Цитаты из книги «Самоцветные горы», страница 7

Это было давно,

Да запомнилось людям навек.

Жил в деревне лесной

Старый дед с бородою как снег.

Кособочился тын

Пустоватого дома вокруг:

Рано умерли сын

И невестка,но радовал внук.

Для него и трудил

Себя дед,на печи не лежал,

На охоту ходил

И хорошую лайку держал.

Внук любил наблюдать,

Как возились щенки во дворе:

Чисто рыжие - в мать

И в породу ее матерей.

Но однажды,когда

По-весеннему капало с крыш,

Вот ещё ерунда!-

Родился чёрно-пегий малыш.

"Знать,породе конец!-

Молвил дед.- Утоплю поутру..."

Тут взмолился малец:

"Я себе его,дед,заберу!

Пусть побудет пока,

Пусть со всеми сосёт молоко..."

Но принять старика

Оказалось не так-то легко.

Вот рассвет заалел...

Снились внуку охота и лес,

Дед ушанку надел

И в тяжелые валенки влез.

Снился внуку привал

И пятнистая шёрстка дружка...

Дед за шиворот взял

И в котомку упрятал щенка.

"Ишь,собрался куда!

Это с пегим-то,слыхана речь!

Что щенок? Ерунда!

Наше дело - породу беречь.

Ну,поплачет чуток,

А назавтра забудет о чем..."

И скулящий мешок

Канул в воду,покинув плечо...

"Вот и ладно.." Хотел

Возвращаться он в избу свою,

Тут внучок подоспел -

И с разбега - бултых в полынью!

"Что ты делаешь,дед!

Я же с ним на охоту хотел..."

Внук двенадцати лет

Удался не по возрасту смел.

Только ахнул старик...

Не успел даже прянуть вперед,

А течение вмиг

Утянуло мальчонку под лёд.

Разбежались круги

В равнодушной холодной воде...

Вот такие торги

И такая цена ерунда.

Без хозяина двор ,

Догнивает обрушенный кров...

...А в деревне с тех пор

Никогда не топили щенков.

– Ну сколько можно, Афарга… – донёсся из глубины комнаты, от окна, голос, при звуке которого Волкодав замер на месте, так что рука мономатанки соскользнула с его запястья. Голос человека, бессердечно отрываемого от любимейшего на свете занятия – работы с пергаментом, пером и чернилами, – учёного, ещё витающего мыслями в том, о чём уже написал и только собирался писать, но при всём том понимающего, что в покое его не оставят и из мира, рождаемого в запёчатлённых словах, волей-неволей придётся возвращаться в обыденность.

Вдова купила баклажан,

Домой к обеду принесла,

Но занести над ним ножа

На кухне так и не смогла.

Тут надо, братцы, вам сказать,

Что муж молоденькой вдовы,

Пока ложился с ней в кровать,

Был полным мерином, увы...

Жила она в большой тоске,

А схоронила муженька -

И славный овощ на доске

Не поднялась крошить рука.

Уж так он ладен и хорош,

Изогнут чуть, продолговат

И тверд в руках, когда возьмешь,

И цветом - форменный агат!

Не тощ, не вял, не жив едва,

А в самом теле и в поре!

Губами тянется вдова

К его ядреной кожуре...

Поклясться не возьмусь, но от людей я слышал,

Что раньше великаны плодились на земле.

Но дни былых племён затеряны во мгле,

А в брошенных домах живут, представьте, мыши…

“За друга – постою!

За друга я в бою

Суров!” –

Твердит любой из нас

И повторять сто раз

Готов.

Но это лишь пока

Не начался куска

Делёж.

А жизнь как наподдаст –

И друга друг продаст

За грош!

Споткнёшься невзначай:

Дружище, выручай!..

Ничуть.

Один из десяти

Не поспешит пойти

Толкнуть.

Так что же – дружбы нет?

На это дан совет

Хорош:

Про соли тяжкий пуд,

Про то, как узнают,

Где ложь.

Все сто твоих друзей

При первой же грозе

Видны.

А с кем прошёл сквозь тьму,

Так знай, что нет ему

Цены.

А завтрашний день, он на то и завтрашний, до него ещё надо дожить, а доживём – уж как-нибудь разберёмся…

и кто только придумал дурацкое предисловие про беду, которая "постучалась"- де в дом? если бы она стучалась, предупреждая о себе и спрашивая позволения войти!.. нет, она просто выламывает двери, даже запертые самыми крепкими засовами: любовью родительской да братской.

просто уж так устроены люди: если у кого нет могущественной заступы, на того непременно найдется палач.

когда-то большая семья. Настала пора переезда в иные края. Когда же мешки с барахлом выносили во двор, У взрослых с детьми разгорелся нешуточный спор. И «против» и «за» раздавались у них голоса —

знаков раболепного почтения требует лишь тот, у кого мало причин для уверенности, что его действительно чтят.