руках. Буквы плыли. Или это у неё в глазах рябило. Она не знала.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Вейлор тихо.

Она понимала. Практика не отменяется. Приказ есть приказ. Но теперь это не просто проверка. Это отправка в место, где каждую неделю умирают люди. И она поведет туда шестерых детей.

Она ничего не сказала. Просто кивнула и вышла.

А через два часа, когда академия уже гудела слухами — кто-то из студентов подслушал разговор преподавателей, кто-то получил письмо из дома, — Рейес сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел в окно. Он не улыбался. Впервые за всё время. Он думал о том, что смерть — это не абстракция. Это не строчка в отчёте. Это не то, что случается с кем-то другим.

Он видел смерть. Однажды. Давно. Когда был ещё ребёнком. Море выбросило на берег тело тритона. Раздутое, синее, с пустыми глазами. Он запомнил это навсегда.

А теперь он должен ехать туда, где смерть — это норма. Где твари рвут людей на части. Где он может стать таким же — с пустыми глазами.

Он не хотел умирать. Он хотел жить, увидеть мир. А еще он не успел сказать так много своим близким и друзьям. Он так много не сказал одной разумной с зелеными волосами.

Возможно, стоит применить накопленные знания за время учебы тут. Наконец сбежать, а не просто делать вид, что он серьезно пытается убежать.

Он вздохнул и прикрыл глаза. Голова гудела, но уснуть не получалось.

Глава 12. Движимые

Комната встретила его тишиной и запахом старой бумаги.

Джаварри закрыл за собой дверь, сбросил с плеч сумку и на секунду замер, прислушиваясь к тому, как оседает в тишине пыль, поднятая его шагами. За окном уже смеркалось, и свет, падавший на стол, был тусклым, желтоватым, как старая кость. Он собирался просто умыться и лечь, потому что день выдался длинным, а голова гудела от чужих голосов и чужих лиц, но планы пришлось отложить.

На столе сидела варга. Маленькая, пушистая, с длинным хвостом, обёрнутым вокруг лап, и сумкой на животе, которая топорщилась, как набитый до отказа кошель. Она смотрела на него чёрными бусинами глаз, и в этом взгляде было столько же терпения, сколько и усталости, — как у существа, которое проделало долгий путь и теперь ждёт, когда его наконец отпустят. Джаварри вздохнул, щелкнув пальцами, он зажег огонь магией. Подошёл к столу и протянул руку. Варга не шевельнулась, только чуть приподняла лапу, позволяя взять письмо. Внутри лежал чуть помятый конверт — плотный, дорогой, с восковой печатью, на которой угадывался герб эльфийского дома. Не королевский. Один из тех домов, что веками считались самыми верными подданными короны.

Он взял письмо, повертел его в пальцах, разглядывая печать, и посадил варгу на пол и дал ей орешки, чтобы та не мешала. Она тут же съела пару орешков и свернулась клубком у ножки стола, будто знала, что теперь её дело сделано, и можно спать. Джаварри вскрыл конверт ногтем, развернул лист и поднёс к свету свечи.

Письмо было длинным. Витиеватым. Полным тех самых слов, которые эльфы умеют говорить, не говоря при этом ничего. «Древний род», «честь короны», «будущее Салиго», «мудрость, достойная трона». Они писали о том, как ценят его происхождение, как видят в нём силу, как готовы поддержать его притязания. Они писали о том, что нынешний король слаб, что его время уходит, что страна нуждается в твёрдой руке, что наследники уже почти все погибли от рук недоброжелателей. Они писали о том, что готовы помочь ему взойти на престол. И в самом конце, мелким шрифтом, между строк, — о том, что за эту помощь он заплатит. Не деньгами, а услугами. Потому что эльфы никогда не помогают просто так.

Джаварри читал, и в груди у него медленно, тягуче, как смола, поднималось что-то холодное. Не ярость. Не обида. Что-то хуже. Что-то, что он давно привык называть презрением.

Они предлагали ему трон. Ему. Бастарду, которого его собственный отец не удосужился признать. Которого всю жизнь держали в стороне, как вещь, о которой неудобно говорить вслух. Которого даже не потрудились обеспечить — ни титулом, ни землёй, ни именем. А теперь эти же люди, самые верные подданные короны, писали ему письма, полные уважения и лести, и предлагали убить короля. Того самого короля, которому они присягали. Того самого, чью кровь они так трепетно оберегали от чужой примеси. Того самого, который сам наделал бастардов — и бросил их.

Джаварри усмехнулся. Криво, без веселья, и усмешка вышла похожей на трещину в камне.

Он подумал об отце. О человеке, который сидел на троне и смотрел на своих сыновей, как на инструменты. У него было трое признанных наследников. Двое уже мертвы. Их убили — не твари, не враги, не случайность. Их убили свои. Потому что трон — это не место для братской любви. И отец, потерявший двоих, так и не признал ни одного из бастардов. Ни одного. Хотя их было немало. Хотя среди них были те, кто куда лучше подходил на роль правителя, чем оставшийся в живых третий сын, который, по слухам, был самолюбив, слишком самоволен и сплавлял все деньги на свои хотелки.

Он мог бы признать их. Мог бы обеспечить их, дать им землю, титул, место при дворе. Но он не сделал этого. Потому что бастарды — это грязь. Потому что чистота крови важнее живых детей. Потому что эльфы скорее позволят своему роду вымереть, чем запятнают его чужой кровью. Даже если эта кровь — их собственная.

Джаварри смотрел на письмо в своей руке, и буквы расплывались перед глазами, превращаясь в набор бессмысленных знаков. Он думал о том, что эти люди, написавшие ему письмо, ничем не лучше его отца. Они говорят о чести и будущем, но на самом деле хотят только власти. Они готовы убить короля, чтобы посадить на трон того, кого всю жизнь считали недостойным. Не потому что они верят в него. А потому что им нужен тот, кем можно управлять. Мальчик без имени. Бастард без связей. Идеальный правитель для тех, кто хочет править сам.

Он поднёс письмо к свече. Огонь лизнул край бумаги, и она вспыхнула быстро, жадно, как будто ждала этого. Пламя поползло вверх, пожирая слова, имена, обещания, ложь, — всё то, что должно было стать основой его будущего трона. Джаварри держал письмо, пока огонь не подобрался к пальцам, а потом бросил догорающий лист в пепельницу на столе. Бумага скрутилась, почернела и рассыпалась серым пеплом, и в комнате на секунду запахло жжёным и чем-то ещё — горьким, как старая обида.

Он не станет их королём. Не таким путём. Не с их помощью. Он сам возьмёт то, что принадлежит ему по праву, и сделает это так, как считает нужным. Без этих людей. Без их подачек. Без их лжи.

Подпаливая сигарету от той же свечи, Джаварри смотрел на пепел от письма, и в голове у него было тихо. Спокойно. Он давно знал, что однажды придёт время выбирать. И теперь, глядя на то, как последняя искра гаснет в пепельнице, он понял: выбор уже сделан. Давно. Просто он не решался его признать.

Варга у ножки стола пошевелилась во сне. За окном совсем стемнело. А Джаварри всё стоял, и в груди у него что-то медленно, неотвратимо, как подземная река, набирало силу.

***

Он пришёл к ней после полуночи, когда академия уже спала и в коридорах горели только редкие лампы, отбрасывавшие на стены длинные дрожащие тени. Рейес постучал в дверь, как человек, который давно знает, что его здесь не прогонят, хотя до конца уверен не был. С той стороны раздалось приглашение войти.

Нета сидела на кровати, поджав ноги, и читала при свете свечи, и когда он вошёл, она подняла на него глаза, и в этих глазах было столько всего сразу — усталость, настороженность и что-то похожее на вопрос, который она не решалась задать вслух.

— Ты чего не спишь? — спросил он шёпотом, хотя прекрасно знал ответ.

— А ты? — отозвалась она, откладывая книгу и закрывая её ладонью, чтобы не потерять страницу.

Рейес присел на край её стола, сдвинув какие-то бумаги, и какое-то время просто смотрел на неё, собираясь с духом. Он репетировал этот разговор весь день, но, как это обычно бывает, все заготовленные слова куда-то делись, оставив после себя только пустоту и лёгкое чувство паники. Он думал о том, что скажет, и как скажет, и что она ответит, и что он ответит ей в ответ, но теперь, глядя на то, как пламя свечи дрожит в её зрачках, он понял, что все эти заготовки бесполезны. С Нетой нельзя было разговаривать по сценарию.

— Ты ведь слышала новости? — спросил он наконец. Глупый вопрос, только чтобы начать этот разговор. Конечно же, она слышала.

Она медленно кивнула. И в этом кивке было столько же согласия, сколько и страха.

— Прорывы участились, — сказал он, и голос его звучал ровно, но внутри всё сжималось, как пружина. — Раньше твари выходили раз в неделю, может, реже. Теперь — почти каждый день. На границе народ гибнет толпами. Не только стражники. Все, кто оказывается рядом. И нас отправляют туда уже через неделю.

Он помолчал, давая ей переварить, хотя знал, что она и так всё понимает. Нета была не из тех, кому нужно разжевывать очевидное.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он тихо. — Мы едем туда не на прогулку. Не на экзамен. Мы едем в место, где умирают. Каждую неделю. И мы — первый курс. Мы не умеем ничего. Мы не готовы. Мы просто мясо, которое пропустят через эту мясорубку.

Нета смотрела на него, и в её вертикальных зрачках дрожало пламя свечи, и от этого её взгляд казался ещё более чужим, чем обычно. Она молчала, и он знал, что она думает о том же, о чём и он: о лесе, который её ждёт, о старейшинах, о планах, которые она строила годами, о том, что всё это может оборваться в один момент, в одной стычке, в одной случайной ошибке.

— Я не хочу умирать, — сказал он, и это было честно. — Не от клыков твари, которую я даже не успею разглядеть. Я хочу увидеть мир, обойти всю сушу. Хочу вернуться домой с историями, а не по кусочкам. Мне страшно.

Она молчала. Он видел, как она борется с собой, как внутри неё сталкиваются два желания — остаться и уйти, — и как ни одно из них не может победить окончательно. Он знал, что она скажет «нет». Знал почти наверняка. И всё равно ждал.

— Я не могу уйти, — сказала она наконец. — Это нарушение. Если нас поймают — нас отчислят. Да и даже если не поймают, то рано или поздно нашу пропажу заметят и все равно отчислят.

— Если нас не поймают — мы выживем, — сказал он. — А если останемся, то с большей долей вероятности умрём. Ты это знаешь не хуже меня.

Она отвела взгляд. Долго смотрела в окно, где за стеклом чернела ночь и где-то далеко горели редкие огни академии. А потом, спустя долгую, мучительную паузу, она кивнула

Одно короткое движение головой. Но этого было достаточно.

***

Стена академии была старой, замшелой, и в темноте казалась живой — как будто дышала под их пальцами, пока они взбирались по выщербленным камням. Рейес лез первым, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что Нета не сорвалась, и каждый раз, когда он видел её лицо в тусклом свете луны, в груди у него что-то сжималось. Она лезла молча, сосредоточенно, и он знал, что она думает о том же, о чём и он: что делать дальше, куда идти, как жить, и что будет, если их поймают.

— Кстати, тебя каждый раз ловили при побеге. Неужели не грозились отчислить? — спросила она, будто прочитав его мысли.

— Не-а, директор уже перестал пытаться. Он просто пьет успокоительное каждый раз, когда я в его кабинете, — сказал он, стараясь говорить легко, хотя голос предательски дрогнул. — Ну, поругают, накажут, заставят мыть полы. Не в первый раз.

— Тебе не в первый, — заметила она. — А мне в первый.

Он усмехнулся. Хотел пошутить, что это даже полезно — разнообразие, опыт, всё такое, — но слова застряли в горле. Он смотрел на то, как она поднимается по стене, как ветер путает её зелёные волосы, как она старается не смотреть вниз, и вдруг понял, что не может больше молчать. Что если он не скажет это сейчас, то, может быть, не скажет уже никогда.

— Нета, — позвал он.

Она остановилась и подняла на него взгляд, и в её глазах был вопрос.

— Ты мне кстати нравишься, — сказал он. И, поняв, что это прозвучало слишком просто, слишком буднично для того, что он чувствовал, добавил: — Давно. С самого начала. Ты, наверное, думаешь, что я просто приставучий идиот, который не знает, чем себя занять. Но я просто не могу иначе. Наверное я выгляжу как идиот в твоих глазах?

Она замерла. Время будто остановилось, и в этом застывшем мгновении Рейес увидел, как её лицо меняется — сначала недоумение, потом удивление, потом что-то похожее на панику. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала, потому что в этот момент её нога соскользнула с выступа, и она оступилась.

Всё произошло очень быстро. Нета потеряла опору, схватилась за ветку дерева, которое росло рядом со стеной, но ветка была сухой и ломкой, и вместо того, чтобы удержать её, она сломалась. Волосы Неты запутались в колючих ветках, и она повисла на стволе дерева, дёргаясь, пытаясь выпутаться, и от этого движения ветки хрустели всё громче, а листья сыпались вниз, шурша и шлёпаясь о камни. Рейес рванулся к ней, схватил за руку, попытался помочь, но в темноте ничего не было видно, и он только сам запутался, зацепился за что-то, и в итоге они оба оказались на дереве, шумя, ругаясь, сдирая кожу о ветки.

А потом вспыхнул свет.

— Вас что в детстве роняли головой вниз?! Совсем мозгов нет?

Голос Ясариды разнёсся, как удар колокола, и в этом голосе было столько холода, что даже луна, казалось, спряталась за тучи. Она стояла внизу, с посохом в руке, и смотрела на них, и в её глазах не было ни удивления, ни ярости — только тяжёлая, усталая обречённость человека, который слишком часто видел подобное.

— Спускайтесь, — сказала она. — Живо.

Они спустились. Нета — красная, с растрёпанными волосами, в которых застряли листья и веточки, Рейес — пристыженный, с расцарапанной щекой. Ясарида смотрела на них долго, не говоря ни слова, и эта тишина была хуже любых криков.

— Ночной побег через стену, — сказала она наконец. — Это даже не оригинально, — эта фраза явно предназначалась Рейесу, так как она знала все его побеги из рассказов Вейлора. И через стену пытаться перелезть он уже давно перестал.

Рейес хотел что-то сказать, но Ясарида не дала ему открыть рот.

— Молчать, — она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Рейесу стало стыдно по-настоящему. — Идите в общежитие. Утром поговорим. И если я узнаю, что вы снова что-то задумали, я вас лично буду привязывать к кроватям каждую ночь.

Она развернулась и ушла, и скрип протеза ещё долго раздавался в тишине.

***

Они шли обратно по тёмным коридорам молча, и это молчание было не тяжёлым, а скорее неловким, как будто воздух между ними стал плотнее и никак не хотел расступаться. Нета шла чуть впереди, и Рейес видел, как она пытается распутать волосы, которые после приключения на стене превратились в настоящее гнездо — с листьями, веточками и колючками, запутавшимися в спутанных прядях. Она дёргала их, тянула, шипела сквозь зубы, но ничего не получалось, и от этого злилась ещё больше.

— Ты знаешь, что ты идиот? — спросила она, не оборачиваясь.

— Знаю, — согласился он.

Она фыркнула. Попыталась распутать очередной колтун, но только сильнее запутала. Рейес смотрел на это, и в груди у него было тепло, несмотря ни на что, — потому что она злилась, потому что она шла рядом, потому что она была здесь, и этого было достаточно.

— Может, это знак? — сказала она вдруг. — Ну, что не вышло. Может, судьба у нас такая — поехать в Далликар.

— Может, — сказал он, хотя не верил в это ни на секунду.

— И что теперь?

— Не знаю. Пытаться выжить.

Она хмыкнула. Попыталась распутать ещё одну прядь. Рейес смотрел на её макушку, на то, как она мучается, и в какой-то момент понял, что больше не может это видеть.

— Ты так и будешь мучить свои волосы? — спросил он.

— А что, есть вариант лучше? Только налысо сбривать не предлагай, а то я уже наслушалась.

— Есть. — Он остановился, и она тоже остановилась, обернувшись. — Твои волосы даже после ветра в колтун превращаются. Я видел, как ты их расчёсываешь по полчаса, и, честно говоря, на это даже смотреть больно. Давай я заплету тебе такие же косички, как у себя. Это удобнее. Они не путаются так сильно. И под ветром не развеваются.

Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего он не мог прочитать. Может, удивление. Может, благодарность. Может, то самое, о чём они оба молчали весь этот путь.

— Следишь за мной? — спросила она тихо.

— Я наблюдаю, — сказал он. — Я вообще много чего замечаю. Просто виду не подаю.

Она долго молчала. А потом, медленно, кивнула.

— Ладно, — сказала она таким тоном, словно смирилась даже со смертью. На это Рейес лишь улыбнулся и они дальше пошли молча. Он хотел узнать, нравится ли ей в ответ, но понимал, что вряд-ли она так скоро даст ответ, да и он даже не пытался нормально за ней ухаживать. Может стоит попробовать сейчас? Да, возможно, до их смерти осталось лишь несколько дней, но он и так уже потратил достаточно времени впустую.***Утро встретило её серым светом и головной болью, которая поселилась где-то в висках и не желала уходить.

Ясарида стояла в кабинете Вейлора, у того самого окна, из которого когда-то смотрела на полигон, и держала в руках чашку с чаем, который уже успел остыть. Она не помнила, когда его налила. Кажется, ещё вчера вечером. Или сегодня утром. Время сливалось в одну длинную, тягучую полосу, как смола, которая стекает по стволу и застывает, не успев добраться до земли.

Вейлор сидел за столом, и вид у него был такой, будто он не спал всю ночь. Может, так и было. Он перебирал бумаги, которые, судя по всему, не читал, и время от времени бросал взгляд на дверь, будто ждал, что она вот-вот откроется и впустит кого-то ещё. Но никто не приходил. Только тишина, которая висела в кабинете тяжёлым одеялом, и запах старого дерева, и редкие звуки из коридора — шаги, голоса, чья-то жизнь, которая шла своим чередом.

— Опять побег, но теперь еще и Нету подбил на это? — казалось, что вместо переносицы скоро появится дыра — настолько тщательно он тер ее пальцами.

— Ага, — легкомысленно ответила Ясарида, словно не видела в этом вообще ничего плохого. — Да еще и через стену. Я думала, что Рейес более изобретателен.

Вейлор вздохнул. Тяжело, глубоко, как человек, который давно смирился с тем, что некоторые вещи в этом мире не меняются. Он отложил бумаги, снял очки, протёр их краем рубахи и снова надел. Это движение было привычным, почти механическим, и Ясарида поймала себя на мысли, что видела его сотни раз. Двадцать лет назад. Сто лет назад. Всю жизнь.

— Они боятся, — сказала она, и это прозвучало не как оправдание, а как констатация факта. — Рейес боится умереть. Нета боится не успеть. А страх, как известно, делает людей идиотами.

Вейлор поднял на неё глаза. Долго смотрел. Потом кивнул.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я не виню их. Я виню тех, кто отдал приказ. Но это не отменяет того, что они нарушили правила. И мы проблем не оберемся, если все-таки кто-то сбежит и его не будет на практике. Потому что отчислить беглецов у меня рука явно не поднимется. Так и хочется некоторых на цепь посадить, честное слово.

— Проблемы будут в любом случае, — сказала Ясарида, отставляя чашку. — Прорывы участились. Твари выходят почти каждый день. На границе гибнут люди. И мы отправляем туда шестерых первокурсников, которые не умеют ничего, кроме того, чему я успею их научить за две недели. Это не практика, а бойня.

В кабинете повисла тишина, густая, как мёд, и такая же тягучая. Вейлор смотрел в стол, и Ясарида видела, как у него дергается жилка на виске. Он знал. Он всё знал. Он знал ещё тогда, когда отдавал ей этот класс. Знал, что рано или поздно на них обратят слишком пристальное внимание. И всё равно отдал. Потому что не мог иначе. Потому что если бы не он, это сделал бы кто-то другой.

— Я поговорю с ними, — сказала Ясарида. — Но не для того, чтобы наказать. Для того, чтобы они поняли: если они хотят выжить, им придется держаться вместе. И доверять друг другу. Даже если они друг друга терпеть не могут.

Вейлор кивнул. Медленно. Устало.

— Ты справишься, — сказал он, и это не было вопросом.

— Я в это не особо верю, если честно, — отозвалась она. — Но я попробую.

Она вышла из кабинета и закрыла за собой дверь, и в коридоре остановилась на секунду, прислонившись к стене. Голова всё ещё болела, но это было привычно. Как и всё остальное. Как усталость и понимание, что она снова ввязалась в чужую жизнь, которую, она не уверена, что сможет спасти.

Она пошла дальше. Мимо спящих студентов. Мимо закрытых дверей. Мимо окон, за которыми вставало серое, тусклое утро.

Глава 13. За спиной

Она собрала их у главных ворот ровно в полдень, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы прогрело каменные стены, но ещё не начало печь так, чтобы хотелось спрятаться в тень и не выходить до вечера. Ясарида стояла, опершись на посох, и смотрела на то, как они подтягиваются по одному — кто сонный, кто раздражённый, кто с таким видом, будто делает одолжение уже самим фактом своего присутствия. Она не торопила их. Она вообще редко торопила людей в последнее время, потому что поняла простую вещь: если человек не хочет идти, он всё равно пойдёт, но испортит настроение и себе, и тебе. А вот если дать ему минуту собраться с мыслями и сделать вид, что он сам так решил, — можно сэкономить кучу нервов.

Первым пришёл Фельким — хмурый, с выражением лица, будто он уже знал, что день будет отвратительным, и заранее готовился к худшему. За ним, чуть отставая на полшага, семенил Ребон, прижимая к груди блокнот, и Ясарида заметила, как его губы беззвучно шевелятся — он что-то повторял про себя, как повторяют список покупок, чтобы не забыть ни одного пункта. Джаварри появился следом, с застёгнутым на все пуговицы воротником и с таким лицом, будто он вышел из дома исключительно для того, чтобы весь мир увидел, насколько он всем недоволен. Антерро скользнул почти незаметно, как тень, и встал чуть в стороне, глядя куда-то в стену, — то ли спал с открытыми глазами, то ли думал о чём-то своём, и Ясарида так и не научилась различать эти два его состояния.

Рейес и Нета пришли последними, — он чуть позади, она чуть впереди, но с одинаково смущёнными лицами. Вся голова Неты была покрыта мелкими, аккуратными косичками, уложенными вдоль черепа и спускавшимися до поясницы. Сходство между прическами Рейеса и Неты было видно невооруженным глазом — скорее всего тритон их и заплел. В каждую из кос Рейес вплёл что-то своё — маленькие бусины, сухие листья, тонкие веточки, — так, что причёска казалась не просто удобной, а живой, как будто на голове у неё вырос маленький лес. Нета то и дело украдкой касалась их пальцами, будто проверяла, на месте ли, — и в этом жесте было столько непривычной, почти детской неуверенности, что Ясарида невольно усмехнулась про себя.

— Итак, — сказала она, когда все собрались. — Сегодня мы идём на рыночную площадь. Закупаемся для практики: одежда, обувь, припасы. Ребон уже составил маршрут, так что мы будем ходить по нему, а не наугад, как стадо овец. Лербия идёт с нами по поручению Гверна, поэтому не путайтесь у неё под ногами, когда она будет выбирать материалы.

Она помолчала, обводя их взглядом.

— Правила простые. Никто не отходит от группы дальше, чем на десять шагов. Отойдете — посажу на поводок или приставлю к каждому своего мертвеца. Я думаю вы помните Кэри и Дори, — она похлопала по безразмерному мешку на своем поясе, на что все сглотнули, припоминая драку Фелькима и Джаварри. — Никто не влезает в драки. Никто не тратит деньги на ерунду, потому что казна академии не бесконечная, а Вейлор мне голову отвинтит, если я вернусь с пустым кошелем и полным мешком побрякушек. Джаварри, это в первую очередь тебя касается.

Эльф посмотрел на неё с таким видом, будто не понимал, о чём речь, хотя в глазах мелькнула отчётливая тень обиды. Ясарида знала, что он не станет спорить. Он вообще редко спорил с теми, кого уважал, а её, кажется, уважал. Настолько, насколько эльф вообще способен уважать кого-то, кроме себя.

— И последнее, — сказала она. — Если кто-то из вас заблудится, я не буду вас искать. Я просто вернусь в академию, сдам вас директору и скажу, что вы потерялись сами.

Она развернулась и пошла к воротам, и скрип шестеренок протеза по камню прозвучал глухо, мягко — нога Лербии всё ещё работала исправно, и Ясарида каждый раз, когда шла, вспоминала о ней с тихой, почти незнакомой благодарностью.

Рыночная площадь встретила их шумом, запахами и толпой, которая казалась плотной, как вода в вёдре. Здесь пахло жареным мясом и специями, кожей и воском, свежей рыбой и пылью, поднятой сотнями ног, — и всё это смешивалось в один густой, тяжёлый запах, от которого кружилась голова. Ясарида остановилась на входе, пропуская их вперёд, и окинула площадь взглядом: ряды деревянных лавок, навесы из пёстрой ткани, торговцы, выкрикивающие заманчивые предложения, и покупатели, снующие между ними, как муравьи в разворошённом муравейнике.

Ребон тут же начал что-то говорить — быстро, тихо, себе под нос, — и Фельким, шедший рядом, уже машинально положил руку ему на плечо, направляя в сторону и не давая врезаться в прохожего. Рейес, пользуясь моментом, шагнул ближе к Нете и что-то сказал ей на ухо, и она дёрнула плечом, но не отошла — только украдкой коснулась одной из косичек и отвернулась, пряча улыбку. Джаварри, как и ожидалось, тут же свернул в сторону лавки с оружием — и Ясарида, не говоря ни слова, ухватила его за рукав и потянула обратно. Антерро шёл позади всех, глядя в небо, и, казалось, вообще не понимал, зачем его сюда привели.

Ясарида вздохнула. День обещал быть долгим.

***

Рейес первым нарушил порядок.

Он шагнул к ближайшей лавке — той, где торговали сладостями, — и, прежде чем Ясарида успела что-то сказать, уже расплачивался за маленький бумажный кулёк с чем-то медовым и липким. Он протянул его Нете с таким видом, будто делал одолжение всему миру, и она посмотрела на него так, словно он предложил ей живую змею, но кулёк всё-таки взяла — и, отвернувшись, сунула в него нос, будто проверяла, не отравлено ли. Ясарида видела, как её плечи чуть расслабились, и как она украдкой откусила кусочек, и как на её лице на мгновение появилось выражение, которое она тут же спрятала за привычной хмуростью.

— Яд не туда положил, — сказал Рейес, глядя на неё с наглой улыбкой. — Смертельная доза была в другой лавке.

— Тогда в следующий раз не перепутай, — отозвалась Нета, но голос у неё был не злой. Скорее усталый. Как у человека, который изо всех сил держит оборону, а оборону давно уже пора сдать.

Джаварри, воспользовавшись тем, что Ясарида отвлеклась на них, снова сделал шаг в сторону оружейной лавки — и снова был пойман за рукав.

— Ещё раз, — сказала Ясарида ровно, — и я тебя к посоху привяжу.

— Я просто посмотреть, — буркнул эльф.

— Посмотришь в академии на складе. Там тоже есть оружие.

— На складе нет нормального оружия.

— Значит, будешь смотреть на ненормальное.

Она отпустила его рукав, и Джаварри, насупившись, пошёл дальше, но Ясарида заметила, как он то и дело бросает взгляды на прилавки, уставленные клинками, топорами и чем-то, что отдалённо напоминало секиры. Она не стала его ругать. В конце концов, она тоже когда-то была такой. Тоже залипала на оружие, тоже тратила на него все деньги, тоже считала, что нет ничего важнее хорошего клинка. Просто тогда у неё было больше свободы, и меньше ответственности за шестерых идиотов, которые норовили разбрестись в разные стороны.

Ребон тем временем продолжал бубнить себе под нос, уткнувшись в блокнот, и Фельким, шедший рядом, уже не просто направлял его, а буквально вёл — положив руку на плечо и мягко подталкивая в нужную сторону, когда тот сворачивал не туда. Ясарида прислушалась и разобрала обрывки: «…сначала ткани, потом обувь, потом припасы, потом мясо, потом… нет, сначала мясо, потому что его надо брать в последнюю очередь, иначе провоняет всё остальное…»

— Ребон, — позвала она.

Он поднял голову так резко, будто его выдернули из сна.

— Да?

— Ты не забыл, что мы идём не на войну, а на практику? Мы не закупаемся на полгода. Нам нужно то, что можно унести.

— Я всё учёл, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая серьёзность, будто он планировал военную кампанию. — Я составил список с учётом веса, объёма и приоритетов. Мы уложимся в два часа.

Антерро, шедший позади всех, налетел на столб.

Он не врезался — просто остановился, упёршись плечом в деревянную опору навеса, и какое-то время стоял так, глядя куда-то вдаль, будто столб был частью пейзажа, а не препятствием. Ясарида подошла к нему и легонько стукнула посохом по земле рядом с его ногой. Брихт вздрогнул и посмотрел на неё.

— Ты здесь? — спросила она.

— Здесь, — ответил он, хотя по его глазам было видно, что он где угодно, только не здесь.

— Хорошо. Тогда идём. И постарайся не врезаться в следующие три столба, ради всех драконов.

Они двинулись дальше, и постепенно площадь начала их затягивать — шумом, запахами, пёстрыми тканями, которые свисали с навесов, как крылья огромных бабочек. Рейес купил Нете ещё одну мелочь — маленькое деревянное колечко с вырезанным на нём цветком, — и она долго вертела его в пальцах, прежде чем надеть на палец. Лербия отделилась от них у лавки с кожей и воском, и Ясарида проследила за тем, чтобы она не ушла слишком далеко, прежде чем вернуться к остальным.

Фельким нашёл мясную лавку и теперь торговался с мясником — хмуро, немногословно, как человек, который знает, что ему всё равно продадут то, что нужно, но хочет сбить цену хотя бы из принципа. Ребон стоял рядом, держа список, и сверялся с ним так тщательно, будто от этого зависела чья-то жизнь.

Они уже подходили к последним рядам, когда Лербия отвела её в сторону — к лавке, где торговали кожей, воском и всякой мелочью для артефакторов. Она долго перебирала отрезы, поднося их к свету, растирая между пальцами, проверяя на прочность, и в какой-то момент обернулась к Ясариде с таким видом, будто собиралась спросить что-то важное.

— Как ты думаешь, вот этот воск лучше держит руны? Или тот, который мы брали в прошлый раз? — спросила она. — Гверн говорит, что этот мягче, но я боюсь, что он сотрется, если Фельким будет носить амулет под одеждой.

Ясарида подошла, взяла кусок воска, понюхала, помяла в пальцах. Она не разбиралась в артефакторике так, как Лербия или Гверн, но за свою долгую жизнь она перепробовала столько материалов, что руки помнили больше, чем голова.

— Этот, — сказала она, кивнув на тёмный, почти чёрный кусок. — Он дороже, но он не поплывёт. И руны держит крепче. Бери его.

Лербия кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность. Не за совет. За то, что Ясарида не отмахнулась. Просто подошла, взяла, понюхала, помяла и сказала, как надо.

— Спасибо, — сказала Лербия тихо.

Ясарида отмахнулась.

— Не благодари. Я просто не хочу, чтобы твои амулеты развалились в самый неподходящий момент.

Она отошла в сторону и остановилась, глядя на то, как Лербия расплачивается с торговцем, как она бережно укладывает покупки в сумку, как она поправляет лямку на плече — привычным, экономным, чуть усталым жестом человека, который делает это не в первый и не в последний раз.

И в этот момент в груди у Ясариды что-то медленно, неохотно, но всё-таки оттаяло.

Она вспомнила. Этот рынок. Точно такой же день — теплый, с запахом специй и пыли. И ее дочь рядом, семилетняя, с двумя косичками и вечно сбитыми коленками, которая тянула её за рукав и просила купить то мёд, то яблоки, то какую-то блестящую безделушку, которую она тут же теряла.

Они ходили здесь вдвоём — за продуктами, за тканью, за всякой мелочью для дома. Кассия обожала эти походы. Она выбирала мясо, пробовала сыр, торговалась с мясником так серьёзно, что тот смеялся и уступал. А вечером они вместе готовили — что-то простое, но вкусное, — и Кассия гордо ставила тарелку на стол и говорила: «Это я сама». И Ясарида гладила её по голове и неловко хвалила. И это было счастье. Настоящее. Такое, которое не замечаешь, пока оно есть.

Она моргнула. Отогнала воспоминание. Посмотрела на Лербию — на её короткую стрижку, на повязку, скрывающую шрамы, на руки, которые всё ещё пахли воском и кожей. И почувствовала, как где-то глубоко, под рёбрами, что-то сжалось — знакомо, болезненно, но не так, как раньше. Не как острая рана. Скорее как старая, зажившая, но всё ещё ноющая.

Она не хотела этого чувства. Не хотела привязываться. Не хотела снова стоять на этом рынке и смотреть на кого-то, кто ходит рядом, советуется, покупает материалы, поправляет лямку. Но чувство было. И оно росло. Медленно, неохотно, но всё-таки росло.

Она отвернулась. Посмотрела на остальных — на Ребона, который сверялся со списком, на Фелькима, который стоял рядом с ним, как скала, на Рейеса, который опять что-то шептал Нете на ухо, на Джаварри, который, наконец, перестал коситься на оружейные лавки, на Антерро, который смотрел в небо и, кажется, не понимал, где находится.

В два часа уложиться все-таки не получилось, потому что Фелькима постоянно приходилось таскать за шкирку подальше от лавок с оружием. В это время Рейес так и норовил сбежать за очередной безделушкой для Неты, пользуясь тем, что Ясарида отвлеклась.

На обратном пути Ясарида краем глаза заметила человека.

Он стоял у лавки с тканями, не покупал, не торговался. Просто стоял и периодически косился в их сторону. Когда Ясарида повернула голову, он тут же отвернулся и сделал вид, что рассматривает отрезы. Но она успела заметить его лицо — сосредоточенное и слишком уж серьезное для человека, который пришёл на рынок за покупками. Кажется, она его видела уже явно не первый раз за день.

Лербия, заметив направление ее взгляда, тоже нахмурилась и прошептала:— Ясарида, этот мужчина незаметно ходил за нами все время. Я не обращала внимания, думая, что он просто идет в том же направлении и удивлен твоему появлению, но…

— Слишком уже подозрительно. Да.

Ясарида больше ничего не сказала. Только чуть нахмурилась, покрепче перехватила посох и начала подгонять уставших учеников в сторону академии.

“Ну и денек”.

***

Он вернулся в общежитие позже остальных, потому что всю дорогу от площади плёлся в хвосте и делал вид, что никуда не торопится, хотя на самом деле просто не хотел идти рядом с ними и слушать их болтовню.

Рынок оставил в нём неприятный, тягучий осадок. Не потому что было плохо — наоборот, всё прошло гладко, даже слишком гладко, — а потому что он так и не получил того, за чем шёл. Оружейные лавки остались неизученными. Он успел лишь мельком заметить две секиры с интересной насечкой на древке и кинжал с рукоятью, обмотанной кожей, — и всё. Ясарида таскала его за рукав, как нашкодившего ребёнка, и от этого чувства — беспомощности, унижения, злости — у него до сих пор чесались кулаки.

Он толкнул дверь своей комнаты с силой, чуть не сорвав её с петель, и шагнул внутрь, готовый уже швырнуть сумку на пол, упасть на кровать и не думать ни о чём до утра. Но не успел.

Варга сидела на столе.

Она была точно такой же, как в прошлый раз — маленькой, пушистой, с хвостом, обёрнутым вокруг лап, и сумкой на животе, которая топорщилась от набитого письма. Она смотрела на него теми же чёрными бусинами глаз, и в этом взгляде было всё то же терпение, всё та же усталость существа, которое проделало долгий путь и теперь ждёт, когда его наконец отпустят. Джаварри замер на пороге, и в голове у него что-то щёлкнуло — глухо, раздражённо, как замок, который в очередной раз не хочет открываться.

Дежавю. Только в прошлый раз он был почти спокоен, а сейчас внутри всё кипело.

— Ты издеваешься, — сказал он вслух, обращаясь непонятно к кому — то ли к варге, то ли к тем, кто её присылал, то ли к самому себе. Варга не отреагировала. Она вообще, кажется, не понимала человеческую речь — просто сидела и ждала.

Джаварри закрыл дверь уже аккуратнее, сбросил сумку на пол и подошёл к столу. Он нетерпеливо вытащил письмо, сунул варге орешек, которые теперь всегда держал в кармане, — и та, довольная, свернулась клубком у ножки стола. Он развернул конверт, вскрыл его ногтем, даже не глядя на печать, — какая разница, какой дом, все они одинаковые, — и поднёс лист к свече, которую зажёг одним щелчком, уже привычно, не глядя.

Письмо было длинным, как и предыдущее. И начиналось точно так же — с этих бесконечных, витиеватых, пустых слов про «древний род», «честь короны», «будущее Салиго». Джаварри читал их и чувствовал, как раздражение, и без того клокотавшее внутри, поднимается всё выше, к горлу, к вискам, к пальцам, которые уже почти сжимали бумагу, готовые смять её и швырнуть в огонь. Он даже успел поднести лист к свече — пламя уже лизнуло край, — как вдруг его взгляд зацепился за строчку в середине.

И он замер.

Пламя дрогнуло, лизнуло бумагу ещё раз, но он уже не замечал этого. Глаза бежали по строкам, и с каждой прочитанной фразой внутри у него что-то обрывалось, как будто он шёл по знакомой дороге и вдруг провалился в яму, которой здесь никогда не было. Он перечитал. Потом ещё раз. Потом ещё, медленно, вдумчиво, и с каждым разом в груди становилось всё холоднее и пустее, будто кто-то выливал туда воду из проруби.

Впервые информация была не такой уж полезной. Но впервые она была о чем-то, что ближе чем “где-то в Салиго”.

Это было о том, кто сидел с ним в одном классе. Кто дышал с ним одним воздухом. Кого он видел каждый день.

Джаварри не знал, что с этим делать. Он не знал, как реагировать. Он не знал, что чувствует — злость, удивление, страх, — потому что все эти чувства были слишком мелкими для того, что сейчас ворочалось у него под рёбрами.

Джаварри сбил рукой пламя, чтобы сохранить письмо. Кажется, он впервые не сжёг письмо от этих людей. Он сложил лист пополам, потом ещё раз, и сунул за пазуху. Потом сел на кровать, уставился в стену и какое-то время просто сидел, не двигаясь.

Ему нужно было поговорить с Антерро. Срочно.

Он поднялся, накинув плащ, и затушил свечу. Бросив последний взгляд на спящую варгу, торопливо вышел в коридор.

Глава 14. Наследие

Тронный зал был пуст, и это было непривычно.

Обычно в это время здесь толпились просители, советники, стража и все те, кто считал своим долгом находиться поблизости от императора, чтобы вовремя вставить слово, подлизаться или просто напомнить о себе. Но сегодня император приказал никого не впускать, и зал погрузился в ту самую тяжёлую, звенящую тишину, которая бывает только в местах, где недавно было много людей.

Император сидел на троне, и лицо у него было таким же, как всегда — тяжёлым, усталым, будто каждый день он носил на себе груз, который с каждым годом становился всё больше. Возможно, что имперский венец, лежавший на его голове столько веков, дает о себе знать.

В центре зала, перед троном, на одном колене стоял человек. Не стражник и не придворный, а обычный человек в дорожной одежде, с пылью на сапогах и с тем особенным выражением лица, которое бывает у тех, кто только что проделал долгий путь и теперь ждёт, когда его наконец выслушают. У императора везде есть уши, везде есть те, кто предоставит информацию взамен на неприкосновенность семьи. У этого человека было особое задание, поэтому информацию император ждал с нетерпением.

Шпион был немолодым. Лет пятидесяти, может, больше — по лицу не поймёшь, потому что такие лица, как у него, встречаются у людей, которые всю жизнь провели в дороге и научились не показывать ни усталости, ни страха. Одет он был просто, но добротно: тёмная рубаха, кожаный жилет, штаны, заправленные в сапоги, и плащ, который знавал и дождь, и пыль, и ночные переходы. На поясе висел нож, но не для боя — для работы. Такие ножи берут с собой, когда режут верёвки, строгают палки для костра или чинят упряжь. Он стоял на одном колене, и в его позе не было ни подобострастия, ни гордости. Просто человек, который знает своё место и не пытается его изменить.

— Говори, — сказал император.

Шпион набрал воздуха и начал:

— Ваше величество, госпожа Ханкабатт готовится к практике вместе со своим классом. Всю эту неделю она проводила ежедневные тренировки для них. Сегодня они были на рыночной площади — закупали одежду, обувь, припасы. Как я понял, академия все оплатила из своего бюджета. Она сама следила за покупками. Дисциплина жёсткая, никого не отпускала от себя далеко. Кроме разве что помощника артефактора, который отправляется с ними в качестве технического специалиста. Но к ней тоже было особое отношение. Поговаривают, что эта девчонка пришла вместе с ней, когда бывший генерал вернулась после отшельничества, но достоверность подтвердить не могу, — он откашлялся и продолжил. — За покупками следила лично, проверяла каждую вещь, торговалась с торговцами, не позволяла ученикам разбредаться. Держит их в ежовых рукавицах. А еще мне показалось, что она к ним привязалась, — он помолчал, подбирая слова. — Больше ничего примечательного не было.

Говорил он ровно, без запинок, но и без желания понравиться. Он не пытался угадать, что император хочет услышать, и не пытался смягчить то, что видел. Он просто докладывал. Как докладывают о погоде или о ценах на зерно. И в этом было что-то, что вызывало уважение, — потому что в тронном зале редко встретишь человека, который не играет.

Император не сказал ничего. Он смотрел куда-то в сторону, поверх головы шпиона, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Потом он чуть шевельнул пальцами — короткий, ленивый жест, означавший «иди». Шпион поднялся и в поклоне, не поворачиваясь спиной, пошёл к выходу. После того, как двери захлопнулись за ним, воцарилась тишина.

И вот тогда, когда в зале не осталось никого, кроме императора, из-за трона — из самой ниши, которую любой на месте шпиона считал бы пустой, — вышла фигура.

Это был эльф. Высокий, худой, с кожей настолько бледной, что она казалась почти прозрачной, и с длинными, чуть заострёнными ушами, которые он не прятал. Одет он был в тёмную, струящуюся, дорогую мантию, и двигался тихо, почти беззвучно, как вода, которая течёт по камню. Он часто стоял рядом с императором, но мало кто слышал, как он говорил, всегда молчал так, что о нём забывали, и только теперь стало ясно: он молчал не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что предпочитал слушать.

А за одной из колонн, в тени, куда почти не попадал свет, стоял молодой человек.

Он не прятался — во всяком случае, не так, как прячутся воры или заговорщики. Он просто стоял там, где его не было видно, и, судя по тому, как уверенно он это делал, стоял так не в первый раз. Высокий, с прямой спиной, которую ему, видимо, вбили в детстве наставники. Одет дорого, но не броско: тёмно-синий камзол, расшитый серебряной нитью, светлая рубаха под ним, кожаные сапоги, начищенные до блеска, и кинжал в простых ножнах на поясе — без гербов и драгоценностей. Лицо правильное, почти кукольное, но с жёсткой линией подбородка. Глаза — голубые, ясные, внимательные. Волосы — светлые, коротко стриженые. Его никто казалось не замечал, но он видел все происходящее. Он уже слышал, что Ясарида вернулась, но подробностей никто рассказать не мог.

— План не сработал, — сказал советник, и голос у него был ровный, спокойный, как у человека, который не привык повышать тон, потому что от этого его слова не становились весомее. — Мы рассчитывали, что она придёт во дворец, встанет на колени и будет умолять за своих учеников.

Император пошевелился. Медленно, тяжело.

— Но она не пришла, — сказал он.

— Не пришла, — согласился советник. — И, судя по всему, не придёт. Она выбрала другой путь. Она идёт с ними. И судя по всему, не как сопровождающая, которая будет отсиживаться в стороне, а как наставник, который будет драться за каждого из них. Мы рассчитывали, что она не сможет сидеть на месте, видя несправедливость, но не учли, что она даже не попробует изменить наше решение. А еще не учли, что она к ним привяжется.

— Она всегда была упрямой, — сказал император, и в его голосе было что-то, чего шпион никогда раньше не слышал. Не злость и не раздражение, а что-то похожее на усталую, старую тоску.

— Упрямство — это то, что делает её опасной, — сказал советник. — И то, что делало бы её полезной, пляши она под нашу дудку. Сейчас она — проблема. Если вдруг она решит пойти против короны, то просто так мы не избавимся от нее. Она известна и уважаема во многих кругах. Поэтому стоит ее взять под контроль.

Он помолчал, и в его голосе появилась лёгкая, почти незаметная тень.

— Мы можем попробовать надавить ещё раз. Через академию, директора. Через кого-то из учеников. Нынешняя угроза для учеников недостаточно веская. У них неплохие шансы вернуться живыми, и ведьма прекрасно это знает. Нужно поставить все так, чтобы угроза для детей была значительнее.

— Нет, — сказал император. И это было сказано так, что советник тут же замолчал. — Пусть делает, что хочет. Если она не пришла умолять — значит, не придет. Мы не будем загонять её в угол. По крайней мере, не сейчас.

Советник склонил голову. Медленно, так, как склоняют голову перед тем, чью волю признают, но не разделяют. И было видно, что этот эльф — не просто советник. Он тот, кого император действительно слушает, чей голос имеет больший вес, чем чей-либо еще.

Эльф сделал шаг вперёд — ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем позволял этикет. И на секунду его рука, тонкая, длинная, с бледными пальцами, легла на плечо императора. Не сильно и не властно, но в этом прикосновении было что-то, от чего воздух в зале стал тяжелее. Император на мгновение замер, и его глаза — молодой человек видел это отчётливо — на секунду стали пустыми. Не закрылись и не затуманились, а именно опустели, как будто из них вынули всё, что делало их живыми, и оставили только оболочку. Взгляд был направлен вперёд, но не видел ничего. Дыхание стало ровным и медленным, как у человека, который спит с открытыми глазами. И в этой пустоте не было ни покоя, ни облегчения — только отсутствие.

Это длилось всего секунду. Может, меньше. Потом советник убрал руку, и император моргнул, и его взгляд снова стал осмысленным.

Видя это, молодой человек за колонной сжал кулак. И сделал себе зарубку на будущее: разобраться в этом. Потому что то, что он сейчас увидел, было важнее всего, что он слышал.

Советник отошёл в сторону, снова растворяясь в тени, и вот тогда мужчина повернул голову к колоннам.

— Долго ты там собираешься стоять? — спросил он.

Молодой человек вышел из тени. Не спеша, не прячась больше, но и не торопясь — он не удивился, что его заметили. Если бы он хотел никто бы даже и не заподозрил его присутствие.

— Отец, — молодой человек склонился в поклоне.

Император поднял на него глаза. Долго смотрел, и в этом взгляде было столько всего сразу — усталость, раздражение, может быть, что-то похожее на нежность, — что молодой человек на секунду замер, не зная, как продолжить. Но он привык играть и привык выигрывать.

— Я слышал, — сказал он, — про Ханкабатт и практику.

Император молчал, дожидаясь продолжения. Не просто так же наследный принц завел этот разговор.

— Позволь мне поехать, — сказал молодой человек. — Я прослежу за ними. Разведаю обстановку на границе, заодно присмотрю за этим классом. Если она не пришла сюда, это не значит, что мы не должны знать, что там происходит.

Он говорил ровно, спокойно, без нажима — так, как учили его наставники по дипломатии.

Император долго молчал, взвешивая все “за” и “против”. А потом — молодой человек видел это по его лицу — что-то в нём дрогнуло.

— Поезжай, — сказал он. — Но помни: империи нужен наследник. Не трать свою жизнь понапрасну.

Молодой человек кивнул и поклонился. Развернулся и пошёл к выходу. В груди у него что-то сжималось, горячее и нетерпеливое, как у ребёнка, который знает, что скоро увидит то, что ждал очень, очень долго.

Двадцать лет.

Он не видел её двадцать лет.

***

Он нашёл Антерро на западной башне.

Это было единственное место в академии, где брихт появлялся чаще, чем в своей комнате, и куда почти никто не заходил, потому что подъём был крутой, а с высоты открывался вид на столицу — на черепичные крыши, на узкие улицы, на огни, которые зажигались в окнах с наступлением темноты. Антерро сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел вниз, и его силуэт в свете луны казался почти призрачным — серебристые волосы чуть блестели, да белые крылья, сложенные за спиной, выделялись на фоне ночи, как куски мела на грифельной доске.

Джаварри поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо, и всё равно каждая ступенька скрипела под его сапогами, и этот скрип отдавался в тишине башни громко, как удары молотка по гвоздю. Антерро не обернулся. Он вообще редко оборачивался на шум, — то ли не слышал, то ли не считал нужным реагировать, то ли просто был где-то далеко, в своих мыслях, куда не долетали звуки внешнего мира.

— Бессонница? — спросил Джаварри, останавливаясь в паре шагов.

Антерро медленно повернул голову. Его единственный глаз — чёрный, неподвижный — смотрел на Джаварри без удивления, без раздражения, без интереса. Второй, белый и незрячий, был прикрыт волосами, и от этого лицо казалось ещё более чужим, чем обычно.

— Я не хочу спать, — сказал он тихо. — Я смотрю.

— На что?

— На город. На огни, — он помолчал. — Там внизу жизнь. Люди ходят, разговаривают, ссорятся, мирятся. А здесь тихо. И можно делать вид, что тебя не существует.

Джаварри усмехнулся. Криво, без веселья. Он не знал, как начать разговор, который пришёл вести, и от этого чувствовал себя неуютно — как человек, который держит в руках что-то хрупкое и боится раздавить.

— Я пришёл не просто так, — сказал он наконец.

Антерро молчал. Он умел молчать так, что это не казалось неловким. Просто тишина. Просто время, которое течёт мимо.

Джаварри вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист. То самое письмо, которое он не сжёг. Он не стал его разворачивать сам, просто протянул Антерро, и в свете луны бумага казалась серой, почти неразличимой.

— Прочитай, — сказал он. Слова не шли на язык, и он предпочел просто предоставить информацию, а дальше уже действовать по ситуации.

Антерро посмотрел на письмо. Потом перевел взгляд на Джаварри. Развернул медленно, аккуратно, как разворачивают что-то, что может рассыпаться в руках. И начал читать.

Сначала ничего не происходило. Антерро читал, и его черты оставались такими же, как всегда, — спокойными, отстранёнными, будто он смотрел сквозь строки куда-то далеко. Но постепенно, строка за строкой, что-то начало меняться. Сначала чуть дрогнули брови, сузился зрачок. Потом побелели костяшки пальцев, сжимавших бумагу. И когда он дочитал до конца, лицо у него было таким, каким Джаварри не видел его ни разу за всё время, что они учились вместе.

Он не был спокойным или отстранённым. В нём была ярость — тихая, глубокая, как подземная река, которая не шумит, но размывает камень. И под этой яростью, где-то на самом дне, пряталось что-то ещё. Что-то, что Антерро, видимо, сам не ожидал в себе найти. Страх. Или растерянность. Или то и другое сразу.

Он пробежался по строкам еще несколько раз, убеждаясь в том, что зрение его не обманывает. Сложил его, медленно, очень аккуратно, и поднял глаза на Джаварри.

— Это правда? — спросил он. Голос был ровный, но в нём звучала растерянность.

— Насколько я могу судить — да, — сказал Джаварри. — Это писали люди, которые знают, о чём говорят.

Антерро смотрел в пол. Его пальцы, всё ещё сжимавшие письмо, чуть подрагивали, и Джаварри впервые увидел, что этот брихт, оказывается, умеет чувствовать. Просто не показывал. Носил всё в себе, как носят камень за пазухой, — тяжело, но привычно.

— Значит, меня должны были убить, — сказал Антерро наконец. — Но не потому что я слабый. Не потому что я не выжил бы. А потому что кто-то когда-то испугался, что я… что кто-то из нас… — он замолчал. Смотрел в стену, и в единственном зрячем глазу металось что-то, чего Джаварри не мог прочитать.

— Да, — сказал он просто. — Все из-за пророчества, которое понтифик получил однажды. “Белое крыло, что не знало неба, коснётся венца, что хранит гора…”

— “Не меч, но судьба, не огонь, но время сметут того, кто правил вчера”, — закончил за него Антерро. — Все это только потому, что страх потерять трон сильнее человечности.

Антерро закрыл лицо руками. Долго сидел так. Потом отнял руки и посмотрел на Джаварри, и в этом взгляде было столько всего сразу — злость, растерянность, страх, ярость, — что, казалось, он сам не знает, что с этим делать.

— Это нормально, — спросил он вдруг, — что я теперь не знаю, что делать? Что я зол? Я ведь не злился, когда узнал, что нас убивают, потому что мы слабы. Хотя по сути это мало что меняет. Убийство есть убийство. Но мне было проще оправдать эти убийства по такой причине. Ведь и я сам тоже слаб, моя жизнь — сплошные мучения. Поэтому понимал, что обрекать других на такое существование…

Джаварри смотрел на него. И вдруг, неожиданно для самого себя, улыбнулся. Не криво. Не горько, а искренне.

— Да, — сказал он. — Конечно, нормально. Я вот, например, ненавижу своего отца, но не за то, что он отказался от меня, а потому что он ужасная личность. Не как отца, а как короля. Так что, можно сказать, мы в одной лодке.

Антерро смотрел на него долго. А потом — впервые за всё время, что Джаварри его знал, — что-то похожее на улыбку тронуло его губы. Слабое, почти незаметное. Эта была скорее улыбка облегчения.

Они сидели на подоконнике западной башни, и ночь за окном была тихой и тёплой, и где-то далеко внизу, в столице, гасли последние огни. Антерро говорил медленно, тихо, как будто каждое слово давалось ему с трудом, и Джаварри слушал, не перебивая, потому что понимал: то, что сейчас происходит, — не обычный разговор.

— Многие удивляются, когда видят живого белокрылого брихта. Меня должны были убить, — сказал Антерро, глядя в окно. — В тот же день, когда я родился. Я был белокрылым, а белокрылых не просто убивают, а приносят в жертву. Это ритуал во славу дракона. И перед тем, как принести в жертву, ставят клеймо. Метку жертвы. Чтобы драконы знали, кого принимают.

Он помолчал, и Джаварри увидел, как его пальцы чуть сильнее сжали край подоконника.

— Мне поставили клеймо сразу после рождения. Говорят, что такие, как я, не выживают после этого. Слишком слабые. Но я выжил. И тогда один брихт, кто был при храме, пожалел меня. Он завернул меня в тряпки, отнес в общину виряв подальше от Нубарри. Вирявы не любят брихтов, но детей не бросают. Меня растили при храме. Это не было счастливым детством, но всяко лучше смерти. И мне постоянно напоминали это. Что я жив только потому что они пожалели меня.

Он замолчал ненадолго, и Джаварри не торопил его. В башне было тихо, только ветер шевелил ставни, да где-то внизу, на улицах столицы, лаяла собака.

— А потом мне подрезали крылья, — сказал Антерро ровно. — Я не помню, кто именно. Помню только, что это было в храме, и что мне сказали, что так надо. Что белокрылый не должен летать. Мне перерезали сухожилия, и с тех пор я не могу даже шевелить крыльями. Они просто висят за спиной, как два куска мяса. Иногда я забываю, что они у меня вообще есть. А иногда вспоминаю — и тогда становится трудно дышать. Не понимаю, почему они оставили их вообще. Могли просто отрезать, чтобы они не висели грузом напоминания о том, что мне могло быть доступно. Возможно, в этом и была суть.

Джаварри смотрел на него, и в груди у него что-то сжималось, тяжелое и холодное. Он много чего слышал о белокрылых. Например, что они никогда долго не живут, что все они умирают после рождения. Одно дело — слышать ложь и думать, что это правда. И совсем другое — узнать как все в действительности. И ужасно осознавать, что избежав участи умереть, Антерро так и не ощутил свободы. Говорят, что нелетающие брихты — ходячие покойники, ведь воздух и небо — их суть.

Джаварри не стал ничего говорить. Не стал утешать. Просто сидел рядом, и этого было достаточно. Антерро, кажется, и не ждал утешения. Он просто хотел, чтобы кто-то услышал.

Прошло какое-то время, прежде чем Джаварри заговорил сам. Просто чтобы заполнить тишину чем-то настоящим. Утешений не требовалось, а молчать казалось неправильным.

— Моя мать — служанка, — сказал он. — Она эльфийка, но кожа у неё тёмная, намного темнее, чем у тех, кто считается «чистым». Она всю жизнь работала в доме моего отца. Стирала, убирала, готовила. Он её даже не замечал, пока не решил, что она достаточно красива для одной ночи. Результатом этой ночи стало мое рождение. И он меня не признал, потому что я бастард. Потому что я грязь. Потому что чистота крови для них важнее живых детей.

Он вытащил руку из-под плаща и показал браслет — серебряный, с тёмными камнями, потёртый на краях, но тщательно отполированный.

— Это мне подарила матушка на поступление в академию. Она копила на него несколько лет. Не ела, не спала, брала дополнительные смены, лишь бы только накопить. Когда она мне его отдавала, у неё руки тряслись. Она сказала: «Это тебе. Чтобы ты был не хуже других. Чтобы ты знал, что ты чего-то стоишь», — он усмехнулся, криво, без веселья. — Я ношу его каждый день, чтобы действительно не забыть.

Он замолчал, и Антерро смотрел на браслет долго, внимательно, как смотрят на что-то, что имеет цену не в деньгах, а в чём-то другом.

— Я хочу купить ей дом, — сказал Джаварри. — Она всегда мечтала о доме у моря. Говорила, что если бы у неё было море, она была бы счастлива. Она никогда его не видела. Всю жизнь прожила в доме, где работала. Всю жизнь прислуживала. Я хочу, чтобы она хоть раз в жизни почувствовала себя не служанкой. Хотя бы раз.

— Поэтому ты периодически пропадаешь? Подрабатываешь? — спросил Антерро.

— Да. По ночам, в основном. Иногда таскаю ящики, иногда пишу письма для неграмотных, иногда делаю что-то по мелочи. Из-за этого иногда прогуливаю пары, и у меня репутация бездельника.

— А что ты намерен делать дальше? — сказал Антерро.

— Хочу убить отца, — сказал Джаварри. — Не потому что он меня не признал или бросил мою мать. А потому что он одобряет убийства таких, как ты. Потому что он позволяет ставить эксперименты над живыми существами. Из-за него появились бескуды, обреченные страдать. Потому что он сидит на троне и делает вид, что всё в порядке, пока его подданные гниют заживо. Я хочу занять его место и всё это прекратить.

— Не знаю, чего хочу я. Просто хотелось бы прекратить убийства. Не горю желанием садиться на трон да и лить кровь, чтобы что-то поменять не вижу смысла. Я бы хотел изменить законы без кровопролития, если это в моих силах. И так уже слишком много погубленных жизней.

Джаварри кивнул. Он не знал, что тут можно сказать, он бы на его месте желал смерти и мести.

Они сидели на подоконнике, и ночь за окном была тихой и тёплой, и где-то далеко внизу, в столице, гасли последние огни. Каждый из них не обрел друга, не обрел соратника. Но и одними они теперь не были.

Антерро смотрел на город внизу. Джаварри смотрел на небо. И оба молчали. И в этом молчании не было ничего лишнего.

Глава 15. Эхо прошлого

Дирижабль ждал их на восточной площадке академии, и Ясарида остановилась в нескольких шагах, разглядывая его так, как разглядывают незнакомого зверя, — с настороженностью и лёгким недоверием. Это была не та громоздкая махина, которую она видела на картинках в учебниках: обтекаемый корпус из тёмного дерева, окованный серебристыми полосами металла, гондола под ним, похожая на перевёрнутую каплю, и медленно вращающиеся лопасти на корме, которые двигались не от пара и не от ветра, а от тонкой сети рун, оплетавших весь каркас, как вены на теле. Магия и техника переплетались в нём так плотно, что уже невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое, и от этого дирижабль казался живым существом, которое дремлет, пока его не разбудят.

— Это что за монстр? — спросил Рейес, подходя ближе и запрокидывая голову.

— Это транспорт, — сказала Ясарида. — И если ты будешь себя вести как обычно, я посажу тебя в мешок и привяжу к балласту снаружи, чтобы проветрить твои извилины.

— Какие именно? Госпожа Ханкабатт, вы про мозг или кишечник? — отшутился тритон, но в голосе его не было прежней лёгкости, и Ясарида отметила это про себя. Отвечать она ничего не стала.

Фельким уже поднимался по трапу, неся на плече два мешка — свой и Ребона, — и Ребон семенил рядом, прижимая к груди блокнот и что-то тихо бубня себе под нос. Нета шла чуть позади, и её косы, уложенные вдоль головы, чуть подрагивали при каждом шаге, и в них всё ещё блестели бусины, вплетённые Рейесом. Джаварри и Антерро держались вместе, но не рядом — на расстоянии шага. Лербия замыкала шествие, и её фартук был перекинут через руку, а в другой она несла небольшой саквояж с инструментами, который она бы никому не доверила нести.

Ясарида поднялась последней. Внутри было тепло, пахло воском и старым деревом, вдоль стен тянулись узкие скамьи, обитые тёмной тканью, а между ними стоял длинный стол, привинченный к полу. Окна были широкими, с толстыми стёклами, и за ними медленно проплывали стены академии, которые становились всё меньше и меньше, пока не превратились в тонкую полоску на горизонте.

— Рассаживайтесь, — сказала Ясарида. — Лететь нам до вечера. Кто хочет спать — спит. Кто хочет есть — ест. Кто хочет ныть — молчит. Это правило особенно касается тебя, Рейес.

— Я вообще-то хотел спросить, есть ли тут что-нибудь от укачивания, — сказал тритон, и его лицо было на удивление серьёзным. — Я впервые лечу. Мне казалось, это будет весело, но уже сейчас мне кажется, что мой желудок хочет показать свой внутренний мир всем присутствующим.

— Дыши глубже, — сказала Нета, не глядя на него. — И не смотри вниз, лучше — на горизонт.

— А если там ничего нет? Могу я смотреть на тебя всю дорогу? — Рейес нарочито поиграл бровями.

— Тогда закрой глаза и, желательно, рот. Авось поможет, — после этого Нета села на скамью.

Фельким устроился у окна, вытянув длинные ноги, и Ребон сел рядом, привалившись к брату и закрыв глаза. Его очки съехали на нос, блокнот лежал на коленях. Он не спал три дня. Фельким опустил руку ему на плечо, придерживая, чтобы он не сполз, и это движение было настолько привычным, что казалось, он делал его тысячи раз.

— Он работал почти без сна, — сказал Фельким тихо, обращаясь к Ясариде. — Три ночи подряд. Я говорил ему, чтобы он лёг отдохнуть, но его разве переубедишь?

— Это в его духе, — отозвалась Ясарида. — Пусть поспит. Ему ещё пригодится свежая голова.

Джаварри и Антерро устроились в дальнем конце гондолы, у стены. Лербия села чуть в стороне, у окна, и какое-то время просто смотрела на проплывающие внизу поля. Ясарида уже собиралась пройти дальше, как вдруг Ребон открыл глаза, словно его выдернули из сна. Он посмотрел на всех, потом на блокнот у себя на коленях, и вдруг сказал — громко, так, что услышали все:

— У меня есть кое-что для вас.

Все обернулись. Ребон вытащил из сумки небольшой мешочек и высыпал на стол несколько браслетов — тёмных, кожаных, с гладкими камнями, вправленными в оправу.

— Это то, о чём я говорил, — сказал он. — Помните, я просил Лербию сделать браслеты с информацией? Здесь всё: карта Далликара, места прорывов, вся информация по тварям, которую я смог найти. Каждый браслет связан с остальными. Если один узнает что-то новое и добавит в информационный накопитель, остальные тоже это увидят.

— То есть мы можем общаться на расстоянии? — спросил Джаварри, беря один из браслетов и поворачивая его в руках.

— Да, но только пока мы не сильно далеко друг от друга. Это не вестник, это что-то вроде общей тетради, только в камне, — Ребон помолчал. — Лербия, объясни лучше ты. Ты это делала.

Лербия подняла голову от окна, и Ясарида заметила, как она чуть удивилась тому, что её позвали. Но она подошла к столу, взяла один из браслетов и надела его на запястье.

— Смотрите, — сказала она. — Вот здесь, сбоку, маленькая руна. Если провести по ней пальцем, камень открывается. Вот так.

Она провела пальцем, и камень на браслете слабо засветился, и над ним, прямо в воздухе, появилось изображение карты — тонкое, прозрачное, как будто нарисованное светом на стекле.

— Здесь можно смотреть карту, — продолжила Лербия. — А еще, — она коснулась другого края камня, — можно оставить пометку. Или сообщение. Остальные увидят. А с этой стороны справочник по тварям.

— А если мы разделимся? — спросил Фельким.

— Тогда связь оборвётся. Но карта останется. И пометки останутся. Просто новые не появятся, пока вы не вернётесь в зону действия основного камня у Ребона.

Рейес уже нацепил браслет на руку и с любопытством вертел его, пытаясь открыть камень. У него не получалось.

— Я что-то делаю не так, — сказал он.

— Ты делаешь всё не так, — сказала Нета, взяв свой браслет и открыв карту с первого раза. — Удобно!

— Ладно, это вылядит круто. Я хочу такой же, но с картой, где отмечены все трактиры на пути.

— На пути к границе нет трактиров, — сказал Ребон сквозь сон. — Там вообще ничего нет.

— Тогда я хочу трактир с собой.

Рейес всё ещё возился с браслетом, пытаясь открыть камень, и у него это получалось из рук вон плохо. Нета, которая уже успела пролистать карту, смотрела на его мучения с выражением человека, который видел много глупостей, но эта его особенно поражала.

— Ты в прошлый раз говорил, что у тебя ловкие пальцы, — сказала она, на что Ясарида удивленно выпучила глаза и с осуждением посмотрела на Рейеса. — Я начинаю сомневаться.

— У меня ловкие пальцы, — отозвался Рейес, не отрываясь от браслета. — Просто этот камень меня не любит.

— Или ты просто недостаточно развит? — в голосе слышалась явная насмешка, поэтому Рейес даже не думал обижаться. И вовсе это не потому, что Нете он готов простить все.

— Или мы просто несовместимы. Бывает.

Фельким, который до этого молча наблюдал за ними, хмыкнул.

— Если ты его сломаешь, — сказал он, — Ребон тебя убьёт.

— Ребон меня не убьёт. Ребон слишком добрый, — несмотря на слова, в голосе слышалась неуверенность.

— Ребон — не убьет, — подала голос Ясарида. — Но Лербия делала эти браслеты три дня. И если ты сломаешь один из них, она может подумать, что ты не шибко нужен на этой практике, и придушит во сне. А Ребон с удовольствием ничего не заметит, да еще и предварительно составит пошаговый план с устранением твоего тела. Я, конечно, буду против, ведь нужно как-то будет объяснить в отчете твою неожиданную кончину.

Рейес замер и посмотрел на Лербию. Та стояла у окна и, казалось, не слушала их, но уголок её губ дрогнул — она слышала.

— Она не сделает так, — сказал Рейес уверенно. — Она добрая.

— Я не добрая, — сказала Лербия, не оборачиваясь. — Я просто не люблю, когда ломают то, что я делала.

— Вот видишь, — сказал Фельким.

— Что видишь? Она только что сказала, что не добрая, а это значит, что она всё равно сделает мне второй браслет. Просто будет ворчать.

— Логика у тебя, как у пьяного тритона.

— Я и есть тритон, — не отвлекаясь от браслета сказал тот.

— У всех свои недостатки, — на это Рейес поднял полный возмущения взгляд.

Нета согласна фыркнула. Ребон, который начал просыпаться, поднял голову с плеча брата и посмотрел на них мутным взглядом.

— Что я пропустил? — потирая глаза спросил человек.

— Рейес не может открыть браслет, — сказал Джаварри, который до этого молчал, но теперь, кажется, тоже включился в разговор. — И утверждает, что это не его вина.

— Это всегда не его вина, — сказала Нета.

— Меня оклеветали!

— Тебя никто не клеветал. Ты просто не умеешь обращаться с вещами.

— Я умею обращаться с вещами! Я просто не умею обращаться с этой конкретной вещью, — в голосе слышалось столько негодования и детской обиды, что Нете стало неловко.

— Тогда дай её мне, — сказала Нета, протягивая руку.

Рейес посмотрел на неё, потом на браслет, потом снова на неё. И вдруг улыбнулся — не нагло, а как-то по-другому, мягче.

— А что мне за это будет?

— Ничего. Просто Лербия тебя не придушит во сне за поломку, — сказала она с милой улыбкой, и ее зрачки сузились, превращаясь почти в две тонкие ниточки.

— Это уже награда, — с настороженностью сказал тритон и положил браслет в протянутую руку. Выражение у вирявы было, несмотря на улыбку, довольно зловещее. Нета провела пальцем по руне, и камень открылся с первого раза. Рейес смотрел на это с выражением человека, который только что узнал, что его обманули.

— В чем секрет?!

— Я просто имею мозги, — насмешливо произнесла вирява. — А еще не в первый раз держу в руках артефакт.

— И не помогла?

— Ты не просил.

— Я спрашивал!

— Ты спрашивал, как открыть. А не просил показать и помочь, — в голосе Неты слышались нотки самолюбия.

— Это одно и то же!

Ребон, который к этому моменту окончательно проснулся, сел прямо и потёр глаза под очками.

— Она права, — сказал он. — Это разные вещи.

— Ты на её стороне? Предатель.

— Я не предатель. Я просто вижу, что ты неправ.

— Я не неправ! Я просто не понял!

— Ты не понял, потому что не спросил, — сказала Нета, возвращая ему браслет. — Держи. И в следующий раз спрашивай.

Рейес взял браслет и посмотрел на него с таким видом, будто это была не вещь, а личный враг.

— Я запомню это, — сказал он.

— Что именно?

— Что ты меня унизила перед всеми.

— Я тебя не унижала. Я тебе помогла! — в голосе вирявы проскользнула обида.

Фельким вздохнул.

— Если ты будешь со всеми спорить до самой границы, я выброшу тебя из дирижабля. И госпожа Ханкабатт мне поможет.

— Это будет жестоко, — сказал Рейес.

— Не больше, чем твои возгласы. Из-за тебя Ребон опять проснулся.

Джаварри, который до этого стоял в стороне и молчал, вдруг сказал:

— Если он выкинет тебя, я не буду скучать.

— Никто не будет скучать, — сказала Нета. — Мы все будем рады.

— Я буду скучать, — сказал Ребон.

— Ты вечно всех жалеешь, — сокрушенно качая головой, сказал Фельким.

— Я не жалею. Я просто не хочу, чтобы кого-то выкидывали из дирижабля.

— Даже Рейеса? — удивленно протянул Джаварри.

— Даже Рейеса.

— Спасибо, — сказал Рейес. — Хоть кто-то меня ценит, — и театрально прослезился.

— Я не ценю. Просто думаю, что зашить тебе рот более целесообразно, — на это Рейес, казалось, втянул слезу обратно.

Лербия в это время отошла от окна и вернулась к столу. Она посмотрела на них — на всех, кто спорил, смеялся, перебивал друг друга, — и в её глазах было что-то, чего Ясарида не видела раньше. Что-то простое и теплое. Как будто она впервые почувствовала, что находится не среди чужих.

— Если вы закончили, — сказала она, — я могу показать, как правильно всем этим пользоваться. Это не так сложно, как кажется.

— Покажи, — сказал Фельким. — А то некоторые до сих пор не поняли.

— Некоторые — это Рейес? — спросил Ребон.

— Ну а кто же еще? — пробормотала Ясарида.

— Во-первых, я здесь, а во-вторых, я все слышу!

— Меня расстраивает только первый факт, — Ясарида прикрыла глаза.

Лербия улыбнулась — слабо, но по-настоящему, — и начала объяснять. Даже Джаварри, который обычно не слушал никого, кроме себя, внимательно следил. Даже Антерро, который, казалось, вообще не понимал, зачем ему браслет, но всё равно сидел и смотрел.

И в этот момент Ясарида поняла: они больше не просто класс. Не просто группа учеников, которых скинули в одну комнату и сказали «живите». Они стали чем-то другим. Чем-то, что ещё не имело названия, но уже было. Что-то среднее между семьёй и командой. Что-то, что держится на шутках, на спорах, на привычке перебивать друг друга и на том, что никто не уходит. Она и не заметила, насколько быстро они все сдружились во время тренировок.

Она отвернулась к окну, чтобы никто не увидел её лица. И в этот момент за стеклом показался Далликар.

Лербия чуть улыбнулась и отошла от стола, возвращаясь к окну. Но прежде чем сесть, она остановилась рядом с Антерро и Джаварри.

— Вы еще не взяли свои браслеты, — сказала она.

Джаварри молча взял браслет и надел его. Антерро — тоже, но медленно, как будто раздумывал. Он посмотрел на камень, потом на Лербию.

Ничего не сказал, но Ясарида видела, как он чуть расслабил плечи. Неужели он боялся, что для него решили не делать браслет, из-за его отстраненности от всей команды?

Ребон в это время снова уткнулся в блокнот, и Ясарида, проходя мимо, заглянула через плечо. На странице были всё те же карты и пометки, но теперь к ним добавились новые — маленькие, аккуратные, сделанные уже в дирижабле.

— Тебе не пора ли поспать больше, чем пять минут? — спросила она.

— Ага, — сказал он, не поднимая головы. — Я хочу закончить до того, как мы приземлимся. Там ещё пара мест, которые я не успел проверить.

— Ты решил, что бессмертный? — Ясарида нахмурилась. — Тебе нужен сон.

— Знаю. Но если я не закончу сейчас, потом будет некогда.

Ясарида не стала спорить. Она просто села напротив и какое-то время молча смотрела, как он работает. А потом сказала:

— Давай сюда свои бумаги.

Ребон поднял голову.

— Что?

— Дай блокнот. Я допишу. Ты в это время ляжешь, закроешь глаза и откроешь их только когда приземлимся. Это называется "сон". Такая необходимая штука для любого живого существа, чтобы не помереть, знаешь?

Он смотрел на неё долго, и в его глазах было что-то, чего Ясарида не ожидала увидеть, — благодарность. Не за то, что она предложила помощь. За то, что она заметила, что он устал.

— Спасибо, — сказал он тихо, и отдал блокнот.

Ясарида взяла его и открыла на той странице, где он остановился. Пометки были аккуратные, ровные, но её взгляд зацепился за одну из них — маленький крестик у южной границы, обведённый дважды.

— Что это? — спросила она.

— Место, где прорыв был особенно сильным, — сказал Ребон, уже закрывая глаза. — Там погибло много стражников. Я не знаю почему, но твари шли именно туда.

Ясарида кивнула и сделала пометку. Она не знала, что это значит, но понимала: если Ребон это заметил, значит, это важно.

***

К полудню дирижабль вышел к границе Карагиума, и пейзаж за окном начал меняться — поля стали суше, деревья реже, а воздух, казалось, стал тяжелее, хотя стекло было толстым и запахи снаружи почти не проникали внутрь. Ясарида встала и прошлась по гондоле, проверяя, всё ли в порядке.

Джаварри и Антерро всё ещё сидели в дальнем конце, но теперь они не молчали. Они разговаривали. Негромко, но Ясарида слышала обрывки: Джаварри объяснял, как расставленны посты, чтобы твари не обошли их с флангов, а Антерро кивал и иногда вставлял что-то своё. Ясарида не стала вмешиваться. Она просто постояла рядом, слушая, и отметила, что эти двое неожиданно подружились.

У Фелькима и Ребона она задержалась дольше. Ребон спал, свернувшись калачиком на плече брата, и его очки съехали окончательно, а на щеке отпечаталась складка от ткани. Фельким смотрел в окно.

— А ты чего не спишь?

— Я по крайней мере поспал ночью немного. Я не устал.

— Это неправда. Ты просто не хочешь признаваться.

Фельким чуть повернул голову и посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то похожее на уважение.

— Ладно, возможно, я устал, — пробормотал он. — Попробую уснуть.

Ясарида сделала вид, что поверила, кивнула и пошла дальше.

***

Ближе к вечеру за окнами показался Далликар. Сначала это была просто полоса земли, которая отличалась от всего, что они видели раньше, — серо-коричневая, выжженная, с редкими пятнами зелени, которая цеплялась за жизнь там, где её быть не должно. Потом стали видны дома — низкие, покосившиеся, сложенные из чего попало. Между домами тянулись вытоптанные тропы, по которым ходили люди, похожие на тени. И над всем этим висел запах, который проходил даже через толстое стекло: запах гари, пыли и чего-то ещё, что Ясарида не могла назвать, но что она помнила слишком хорошо.

Рейес перестал жаловаться на укачивание и подошёл к окну, встав рядом с Нетой. Некоторое время они молчали, а потом он сказал тихо:

— Я думал, тут как-то получше.

— Дальше будет еще хуже, как я понимаю, — сказала Нета. — Мы ещё даже не приземлились.

Джаварри и Антерро тоже подошли к окну. Фельким чуть подвинулся, чтобы Ребон, который только что проснулся и протирал глаза, тоже мог видеть, и Ребон, надев очки, долго смотрел вниз, а потом удивленно сказал:

— Здесь нет стен. Совсем. Только редкие башни по краям и насыпь.

— Это не город, — сказала Ясарида, подходя к ним. — Это территория. Люди живут здесь, потому что больше негде. А башни — это посты. Там стоят стражи, которые смотрят за границей.

— И насколько тщательно смотрят? — спросил Рейес.

— Увы, недостаточно.

Лербия стояла в стороне, у самого окна, и её лицо было таким, каким Ясарида не видела его ни разу за всё время, что они были знакомы. Не страх или печаль. Что-то более глубокое и более старое — как будто она смотрела не на Далликар, а на собственное прошлое, которое лежало перед ней открыто раной.

Ясарида подошла к ней и встала рядом, не говоря ни слова. Она не спрашивала, что с ней. Она просто была рядом. И Лербия, почувствовав это, чуть расслабила плечи, но ничего не сказала. Не сейчас.Дирижабль коснулся земли мягко, с едва слышным скрипом дерева и металла, и на несколько секунд в гондоле стало тихо. Потом лопасти замедлили вращение, руны на корпусе погасли одна за другой, и трап с глухим стуком опустился на утоптанную землю посадочной полосы.

— Приехали, — сказала Ясарида, поднимаясь. — Выгружаемся. Осторожно, не толкайтесь. Если кто-то упадёт с трапа, я не буду его ловить, а в отчете напишу, что так и было.

Фельким спустился первым, неся на плече оба мешка, и Ребон семенил за ним, озираясь по сторонам с таким видом, будто пытался запомнить каждую трещину в земле. За ними вышли Нета и Рейес — тритон всё ещё был бледным, но уже выглядел не так плохо, как в дирижабле. Джаварри и Антерро спустились последними из учеников, держась всё так же — на расстоянии шага. Лербия вышла предпоследней. Она ступила на землю Далликара, и Ясарида увидела, как её плечи чуть напряглись, а пальцы сжали лямку саквояжа. Но лицо осталось спокойным.

Ясарида спустилась последней и остановилась на краю полосы, оглядываясь.

Далликар был именно таким, каким она его помнила. Низкие дома, сложенные из чего попало, — из серого камня, из тёмного дерева, из кусков ржавого металла, которые когда-то были частью чего-то большего, но теперь торчали из стен, как обломки костей. Улицы вились между домами, вытоптанные, пыльные, и по ним ходили зверолюды. Они не смотрели на приезжих. Они вообще не смотрели по сторонам. Просто шли куда-то, неся воду, дрова, мешки с чем-то, и их лица были такими же серыми, как земля под ногами.

За домами темнел земляной вал с редкими сторожевыми башнями. А ещё дальше начиналось то, что не имело названия. Просто серое, безжизненное пространство, которое уходило к горизонту и терялось в дымке.

— Это... — начал Рейес, но не договорил.

— Это Далликар, — сказала Ясарида. — Ты хотел увидеть мир. Вот он. Не благодари.

Тритон молчал. Молчала и Нета. Фельким стоял и смотрел на дома, и в его красных глазах было что-то, чего Ясарида не видела раньше. Джаварри нахмурился, и его бледное лицо стало ещё бледнее. Антерро смотрел вниз, на землю, и его единственный глаз был широко раскрыт.

Ребон подошёл к Ясариде и тихо сказал:

— Госпожа Ханкабатт, тут недавно был прорыв. Видите, вон там, у дальнего вала, земля свежая, ещё не заросла. И башня справа повреждена.

— Вижу, — сказала Ясарида. — Держи это в голове. Потом расскажешь остальным.

Ребон кивнул и отошёл.

И тут в небе послышался шум.

Это был другой звук — не тот, что издавал их дирижабль, а более глубокий, более тяжёлый. Ясарида подняла голову и увидела, как со стороны столицы приближается дирижабль с гербом империи на борту — тёмно-красный, с золотой окантовкой. Он приземлился чуть в стороне, на соседней полосе, и из него вышли стражники — безликие, в одинаковых доспехах, они быстро построились в две шеренги и замерли. А потом из гондолы вышел он.

Молодой человек. Высокий, с прямой спиной, одетый в тёмно-синий камзол, расшитый серебряной нитью, и светлую рубаху под ним. На поясе — кинжал в простых ножнах. Волосы тёмные, коротко стриженые, а глаза — голубые, ясные, и смотрели они прямо на Ясариду, как будто он искал её среди всех, кто стоял на полосе, и наконец нашёл.

Ясарида смотрела на него и чувствовала, как что-то в ней медленно, неохотно, но всё-таки оттаивает. Она узнала его. Не сразу — он вырос, возмужал, и лицо у него стало другим, более жёстким. Но глаза были те же. И осанка. И то, как он стоял — чуть расставив ноги, как будто готовый к тому, что его сейчас начнут подкалывать

Она знала его ребёнком. Она была его наставницей, когда он был ещё мальчишкой — неуклюжим, любопытным, слишком серьёзным для своих лет. Она учила его держать меч, читать карты, не доверять первому впечатлению. А потом ушла. Двадцать лет назад. И не видела его с тех пор.

— Это кто? — спросил Рейес.

— Сейчас узнаешь, — сказала Ясарида и пошла вперёд.

Она не поклонилась. Не сделала реверанс. Не сказала «ваше высочество». Она просто подошла к нему и остановилась в двух шагах, скрестив руки на груди.

— С чего вдруг Ваше Высочество почтило нас своим присутствием? — сказала она. — Надо же, а я думала, ты так и останешься мальчишкой, который падает на каждом втором шаге. — услышав обращение, ученики поняли, что это наследный принц. Тем сильнее было их удивление от того, как с ним общается Ясарида. Переводя взгляд с ведьмы на принца и обратно, они приходили все в больший шок, а глаза их становились все ближе к блюдцам по размеру.

— А вы не изменились, — сказал он, и в его голосе прозвучала вежливая, чуть натянутая улыбка. — Всё такая же колючая.

— Как всегда, льстишь. Что ты здесь делаешь, Эрлдейн? Только не говори, что соскучился.

— Соскучился.

— Врёшь. Ты никогда не умел врать. Даже в детстве. Помнишь, как ты пытался убедить меня, что не трогал мои артефакты, а у самого уши горели так, что можно было костёр разводить?

— Я был ребёнком.

— Ты и сейчас ребёнок. Просто в росте прибавил, а молоко на губах не обсохло. И всё ещё врёшь так же плохо.

Он улыбнулся — на этот раз искренне, и в этой улыбке было что-то, что подтверждало её слова.

— Не буду мешать, — сказал он. — Но я хотел бы поговорить с тобой позже. Наедине.

— Позже, — согласилась она. — Только не тяни. У меня нет привычки ждать.

— Я помню.

— И не подслушивай под дверями. Это твоя любимая привычка.

— Я не подслушиваю, а просто оказываюсь в нужное время в нужном месте и слышу то, что другие имеют неосторожность обсуждать вслух.

— Ты всегда подслушивал. Даже когда был маленьким. Я знала, что ты стоишь за дверью, и говорила специально громче, чтобы ты услышал.

Он чуть покраснел — почти незаметно, но Ясарида увидела и усмехнулась.

— Иди, — сказала она. — Мне ещё класс размещать.

Он кивнул ей — коротко, по-военному, — и отошёл к своим стражникам, раздавая команды слугам. Ясарида смотрела ему вслед, и в груди у неё было что-то, что она не могла назвать.

Она обернулась к классу и увидела, что они смотрят на неё так, как будто ждут объяснений.

— Если кто-то из вас спросит, почему я не кланялась наследнику империи, я скажу, что у меня спина болит. А теперь пошли.

— Спина болит? — переспросил Рейес, словно не веря своим ушам.

— А что, не похоже?

— Вы пару дней назад сделали сальто, пока сражались с директором.

— Тогда я скажу, что у меня нога отваливается. И это будет ближе к правде.

— Вы только что разговаривали с принцем, как с соседским мальчишкой, — сказал Джаварри, и в его голосе было что-то похожее на уважение.

— Он и есть соседский мальчишка. Просто с короной на голове и с серебряной ложкой в одном месте. А еще вредными привычками. Мальчишка, — она покачала головой.

— Какие еще могут быть вредные привычки у принца? Я думала, что это называется "замашки голубых кровей".

— Он подслушивает. И врёт. И думает, что если он наследник, то ему всё можно.

— А ему можно?

— Ему можно многое. Но не всё.

Она пошла к зданию, у которого их ждали, и класс пошёл за ней.

***

Здание, к которому они подошли, было одним из немногих каменных строений в Силламе — неказистым, серым, с плоской крышей, но хотя бы не покосившимся. Это была резиденция наместника, и у входа их уже ждали двое. Первый стоял, заложив руки за спину, и улыбался так широко, что Ясарида сразу поняла: он либо идиот, либо лжец. Второй — мужчина в форме стражи, с грубым лицом, с рассечённой бровью. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на наместника с плохо скрываемым презрением.

— Госпожа Ханкабатт! — воскликнул наместник, шагнув вперёд и раскинув руки. — Какая честь! Какая радость! Мы так ждали вас, так ждали!

Ясарида остановилась и посмотрела на него.

— Кто вы? — спросила она.

— Я наместник Силлама, — сказал он, и улыбка на его лице чуть дрогнула. — Лоренцо де Тристан, к вашим услугам. Прибыл сюда три года назад. Вы, вероятно, не знали...

— Не знала, — сказала Ясарида. — И, честно говоря, знаться не горела желанием. Но раз уж мы здесь, придётся.

Лоренцо открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал. А мужчина в форме стражи хмыкнул — коротко, без улыбки, но с явным удовольствием.

— Это Гарм, — сказал наместник, чуть отступив. — Глава стражи границы. Он будет вашим смотрителем. Такова договорённость с академией.

Ясарида посмотрела на Гарма, и он посмотрел на неё. Без враждебности, но и без симпатии.

— Госпожа Ханкабатт, — сказал он. — Наслышан.

— Надеюсь, только плохое.

— Не только хорошее, скорее, — усмехнулся тот.

— Тогда мы поладим.

Он чуть склонил голову набок, как будто обдумывая её слова, а потом кивнул.

Ясарида обернулась к классу, который стоял чуть позади и смотрел на наместника с плохо скрываемым отвращением.

— Лербия, — позвала она тихо.

Лербия подошла. Она не смотрела на наместника. Она смотрела на дома за его спиной, на людей, которые шли по улицам, на детей, которые играли в пыли у крыльца. Её лицо было спокойным, но Ясарида видела, как её пальцы сжимают лямку саквояжа.

— Твои рядом? — спросила ведьма.

— Да, в этой местности. Думаешь, получится навестить?

— Сначала осмотрись. Потом решим, что делать.

Она отошла, и Ясарида почувствовала, как в груди что-то сжалось. Лербия хотела увидеть семью, но явно боялась

Наместник всё ещё что-то говорил — про то, как он рад, как он всё устроил, как он надеется на сотрудничество. Ясарида не слушала. Она смотрела на Гарма, который стоял в стороне и молчал, и по его лицу было видно, что он не любит Лоренцо и не скрывает этого. Это было хотя бы честно. А потом она обратила внимание на следы прорыва, о которых упоминал Ребон.

Он был прямо за резиденцией — выжженная земля, разбитая башня, свежие трещины в стене. И зверолюдов, которые там работали, они убирали обломки, таскали камни, чинили то, что ещё можно было починить. Они работали молча и не обращали внимания на приезжих.

— Это было три дня назад, — сказал Гарм, подойдя ближе. — Тварь прорвалась ночью. Мы отбили, но потеряли четверых. Ещё двое в лазарете.

— Я слышала, что в последнее время активность тварей участилась. И как оно?

— Паршиво, — сказал он. — Как всегда.

Ясарида смотрела на выжженную землю, и в груди у неё что-то сжималось — знакомое, тяжёлое.

— Придется выживать, — Ясарида глубоко вздохнула и прошла внутрь, зовя за собой класс и Лербию.

Глава 16. Корни

Резиденция наместника встретила их запахом сырости и старой пыли, которая, казалось, въелась в каменные стены за долгие годы запустения. Комната, выделенная для Фелькима и Ребона, была маленькой и тесной, с одним узким окном, выходящим на внутренний двор, но после долгого пути даже эти скромные условия казались благословением. Фельким, будучи человеком действия, сразу же принялся разбирать их немногочисленные пожитки, аккуратно складывая одежду в потертый деревянный шкаф и раскладывая на столе инструменты. Ребон же, не теряя ни минуты, уселся прямо на пол, скрестив ноги, и углубился в свои записи, которые делал еще в дирижабле.

За окном, в коридоре, слышались гулкие голоса, которые эхом разносились по пустым переходам, и сквозь приоткрытую дверь до братьев доносились обрывки напряженного разговора. В нем угадывались знакомые интонации Ясариды, смешанные с тяжелым басистым басом смотрителя Гарма и удивленным, чуть растерянным голосом наследного принца.

— Я, конечно, понимаю, что вы — бывший генерал, госпожа Ханкабатт, — говорил Гарм, и в его голосе слышалась смесь уважения и плохо скрываемого скептицизма. — Но ваш класс не похожи на бойцов. Это стадо диких кошек, которых выпустили из мешка. Они не слушаются приказов, они не знают дисциплины.

— А мне не нужны солдаты, — отвечала Ясарида, и ее голос звучал ровно, но с той особенной твердостью, которая заставляла замолчать даже самых громких спорщиков. — Это дети. Проблемные, злые, сломанные, но дети. Их отправили сюда умирать, потому что кому-то наверху вздумалось проверить их на прочность. Так что несмотря на то, что вы смотритель, назначенный следить за ними, их учитель и наставник я. И если вам не нравится их поведение, если хотите отдать им приказ, то советую это делать через меня. Я не собираюсь делать из них пушечное мясо. Я хочу, чтобы они выжили. И чтобы они стали теми, кем хотят стать, а не теми, кем их заставляют быть обстоятельства.

В комнате повисла тишина, прерываемая лишь тихим шелестом бумаги. Фельким замер, держа в руках стопку сложенной одежды, и его хмурый взгляд стал отстраненным. Слова Ясариды задели в нем какую-то струну, отозвались глухим эхом. Он смотрел на брата, который сидел на полу, сгорбившись над своими записями, и вдруг отчетливо понял, что Ребон всегда знал, чего хочет. С самого детства. А он сам? Он защищал брата, дрался а него, прикрывал, но у него никогда не было своей собственной цели.

— Слушай, — тихо сказал Фельким, и его голос прозвучал глухо, словно он сам удивился тому, что собирался спросить. — А ты... Чем ты хочешь заняться после выпуска из академии?

Ребон поднял голову от блокнота, и в его глазах, скрытых за стеклами очков, мелькнуло удивление. Он не ожидал такого вопроса. Он отложил перо и какое-то время смотрел в окно, где за мутным стеклом виднелись серые, убогие улочки Далликара.

Зверолюды жили здесь как в клетке без стен. Они не могли свободно перемещаться по стране, не могли уйти в поисках лучшей жизни, потому что за границами Далликара их ждала либо смерть, либо рабство. Они работали до изнеможения за гроши, которых едва хватало на воду и хлеб, а если кто-то пытался протестовать, его ждала стража. И даже здесь, в этой резервации, они не были в безопасности, потому что каждую неделю из Тёмных земель приходили твари, и первой линией обороны всегда были зверолюды — те, чью жизнь не считали за ценность. Их народ буквально закрыли здесь, чтобы защитить “нормальных” разумных. Ребон смотрел на них и чувствовал, как в груди поднимается тяжелая, давящая волна отчаяния. Но потом его взгляд переместился на ладони, испачканные чернилами, и он вспомнил о тех, о ком переживал больше всего.

— Я хочу помочь бескудам, — сказал он наконец, и его голос окреп, наполнился той самой решимостью, которая всегда появлялась, когда он говорил о том, что его по-настоящему волновало. — Ты же знаешь, как они живут. Как вы живете. Это неестественно, Фельким. Ваши тела держатся исключительно на ихоре, и вся ваша жизнь — это постоянный баланс на грани. Если ихора в теле слишком мало, вы умираете, превращаясь в обычные трупы, но если его становится слишком много, если он начинает прибывать быстрее, чем тело успевает его перерабатывать, мышцы и кости просто не выдерживают напряжения. Именно поэтому ваши дети умирают в младенчестве, и именно поэтому ваши старики молятся о быстрой смерти. Я хочу создать артефакт, который сможет регулировать этот поток. Что-то, что стабилизирует ихор, и даст им шанс на нормальное, человеческое существование без постоянного страха умереть от собственной природы.

Фельким медленно опустил одежду на стол. Он смотрел на брата, и в его красных глазах было удивление и понимание. Он знал, что Ребона всегда волновали проблемы бескудов, среди которых он рос, больше чем проблемы людей. Но его речь стала для него удивительным открытием. Бескуды смирились с тем, что их жизнь это страдания. Для того, чтобы улучшить жизнь, не было времени. Сначала война с эльфами, основание своего государства, потом попытка наладить хоть какие-то отношения с другими королевствами и империей. Они вседа занимались выживанием, принимая удары судьбы как данность.

— Ну, у нас есть накопители, — сказал Фельким и показал на амулет на своей шее. — В случае чего он может помочь. Я же живой до сих пор.

— Но это лишь временная мера, которая может помочь только если бескуд сам направит ихор в накопитель или наоборот заберет. А те, кто только родился? Бескуды не умирают после рождения только благодаря удаче.

— Я тебя понял, но ты же понимаешь…

— Для этого нужны деньги, — кивнул Ребон, и его голос дрогнул, впервые за весь разговор выдав его неуверенность. — Огромные деньги. И помощь множества людей, артефакторов, лекарей, исследователей. Я даже не знаю, с чего начать.

— За это можешь не переживать, — Фельким сказал это ровно, без лишних эмоций, но в его голосе прозвучала такая твердость, что Ребон поднял на него глаза. — Занимайся тем, чем можешь. Ищи материалы, черти схемы, думай над своим артефактом. А с остальным разберусь я сам. Найду деньги, найду людей, найду все, что потребуется.

Он не стал говорить красивых слов. Не стал клясться в вечной поддержке или произносить длинных речей. Он просто сказал это, как говорят о чем-то само собой разумеющемся, и в этой короткой фразе было больше уверенности, чем в любых громких обещаниях. Ребон смотрел на него долго, и в его глазах блестела благодарность.

Их разговор был прерван тихим, но отчетливым звуком шагов во внутреннем дворе, доносившийся из открытого окна в их спальне. Их разместили на первом этаже, поэтому слышно все было довольно отчетливо. В сгущающихся сумерках, сквозь мутное стекло, они увидели стройную фигуру, закутанную в темный дорожный плащ с глубоким капюшоном, который полностью скрывал лицо и волосы. Фигура двигалась быстро и настороженно, оглядываясь по сторонам, и, хотя лица не было видно, Фельким безошибочно узнал эту походку, словно она всегда была готова к прыжку.

— Это Лербия, — тихо сказал он, и его глаза сузились, когда он проследил за тем, как фигура в капюшоне скрылась за поворотом, направляясь к выходу из резиденции.

— Куда это она на ночь глядя и в таком виде? — Ребон поднялся с пола, и его взгляд стал тревожным. — Здесь ведь опасно, особенно когда стемнеет. Нужно бы узнать, куда она пошла.

— Раз нужно, то пошли, — Фельким оторвался от окна, и в его голосе прозвучала та самая спокойная решимость, которая всегда появлялась, когда он понимал, что кому-то из его близких может угрожать опасность. Он не стал задавать лишних вопросов. Он просто взял плащ и шагнул к двери.

Они выскользнули из комнаты, оставив вещи неразобранными, и тихо двинулись вслед за тенью, которая уводила их в темные, узкие улочки незнакомого и враждебного города, полного тайн и невысказанной боли.

***

Ночной воздух Далликара был тяжелым и холодным, пропитанным запахом сырой земли и гари, которая, казалось, въелась в каждый камень этого места. Лербия шла по узким улочкам, низко надвинув капюшон, и ее сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Она знала этот путь наизусть, хотя прошло уже несколько лет, и ноги сами несли ее по извилистым переулкам, мимо покосившихся заборов и темных окон, к самому краю квартала, где ютились такие же бедняки, как и ее семья.

Их дом стоял в самом конце улицы, маленький и неказистый, сложенный из старых досок и кусков серого камня, с протекающей крышей и крошечным огородом, где мать из года в год пыталась вырастить хоть что-то съестное. В окне горел тусклый желтоватый свет, и сквозь щели в ставнях Лербия видела, как по комнате движется знакомая фигура. Мать хлопотала у печи, время от времени вытирая руки о передник, а отец сидел за столом, склонившись над какой-то работой.

Лербия прижалась к стене сарая, стоя в густой тени, и позволила себе просто смотреть на них. Она не собиралась заходить внутрь. Она просто хотела увидеть их живыми, услышать их голоса, убедиться, что они справляются, и уйти, растворившись в темноте, как будто ее здесь никогда и не было. Она сбежала из дома сразу после смерти Айлы, не попрощавшись, не сказав ни слова, оставив их в неведении. Они наверняка думали, что обеих дочерей забрала пустошь, и это было той ношей, которую Лербия несла на своих плечах все эти годы, потому что признаться в том, что сестра погибла из-за нее, было выше ее сил.

Она уже собиралась уходить, как вдруг дверь сарая скрипнула, и на пороге появилась маленькая фигурка. Это была Мия, младшая двоюродная сестра, которая жила с ними с тех пор, как ее родители умерли от болезни. Девочка замерла с дровами в руках, вглядываясь в темноту, и ее глаза широко распахнулись, когда она заметила силуэт у стены.

— Кто здесь? — тоненьким голосом спросила она, и в этом звуке было столько наивной храбрости, что у Лербии сжалось сердце.

Она хотела промолчать и уйти, но в этот момент из дома вышла мать, услышавшая голос девочки.

— Мия, что случилось? — она вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и ее взгляд упал на фигуру в плаще. — Эй! Кто вы такой и что вам нужно у нашего дома? Мия, быстро ко мне!

Лербия не могла пошевелиться. Она стояла, словно приросшая к земле, чувствуя, как внутри все сжимается от страха и стыда. Она медленно подняла руки и откинула капюшон, позволяя свету из окна упасть на свое лицо.

Тишина, которая повисла во дворе, была оглушительной. Мать замерла, и в ее глазах сначала вспыхнуло непонимание, а потом — узнавание, острое и болезненное, как удар ножом. В руках она держала глиняную тарелку с едой, и в ту секунду, когда она узнала дочь, ее пальцы разжались, и тарелка с громким звоном упала на каменные ступени, разлетаясь на мелкие кусочки. Еда растеклась по земле, но никто не обратил на это внимания.

— Лепури? — голос матери сорвался на хрип, и она сделала шаг вперед, словно боясь, что видение сейчас исчезнет. — Лепури... Господи, это ты? — это имя резануло слух. Она уже привыкла к тому, что все вокруг зовут ее Лербия Хассари, а потому настоящее имя всколыхнуло что-то в глубине души.

Отец выскочил из дома на шум, и его лицо, обычно суровое и сдержанное, исказилось от такого же шока. Он смотрел на нее, и его руки, привыкшие к тяжелой работе, заметно дрожали.

— Мы думали, ты умерла, — прошептала мать, и слезы, которые она сдерживала, наконец хлынули по ее щекам. — Мы думали, что пустошь забрала вас обеих.

Лербия не выдержала. Она шагнула вперед, и в следующую секунду оказалась в объятиях матери, которая прижимала ее к себе с такой силой, словно пыталась впитать в себя, защитить от всего мира. Отец подошел следом и неуклюже обнял их обеих, и его тяжелая ладонь легла на затылок Лербии, крепко и надежно, как в детстве.

Когда первые слезы немного утихли, мать отстранилась, вглядываясь в лицо дочери, и в ее глазах вдруг вспыхнула робкая, почти отчаянная надежда.

— А Айла? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Айла ведь тоже... она ведь жива? Она с тобой?

Лербия почувствовала, как холодный комок в горле мешает ей дышать. Она посмотрела в глаза матери, полные надежды, и медленно, с трудом заставив себя это сделать, покачала головой. Надежда в глазах матери погасла, как задутая свеча, и она снова заплакала, уже тише, прижимаясь к плечу мужа.

Отец тяжело вздохнул, и его лицо стало еще более усталым.

— Хватит, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая непререкаемая твердость, которая всегда помогала им выживать, — В ногах правды нет. Идем в дом. Ты, наверное, голодная.

Они завели ее в дом, усадили за стол, и Лербия начала рассказывать. Она говорила долго, сбивчиво, стараясь не смотреть на их лица, пока описывала свои скитания, тюрьмы, предательство и то, как она оказалась в академии. Она даже сняла повязку, которая скрывала ее шрамы на голове, и рассказала, как отрезала себе уши. Она выложила абсолютно все.

***

— Вот поэтому я и не возвращалась, — закончила Лербия, глядя в остывшую чашку с чаем. — Я думала, вы возненавидите меня за то, что я жива, а ее больше нет.

В комнате повисла тишина. А потом мать медленно поднялась со своего места, взяла со стола кухонное полотенце и, скрутив его в тугой жгут, с такой скоростью, что Лербия даже не успела сообразить, что происходит, хлестнула ее по спине.

— Ах ты ж, дурная твоя голова! — закричала она, и в ее голосе была не злость, а какая-то отчаянная, кипучая любовь. — Как ты могла вообще такое подумать?! Как ты могла решить, что мы обвиним тебя в смерти сестры?!

Лербия вскочила со стула, пытаясь увернуться от следующего удара, и заметалась по комнате, опрокидывая табуретки. Она бежала от разъяренной матери, чувствуя, как полотенце снова и снова прилетает ей по спине и по мягкому месту, и каждый удар отдавался острой болью в еще не зажившем после обрезания хвоста месте.

— Мама, прекрати! — кричала она, смеясь и плача одновременно, пытаясь закрыться руками. — Я все поняла! Я поняла! — несмотря на всю суматоху, впервые за долгое время она почувствовала, что может дышать.

— Ничего ты не поняла! — мать не унималась, гоняя ее по кругу вокруг стола. — Мы твоя семья! Мы бы приняли тебя любой! Хоть без ушей, хоть без ног, хоть на смертном одре! А ты сбежала, как вор, оставив нас думать, что ты мертва! Вот тебе! Вот тебе!

Отец сидел в стороне, не пытаясь их разнять, и на его лице играла едва заметная, усталая улыбка. Он знал, что это не ярость, а страх, который только сейчас нашел выход, и что через минуту они обе упадут друг другу в объятия и снова заплачут.

***

Спустя час они сидели на крыльце, пили горячий травяной чай, и ночная прохлада уже не казалась такой враждебной. Лербия чувствовала себя выпотрошенной, но невероятно легкой, словно с ее плеч свалилась гора, которую она несла долгие годы.

— Мне пора, — сказала она наконец, поднимаясь. — Я здесь все-таки не одна. Если меня хватятся, будет много шума. Да и никто не знает, что я зверолюд.

Мать обняла ее на прощание, крепко и долго, отец молча кивнул, кладя руку ей на плечо, а Мия держалась за юбку своей тети.

— Приходи еще, — сказала мать. — Мы никуда не денемся. И больше не смей пропадать.

— Пока-пока, — Мия, несмотря на уговоры взрослых пойти спать, осталась сидеть с ними. Она не так хорошо помнила свою сестру, потому что была маленькой, когда произошла трагедия, но все равно скучала.

Лербия кивнула, пообещав зайти завтра, натянула капюшон и выскользнула за калитку, направляясь обратно в сторону резиденции наместника. Она прошла несколько шагов по темной улице, как вдруг что-то заставило ее остановиться. Ощущение чужого взгляда, скользнувшего по спине, было настолько отчетливым, что она резко обернулась и посмотрела вверх, на крыши сараев.

Там, в густой тени, на мгновение мелькнул какой-то силуэт, а затем послышался тихий шорох черепицы. Лербия замерла, напрягая слух, но ночь снова стала тихой и неподвижной. Она прищурилась, вглядываясь в темноту, и покачала головой, решив, что ей просто показалось. Усталость и пережитый стресс играли с ней злые шутки.

Она поправила капюшон, плотнее закуталась в плащ и продолжила свой путь, даже не подозревая, что на соседней крыше, затаившись за печной трубой, сидят двое подростков, которые только что стали свидетелями самой сокровенной тайны Лербии.

***

Черепица под ладонями была холодной и шершавой, покрытой слоем пыли и старого мха, и Ребон чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Он лежал на животе, прижавшись к скату крыши, и боялся даже дышать, словно один неосторожный вдох мог выдать их присутствие. Рядом, в такой же напряженной позе, замер Фельким, и его широкие плечи, обычно казавшиеся надежной опорой, сейчас были напряжены до предела, словно он готовился в любой момент сорваться с места и броситься вниз.

Внизу, в тусклом свете, падавшем из окон дома, только что закончилась сцена, которая перевернула все их представление о человеке, с которым они провели бок о бок не один месяц.

Они видели и слышали все. Как Лербия — или, как они теперь знали, Лепури — стояла в объятиях матери, и ее коротко стриженые волосы открывали то, что она так тщательно скрывала. Шрамы. Уродливые, зажившие рубцы на месте ушей. И эти слезы, эти слова прощания, этот смех, когда мать гоняла ее по дому с полотенцем, — все это было настолько настоящим, настолько живым, что не оставляло никаких сомнений в том, кем она была на самом деле.

Когда фигура Лербии растворилась в темноте улицы, Ребон и Фельким еще долго не решались пошевелиться. Только когда тишина стала абсолютной, а шаги затихли вдалеке, Фельким медленно выдохнул и повернул голову к брату. В его красных глазах застыло выражение, которое Ребон редко видел — смесь искреннего шока и глубокого, почти детского недоумения.

— Лербия — зверолюд, — прошептал Фельким, и его голос прозвучал так тихо, что почти слился с шелестом ночного ветра. — Она все это время скрывала свое происхождение?

Ребон прикрыл глаза, пытаясь уложить в голове только что увиденное. В памяти всплыли мельчайшие детали: то, как она всегда носила эту повязку, даже в помещении; то, как она вздрагивала от резких звуков и всегда поворачивала голову чуть иначе, чем обычные разумные; то, с каким трудом ей давалось общение с людьми, и как она старалась держаться в тени. Все это теперь складывалось в единую, пугающую картину.

— Она сбежала отсюда после смерти своей сестры, — продолжил Ребон, открывая глаза и глядя на брата. — Она отрезала себе уши, чтобы скрыться. Чтобы никто не узнал, кто она такая.

— Я знал, что зверолюды живут здесь ужасно, но чтобы так... — Фельким замолчал, не в силах подобрать слова. Он смотрел вниз, на темный двор, где еще минуту назад стояла их старая знакомая, и в его голосе слышалась горечь. — Она живет как раб, прячется, калечила себя, чтобы спастись, а мы даже не догадывались. Мы делили с ней один стол, тренировались вместе, и даже мысли не допускали о том, через что ей пришлось пройти.

Ребон медленно поднялся на колени, стряхивая с ладоней налипшую грязь, и посмотрел в ту сторону, куда ушла Лербия. В нем боролись два чувства: острое, почти болезненное сострадание и холодный, практичный расчет, который всегда включался в его голове в моменты опасности.

— Мы не можем никому об этом рассказать, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твердо, без тени сомнения. — Если кто-то узнает, что она зверолюд, ее ждет либо тюрьма, либо, что еще хуже, ее вернут на границу или продадут в рабство. В академии полно тех, кто не станет разбираться. Для них она просто животное, которое осмелилось притворяться разумным.

Фельким кивнул, и его лицо стало жестким, словно высеченным из камня.

— Согласен. Мы будем молчать. Даже госпоже Ханкабатт не скажем, что знаем. Она-то наверняка в курсе, раз привела ее с собой, но нам лучше сделать вид, что мы ничего не видели. Так будет безопаснее для всех.

— Но мы должны с ней поговорить, — Ребон поднялся на ноги, балансируя на скате крыши, и его взгляд стал задумчивым. — Нам нужно, чтобы она знала, что мы на ее стороне. Что мы не враги. Иначе она будет жить в постоянном страхе, что мы ее выдадим.

— И как ты себе это представляешь? — Фельким тоже встал, и его фигура в темноте казалась огромной и неподвижной. — «Привет, Лербия, мы случайно видели, как ты ночью сбегаешь из резиденции. А нам как назло было в ту же сторону, поэтому мы видели, как ты сняла повязку и обнималась с семьей, кстати, ты случайно не зверолюд?» Она же сбежит от нас при первой возможности, как только поймет, что мы знаем правду.

— Значит, нужно подойти к этому аккуратно, — Ребон задумчиво потер переносицу под очками, и на его лице появилось то самое выражение, которое всегда предшествовало рождению новой идеи. — Не давить, не задавать прямых вопросов. Может, со временем она расскажет сама?

— Сомневаюсь, — Фельким нахмурился. — Если она не рассказала до сих пор, то вряд-ли расскажет и сейчас. Мы и до этого не знали ничего о ней. Вспомни только, как она реагировала на попытки Рейеса узнать хоть что-то о ней. Она ему даже ему любимый цвет не сказала, — оба парня досадливо вздохнули.

Они осторожно спустились с крыши по старой водосточной трубе, которая предательски скрипела под их весом, и растворились в темноте улиц, возвращаясь в резиденцию наместника. Ночь была тихой, но в этой тишине теперь звучало слишком много невысказанных слов и слишком много страха, который им предстояло разделить на двоих.