Читать книгу: «Тридцать один день»

ХАЙНЕ ГЕЛЬБЕРГ

ТРИДЦАТЬ ОДИН ДЕНЬ

День 1

Знания, которые пригодились после школы

– Давление – это сила на единицу площади. Чем больше площадь, тем меньше давление. Давление – это сила на единицу площади…

Мысль билась о черепную коробку, и слова отдавались гулом, будто на каждый ударный слог кто-то бил в огромный гонг. Стоило одному слову закончиться, как его догоняло второе, и они повторялись по кругу священной мантрой, заглушая остальные звуки. Казалось, весь мир погрузился во всеобъемлющую тишину, и лишь треск льдины подо мной разрывал её, отдаваясь болезненной пульсацией в барабанных перепонках.

– Давление – это сила…

Я повторял снова и снова, стараясь не обращать внимание на этот назойливый, ужасающий звук под моим внезапно потяжелевшим телом. Хорошо, что даже спустя десять лет после окончания школы я помнил физику на отлично. Плохо, что вечно прогуливал физру: ползти по ледяной, рассыпающейся от каждого движения поверхности в реальности оказалось намного сложнее, чем обычно показывают в кино. Мои руки соскальзывали, негнущиеся пальцы саднили. Куртка то и дело цеплялась о снег, сбившийся в острые, ледяные наросты, и задиралась, обнажая багровую от холода и ссадин кожу. Дыхание сбивалось, каждый вдох давался с огромным трудом и заканчивался болью в лёгких, желание откашляться было едва ли преодолимым. Я полз медленно, оставляя за собой прозрачную дорожку, из-под которой за мной голодным хищником наблюдала речная тьма. Она смотрела не мигая и щёлкала своими ледяными клыками, ожидая, что я вот-вот ошибусь, оступлюсь, надавлю чуть сильнее на локоть или колено, и тогда хрупкая плёнка подо мной разломится, и я свалюсь прямо в её бездонную пасть.

Но чем громче был хруст подо мной, тем отчётливее звучали слова в голове, и в какой-то момент я понял, что уцепился рукой за корягу на берегу. Из последних сил я подтянулся и выбросил своё тело на твёрдую, вероятно песчаную поверхность. Голоса в голове постепенно начали стихать, уступая место приятной пустоте и жгучему, тяжёлому дыханию.

Я лежал на снегу, сквозь который ещё проглядывали последние осенние травинки и рассматривал чёрные полосы, оставленные мной на белоснежной речной глади. И чем дольше я вглядывался в эту безразличную белизну, тем сильнее во мне зарождалось желание поскорее вернуться в город и зайти в первый попавшийся цветочный магазин. Купить там самый большой и красивый букет, завалиться в школу и побежать по лестнице прямо на третий этаж, в кабинет с портретом Ньютона и целой кучей формул на стенах. А оказавшись там, вручить его улыбчивой старушке, которая на протяжении долгих школьных лет обещала своим ученикам, что знание физики обязательно пригодится в жизни…

День 2

Гулять по вересковым полям

– Мама, а что такое верескóвое поле?

– Вéресковое, – поправила мать на автомате и призадумалась. – Ну оно такое, вроде как фиолетовое… А где ты это вообще услышал?

– Да вот, – ребëнок показал на самую первую строчку на тонкой, пожелтевшей от времени странице. – Нашёл книжку у дедушки на чердаке, решил взять с собой почитать. Он был не против…

– Хммм, – протянула мать, рассматривая ветхую обложку с блëклой картинкой. Буквы с когда-то золотым тиснением выстраивались в название: "Сказки северного лета".

Это название не вызывало у женщины никакого интереса, чего нельзя было сказать о её сыне.

– Мам, а вереск – это что, краска какая-то? Если из-за него поле стало фиолетовым…

– Ну, это вроде как цветок, – неуверенно ответила она. – Типа того, что растëт на центральной площади, только поменьше. И другого цвета.

Сын округлил глаза от удивления и уставился на мать:

– Но почему из-за какого-то цветка поле стало фиолетовым? Он так сильно красится?

– Нет, просто когда цветов на поле очень много, кажется, что оно меняет цвет…

– Как это – много цветов? – не унимался ребёнок.

Мать снова задумалась. Ну а как она могла объяснить то, о чем сама не имела ни малейшего представления? В конце концов, она была ещё маленькой девочкой, когда в первый и последний раз в своей жизни видела поле с живыми цветами, да и те воспоминания казались чем-то смутным. Может, её отец ещё и застал что-то подобное, но едва ли он мог в своём состоянии связать хотя бы пару слов. И пока женщина ковырялась в мыслях, ребёнок продолжал засыпать её вопросами:

– Тут написано, что какой-то воин шёл по вересковому полю… А как он шёл? Прямо по цветам? А это не опасно? А ещё тут написано, что рядом с ним шёл его верный пëс… Пëс – это какой-то помощник?

Мама закрыла книгу и аккуратно убрала её из детских рук.

– Дорогой, – ласково произнесла она, – Ну это же всё-таки сказка… И поля, и куча цветов, и какой-то пëс… Это очень старая книжка, её писали люди из дикого мира, когда у них ещё не было ни телепортов, ни даже самых простецких бионических кукол. Им приходилось самим мыть посуду, убирать жилище и даже добывать себе еду. Их жизнь была очень тяжёлой, поэтому они и придумывали всякие сказочные истории…

– Ааа, – протянул ребёнок, – так вот почему здесь так много всего непонятного…

– Точно, – улыбнулась мать, – давай лучше почитаем про Рекса-Автобота? Или про робота Санни? Ведь реальные приключения гораздо приятнее придуманных…

День 3

Грибы тебя тоже ищут

"Устали ходить по лесу в поисках грибов?

Каждый раз ищете, но не находите?

Зачем кормить комаров, рискуя заблудиться,

когда грибы сами вас ищут?

Компании "Мицелл" срочно требуются технологи на полный рабочий день!

Приходите к нам, и узнаете всё о грибах!

Гребите их вëдрами за достойную плату!

Все подробности по телефону"

Павел Иванович с удивлением уставился на листовку, с которой на него смотрели мухоморы с пририсованными ручками, ножками и глазками. Выглядело всё это настолько нелепо, что Павлу Ивановичу самому стало неловко от подобного зрелища.

– Ну, что думаешь? – с любопытством спросил его шурин.

– Креативно, ничего не скажешь, – выдавил из себя Павел Иванович, пытаясь придать голосу максимальное спокойствие.

– Я тоже так думаю, – гордо ответил шурин и постучал костяшкой указательного пальца по нарисованному грибу. – Прикинь, сколько я тебе денег сэкономил на рекламе! Ты хотел пятьдесят тысяч отнести в агентство, а я с пацанами из общаги договорился всего за косарь!

– Ну да, – Павел Иванович аж потерял дар речи после такого заявления. Заручался же никогда не вести дела с родственниками, а теперь…

А теперь он думал, нужно ли вообще напоминать, чем на самом деле занимается НИИ "Мицелл" – ведущий институт в области биотехнологий, использующих грибковые культуры. Стоит ли тратить время и объяснять этому человеку, что существует разница между сыроежками и дрожжами? А может, лучше прямо сейчас выхватить эту листовку у шурина из рук и разорвать на мелкие клочья, пока этот позор не попался на глаза кому-нибудь ещё?..

И пока Павел Иванович – профессор с мировым именем и по совместительству генеральный директор этого самого НИИ – размышлял о том, что ему стоит сделать в первую очередь, его шурин, явно довольный своей находчивостью, заявил:

– Прикинь, я даже успел быстренько заскочить в копировальный центр и распечатать двести таких листовок – вышло чуть больше тыщи. Ну и этим пацанам накинул ещё два косаря сверху, чтобы расклеили по городу. – Шурин посмотрел на дешёвые наручные часы и весело прибавил: – Как раз, думаю, они уже должны закончить. Ребята вообще шустро работают, молодцы. Ещё и не жадные. Получается, мне всё это дело обошлось в четыре с небольшим тысячи. Четыре, Паш, а не пятьдесят! А в твоих рекламных агентствах одни жулики сидят. И за что только бабки получают?…

День 4

Азбука Морзе

– И давно она так?

Парень в синей форме кивнул в сторону худой бледной девицы, выстукивавшей какой-то ритм кончиками пальцев по крашеной гипсокартонной стене.

– Давненько, – ответил врач, опираясь на подоконник в коридоре и делая пометки в карте. – Когда я пришёл сюда, она уже была здесь. Так что лет десять точно, а, может, и больше.

– И что, она совсем не говорит?

Врач покачал головой.

– Только морзянкой, больше никак. Очень редко может написать что-то на бумаге, но за все эти годы я ни разу не слышал её голоса. Даже во время процедур молчит как рыба, и не важно, насколько они болезненные.

– Так она что же, от рождения немая?

– Не, всё с ней было раньше в порядке, а потом… Ты же не местный, так что вряд ли знаешь эту историю. Когда ей было около десяти, её вместе с братом-близнецом похитил один урод ради выкупа и запер в ангаре. Рассадил их по разным комнатам, накинул каждому по цепи на шею и связал руки скотчем. Ну, подробности мы уже потом от полиции узнали… В общем, этот чокнутый напротив них камеры поставил, видимо, чтобы не сбежали… Детишки при нём, разумеется, разговаривать друг с другом не могли, но постоянно перестукивались через стену – они и дома частенько так развлекались, по словам родителей…

– И что, много тот мужик денег запросил? – перебил парень в форме. – Стоило оно того, чтобы детям жизнь искалечить?

– А никто не знает, да и про выкуп – это лишь предположение. Даже суток не прошло после того, как он запер ребят на складе, как у его тачки отказали тормоза и еë вынесло на встречку прямо в гружёную фуру. Там даже собирать было нечего. А детей искали почти неделю, да и нашли только по счастливой случайности. Девочке, если так можно сказать, повезло – тот урод оставил рядом с ней миску с водой. У её брата такой роскоши, к сожалению, не оказалось. К тому времени, как полиция вскрыла амбар, он был мёртв уже несколько дней. Девочка пыталась всё время звать на помощь, даже после того как сорвала голос. А когда брат перестал ей отвечать, замолчала. И с тех пор не издаёт ни звука, хотя, я уверен, её голосовые связки восстановились давным-давно.

– Мда, – только и смог выдавить из себя парень, явно не зная, что на это ответить. – В принципе, это многое объясняет…

Он снова кинул взгляд в сторону палаты, и доктор уловил в нём явную настороженность.

– Ты не думай, она очень спокойная, иногда даже общительная, пускай по-своему. А то, что постоянно стучит по стенам – так это всего лишь мысли вслух.

– Откуда вы знаете? Может, это никакие не мысли вслух, а самый обычный нервный тик…

Доктор улыбнулся:

– Брось, за столько времени здесь только ленивый не выучил морзянку. И ты тоже выучишь, даже сам не заметишь, настолько это будет легко. Да и есть во всём этом что-то интересное. Родом из детства, что ли…

День 5

Дождь после радуги

– Ань, это всё равно случилось бы рано или поздно. Не стоит так убиваться… Хочешь, я тебе чаю налью?

– Да не, я сама, – Аня шмыгнула носом и поднялась с табуретки, оперевшись на трость с потертой ручкой. – Просто именно сегодня слишком много всего навалилось…

Её подруга тяжело вздохнула, стараясь найти слова утешения.

– Знаешь, – она смотрела в пол, чтобы Аня не увидела, что и у неё самой глаза были на мокром месте, – Масе же было почти семнадцать, это очень хороший возраст для кошки… И ушла она, особо не мучаясь. По крайней мере всю свою жизнь она купалась в любви и заботе. Ты и похоронила её с почестями, как положено. А не как некоторые – завернули в тряпку – и в мусорный бак…

– Конечно нет, – отмахнулась Анна Ивановна, разливая чай по кружкам. – Но знаешь, что я не могу выбросить из головы? Я ведь похоронила её в коробке. Из-под обуви, прям как в самом дешёвом клише. Не то, чтобы специально, просто других свободных коробок в доме не оказалось…

– Многие так и делают, – пожала плечами подруга, – в этом нет ничего странного.

– Нет, конечно нет. Просто сегодня пришла в голову мысль о том, что ты никогда не знаешь, когда купишь те самые сапоги, в коробке из-под которых похоронишь кошку. Может, это будут твои свадебные туфли, купленные десять лет назад и пылящиеся на антресолях. А, может, ботинки, которые ты заказала на днях и просто не успела вернуть из-за того, что они оказались малы.

– И в какую коробку ты положила Масю? Ты же не ходишь в обувные, – подруга отхлебнула из кружки и покосилась на трость, с которой Аня почти не расставалась.

– Из-под коньков, – горько вздохнула она. – Тех самых, которые мама подарила мне на шестнадцатилетие. Я же и года в них не откатала, хотя они нормально так износились. Сколько соревнований было, медалей, кубков…

– Да, твой тройной аксель был настоящим шедевром… – подруга закатила глаза, предаваясь счастливым воспоминаниям.

– Был, да. А потом сама помнишь мою неудачную попытку сделать четверной… Я до сих пор помню этот хруст в позвоночнике и как лопнули связки в колене. Врачи тогда сказали, что не то, что кататься, ходить не смогу. Но ведь выкарабкалась же как-то… И это тоже переживу. Просто сегодня с самого утра думаю, а для чего всё это было? Я тренировалась по двадцать часов в неделю почти десять лет подряд и никогда не жаловалась. Даже плакала только когда никто не видел, лишь бы тренер всегда хвалил. До сих пор злит, что я любила этого придурка, а он даже ни разу не навестил меня в больнице. Хорошо, хоть, что вы с мамой были рядом – без вас я бы точно не встала на ноги. И хорошо, что ты подобрала Масяньку – мне хоть было не так грустно, пока мама была на работе. А сейчас, – Аня задумчиво постукивала ложкой о края кружки, хотя сахар в чае уже давно растворился, – сейчас мамы нет, Маськи нет. Коньки тоже давным-давно лежат на свалке…

С минуту обе женщины молчали, пока Аня, наконец, не взяла себя в руки.

– Ладно, что-то я совсем сырость развела, – сказала она, вытерев слëзы и хлопнув себя ладонями по щекам, – ты же никуда не делась! И вообще, будет и на моей улице праздник.

– Конечно будет, Ань! Ты ж молодая, красивая женщина! К тому же ребятам из местного клуба фигурного катания плевать на твою хромоту, им нужен хороший тренер. Тебя хоть завтра возьмут, только ты всё никак не соглашаешься – мне муж уже все уши об этом прожужжал. Говорит, директор с него не слезает, чуть ли не каждый день спрашивает, когда ты выйдешь на работу. А директор, кстати, холостой и очень даже симпатичный. Так что подумай об этом как-нибудь на досуге…

Аня неловко улыбнулась и снова шмыгнула носом.

– А, и кстати, – подруга поковырялась в телефоне и показала фотографию, – у них в подсобке на днях кошка окотилась, четверых котят принесла. Смотри, какие милахи! Пока их директор себе домой забрал, но через пару месяцев начнёт раздавать. Так что на твоём месте я бы точно появилась в клубе…

День 6

Спичечный коробок

Деда я помню плохо. Мне было восемь, когда он нас покинул, и к тому времени дедушка уже несколько лет был прикован к кровати. Он очень плохо слышал и почти не говорил, так что общались мы довольно редко. Чему я был только рад, потому что, если честно, я его всегда побаивался. В моей памяти очень чётко сохранилась его абсолютно лысая макушка, покрытая пятнами и сморщенное словно печеное яблоко лицо. Один глаз у него был абсолютно белым, и от этого тоже было не по себе.

Ещё я помню, что у деда была очень интересная комната. Её стены были увешаны чёрно-белыми фотографиями, а на полках расставлены всякие непонятные железяки с разноцветными рисунками. И отдельно от этих побрякушек, на самой центральной полке лакированного шифоньера за стеклянной дверцей ютился спичечный коробок. Дед не говорил, что в нём находится, и ругался на каждого, кто, как ему казалось, задерживал на этом коробке свой взгляд. При этом он не обращал внимания, когда мы с друзьями брали другие железяки, чтобы их порассматривать.

Когда деда не стало, родители стали разбирать его комнату. Они аккуратно собрали все фотографии со стен и железяки с полок. Конечно, тот самый коробок тоже решили убрать. Отчего-то я очень отчётливо помню, как мы всей своей небольшой семьёй собрались за столом и поставили коробок в его центр. Дедушка был папиным отцом, поэтому и вскрыть коробок он захотел лично. И папа так долго держал его в руках, рассматривая каждую его сторону, что мне казалось, будто время остановилось. А когда, наконец, его пальцы вытолкнули внутреннюю часть, на стол высыпалось несколько камешков. Они были кривыми и неказистыми, и больше напоминали какой-то мусор. Я не понимал, почему мой дед оберегал такой хлам, и уже собирался спросить об этом папу, но остановился, не в силах выдавить из себя ни слова, стоило мне заметить слëзы в его глазах. Кажется, мама тоже не совсем понимала, что происходит. Она смотрела на папу, явно ожидая разъяснений, и тогда он, вытерев лицо рукавом, сказал:

– Отец никогда этим не хвастался, но он был танкистом во времена Великой Отечественной. Все четыре года провёл на фронте, и дошёл до самого Берлина. Он помогал брать здание Рейхстага. На дне коробка написана дата – первое мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Видимо, эти камешки – его обломки. По крайней мере, очень на них похожи…

Папа тогда произнёс много слов, которых я не знал, и, видя это, потрепал меня по плечу и сказал с хрипотцой в голосе:

– Когда-нибудь, в школе, вам обязательно расскажут, что такое война. Мой отец всегда говорил, что лучше всего изучать её лишь по учебникам и картинкам…

***

Тогда я не понимал, ни почему были слëзы в папиных глазах, ни почему дедушка столько лет хранил какие-то обломки. Но теперь, каждый раз затягивая ремень на шлеме и держа руку на курке автомата, я прокручиваю в своей голове эти слова снова и снова. Я слышу папин голос.

И понимаю, что он имел в виду.

День 7

Танец листьев

Наконец, прозвенел звонок и вместе с ним закончился последний урок десятого класса. Я закинула рюкзак на плечо и с нетерпением выбежала на улицу, блестевшую майским солнцем. Сердце билось чуть быстрее и с каждым его ударом во мне нарастал трепет от мысли, что моё лето – последнее беззаботное лето – будет идеальным. В дачном посёлке собирались мои друзья, и я знала, что это была отличная возможность провести вместе все три месяца и запастись воспоминаниями, которые, возможно, будут согревать меня на протяжении всей моей жизни.

Мы собирались гулять ночами напролёт, жарить хлеб на костре, прыгать в озеро с тарзанки. Пашка обещал стащить у брата ключи от старого Урала и катать нас по полю. Настя говорила, что привезёт свою гигантскую колонку, чтобы нас слышали все соседи, уговорит Димку взять лодку и мы будем рассекать водную гладь, пока парни будут ловить нам раков. А ночами будем петь песни у костра и целоваться… Настя составила целый план, как устроить нам с Пашкой идеальное свидание – ведь знала, что я была влюблена в него с восьмого класса, и сама собиралась признаться Димке. В общем, мы хотели веселиться целыми днями, позабыв и о школе, и о предстоящих экзаменах, и о необходимости сделать выбор, в котором каждый из нас боялся ошибиться.

Поэтому, когда я выбегала из школьных ворот, в голове всё громче и громче кричала мысль:

– Я хочу, чтобы это лето никогда не закончилось! Пусть это лето длится вечно!

Но вопреки всем ожиданиям, лето оказалось паршивым. В первую неделю июня Димка разбил мотор, когда сгружал лодку с прицепа, и, конечно, мы уже никуда не поплыли. На третьей неделе Пашка неожиданно для всех предложил Насте встречаться, и мои мечты покататься с ним на байке разлетелись вдребезги. А потом, в середине июля, бабушка сломала ключицу, и вместо гулянок я до конца августа помогала ей с огородом, приборкой и готовкой. Хотя, если честно, и гулять уже было не с кем… Поэтому в последний день лета, когда меня, наконец, забрали родители, я только и мечтала поскорее вернуться домой. И хотя я всю жизнь ненавидела осень, сейчас я с умилением представляла, как красиво будут кружиться у земли жёлто-красные листья, за окном будет моросить дождь, а я, закутанная в тёплый плед, буду грустить о разбитом сердце с чашкой горячего какао в руках…

Но моим мечтам было не суждено сбыться. Стоило мне приехать домой и положить голову на подушку, как я каким-то невероятным образом снова очнулась у себя на даче. С отрывного календаря на меня ехидно глядело первое июня, и я, как того и хотела, выбегая со школьного двора, начала проживать заново каждый летний день. Я видела это лето десятки а, может, уже и сотни раз. И в каждый из этих разов я пыталась исправить что-нибудь, чтобы хотя бы однажды прожить своё идеальное лето, но как бы я ни старалась, в итоге ничего не менялось, кроме мелких деталей. Я даже не помню, когда перестала вмешиваться. В какой-то момент я просто поймала себя на мысли, что меня больше не расстраивало ни Пашкино признание, ни бабушкин гипс. А лето всё равно продолжалось.

И сколько бы я ни плакала и ни кричала, проклиная своё желание, сколько бы ни повторяла, что хочу, чтобы наступила осень, но так ни разу даже мельком не увидела ни одного пожелтевшего листочка. И я даже уже не надеюсь, что когда-нибудь смогу увидеть его снова…

День 8

Море волнуется за нас

– Вон, видишь? Видишь?

Офицер тыкал пальцем в экран. Камеры видеонаблюдения запечатлели на первый взгляд мирную картину: вот целый пляж отдыхающих на берегу океана, каждый занят своим делом. Кто-то плещется в тёплых волнах, кто-то лежит на шезлонге с книгой в руках, кто-то мажет руки солнцезащитным кремом. Дети строят замки из песка и таскают со дна мелкие камушки. И вдруг океан начинает стремительно отступать, и буквально за минуту тем, кто стоял в воде по пояс, она перестаëт доставать даже до щиколоток. На несколько секунд весь пляж замирает, а потом к каждому приходит осознание: океан обмелел на несколько минут лишь для того, чтобы смертоносная волна набрала высоту и обрушилась на пляж, снося всё на своём пути.

К счастью, камеры не пишут звук, но второму офицеру было достаточно и своего воображения, чтобы ярко представить, как в панике кричали люди, пытаясь спасти свои жизни.

– Я уже видел такое однажды, – сказал он напарнику, отворачиваясь от мерцающего экрана, – максимально тяжёлое зрелище…

– Ты не туда смотришь, – первый офицер отмотал видео назад, – вот, погляди на этого. Видишь, как все начинают суетиться, сгребать вещи, поднимать детей на руки? А ему хоть бы что.

Он показал на лысого человека в тëмном балахоне, который крутил между пальцами какой-то предмет.

– Ты понимаешь, он просто сидит, смотрит на пятнадцатиметровую волну, которая прëт прямо на него, и тупо перебирает чётки! Он даже с места не сдвинулся! И знаешь, что самое интересное? Десятки погибших, почти сотня раненых, а он цел и практически невредим. Выплыл сам каким-то чудом на берег, а когда его опрашивали как потерпевшего, лишь сказал, что потерял свои чëтки. Спасатели говорили ему о невероятной удаче, и знаешь, что он им ответил? Что жизнь не любит суеты…

– Ну, судя по тому, что на нём ни царапины, он прав. Хотя бы в какой-то мере. Наверное, это хорошо быть по жизни таким же рассудительным. Хотел бы я такому научиться – сильно бы облегчило рабочие будни…

– Ага, а ещё его спокойствие не помешало бы той половине пляжа, которая ринулась к турникетам на выходе, да там и застряла. Но в такие моменты люди чаще всего паникуют и не могут рассуждать здраво, поэтому ничего удивительного в том, что каждый раз так много пострадавших. Хотя, с другой стороны, ничего и не предвещало…

Второй офицер покачал головой:

– Не так уж это и неожиданно. Я частенько слышал от рыбаков, что океан в последнее время непредсказуемый, беспокойный.

– Ага, и беспокоился он, судя по всему, именно за этого парня, – первый офицер постучал по монитору. – Ну или вместо него. Ладно, нам ещё много раз придётся это пересматривать, чтобы оценить ущерб. А пока пойдём заполнять бумаги, их там уже горы скопились…

День 9

Лоскутное одеяло

– Бабуль, а что ты делаешь?

В старую уютную комнату, пропитанную лучами солнца, вбежала девочка с очаровательными рыжими кудряшками, веснушками на лице и полными любопытства глазами.

– Да вот, моя милая, ещё один кусочек довязываю. Осталось совсем немного, и можно будет собирать. Поможешь мне с этим?

Бабуля протянула девочке спутанный клубок с тонкими нитями, переливающимися всеми цветами радуги, и та принялась радостно наматывать их на пальцы.

– А что это за ниточка? Такая интересная…

– Это – нить путешествий. Свяжешь из неё несколько лоскутков, нашьëшь их на полотно, и у человека будет интересная жизнь. Главное не переборщить, иначе он никогда не найдёт свой дом – так и будет скитаться по миру до самой смерти. У нас, вязальщиц, самая главная задача – сделать жизнь такой, чтобы в ней всего было достаточно. И любви, и приключений, и забот. Вот видишь банку с маленькими тёмными пуговками? Это – неприятности: неудачи, ссоры, болезни, потери. Они могут быть разными, большими и маленькими, но без них жизнь будет пресной, и прочие радости не будут казаться людям по-настоящему яркими. Так уж они устроены…

– Ого, – девочка взяла банку в руки и уставилась на неё, как завороженная. Поднесла к уху и потрясла. В банке приятно зашуршало.

– Осторожно! – бабушка отобрала у внучки пуговки и убрала их в шкаф. – Если рассыпешь, собрать обратно не сможешь, уж очень они липучие. А человеку по нелепой случайности жизнь испортишь… Так, ну всё, последний лоскуток готов. Осталось только пришить их к полотну и, считай, готово.

– А мы точно успеем? Лоскутов здесь очень много…

– Успеем, – бабушка, прищурясь, посмотрела на странный прибор, напоминающий часы, но с кучей стрелок и двигающимся циферблатом. – Мальчик родится через два дня, так что нужно поторопиться. Бери корзинки и пойдём в вышивальную комнату.

И пока бабушка доставала из шкафа баночки и нитки, девочка подняла с пола невесомые плетеные корзины, полные самых разных лоскутков. Они искрились, переливаясь невероятными и красочными узорами, и от каждой из корзинок исходил едва ощутимый аромат.

– Не могу понять, – принюхалась девочка, пахнет то ли фруктами, то ли цветами, то ли морозным утром…

– Всем сразу, – у бабушки на щеках появились ямки от широкой улыбки. – На самом деле, каждый лоскутик пахнет по-особенному. Именно с этими запахами к человеку всегда приходят разные воспоминания. Например, аромат кипячëных простыней возвращает кого-то в детский сад, мандаринов – в новый год, а крема для рук – в мамины объятия…

Бабушка остановилась у деревянной двери с круглой стальной ручкой и несколько раз провернула ключ в замке.

– Вау, – только и смогла сказать девочка. – Сколько раз я сюда ни заходила, а всегда как впервые вижу. Вряд ли когда-нибудь смогу перестать восхищаться, глядя на всю эту красоту…

– Скорее всего, и не сможешь, – посмеялась бабушка. – Я вот почти всю жизнь здесь провела, и даже мне время от времени дух захватывает.

Комната была огромной, практически бесконечной, и в ней, растянутые на резных деревянных рамах, ровными рядами стояли полотна – очень высокие и пониже, некоторые – совсем маленькие, с человеческий рост. Но все полотна стояли парами – светлое, лёгкое и воздушное полотно напоминало небо в солнечный день и на ощупь было похоже на шёлк. Его пара – полотно цвета вечерней грозы ощущалось плотным бархатом под пальцами, и от каждого из них исходило очень приятное, живое тепло.

– Сложно даже представить, сколько здесь человеческих жизней, – девочка осмотрела зал, которому не было ни конца ни края. – Как же мы найдём ту, которая нам нужна?

– Она сама тебя найдёт, – улыбнулась бабушка. – Полотна, для которых ты вязала лоскутки, будут словно светиться изнутри. Ты поймёшь, когда сама их свяжешь. А наша жизнь – вот она.

Бабушка показала на пару высоких полотен практически у самого входа в зал.

– Смотри-ка, нашему парню повезло! Жить будет дооолго.

– А тот, кому достанутся эти?

Девочка ткнула пальцем на полотна напротив. Они были раза в три короче.

– А этому повезёт не так сильно… Но мы ничего не можем с этим поделать. Сама же знаешь, что на каждом полотне уже написано имя человека, и от него никак не избавишься. Но даже если у человека будет короткая жизнь, в наших силах сделать её счастливой и интересной. Хотя, конечно, есть и такие вязальщицы, которые считают лишним тратить своё время на такие полотна…

Бабушка слегка нахмурилась.

– Я принесу для нас лестницы, – сказала она, тряхнув головой.

И пока девочка пыталась сосчитать рамы хотя бы в одном ряду, бабушка подкатила к каждому из нужных им полотен по стремянке.

– Я возьму светлое полотно, – бабушка подняла с пола одну корзинку и подошла к центру. – Оно тоньше, поэтому к нему чуть сложнее пришивать лоскуты. Помнишь, как мы учили? Я нашиваю, а ты повторяешь за мной. Очень важно, чтобы на обоих полотнах лоскутики оказались на одних и тех же местах, чтобы когда мы сшили их вместе, не возникло путаницы. Начинаем с…

– С родительской любви, – отчеканила девочка и кивнула. – Пришиваем по центру. Это я помню.

– Верно, – улыбнулась бабушка. – Эти лоскуты самые важные, поэтому и самые большие. Старайся распределить равномерно по всей высоте. Если так сделаем, то любовь, которую мальчик получит от своих родителей, он сможет передать своим детям, когда сам станет отцом, а потом и внукам, и – в его случае – даже правнукам.

– Потом любовь к друзьям, – отчеканила девочка, – пришиваю в шахматном порядке от родительской. Следом – любовь к работе, за ней – любовь к приключениям, далее – любовь к животным и путешествиям. И если останется место, добавляем любовь к спорту и творчеству – музыке, кино, рисованию…

– Правильно, вся жизнь соткана из любви, хоть и невозможно уместить любовь ко всему миру на одном-единственном полотне, – бабушка кивнула и добродушно прибавила: – Видишь, ты уже и без меня всё знаешь. И когда только успела так повзрослеть…

– И в самом конце приклеиваем между лоскутами пуговки, – подытожила девочка. – Яркие и глянцевые для удачи, а тёмные матовые – для неприятностей. Стараюсь клеить равномерно и примерно в одинаковом количестве, пока из полотна и лоскутов не получится красивого одеяла.

– Ага, потому что если, например, высыпешь на одно полотно больше ярких пуговиц, на чьё-то другое их уже не хватит. И будет человеку казаться, будто его преследуют неудачи. А баночки-то не бесконечные…

Бабушка заправила в иголку плотную серебряную нить, девочка повторила за ней.

– Бабуль, а вот ты мне скажи, если светлое полотно – это полотно счастья, радости и веселья, то для чего вообще нужно тёмное полотно? К тому же, оно ещё и прочнее…

– Потому что человек может по-разному смотреть на одни и те же вещи в зависимости от настроения. Он может быть рад, что получил пятёрку по математике, а может и расстроиться из-за того, что учитель не поставил ему плюс. Может плакать от первого проигранного матча, а может смеяться от того, что вообще решился выйти на поле. Всё зависит от того, на какую сторону будет повёрнуто его одеяло. Когда человек рождается, мы обязательно укутываем его светлым полотном наверх, но человек всегда может раскутаться и поменять сторону…

– Да, но зачем?.. Почему нельзя вышить только светлое полотно и сделать человека счастливым?

– Моя дорогая, полотна всегда появляются парами, и парами исчезают. Мы как вязальщицы делаем всё, чтобы каждый прожил интересную, радостную жизнь, и не важно, насколько долгой или короткой она окажется. Но человек рождён свободным, поэтому у него всегда должно быть право выбора. И он этот выбор делает каждый раз, когда укрывается своим одеялом. Пускай человек не может его увидеть и даже не подозревает о его существовании, но именно он выбирает, под каким углом будет смотреть на то, что происходит в его жизни. Впрочем, одеяло в любой момент можно повернуть на другую сторону. Ведь стоит человеку только захотеть, и он станет счастливым. Или, наоборот, несчастным. И никто другой повлиять на это будет не в силах…

День 10

А вы умеете говорить НЕТ?

– Мам, нет. Нет. Я же говорю тебе, я не буду! Мам, ты вообще меня слышишь?!

В суете, граничащей с паникой, Вера бегала по комнате, прижав телефон плечом к уху. Она срывала с вешалок в шкафу одно за другим платья и небрежно бросала их неровной кучей в большую спортивную сумку.

– Мам, какая квартира? Какая машина, ты о чём вообще? Да мне плевать, сколько у него денег! Пусть он ими всеми подавится, а я больше ни на одну ночь в этом доме не останусь!

Вслед за платьями в сумку отправились футболки с джинсами и свитерами. Вера изо всех сил старалась, чтобы её голос не задрожал. Она буквально задыхалась от обиды, и слëзы упрямо подступали к горлу, но меньше всего Вере хотелось, чтобы мать услышала её шмыганье носом.

– Мам, да не в жене его дело! Ей на меня наплевать, как и мне на неё. Хотя, помяни моё слово, если она тоже от него не свалит, о ней вскоре вся страна заговорит в прошедшем времени…

Вера ворвалась в ванную комнату словно фурия и даже не заметила, как ударилась коленом о дверной косяк. Она поднесла к полке у зеркала вторую сумку, чуть меньше первой, и смахнула в неё рукой все баночки с кремами и косметикой. Посмотрела на своё отражение – слёзы вовсю катились из глаз, но их почти не было видно на фиолетово-жёлтом лице. Вера, тихонько застонав от боли, промокнула распухшие щёки салфеткой, закинула вслед за косметикой фен и выбежала обратно в зал.

– Мам, мне вот честно плевать, что вы с отцом думаете – это не у вас фарш вместо половины лица! И рëбра не у вас переломаны. А ты не подумала, что он вообще мог меня убить? В смысле я сама виновата, что его довела?! Мам, ты вообще себя слышишь? В смысле он больше так не будет? Помиримся, если он извинится?! Мама, это не ссора, ты что, не понимаешь? Простить можно отсутствие подарка на годовщину, измену простить можно, а таскание за волосы по всему дому, и пинки в живот – никогда! Да даже с собаками нормальные люди так не обращаются!

В сумках почти закончилось место, а в шкафах ещё оставалась висеть большая часть её одежды. Вера сняла тонкое пальто с плечиков, сложила его наспех в три раза и скинула в кучу к платьям. Зажала сумку между ног и надавила локтем сверху, чтобы застегнуть молнию. К счастью, сумка поддалась.

– Мам, не переживай, я не собираюсь у вас останавливаться. У меня так-то и кроме вас есть, у кого пожить в России, пока не придумаю, что делать дальше. Да, самолётом. Рейс через три часа. Да, сегодня. Можете не встречать, на такси мне хватит.

Последними во вторую сумку полетели туфли и кроссовки, после чего Вера бегло осмотрела квартиру. Она принципиально не стала забирать ничего из его подарков – только то, на что она сама себе заработала или то, с чем приехала в эту квартиру полгода назад. Да ценного ничего особо и не было: даже те несколько украшений с бриллиантами, которые он якобы подарил, были им же убраны в сейф, от которого Вера не знала пароля.

– Мам, я уже всё решила. В смысле, где я найду себе ещё одного министра? Да я лучше до самой старости одна буду, чем с таким уродом. Пусть в нищете, зато не в гробу. Мам, ты сейчас серьёзно спрашиваешь, кто о нём позаботится?

Вера с трудом сдержалась, чтобы не наорать матери матом прямо в трубку. Ей очень хотелось сказать, что единственный, кто должен позаботиться об этой твари – это её отец. Это он должен как минимум отправить своего недозятя в реанимацию за то, что тот осмелился поднять руку на его единственную дочь. Но с такой позицией родителей об этом можно было только мечтать. Вера сделала глубокий вдох, выдох, ещё раз вдох и спокойно ответила матери:

– Астрологиня его о нём позаботится. Хоть и гражданская, но жена ему, как-никак.

Вера закинула обе сумки на плечо, провернула ключ в замке и, пропуская мимо ушей уговоры матери, спустилась вниз. Кинула ключ в почтовый ящик и вышла на улицу, даже не оглянувшись.

– В смысле что со мной не так? Всё со мной так, просто, видимо, я оказалась умнее, чем ты, раз мне хватило одного раза… Слушай, ну раз он вам с отцом так нравится, вы с ним и живите. А с меня хватит. Всё, кладу трубку, меня уже машина ждёт.

Вера сбросила звонок, размяла шею, затëкшую после долгого разговора с матерью и глубоко втянула носом пыльный, пахнущий степью воздух. В горле неприятным послевкусием застрял комок, который, как бы ни силилась, Вера не смогла ни проглотить, ни откашлять. Ей стало полегче лишь когда её самолёт, набрав скорость, оторвал шасси от земли. Но нехорошее предчувствие ещё долго покалывало между рëбер.

– Прощай, Астана, – подумалось Вере. – Надеюсь, мы больше никогда не встретимся…

День 11

«Перелётные птицы»

– Деда, смотри! Как много птиц летит!

Мальчуган лет пяти с восторгом закричал на всю улицу, тыкая пальцем в небо. Его дедушка прищурился и поднял голову, посмотрев в сторону подсвеченных оранжевым светом облаков. Там, высоко-высоко, ровным клином летели большие птицы, и с земли было не понятно, лебеди или журавли.

– И правда, – улыбнулся дед.

– Их же там целое стадо! – не унимался ребёнок. – Их там… Раз, два, три… Девять! Целых девять!

– Ну не стадо, – поправил дедушка, – это же не коровы. Про птиц говорят «стая» или «косяк». А знаешь, куда они летят?

Парнишка ненадолго задумался и уверенно заявил:

– Конечно знаю! На юг, в жаркие страны!

– Верно, – дедушка потрепал его по кучерявой макушке. – Когда в наших краях становится слишком холодно, некоторые птицы улетают туда, где тепло, чтобы пережить зиму. А потом по весне возвращаются обратно…

– А зачем? – мальчуган удивлённо захлопал ресницами.

– Зачем что?

– Зачем возвращаются? Разве не проще остаться там, где всегда тепло, чтобы не летать туда-сюда?

– Хм, – дедушка задумался. Кажется, этот вопрос поставил его в тупик, и он не знал, как ответить правильно. – Наверное, начинают по дому скучать, вот и возвращаются…

– А зачем тогда вообще улетать? Можно же и здесь остаться. И скучать не придётся.

– Некоторые и не улетают, – почесал затылок дедушка, уже начиная жалеть о том, что вообще начал развивать эту тему. Всё же он был очень далёк от орнитологии…

– Некоторые – это какие? – не унимался парень.

– Ну как, какие? Все птицы, которых ты зимой видишь. Вот кто у нас в городе зимой живёт?

– Воробьи, – довольно ответил мальчуган и, призадумавшись, стал добавлять, загибая пальцы, – а ещё голуби, синицы. Вороны ещё…

– Вот видишь, как много птиц здесь зимует!

– О, точно, ещё сороки. И утки…

Дед открыл было рот, чтобы возразить по поводу уток, но передумал. В конце концов, утки уже несколько лет не покидали город – то ли их так откармливали за лето, что к осени они не могли взлететь, то ли просто не видели в этом необходимости. Но если рассказать ребёнку о том, что раньше утки тоже улетали на юг вместе с другими птицами, то очередная волна вопросов будет неизбежна. А они ведь уже почти дошли до дома… Поэтому дед решил не заострять на этом внимание, а просто сказал:

– Точно! Видишь, как все они любят наш город! Пойдём уже домой, там бабушка нам блинчиков напекла…

– Блинчики! – радостно закричал парень и рванул к своему подъезду. Вбежал по лестнице на третий этаж и постучал в дверь.

– Слава богу, сработало, – думал дед, поднимаясь по ступенькам, – и откуда в нём столько прыти…

Когда он дошёл до своей квартиры, дверь была открыта, а его внук уже успел снять с себя кроссовки, и теперь возился с молнией на куртке. И, стоило деду появиться на пороге, малыш, будто вспомнив что-то важное, прокричал бабушке в кухню:

– Бабуль, а ты знаешь, почему голуби и воробьи не улетают на юг?

– Конечно знаю, – сказала бабушка, выйдя в коридор с полотенцем в руках. – У них крылья маленькие, поэтому они далеко улететь не могут, вот и приходится им здесь зимовать.

– Дааа? – искренне удивился мальчуган, округлив свои и без того большие глаза. – А дедушка сказал, что это из-за того, что они очень любят наш город…

– Это дедушка очень любит наш город, – посмеялась бабушка, закинув полотенце на плечо. – Поэтому за всю жизнь никуда и не летал. Ну и я вместе с ним…

Она косо поглядела на своего мужа, потом улыбнулась внуку и с тоскливой ноткой в голосе сказала:

– Ничего, мы с тобой тоже когда-нибудь поедем в эти «жаркие страны» и посмотрим, куда же на самом деле улетают птицы… Там, говорят, море голубое, песок белый, пальмы растут с кокосами…

– И бананами? – ахнул ребёнок.

– И бананами, – бабушка мечтательно закатила глаза. – Но это потом… А пока иди мой руки, я уже всем чай налила.

И, чмокнув деда в щеку, прибавила:

– А дедушке твоему неплохо бы учебник по естествознанию почитать. Класс этак за третий…

День 12

Зима близко

За длинным прямоугольным столом четверо одетых в тёплую униформу мужчин гремели вилками и ножами, с удовольствием поедая горячий ужин и болтали ни о чём.

– Прикиньте, – начал один из них, – мне сегодня жена написала, что в одном из торговых центров уже начали собирать ëлку…

– Странно, – ответил второй, – вроде рановато… Октябрь только начался, им бы не ëлку ставить, а тыквы с пауками развешивать. А вообще, быстро время прошло – вроде только сюда приехали, а скоро уже домой.

– Точно, рутина – она такая, – протянул третий, – когда каждый день похож на предыдущий, легко теряешься не только в числах, но и в месяцах. Но вы заметили? Стало намного светлее, значит, и правда, зима уже близко.

– Дома зима, – поправил четвёртый, – а здесь-то лето!

– Ну, для меня, например, зима – это когда Новый год и снег, – возразил второй, – и если снег здесь всё время, то Новый год, как и у всех – тридцать первого декабря. Так что я согласен с тем, что скоро зима. Наша, родная. Но, с другой стороны, светло уже и правда, как летом…

– Да какая разница, как это называется? – усмехнулся первый. – Главное – это что? Что осталось меньше ста дней, и мы полетим домой! Можно будет просто сесть со своими за стол и поесть домашней еды! Обнять их, пса за ухом почесать. Я вот по сыну уже так сильно соскучился, что он мне начал сниться по ночам. А я даже не уверен, что он меня узнает – в прошлый раз, когда я вернулся, он вообще испугался, стоило мне переступить порог. Жена его еле успокоила…

– В этом плане, конечно, проще, когда дети у тебя уже выросли, а с женой ты давно в разводе, – третий выдавил ехидный, лающий смешок. – Хотя, конечно, здорово, когда кто-то ждёт дома. Наверное…

– Тебя, вообще-то, родители всегда ждут, – четвёртый вернулся за стол вместе с чайником и начал разливать кипяток по кружкам. – По-любому опять в аэропорту встретят, ещё и пир на весь мир закатят. Так что радуйся, что они у тебя всё ещё живы и здоровы. А вообще – какая разница, кто тебя ждёт дома? Хоть дети, хоть родители, да хоть кошка с кактусом! Главное – дома! Просто представь, что ещё немного – и ты заснёшь в своей кровати, на своей подушке, под своим одеялом…

– Точно, – второй поднял чашку с чайным пакетиком, от которой шёл густой, белый пар, – давайте за дом и выпьем! Чтобы нам всегда было, куда возвращаться…

За столом раздался звон бьющихся друг о друга кружек, но его быстро заглушили низкие, разносящиеся по всему зданию радостные голоса. Столовая с каждой минутой наполнялась уютным теплом, и яркие солнечные лучи проникали через небольшое окно, подсвечивая редкие пылинки. А снаружи, в безжизненной ледяной пустыне, бушевал пронзительный ветер, безуспешно пытаясь пробиться через толстые, нерушимые стены антарктической станции «Восток»…

День 13

Путь длиною в 79 дней

***

Два месяца, две недели и четыре дня. Даже не верится, что осталось так мало. Тем не менее, минуты никогда не казались мне настолько долгими. И с каждым новым днём они тянутся всё сильнее.

***

Ровно два месяца. Когда я вернусь, сирень уже отцветëт. Скорее всего, отцветут даже яблони, и я снова пропущу всю эту красоту. Хотя мне кажется, что я уже забыла, как пахнет город в начале лета, и от этого становится немного не по себе.

***

Дни тянутся как раскалённый асфальт, налипший на тракторные колëса. Они вязкие и вызывают желание откашляться. Я буду здесь ещё ровно пять недель. День, когда я смогу открыть эту недосягаемую дверь, всё ближе и ближе, но вместо радости и предвосхищения меня начинает одолевать тревога. Я так давно не была на другой стороне, что, кажется, совсем ничего о ней не знаю. Возможно, мир изменился так сильно, что для меня в нём больше не осталось места.

***

Мне осталось спать на этой кровати двадцать два дня. Неделю назад я взяла себя в руки и, наконец, написала домой. Вернее, туда, где был мой дом раньше, а теперь я не знаю, осталась ли у меня хотя бы черепица от крыши над головой. Впрочем, я и раньше писала, и никогда не получала ответа. Что ж, видимо, будь я тем человеком, которого хотелось бы ждать дома, я бы никогда здесь не оказалась. Я думаю об этом, и тревога сменяется безразличием.

***

Чем ближе этот день, тем трусливее я становлюсь. В голове пчелиным роем жужжат вопросы, которые я изо всех сил гнала от себя последние девять лет. Правильный ли я сделала выбор? Был ли он у меня вообще? Спрашивала ли обо мне моя девочка? А если спрашивала, что ей говорили? Сможет ли она простить меня за то, что оставила её одну совсем малышкой? Сможет ли когда-нибудь называть меня мамой?

Мне хочется кричать от бессилия, стоит подумать о том, что всё могло закончиться иначе, но разве сейчас я в силах изменить хоть что-нибудь?

***

Четыре дня. Мой страх перерастает в панику, и от мыслей о том, что меня ждёт, я начинаю задыхаться. От бессонницы не спасает даже тяжёлый, монотонный труд, а стоит мне задремать хотя бы на полчаса, как ко мне приходят кошмары. Во снах моя девочка стоит ко мне спиной и каждый раз говорит, что ей не нужна мать-убийца, лишившая её отца. Я возвращаюсь в реальность под бешеный стук сердца и размазываю слёзы по щекам.

***

Завтра. Почему время, тянувшееся резиной несколько месяцев, вдруг начало разгоняться как бешеный маховик? Последняя неделя неуклонно приближала меня к неизбежному, и часы, обратившиеся в минуты, откровенно злорадствовали. Что мне сделать, чтобы время снова замедлилось? Как уговорить его остановиться?

Почему, почему я не могу ощутить положенную мне радость? Страх сковывает меня так сильно, что я начинаю думать о страшном. О том, что позволило бы задержаться здесь ещё на несколько дней, месяцев, лет… И только одна мысль не позволяет мне совершить непоправимое: а вдруг я ещё смогу всё исправить?..

***

Утро.

Последнее утро здесь, и я не знаю, что будет дальше. Я покидаю это место, не рассчитывая на принятие. Теперь я готова к любому исходу. Если мне только дадут шанс, я обязательно скажу дочери о том, что ни о чём не жалею. И что, если бы я могла вернуться в прошлое, я бы снова и снова выбирала сохранить ей жизнь. Я расскажу, как все попытки бегства от её отца оказывались бесполезными, и как ему нравилось нас наказывать. Расскажу, что "убийство с особой жестокостью" могло бы называться "превышением самообороны", если бы по своей наивности я не решила сама вызвать полицию. Скажу о том, что больше всего на свете я хотела быть рядом всё это время.

Я не знаю, что буду делать, если она мне не поверит или же вовсе не захочет слушать. Мне очень, очень страшно. Но желание её обнять намного сильнее любого страха.

Я пишу этот клочок бумаги, потому что хочу, чтобы от меня осталось что-то настоящее. И когда ты, которая займёт эту кровать после меня, прочтёшь мою запись, пожелай мне удачи.

Пожелай мне вновь обрести свой дом и больше никогда сюда не вернуться. Я обнимаю тебя от всего сердца.

Кем бы ты ни была.

День 14

По воле ветра

В одном небольшом и крайне скромном приюте на окраине города намечался настоящий праздник. Две взволнованные женщины, одетые в светлые фартуки поверх длинных платьев, замерли у открытого окна посередине коридора, не в силах поверить своему счастью. Одна из них, прижимавшая к груди какой-то клочок бумаги, не смогла сдержать слёз, и теперь вытирала щёки чепчиком:

– Это же настоящее чудо! – восклицала она, шмыгая носом. – Самое настоящее!

– И правда, – соглашалась вторая, – ты представляешь, какие это огромные деньги? Купим, наконец, Мартину зимнюю куртку! А Лизе – ботинки! Сможем, наверное, даже порадовать ребят фруктами!

– А, может, – нерешительно сказала первая женщина, понизив голос, словно боялась, что её предложение окажется слишком дерзким, – может, сводим их в кино?.. Они же никогда там не были…

– Конечно! В конце концов, через несколько дней Рождество. Представляешь, как они обрадуются? Мы даже можем каждому подарить по книге или игрушке… Купить настоящий рождественский торт со взбитыми сливками, запечь целиком индейку…

Обе женщины мечтательно закатили глаза, представляя, на что они могут потратить эту баснословную сумму, этот, без преувеличения подарок небес…

– Господи, дай здоровья и счастья этому щедрому человеку с огромным сердцем! Пускай он живёт долго в любви и радости, – шмыгнула носом первая женщина и сложила ладони, прижав их к губам.

В то же время незадолго до этого, всего в нескольких милях от приюта, один очень влиятельный человек разговаривал по телефону на верхнем этаже своего пентхауса и совсем не обращал внимания на то, чем занимался его пятилетний сын.

– Извини, дорогая, но я не успею оказаться дома к Рождеству. У меня много дел. Но я выписал тебе чек на пятнадцать тысяч, порадуй себя чем-нибудь перед праздником. Можешь купить себе платье от Гуччи, которое ты хотела. Не хватит? Хорошо, выпишу другой, на двадцать семь. Да, я попросил Стива купить Алану подарок, всё, как ты и просила. Он передаст его тебе сегодня вместе с чеком, когда повезёт Алана домой. Да, я не смогу оставить его у себя – слишком уж он шумный, а мне нужно работать. Так, а где я оставил свою чековую книжку?..

А в соседней комнате Алан, изнывая от скуки, отрывал от папиной книжки листок за листком и складывал из них красивые бумажные самолётики. Он запускал их в открытое окно и смотрел, как красиво они, ведомые ветром, разлетались в разные стороны. И даже не думал о том, куда они отправятся, стоит им только исчезнуть из виду…

День 15

Звон колокольчиков

– Это – странное место, – протянул владелец старого кафе на морском побережье, в которое я пришёл устраиваться на подработку. – Обычно редко кто задерживается здесь больше, чем на месяц, но ты утверждаешь, что не из пугливых…

Я коротко кивнул.

– Так говорят многие, а потом только пятки сверкают… Но я поверю тебе на слово, в конце концов, не то, чтобы у меня был выбор. Задачи свои знаешь? Здесь всё устроено просто: я готовлю еду и десерты, а ты принимаешь заказы, относишь их за столик и обслуживаешь кофемашину по мере необходимости. С ней тоже никаких сложностей, так что, думаю, справишься. Сможешь приступить прямо сейчас?

Я кивнул ещё раз и пошёл переодеваться в униформу, которую мне выдал хозяин. Она была практически новой, лишь фартук слегка посерел со временем. Когда я вышел в зал, владелец сказал мне:

– Ты пока не спрашивал, но я всё равно скажу. Обычно здесь очень тихо, и посетителей бывает немного. В основном, все они – это пожилые люди, которым нравится коротать время за чашечкой чая или кофе. Но иногда приходят особые… кхм, посетители… Внешне их не отличить от обычных людей, но есть некоторая странность. Видишь, у входа висит небольшая корабельная рында? Она всегда звонит, когда открывается дверь, но каждый раз, когда заходят они, этот звон не слышен. На это нужно обращать особое внимание, и никогда, ни при каких обстоятельствах не произносить рядом с ними ни звука. Ни о чём их не спрашивай, ничего им не отвечай. Можешь использовать жесты, но обычно они заказывают только кофе, поэтому и в общении с ними нет никакой необходимости. Запомнишь это простое правило – и будешь работать абсолютно спокойно. А деньгами я не обижу.

– А как же остальные посетители? – поинтересовался я. – Они тоже знают про рынду?

– Местные знают, а если я вижу кого-то незнакомого, то стараюсь всё ему объяснить. Поверит мне на слово – хорошо, а если нет – то это будут уже не мои проблемы…

– А если нарушить правило?..

– То вскоре тебя здесь никто не увидит. Я не знаю, правда это или нет, но ещё дед мне рассказывал, что эти ребята через голос крадут твою душу. Стоит им однажды услышать тебя, как все твои силы перейдут к ним – состаришься в лучшем случае за неделю и иссохнешь как мумия, пока от тебя не останется горстка пепла. Так они смогут жить очень, очень долго. Но сюда они приходят не на охоту, а лишь затем, что им нравится кофе, поэтому бояться не стоит…

Я ничего не ответил.

– О, а вот и первый клиент! – обрадовался хозяин, услышав звон. – Иди, принимай заказ!

Я улыбнулся и направился в зал, искренне радуясь тому, что утром вошёл в это кафе сразу же за хозяином, и рында ещё не успела замолчать. Что ж, в основном, он во всём был прав. Кроме одного: не каждый из нас приходит сюда за кофе…

День 16

Закутать в теплый шарф

– Холодно…

Молодая женщина с бледным лицом и тёмными губами обнимала колени, раскачиваясь вперёд-назад на жёстком деревянном сидении.

Лодочник, пожилой мужчина с седой щетиной, сидел напротив и плавно погружал вёсла в тёмную воду. И каждый раз, когда он едва заметно отклонялся назад, рукава его серого дождевика задирались, обнажая иссушенные временем руки. Он ничего не ответил своей попутчице и просто продолжал грести.

– Куда мы плывём? – снова спросила женщина.

– Дальше, – коротко ответил лодочник низким, спокойным голосом.

Женщина слегка удивилась, не ожидая вместо старческой хрипотцы услышать глубокий, мелодичный бас. Она не могла заставить себя посмотреть лодочнику в глаза, но то и дело поглядывала на его запястья, тщетно силясь отыскать хотя бы одну-единственную вену. Однозначно, было в этом человеке что-то неестественное, но отчего-то это не пугало, поэтому женщина спросила его ещё раз:

– И долго нам плыть?

– Долго, – безразлично произнес лодочник. – А разве ты куда-то торопишься?

– Нет. Наверное, нет… Я же не знаю, ни где я сама, ни где моя одежда…

– Ты знаешь, – лодочник ударил веслом о водную гладь, и чёрные капли россыпью бриллиантов взлетели, ударившись о борта лодки. – Ты на половине пути, и одежда тебе здесь уже не нужна…

Женщина замолчала, осмысливая его слова. Глубоко внутри себя она понимала, где находится, но меньше всего ей хотелось, чтобы лодочник подтвердил её догадки.

– Я так понимаю, повернуть обратно мы уже не можем? – спросила она, заранее зная ответ.

Лодочник лишь спокойно покачал головой, видимо, привыкший к таким глупым вопросам.

– Нет, но ты можешь рассказать о том, как ты жила, что видела. Обычно люди хотят скоротать время в дороге, к тому же, это – последний шанс поделиться своими воспоминаниями. К счастью, я умею слушать.

Женщина ненадолго задумалась.

– Я видела горы, – сказала она. – Много, очень много гор. Я была на всех самых известных вершинах мира, а на некоторые поднималась несколько раз. Я дважды покоряла северный пик Эвереста… Можно сказать, что я жила в горах, и снег с ветром были моей стихией на протяжении долгих лет. В моей жизни было так много снега, что я научилась различать все оттенки белого, и при этом я ни разу не видела море. Как-то не довелось. Каждый раз после очередного восхождения я обещала себе, что в следующий отпуск я обязательно поеду на курорт. Буду плавать в волнах, смотреть на рыбок, греться в мягком песке… Обещала, и снова выбирала горы…

Женщина вдруг замолчала, но лодочник не перестал слушать. Казалось, слова ему для этого были вовсе ни к чему. Какое-то время тишина нарушалась лишь негромким плеском воды о борта лодки, и потом женщина горько усмехнулась:

– Почему-то теперь моя жизнь не кажется мне какой-то особенно интересной…

– Почти у всех есть сожаления, – сказал ей лодочник. – У кого-то больше, у кого-то меньше. О делах, что не успели, о словах, что не сказали, о людях, что оставили. Но это пройдёт. У всех проходит, когда они оказываются на другом берегу.

Женщина снова замолчала, чтобы собраться с мыслями и задать вопрос, на который уже знала ответ:

– Моя мама… Она будет плакать?..

– Как и все, кто тебя любил. Но некоторые будут плакать сильнее и дольше других. Ты должна этому радоваться – хорошо, когда есть, кому проливать по тебе слёзы.

– Она связала мне шарф, чтобы я не замёрзла на очередном подъёме, – отрешённо сказала женщина. – Жаль, что я смогла надеть его только лишь однажды, как раз перед сходом лавины. Он был разноцветным и невероятно мягким. Когда я лежала под снегом, не в силах пошевелиться, я чувствовала через этот шарф мамино тепло. Жаль, что я не смогла взять его с собой – здесь он бы очень мне пригодился…

Она почувствовала, как после этих слов тоска пронзила насквозь всё её бледное, окоченевшее от холода тело, но как бы ей ни хотелось плакать, глаза оставались сухими, словно в жизни не знали слёз. Позже она заметила, что сердце перестало биться, а грудь больше не вздымалась, чтобы сделать вдох. Чем дольше они плыли, тем прозрачнее становилась кожа, но холод всё ещё не отступал.

– Холодно, – тихо повторила женщина, нарушив долгое молчание, и ещё сильнее прижалась к коленям.

Лодочник снова ничего не ответил, но, отпустив вёсла, расстегнул дождевик и вытащил из-за пазухи тонкую, почти не осязаемую кружевную шаль.

– Плыть ещё долго, – едва различимо сказал он, накинув шаль женщине на спину.

Та поблагодарила его, но уже не услышала ни собственного голоса, ни как вёсла снова ударились о водную гладь. Нежное, трепетное тепло разливалось по ней, вымещая все тревоги и сожаления. И когда дно лодки, наконец, плавно коснулось берега, для неё, ставшей чем-то совсем другим, больше ничего не имело значения…

День 17

Чашка остывшего кофе

– Оля, ты?..

У Димы перехватило дыхание и, кажется, подкосились колени. Оля хоть и сильно удивилась, встретив своего бывшего одногруппника, но широко и искренне улыбнулась, выдыхая клубы белого пара в тёмный осенний воздух:

– О, какие люди! Надо же, сколько лет, сколько зим! Как тебя угораздило в этих краях оказаться? Я думала, ты ещё после выпуска в столицу перебрался…

– А я, а я это, – Дима начал заикаться, будто забыл, как выговаривать слова, – командировка здесь у меня. Вот только вчера приехал…

Он покраснел, как ему показалось, от мизинцев на ногах до самой макушки, но Оля предпочла тактично этого не заметить.

– А ты здесь какими судьбами? – спросил он, изо всех сил стараясь взять себя в руки, но язык, как назло, всё ещё слушался его чертовски плохо. – Ты же вроде хотела вернуться в свой родной город…

– Хотела, – призналась Оля, – и даже вернулась. А потом мужа перевели сюда по работе, вот и переехала. С тех пор здесь и живу. Сколько уже? Лет восемь, наверное.

– О, так ты замужем, – Дима постарался произнести это как можно спокойнее, хотя в тот момент ему показалось, что кто-то поставил ему подножку, выбив землю из-под его начищенных до блеска ботинок.

– Была, – равнодушно сказала Оля, – но уже несколько лет как в разводе. Да и хорошо, что так вышло, – улыбнулась она. Но я неплохо здесь устроилась, поэтому решила не уезжать обратно.

Дима почувствовал, как за его спиной снова начали отрастать крылья, и, даже не успев подумать, ляпнул с нескрываемой радостью:

– Так значит, ты теперь одна!

Оля в удивлении приподняла бровь, и только в тот момент Дима подумал, насколько тупо это прозвучало.

– П-прости, – попытался оправдаться он, чувствуя, как его целиком бросило в жар, – это не то, что я хотел…

– Почему сразу одна? – удивилась Оля, слегка насупившись. – У меня есть Миша…

Димино сердце пропустило удар и рухнуло куда-то вниз, просочившись через пальто прямо в канализационный люк. И, не сумев совладать с голосом, он обречённо прохрипел:

– А, вот оно как…

– Ага, – Оля достала телефон из кармана пальто и начала радостно тыкать пальцем по треснувшему экрану. – Сейчас я тебе его покажу!

Секунды, которые она ковырялась в своих фотографиях, сводили Диму с ума. Ему хотелось разрыдаться прямо здесь, посреди улицы, на глазах у незнакомых людей. Пожелать этому Мише всех возможных и невозможных несчастий и вопить на каждом углу о вселенской несправедливости. А ещё лучше – зайти в первый попавшийся на пути паб и напиться так, чтобы потом ныть бармену в жилетку о том, что надо было набраться смелости и признаться Оле ещё на первом курсе. И тогда не было бы в её жизни ни Миши, ни того, другого… Жили бы счастливо вместе хоть в Москве, хоть в её родном городе, да хоть у чёрта на куличках!

Но вместо этого он стоял перед ней, чувствуя, как от обиды щипало в носу, и старался изо всех сил придать себе максимально невозмутимый вид. И когда Оля, наконец, нашла фотографию и посветила Диме в лицо экраном, он не смог себя перебороть и зажмурился.

– Ну что, – весело спросила Оля, – правда же он милашка? Нашла его на работе несколько месяцев назад. Был совсем тощим, а теперь вон как раздобрел! С виду не скажешь, но ветеринар думает, что у него явно есть британские корни…

Дима приоткрыл один глаз. С телефона на него смотрел полосатый, пушистый кот слегка нагловатой наружности.

– Ну, что скажешь? – спросила Оля, убирая телефон обратно в карман.

– П-прелесть, – выдавил из себя Дима, чувствуя, как только что из него вылетел весь оставшийся воздух, на котором его тело держалось последние несколько минут. Он явно не был готов к таким эмоциональным потрясениям, хотя всю жизнь считал себя достаточно стойким и уверенным в себе человеком.

– Ну я же говорю, – Оля улыбнулась и с лёгкой хитринкой в голосе прибавила: – А хочешь, я вас познакомлю?

Дима вдруг подумал, что не удивится, если на самом деле окажется, что всё это было сном. Или что он умер и попал в рай. Ведь разве бывают в реальной жизни настолько удачные совпадения?.. Мысленно дал себе пощёчину, чтобы убедиться, что это всё происходит с ним наяву, и робко спросил:

– А правда можно?

– Конечно можно, если ты любишь котиков.

– Люблю! – выпалил Дима. – Очень сильно люблю…

И уставился глазами в холодную землю, надеясь, что через тёплое пальто Оля не услышит, как бешено стучит его сердце.

– Ну тогда пойдем! – рассмеялась она и взяла его под руку. – Только давай возьмём в пекарне по чашке кофе, а то ещё немного, и мы совсем в снеговиков превратимся…

Путь до Олиного подъезда казался Диме вечностью. Он держал бумажный пакет с картонными стаканчиками, пока Оля ковырялась ключом в замке, и молился, чтобы в этот счастливый момент он внезапно не проснулся. Но стоило Диме переступить порог, как время для него замедлилось и растянулось, будто всё, что происходило перед его глазами, было снято на высокоскоростную видеокамеру. Он стоял в коридоре и с трепетом наблюдал, как Оля тонкими пальцами расстёгивает пуговицы на пальто, стягивает с себя сапоги, и как случайно соскальзывает с её спины палантин, обнажая белоснежную шею. Дима уставился на неё как заворожённый, и в конце концов не смог устоять перед соблазном её коснуться. А дальше всё было как во сне. В счастливом, волшебном и очень реалистичном сне…

Когда утром Оля вышла из спальни, небрежно накинув халат на голое тело, в глаза ей сразу же бросился бумажный пакет из пекарни. Она взяла его в руки и вернулась обратно, довольно плюхнувшись на кровать.

– Представляешь, – Оля хихикнула и потрепала ещё сонного Диму по плечу, – а про кофе-то мы вчера даже и не вспомнили…

День 18

С книгой в руках

Где-то в центре города, у самого входа в метро на раскладной табуретке сидел молодой симпатичный парень в разноцветной вязаной шапке и зелёных шароварах. В одной руке он держал простой карандаш, а другой сжимал корешок то ли книжки, то ли блокнота, используя собственные колени в качестве письменного стола. Рядом с табуреткой стояла табличка, сделанная наспех из картонной упаковки, и под нарисованной радугой красовалась кривая надпись: «Желание за рубль». На парапете ютилась банка из-под майонеза, почти доверху наполненная мелочью, и парень, поглядывая на неё время от времени, что-то чиркал в книжке карандашом.

– Что значит – желание за рубль? – с любопытством спросила бабулька, проходившая мимо. – Я правда могу загадать любое желание, и оно исполнится?

– Правда, – улыбнулся парень, – только надо загадывать правильно.

– Правильно – это как?

– Нууу, – парень почесал затылок, – вот у меня есть специальная тетрадь, и если в ней сделать запись, то произойдет то, что будет написано. Главное очень чётко описать то, о чём хочется попросить, иначе результат может быть непредсказуемым. И есть ограничение: нельзя загадывать желания, которые нарушают законы бытия. Например, нельзя попросить научиться летать или вернуться в прошлое. Ну что, хотите попробовать?

– Конечно, хочу, – у бабульки загорелись глаза. – Правда, у меня нет рубля, только пять…

– А, – парень посмотрел на банку с мелочью и немного засмущался, – это я дам вам рубль, если желание исполнится. Видите ли, я сам ещё только учусь обращаться с этой штуковиной…

Бабулька немного удивилась, но спорить не стала.

– Что мне теперь нужно сделать? – спросила она, когда парень протянул ей карандаш.

– Придумайте, что хотите пожелать, и запишите вот здесь, – парень показал на верхнюю часть пустой страницы.

Бабулька сжала карандаш между пальцами и почувствовала, как по ним заструилось тепло. В то же время ей показалось, что мир вокруг немного исказился, словно она смотрела на проходящих мимо людей через неровную стеклянную поверхность.

– Хмм, – вслух призадумалась бабулька, слегка нахмурив брови. – Попробую начать с чего-нибудь попроще. У меня колено позавчера начало ныть – видимо, старая травма снова дала о себе знать. Так вот, хочу, чтобы оно больше никогда у меня не болело.

Она принялась сосредоточенно писать, высунув кончик языка от усердия. И стоило ей поставить точку, как раздался громкий хлопок, и бабулька пошатнулась.

– Это что?! – она округлила глаза, с ужасом обнаружив пластиковый протез вместо своей ноги.

Парень поджал губы, уставившись на протез.

– Колено же теперь не болит? – спросил он, о чём-то крепко задумавшись.

– Конечно, не болит! – завопила бабулька так громко, что у парня зазвенело в ушах. – Его же совсем нет!

И, охая, схватилась за сердце.

– Видимо, отменяем, – вздохнул парень и достал из кармана кусочек ластика.

Он потёр им то место, куда бабулька записала своё желание, и когда от карандаша не осталось и следа, снова раздался хлопок. Бабулька потёрла вернувшуюся на своё место ногу и с облегчением вздохнула.

– Может, попробуете как-то по-другому сформулировать? – с надеждой протянул парень.

– Ну уж нет, – бабулька категорично замотала головой. – Лучше к врачу схожу, так надёжнее.

– Тогда, может, другое желание?

– Да я даже теперь и не знаю, что ещё пожелать… Ладно, пускай у меня будет красивый голос: я всегда хотела уметь хорошо петь.

И записала желание. Снова раздался хлопок, и когда бабулька спросила у парня, изменилось ли что-нибудь, она чуть не обомлела. Нежный, густой баритон, которому позавидовали бы сам Фрэнк Синатра и Элвис Пресли, вырывался из её рта и отдавался эхом где-то в районе барабанных перепонок.

– Споёте? – предложил парень с явным любопытством.

– Дурак, что ли? – отмахнулась бабулька, поёжившись от своего нового голоса. – Верни как было!

Парень вздохнул и снова взял в руки ластик.

– Ещё попытку? – спросил он, когда бабулька растирала своё горло и откашливалась после очередного хлопка.

– Ну уж нет уж, – сказала она, радуясь тому, что смогла вернуть свой голос. – Тут, кажется, что ни загадай, обязательно выйдет боком. Так что я лучше как-нибудь сама со всем справлюсь. Жила же всю жизнь без этого, и ещё проживу.

Парень, кажется, совсем расстроился.

– Если честно, – сказал он, насупившись, – я сижу здесь почти две недели, и за всё это время никто так и не захотел исполнить своё желание, – вздохнул он и чуть не заплакал. – Я уже и банку с монетками здесь поставил, но на неё даже бездомные не зарятся…

– Слушай, – бабулька подпёрла румяную щёку кулаком, – ну ты же всегда можешь загадывать желания сам для себя! Заодно и поэкспериментируешь…

И вот в этот-то момент у парня на самом деле навернулись слёзы на глаза.

– Я и загадывал! Когда эта тетрадка только попала ко мне в руки, я написал в ней несколько простых желаний – так, всякую мелочь. А потом мне захотелось сделать что-то по-настоящему важное, и в итоге я загадал, что хочу помогать людям… Вот с тех пор и сижу здесь, у этого чёртова входа в метро и не двинусь с места. Я даже к себе домой не могу вернуться… Видимо, так и останусь сидеть дальше, пока не исполню хотя бы одно чужое желание…

– Так сотри свою запись, и дело с концом! Зачем так мучиться? И тетрадку эту дьявольскую сожги, чтобы она больше никому в руки не попала…

Парень уткнулся в ладони и жалобно заскулил. Всхлипнул, промокнул рукавом куртки глаза и перелистнул тетрадку в самое начало. Первые две страницы были исписаны шариковой ручкой и мелкими, почти ничего не значащими желаниями, в том числе – про нелепую шапку. Одна из последних записей действительно была о помощи людям, а дальше на пустых листах лишь то и дело виднелись следы от ластика.

– Я же не сразу понял, что можно писать карандашом, – горько вздохнул парень. – Да и не горит она. Не горит…

День 19

Бескрайнее море звезд

– Видишь, – мечтательно протянул он, ткнув пальцем в небо, – вот эта самая яркая звезда на небе – Сириус… А там, ещё выше, – созвездие Большой Медведицы… Видишь, как их много на небе? Когда я представляю, что каждая из этих звёзд – такая же, как и наше солнце, начинаю думать о том, что наверняка у них тоже могут быть свои планеты, и где-то, возможно, есть такая же Земля, как и наша…

– Ммм, – протянула Ника, – я смотрю, ты любишь космос…

– Да, очень! – он вздохнул даже слишком театрально. – Ведь это так романтично! Вокруг нас десятки других галактик, о которых мы совсем ничего не знаем! А ты, например, слышала, что некоторые звёзды уже давно погасли, а мы долгие годы продолжаем видеть их свет? Настолько они от нас далеки…

– Агааа, – согласилась она, с каждой минутой всё больше и больше жалея о том, что согласилась пойти на это свидание, – ещё в школе…

– Удивительно, да? Это сложно осознать, но представляешь, насколько это ценно? Звёзды как будто говорят нам о том, что даже после смерти всегда есть жизнь…

***

…а потом, – сказала Ника своей подруге, которая безуспешно пыталась открыть бутылку вина, потому что содрогалась от беззвучного смеха, – а потом он ткнул пальцем прямо в Марс и сказал мне, что это – самая яркая звезда Кассиопеи… Ладно ещё перепутать Большую Медведицу с Малой или не знать, что Сириус надо искать около Ориона. Но это?! Странно, что он мне вообще луну не начал показывать… Ну, в общем, я в какой-то момент сделала вид, что у меня появились срочные дела, села в такси и помчалась прямиком к тебе. Слушай, может, я реально неудачница?..

– Да с чего ты это взяла?! – подруга, наконец, совладала со штопором и разлила вино по красивым бокалам. – Просто потому что у тебя была парочка неудачных свиданий, это ещё не значит…

– Девять, – перебила Ника, – девять провальных свиданий! И это только за последний месяц… Может, это всё просто не для меня?

– Может, и не для тебя, – согласилась подруга, поднимая бокал, – но не сами свидания, а идея знакомиться через приложения. Ты же там что написала?

– Да как и все… Возраст, город и то, что ищу доброго парня с чувством юмора…

Ника звякнула своим бокалом о бокал подруги и отпила вино.

– Вот к тебе и подкатывают такие липовые романтики, которым лишь бы наплести с три короба и утащить к себе домой на первом же свидании, – подруга поставила бокал на стол и принялась за тарелку с закусками.

– А что мне надо было написать? – обречённо вздохнула Ника, – Что я – кандидат технических наук в области астрофизики? Да я тогда вообще всех парней распугаю…

– Ну я же написала! – возразила подруга, сделав ещё один глоток. – Зачем вообще это скрывать? Этим гордиться надо!

– Ага, написала она… И сколько раз тебя уже позвали на свидание?

– Ни одного, – задумалась подруга и бодро добавила: – Зато меня дважды позвали на собеседование! Ну и что, что через приложение для знакомств! Зато, возможно, через неделю я уже буду на новой работе… Может, там, в отличие от нашей кафедры, даже будут парни моложе семидесяти…

И замолчала. Потом налила себе ещё вина, осушила его залпом и, положив себе в рот кусочек сыра, уже менее радостно продолжила:

– А, может, мне стоит поменять фотку и поставить другую, где я в купальнике…

День 20

Словно первый снег

Я лежу с закрытыми глазами в невесомости, и в ушах раздаётся мерный шум. Не могу разобрать – то ли волны плещутся о прибрежные камни, то ли от ветра шелестят листья на деревьях, но этот звук успокаивает, и глаза слипаются лишь сильнее. Ещё немного, и я провалюсь в сон – сладкий, глубокий сон, от которого не хочется просыпаться. Я слушаю волны и ветер, и мне хорошо.

Мне тепло и уютно, как будто я залез в горячую ванну после долгого дня на морозе. Я чувствую, как шум с каждой минутой становится чуть громче и наполняет все мои клетки, одну за другой. Я чувствую, как сам становлюсь морем, и волны облизывают мои ноги. Потом они поднимаются выше, с жадностью поглощая песок под моей спиной, и возвращаются в прохладную воду.

Я чувствую, как вместе с песком моё тело куда-то уносит, и мне становится холоднее. Шум вокруг меня усиливается и вскоре перерастает в свист, настолько резкий, что от него начинает раскалываться голова и приоткрываются веки. Я вижу над собой тёмное небо и не могу разглядеть его цвет.

С неба срываются снежинки – маленькие и побольше, они кружатся в воздухе, то и дело взлетая обратно, будто и не думая опускаться на землю. Некоторые из них падают мне на руки и лицо, но они настолько тёплые, что я совсем их не замечаю. Я пытаюсь поймать хотя бы одну снежинку, но её сдувает ветер раньше, чем я успеваю совладать со своими пальцами. Отчего-то тело вдруг обретает вес и теперь кажется слишком тяжёлым.

В конце концов, мне удаётся зажать в кулаке это маленькое снежное пёрышко. Но стоит мне раскрыть ладонь, как снежинка исчезает, оставив после себя лишь матовый черный след. «Неужели снег всегда был таким тёмным?» – мысли проносятся в моей голове, пытаясь прорваться через оглушительный свист, и глаза опять закрываются. Под тяжестью собственного тела я снова проваливаюсь в сон и не могу ему сопротивляться. Я чувствую, как куда-то едет земля под моими ногами и как она вся целиком дрожит. Свист постепенно сходит на нет и снова превращается в шум ветра.

Кто-то бьёт меня наотмашь, вырывая из глубокой дремоты, и веки распахиваются сами собой. Земля подо мной всё ещё движется, свист нарастает по новой, снежинки плывут перед глазами. Со вторым ударом мир обретает четкость, и я вижу перед собой человека с почерневшим от грязи и пота лицом. Он кричит мне что-то, открывает рот всё шире и шире, но я не могу разобрать ни звука. От свиста начинает тошнить, и я чувствую, как верхнюю часть моего тела как будто примагничивает к земле, и в тот же миг всё вокруг замирает.

Человек, что стоял передо мной, ждёт, пока я выплюну всё из себя, потом бьёт меня по щекам в третий раз, и свист, наконец, начинает стихать, давая возможность пробиться остальным звукам.

–…ого… – улавливают мои уши, когда он снова подхватывает меня за локти и начинает волочить по земле. Звук опять становится резче, и сквозь непрерывный треск и громкие, разрывные хлопки я начинаю различать слова: – Ещё немного! Осталось совсем чуть-чуть!

Снежинки перестают попадать на моё лицо, когда я оказываюсь в каком-то помещении. Я пытаюсь смахнуть их с себя, но лишь размазываю по щекам, задевая губы, и ладонь чернеет ещё сильнее. В носу ощущается стойкий запах гари, от которого першит в горле. Я слышу, как в помещение входят другие, и начинается суета. Люди, одетые во всё белое, начинают бегать вокруг меня, что-то спрашивать, но я не могу ответить – язык совсем не слушается. До моего сознания доходят обрывки фраз вроде «контузило», «взрыв», «много крови», «этот последний». Рука в белом разрезает на мне одежду и шуршит упаковкой. Я чувствую, как с резким запахом спирта под кожу впивается что-то холодное, и веки смыкаются снова…

Глубокой ночью я в ужасе открываю глаза. Сердце бешено стучит, ноздри судорожно втягивают воздух, словно он вот-вот закончится. Холодный липкий пот покрывает моё дрожащее от ужаса тело. Я считаю до десяти, и дыхание постепенно становится ровнее. Встаю со своей кровати и прыгаю на единственной ноге к окну, за которым тихо кружатся белые хлопья. Я смотрю на эти снежинки и вижу, как они осыпаются мне на руки и, исчезая, оставляют на ладонях чёрные матовые следы.

Я трясу головой, чтобы прогнать наваждение, и плотнее сдвигаю шторы. Интересно, сколько ещё меня будет преследовать кошмар тех давно минувших дней?

Возвращаюсь обратно в кровать, кладу голову на подушку и засыпаю до утра.

День 21

В тени старого моста

На старой спортивной площадке рядом с кирпичной пятиэтажкой ребята лет восьми собрались в кучку и взволнованно обсуждали последние новости.

– А вы слышали, что недавно под мостом случилось? – спросила рыжая девчонка. – Говорят, там поселилось чудовище!

– Чудовищ не бывает! – посмеялся пухлый кудрявый паренёк. – Кто говорит-то? И под каким мостом?

– Да под нашим, дурачок! – сказала рыжая, явно оскорбившись, что ей не поверили на слово. – Там, где мы в фишки рубимся после школы! Если мне не веришь, спроси Егора!

Она ткнула пальцем в угрюмого, долговязого мальчугана, и тот засмущался:

– Да я сам от Димки слышал! Он говорил, что шёл вечером гулять с собакой – а он живёт напротив моста – и увидел там чью-то жуткую тень. Димка не стал смотреть, кто там, просто ушёл домой поскорее. Но он сказал, что подслушал родителей, когда те говорили, что к мосту сейчас лучше не ходить.

– Ну мало ли что он там увидел, – пробубнил кудрявый, – могло и показаться. А то, что родители сказали… Мои вообще мне пообещали ноги оторвать, если я ещё раз под мост сунусь, и ничего – на месте.

Он ткнул в потрёпанные кроссовки и прибавил:

– А ещё сказали, что не выпустят из комнаты на выходных, если снова фишки найдут в портфеле. Но я же здесь. Просто надо меньше верить всему, что говорят.

– Вить, – сказала ему рыжая, не пытаясь скрыть раздражение, – а ты не думал, что Димка реально мог говорить правду? Вдруг под нашим мостом кто-то есть?

– Ну, тогда есть только один способ выяснить это наверняка.

– И как ты собрался это делать? – в голосе Егора читалось явное недоверие. – Димка видел его вечером. А что, если он там появляется только после того, как на улице стемнеет?

– Тогда сейчас точно нечего бояться, – заверил Витя, направляясь к воротам. – Пошли проверим.

– А если родители вдруг выйдут на площадку, что будем делать? – спросила девчонка. – Нам же всем влетит, если нас не увидят…

– Мы обещали вернуться к ужину, так что у нас ещё есть время, – Витя посмотрел на свои модные китайские электронные часы. – Но Ксюш, если вы с Егором боитесь ремня, то я и один могу сходить. Потом расскажу вам, что под мост по-прежнему никто кроме нас не ходит.

– Я тоже пойду! – в один голос прокричали Егор с Ксюшей.

И ребята, оглядываясь по сторонам, ускользнули со двора. Они шли до моста недолго, может, минут пятнадцать, но из-за того, что прислушивались к каждому шороху и постоянно оглядывались, путь показался им вечностью. Даже Витя, несмотря на свой задор, присмирел, стоило им приблизиться к реке. Когда же они спускались к мосту, то и вовсе молчали, словно ожидали, что чудище может в любой момент выскочить на них из кустов и оторвать всем троим головы.

– Надо было Димку взять с собой вместе с Рексом, – прошептал Егор, – для надёжности…

Ксюша приложила указательный палец к губам и зашипела. К удивлению ребят, они действительно заметили под мостом чужие следы: тут и там были разбросаны какие-то тряпки и картонки, а рядом с берегом Егор вообще нашёл ржавую пилу.

– Мне кажется, нам надо срочно отсюда сваливать, – прошептал он, – пока хозяин всего этого не объявился.

– Надо спрятаться получше и посмотреть, что он будет здесь делать, – так же тихо ответил Витя.

– А что, если это и правда – монстр? – у Ксюши глаза округлились от ужаса. – Может, он вообще людоед? Егор прав, надо сваливать, пока не…

В этот момент за спинами ребят послышались чьи-то шаги. Они на мгновение замерли, а потом быстро, но очень тихо взобрались по бетонному склону на самый верх и стали наблюдать. Ксюша чуть не вскрикнула, когда увидела чей-то хромающий силуэт, но Егор вовремя закрыл ей рот обеими руками.

Фигура шла, пошатываясь из стороны в сторону, и волочила за собой одну ногу. Даже издалека её чёрная одежда казалась грязной и рваной. Фигура тащила за собой пакет и время от времени издавала странные, рычащие звуки.

– Это что, – Витя едва шевелил трясущимися губами, – зомби?!

И именно после этих слов фигура достала миску из-за пазухи и высыпала из пакета несколько окровавленных костей. Они упали с громким звяканьем, которое насмерть перепугало и без того дрожащих от страха ребят. И тогда они, все как один, рванули из-под моста с бешеным криком, даже не заметив, с каким удивлением фигура проводила их взглядом.

Но далеко ребятам убежать не удалось – стоило им очутиться наверху, как они едва не наткнулись на другие, уже знакомые им силуэты.

– Ну, – спросил один из них, раздувая ноздри от злости, – и что это мы тут опять делаем?

– Мама, там зомби! – прокричал Витя, хватая её за руку и пытаясь увести подальше от этого проклятого моста. – Бежим скорее отсюда!

– Какие зомби, ты о чём? – женщина закатила глаза. – Ты время вообще видел?! И кто, по-вашему, разрешал вам уходить с площадки?! А если бы с вами что-то случилось, где бы мы вас искали? Вот погоди, придём домой, отец тебе такую трёпку задаст, что больше без нашего ведома и шагу не сделаешь!

– Но тётя Нина, послушайте, Витя говорит правду! – громко возразил Егор, за которым пришёл отец. – Мы сами видели, как он нёс в пакете человеческое мясо…

Ксюша тоже покивала головой в знак согласия и посмотрела на свою маму.

Родители переглянулись друг с другом и взяли детей покрепче за руки.

– Ну пойдем посмотрим, что вы там увидели, – сказал папа Егора. – И, если никакого зомби там не окажется, ты на неделю останешься без телевизора.

И потащили своих упирающихся детей обратно под мост.

А под мостом, усевшись на грязную картонку, сидел бездомный и счищал перочинным ножиком остатки мяса с чьих-то костей. Он складывал их в миску, а кости осторожно убирал обратно в пакет. Он сперва удивился этому сборищу, явно пришедшему по его душу, но потом улыбнулся наполовину беззубым ртом и, немного смущаясь, сказал:

– Ребятки, вы меня очень напугали, когда раскричались и убежали. Я уж подумал, не случилось ли чего…

Он говорил обычно, по-человечески, разве что сильно шепелявил.

– Вы их извините, – сказал папа Егора, с трудом сдерживаясь, чтобы не отвесить сыну подзатыльник, – они у нас фантазёры, мерещится им всякое. Простите, что помешали трапезе, и приятного вам аппетита.

– Что вы, что вы, – бездомный неуклюже замахал руками, и один малюсенький кусочек мяса отлетел на пожелтевшую траву. Он аккуратно поднял его и вернул обратно в миску. – Это ж я не себе. Тут собака пару недель назад щенят родила, вот думал немножко прикормить. Девушка из гастронома была очень любезна и поделилась со мной мясом… Я ещё хочу им спальное место обустроить и будку сколотить, но эта штуковина уже ничего не пилит…

Он, явно расстроившись, покосился на свою ржавую пилу и вздохнул:

– Зима же скоро, а они совсем ещё малыши. Жалко же будет, если замёрзнут насмерть…

А потом, пересчитав своих гостей, снова улыбнулся во всё лицо и добавил:

– О, а может, вы щенков себе заберёте, как подрастут? Их тут как раз трое…

День 22

Под мерный стук колес

Саша почти успела обрадоваться тому, что поедет одна, как за минуту до отхода поезда в купе влетел раскрасневшийся мужчина средних лет.

– Фух, чуть не опоздал, – выдохнул он и плюхнулся на сиденье напротив.

Только он вынул документы из дорожной сумки, как поезд плавно тронулся, наполняя купе мерным стуком колёс. Близилась ночь, поэтому до прихода паспортного контроля и он, и Саша занимались лишь тем, что укладывали багаж да застилали кровати. Затем, показав билеты проводнику, по очереди переоделись и, укутавшись в шерстяные одеяла, отправились спать.

Ночь убаюкивала ритмичным покачиванием, и до самого утра было тихо. А когда за окном рассвело, коридор постепенно начал наполняться всевозможными шорохами. Люди ходили туда-сюда, и, судя по разносящемуся по всему вагону запаху, заваривали кофе и каши из пакетиков. Они выносили мусор, занимали очередь в туалет, о чём-то спорили с проводником, и от всей этой суеты Саша открыла глаза.

– С добрым утром, – весело поздоровался мужчина, когда она села в постели, пытаясь нащупать ногами тапочки.

– С добрым, – Саша ответила из вежливости, надеясь, что на этом их общение закончится, и вышла из купе с полотенцем в руках.

Когда она вернулась, попутчик уже допивал кофе, закусывая бутербродами с маслом и сыром. Саша подумала, что позавтракать – неплохая идея, поэтому взяла кружку, кинула в неё чайный пакетик с кубиком сахара и отправилась наливать кипяток. У Саши в рюкзаке лежали шоколадные батончики, лапша быстрого приготовления и пачка чипсов. И когда она, оказавшись в купе, вытащила свой скромный завтрак в виде одного батончика, мужчина с удивлением воскликнул:

– Да разве же это еда?!

– Что, простите? – опешила Саша, давно отвыкнув от того, что кому-то может быть дело до её пищевых предпочтений.

– Вы же такая худенькая, – сказал мужчина без задней мысли, – Вам бы и кушать побольше. Угощайтесь, пожалуйста!

И придвинул к Саше батон с сырными ломтиками и порционным маслом.

Отказывать было неловко в равной степени, как и есть чужую еду, поэтому Саша скромно взяла себе один кусочек хлеба и сделала из него бутерброд. Она поблагодарила этого дядечку, мысленно попросив, чтобы он больше так не делал, да и по возможности вообще с ней не разговаривал, но, к её сожалению, мысли читать он не умел.

– Дождь поливает, – сказал сосед, и слегка нахмурился. – Странно, я думал, что здесь уже будет теплее…

– С чего бы? – съязвила про себя Саша, но из вежливости ответила: – Так сентябрь уже, осень начинается.

– А я слышал, что на юге сейчас как раз бархатный сезон, – мужчина мечтательно закатил глаза. – Дыни, арбузы, персики, виноград…

– Наверное, так и есть, – согласилась Саша, подумав, что тоже не отказалась бы сейчас от арбуза.

– А ещё говорят, что там вода парная – прогрелась за всё лето, и теперь из моря вообще можно хоть весь день не вылезать. К тому же, лотосы ещё не отцвели. Представляю, какая там красота…

– Да, пожалуй…

– А вы видели когда-нибудь лотосы? – не унимался сосед.

– Нет, как-то не довелось… – Саша начинала раздражаться. И чего этот дядька к ней пристал?

– О, так, значит, вы тоже в первый раз едете? – спросил он.

И тут у Сашки чуть не лопнула голова, когда она попыталась хоть немного отследить логику разговора. При чём тут вообще лотосы, арбузы и море? Куда она едет в первый раз? Но решив, что у её соседа, кажется, проблемы с головой, решила, что лучше немножко смягчить этот разговор, иначе кто знает, что может случиться…

– Ну вообще я домой возвращаюсь, обратно на учебу, – сказала Саша. – Новый семестр уже начался, я и так в северной столице слишком задержалась…

– Ого, – чуть нахмурился мужчина, – так странно – всю жизнь прожить у моря, и не увидеть лотосы…

– Ну вообще, на нашем море нет лотосов, – с осторожностью сказала Саша, всё сильнее убеждаясь в правдивости своей теории. – Медузы есть, камбала с треской есть, наверное, даже морская капуста есть, а лотосов точно нет…

Казалось, её сосед на мгновение расстроился, но тут же взял себя в руки:

– Ну ладно, и без лотосов искупаться можно! Море-то всё равно тёплое…

– Ну это кому как, у нас обычно в нём даже летом мало кто купается, – Саша представила, как залезает в ледяную воду, и поёжилась. – Да и добраться до него ещё нужно…

– Странно, – мужик почесал голову, – я посмотрел прогноз погоды, и всю неделю там будет почти плюс тридцать…

– Где? – тупо спросила Саша, забыв про осторожность. – В Архангельске?!

Мужик уставился на неё так, словно она сморозила какую-то чушь.

– При чём тут Архангельск? – спросил он, чувствуя, как кровь начинает приливать к его лицу.

В тот же момент он откинул свою полку и вытащил из-под неё сумку. Поковырялся в вещах, достал свой билет и надел очки. Он долго вчитывался в буквы, и, когда, наконец, перевёл взгляд на Сашу, его красное лицо начало стремительно бледнеть.

– Как, Архангельск?! – спросил он таким тоном, будто вот-вот наступит конец света. – Как же так-то…

– Вот, – Саша даже не знала, что стоит ему ответить, – мы же через полчаса уже к Вологде будем подъезжать…

Тут её сосед посмотрел на свой телефон и, обрадовавшись, что, наконец, появилась связь, набрал чей-то номер.

– Привет, Юль, – сказал он в трубку, и Саша видела, скольких усилий ему стоит сохранять дружелюбность. – Скажи мне, пожалуйста, где у нас будет конференция? В Астрахани, говоришь, ага. А билет ты мне куда взяла, Юль? Если ты мне взяла билет в Астрахань, то почему я еду в Архангельск? Перепутала, говоришь? Да нет, Юль, ничего страшного, со всеми бывает…

И, положив трубку, он сделал глубокий вдох.

– Видимо, – посмотрел он на Сашу, явно не ожидавшую такого поворота событий, – придётся мне сойти в Вологде, и добираться уже оттуда… И почему я поверил ей на слово и даже не посмотрел в свой билет? Хотя лучше было с самого начала делать всё самому…

Саше показалось, что голос его слегка дрогнул. Ей стало жаль этого дядечку, поэтому она решила его приободрить и философски заметила:

– Ну, это не так и страшно. В конце концов, она ведь могла перепутать Владикавказ с Владивостоком…

День 23

Маленький «безобидный» эксперимент

Недалеко от входа в торговый центр о чём-то весело шушукались две пятиклассницы в школьной форме, явно затевая какую-то шалость. Они внимательно пересчитывали деньги, скопленные с обедов, и гадали, сколько шариков смогут купить, чтобы повторить один забавный эксперимент из тиктока.

– Ну смотри, – Алина потрясла несколькими купюрами, – здесь либо на два больших, либо на три маленьких. Что думаешь?

– Давай лучше два больших, – задумалась Света, – куда мы третий денем? Хотя, может, вообще сначала один на двоих взять, небольшой? Вдруг эта тема не сработает, только деньги зря потратим…

– Хм, а это мысль… Но если сработает, то вернёмся и купим ещё, да?

– Да, давай так.

Девчонки поднялись по лестнице и, протянув деньги кассиру в отделе для праздника, попросили надуть гелием один средний шарик.

– Хорошо, что мы узнали про это место, – Алина начала развязывать шарик, стоило им выйти из торгового центра. – Почему-то у других такие же шарики стоят намного дороже…

– Стой, ты что, прямо здесь хочешь попробовать? – спросила её подруга. – Может, хотя бы в парк зайдём? А то мало ли кто увидит.

Алина согласилась скрыться от лишних глаз и, усевшись поудобнее на скамейке, развязала узел на блестящей ленточке, зажав хвостик от шарика между пальцами.

– Ну что, я первая? – спросила она, поднося шарик ко рту.

– Подожди, сейчас включу камеру, – Света достала телефон с разбитым экраном и поковырялась в кнопках. – Всё, готово. Можешь начинать.

Алина сжала плотнее хвостик и, схватив его губами, сделала глубокий вдох.

– Ну как на вкус, нормально? – спросила у неё подруга.

– Да вообще никак, – пропищала Алина смешным, мультяшным голосом.

Девчонки рассмеялись, обрадованные тем, что трюк из интернета сработал на самом деле.

– Дай я тоже попробую, – Света выхватила шарик и вдохнула.

Так девчонки сидели и по очереди дышали шариком. Они смеялись, произнося фразы из мультфильмов, которые только могли вспомнить. Пародировали голоса знаменитостей и школьных учителей и гордились тем, насколько комично это у них получалось.

Когда гелий в шарике закончился, девочки поднялись обратно в торговый центр и отсчитали деньги. Купив на этот раз каждая по большому шарику, они снова вернулись в парк и уселись на скамейку. Какое-то время они возились с узелками, а потом включили камеру, поставив её рядом с собой.

– Я думаю, мы можем сразу записать стрим, – предложила Света, – а то давно их не было. Заодно может и подписчиков прибавится.

– Да, давай, – Алина пригладила волосы. – Я готова, можешь включать.

Света посмотрелась в раскладное зеркальце и распустила свой конский хвост.

– Всё, нажимаю, – сказала она и ткнула пальцем на экран телефона.

На протяжении получаса девчонки дышали из шариков и говорили на камеру всякую чушь, которую им предлагали подписчики. Сначала было весело, но когда гелия в шариках ещё оставалось достаточно много, Алина вдруг заметила, что она слишком сильно устала то ли от постоянного смеха, то ли от того, что сжимала в губах резиновый хвостик. Она отложила свой шарик в сторону, чтобы передохнуть, но подписчики просили подышать ещё, поэтому останавливаться было нельзя.

В конце концов, когда гелий в обоих шариках закончился и стрим подошёл к концу, девочки с облегчением выключили камеру, собираясь разойтись по домам. Но стоило им встать со скамейки, как мир вокруг исказился и начал терять свои очертания.

– Наверное, это потому что мы долго и глубоко дышали, – сказала с хрипотцой Алина, чувствуя, как к горлу подкатывает неприятный, удушающий комок. – Вроде, это называется гипер что-то там, и надо просто…

Но не успела она договорить фразу, как в глазах резко потемнело. Тело стало невозможно тяжёлым и беспомощно рухнуло на землю, начав подёргиваться. Перепуганная насмерть Света тут же начала выкрикивать её имя и хлопать по щекам, пытаясь привести в чувство. Но стоило ей самой оказаться на земле, как воздух в лёгких кончился. Словно рыба, выброшенная на берег, она судорожно открывала рот, но никак не могла сделать нормальный, глубокий вдох, и в конце концов сознание покинуло и её тоже.

***

Когда Света открыла глаза, она обнаружила себя лежащей на кровати в незнакомом помещении. Лампы дневного света ослепляли до слёз, горло сильно саднило, по ушам бил прерывистый писк. Она попыталась пошевелить хотя бы пальцем, но тело совсем её не слушалось, будто было очень слабым или вовсе чужим. Испуганная, Света с трудом выдавила из себя что-то нечленораздельное, и один из мониторов запищал громче.

К ней тут же ворвались люди в белой одежде и начали суетиться, о чём-то громко переговариваясь между собой. Следом за этими людьми вбежала мама, и Свету привело в ужас то, какими распухшими и полными слёз глазами она посмотрела на её лицо. Мама сжала Светину руку в своей ладони и долго-долго её целовала, то и дело прижимая к мокрой щеке. Она бормотала себе под нос слова благодарности, но сквозь писк мониторов и голоса других людей Свете было сложно их разобрать. Вдруг в памяти всплыла скамейка в парке и узелки на шариках, и в голове зазвенела обидная мысль о том, что их эксперимент провалился. И, видя, что Света очень хочет что-то сказать, один из врачей наклонился над её кроватью.

– Сейчас может быть очень неприятно, – предупредил он, – так что придётся потерпеть. Скажи, если будет тяжело дышать.

И вытащил изо рта девчонки длинную твёрдую трубку.

Света сделала глубокий вдох, с трудом подавив в себе тошноту, и сильно закашлялась. Боль в горле доводила до слёз, а язык совсем не слушался. Говорить было очень сложно, но пересилив себя, девочка спросила:

– А где Алина?..

На какой-то миг мама замолчала, после чего слёзы снова потоком хлынули из её глаз.

– К сожалению, вас нашли слишком поздно, – сказал один из врачей. – Когда мы приехали, Алине уже нельзя было помочь… Да и то, что ты смогла открыть глаза – настоящее чудо…

Вскоре после этого разговора маму попросили покинуть палату, но Света слышала, как кто-то из врачей говорил ей в коридоре:

– Полиция уже проводит проверку, но, скорее всего, обвинить продавца не получится. Шарики ведь не предназначены для того, чтобы ими дышали, к тому же всё чаще вместо безобидного гелия в них закачивают целую кучу всего, что дешевле… И как бы грустно это ни звучало, но таких случаев становится всё больше…

– И что же нам теперь делать? – спросила мама, всхлипывая.

– Для начала купить удобную инвалидную коляску. Вам предстоит очень долгий путь…

День 24

Сквозь толщу воды

Лия лежала на дне бассейна и смотрела, как свет от мерцающих ламп пробивался через водную гладь. Редкие воздушные пузырьки вырывались из её носа, устремлялись ввысь и исчезали, стоило им оказаться на поверхности. Когда Лия почувствовала, что лёгкие почти опустели, она спокойно отцепила груз и выплыла к бортику.

– Семь минут и тридцать восемь секунд, – сказал парень в гидрокостюме, глядя на секундомер. – До мирового рекорда ещё далеко, но для аквариума вполне неплохо. А с растяжкой у тебя как?

– В юности занималась художественной гимнастикой, – Лия отвечала весьма тихо, по привычке экономя воздух. – Наверное, всё ещё неплохо. По крайней мере лучше, чем у большинства людей.

– Это же просто замечательно! – улыбнулся парень. – Когда сможешь приступить?

– Да хоть сейчас, – ответила Лия, – у вас же почасовая оплата?

– Верно, плюс ещё чаевые, – парень кивнул и покосился на время. – Тогда можешь идти переодеваться. До начала шоу осталось около часа, так что успеешь даже по сценарию пробежаться. Там ничего сложного, не переживай. А, и было бы неплохо, если бы ты перед этим заскочила в гримёрку и накрасилась – в шкафчике есть водостойкий грим.

Лия вылезла из бассейна и, накинув на себя полотенце, направилась в раздевалку, с трудом сдерживая улыбку. Она не верила своему счастью: неужели, наконец, её детская мечта осуществится? Не зря же она много лет посвятила фридайвингу…

Лия предвкушала, как вот-вот примерит верх от фиолетового купальника, наденет зелёную моноласту в виде русальего хвоста и будет плыть по аквариуму мимо красивых рыбок как самая настоящая русалочка из диснеевского мультфильма. Она даже купила длинный красный парик для этого образа и научилась крепить его к волосам так, чтобы он не отваливался под водой. Но стоило ей открыть дверь раздевалки, как её мечта разлетелась вдребезги.

– О, привет! – радостно замахала руками девчонка по имени Фиби, полностью одетая как Ариэль, – Вижу, Стив, наконец-то нашёл замену! Предыдущая девушка, к сожалению, недавно попала в аварию и пока что не сможет выступать. Но я надеюсь, что мы с тобой сработаемся! Хотя, если честно, ты кажешься худоватой для этой роли…

– Прости, – опешила Лия, – а для какой роли? Я прочитала в объявлении, что вы искали девушек для постановки русалочки, вот я и подумала…

– Всё верно, – улыбнулась Фиби, – я играю Ариэль. Парни – я вас потом познакомлю – Фландера и Себастьяна. Ну, жёлтую рыбку с крабом, помнишь их из мультика? Вооот. А сам Стив играет короля Тритона. Хотя играет – это сильно сказано, просто проплывает туда-сюда в образе. Впрочем, как и все мы…

– А я тогда кого должна играть? – слегка нахмурилась Лия. – У вас же уже полный состав!

– Как – кого? Урсулу! Разве Стив тебе не сказал?

Лия помахала головой, чувствуя, как к горлу подступает комок разочарования. И почему вместо всеми любимой русалочки ей нужно наряжаться в морскую ведьму?! Её же все дети будут ненавидеть! Но думать особо было некогда – до выступления оставалось не так много времени, а Лии нужно было ещё примерить костюм, который, как и ожидалось, оказался ей слишком велик.

– И что с этим делать? – спросила Лия, чуть не плача, когда посмотрела на мешковатое платье, надетое поверх моноласты. Она уже начинала жалеть, что согласилась на эту работу: в конце концов, лучше недельку-другую поголодать, чем стать посмешищем для толпы…

– Мда, проблемка, – задумалась её напарница, и вдруг щёлкнула пальцами: – Придумала! Сейчас всё будет! Подожди меня немного…

И прямо в своём роскошном костюме выбежала из раздевалки. Лия просидела на скамейке несколько минут, чтобы увидеть, как Фиби тащит в руках несколько мотков чёрного скотча и ножницы.

– Раздевайся! – скомандовала она. – Мы сейчас сделаем самую эффектную Урсулу в твоей жизни!

И со знанием дела начала обматывать Лию скотчем.

– Ну, – сказала Фиби, когда закончила, – не так уж и плохо!

Костюм вопреки всем ожиданиям действительно выглядел вполне себе прилично – по крайней мере намного лучше того, который она примеряла недавно.

– Я долго работала аниматором, – пояснила Фиби, глядя как сильно удивилась Лия. – И не из таких передряг приходилось выкручиваться… Так, сейчас подкрасим тебя немного, и в путь!

– А тебе не кажется, что лифчик можно сделать более… скромным? – Лия оглядела кучу слоёв скотча на своей груди, выглядевшей, по её мнению, теперь слишком откровенно.

– Можно в следующий раз подправить, а сейчас на это нет времени. Главное, что всё держится. Давай бегом в гримёрку, только ласту не забудь!

Лия едва успела нацепить черный парик и накрасить губы, как прозвучал звонок.

– Ну, пора! – Фиби собралась с мыслями и сказала напоследок: – Постарайся чаще плавать с муренами, так образ будет ещё эффектнее! И не переживай, даже если одна из них тебя цапнет, у Стива хорошая страховка…

Фиби забралась по лестнице на самый верх аквариума, надела свою ласту и очень изящно нырнула в воду. Лия последовала за ней, чувствуя лёгкую дрожь в коленях. Ко второму звонку присоединились парни вместе с начальником, и Стив, уже оказавшись под водой, жестом пожелал Лие удачи. С третьим звонком поднялся занавес, и шоу началось.

Когда всё закончилось и Лия вышла из раздевалки, к ней подбежал восторженный Стив с целой пачкой купюр:

– Представляешь, это всё твоё! – радостно сообщил он. – И это только чаевые! Зарплату я тебе вечером переведу на карту…

Лия взяла эти деньги, не в силах поверить своим глазам, ведь она в жизни не зарабатывала так много всего за пару часов.

– Откуда? – робко спросила она, – Я же видела, как дети от меня шарахались… Один мальчик, кажется, даже заплакал, когда я тащила Фиби за водоросли…

– Ну дети, может, и испугались, – ухмыльнулся Стив, – а вот их папам такая Урсула очень даже понравилась…

И, посмотрев на Фиби, явно довольную своим шедевром, задумчиво добавил:

– Надо бы и тебе костюм обновить. Интересно, у нас есть фиолетовый скотч?..

День 25

И где мы теперь?

– Так, сейчас разберём вот этот небольшой пример, и я вас отпускаю, – весело сказал преподаватель, рисуя на доске тройной интеграл с дробями. – Если вы хотите сдать экзамен хотя бы на четвёрку, то стоит научиться решать такие задачки.

Студенты оживились. До конца последней вечерней пары оставалось примерно полчаса, так что все надеялись закончить как можно быстрее.

– Давайте начнём с раскрытия этой скобки, – преподаватель бойко написал на доске первое действие.

Потом второе, третье и так далее. К тому моменту, как раскрыли второй интеграл, на доске уже закончилось место, и преподавателю пришлось стереть начальные части, продолжив писать на их месте.

К раскрытию последнего интеграла исписаны были даже соседние, запасные доски. Когда преподаватель, наконец, поставил точку, до конца пары оставалась пара минут. Студенты, запутавшиеся во всех этих сложных вычислениях, были расстроены тем, что им не удалось уйти пораньше, и, когда бόльшая их часть уже распихивала ручки с тетрадями по сумкам, один умник с заднего ряда выкрикнул:

– Виктор Алексеевич, а с ответом-то у вас не сходится!

Преподаватель нахмурился, внимательно изучая остаток своего решения, и бодро сказал:

– Ну, давайте быстренько попробуем заново! Так вот…

И стёр всё с доски. Ещё полчаса он изрисовывал доску цифрами и закорючками, пытаясь прийти к нужному ответу, но лишь сильнее запутывал и себя, и всех остальных. В какой-то момент поняв, что зашёл в тупик, он оптимистично спросил:

– Ну вот и как мы тут оказались? А, ну всё понятно! Потому что здесь я забыл возвести числитель в степень…

Ткнул пальцем почти что в самое начало и заново стёр всё с доски. Студенты застонали.

– Ребят, последняя попытка! – пообещал Виктор Алексеевич, явно раззадоренный подобной задачей. – Сейчас дорешаем, и, даже если всё ещё не сойдётся с ответом, я вас отпущу. Интересно же, что получится! А вы следите внимательно, чтобы я нигде не сбился!

Снова начал чиркать доску мелом, чётко следуя алгоритму. В этот раз процесс пошёл быстрее, и он справился минут за пятнадцать, но пришёл к тому же самому ответу, что и в первый раз.

– Ну-ка, ребята, дайте мне кто-нибудь свой учебник, – попросил он у студентов с первого ряда. – Я сам посмотрю, что должно получиться в итоге.

И, глянув в нужную строчку, громко рассмеялся:

– Так правильно же всё!

Потом нашёл в толпе студента, сказавшего об ошибке, и дружелюбно произнёс:

– Вы, Виталий, не на тот вариант посмотрели… Что ж, теперь, как я и обещал, вы все свободны.

В аудитории, ещё буквально минуту назад наполненной гоготом и всевозможным шуршанием, вдруг воцарилась полнейшая тишина. Кажется, студенты, не веря своим ушам, боялись даже встать с места. А преподаватель, посмотрев в окно, за которым стало совсем темно, застегнул свой портфель и очень участливо заметил:

– Надо же, уже так поздно… На улице хоть глаз выколи. Надеюсь, каждый из вас благополучно доберётся домой, в целости и сохранности.

А потом повернул голову в сторону заднего ряда и с хитрой ухмылкой прибавил:

– Особенно Вы, Виталий…

День 26

Коктейль со вкусом победы

– Зашивайте, – скомандовал хирург своим ассистентам и, обессилев, съехал на пол по белоснежной стене.

Последние сутки были одними из самых сложных в его жизни: после жуткого ДТП в операционную доставили мужчину средних лет в критическом состоянии, и на протяжении десяти часов врачи боролись за его жизнь. Егор Александрович – хирург, собиравший мужчину буквально по частям – смотрел, как его коллеги накладывали последние швы, и не мог сфокусировать взгляд. От напряжения и усталости перед глазами начали появляться световые точки, боль пульсировала в висках, желудок скручивало от голода. Но больше, чем есть или спать, Егору Александровичу хотелось выйти из больницы и подышать свежим вечерним воздухом.

Он дождался, когда этого сложного пациента переведут в реанимацию и, налив себе кружку горячего кофе, вышел ненадолго на улицу. Присел на ближайшую лавочку и, поглядывая на полную луну через пар от кружки, с упоением думал о том, что снова победил смерть. Егор Александрович бόльшую часть своей жизни провёл, играя с ней в догонялки, и, к счастью для своих пациентов, в абсолютном большинстве случаев оказывался быстрее. И в этот раз тоже. И даже сильнейшая, валящая с ног усталость не мешала ему в очередной раз наслаждаться этим триумфом. Наверное, именно ради этого чувства Егор Александрович в своё время и пошёл в хирургию.

Он почти допил свой кофе, когда заметил, как в сторону приёмного покоя прошагали двое людей в полицейской форме, а вскоре ему позвонил дежурный и попросил поскорее подойти в свой кабинет. В тот момент Егор Александрович очень не хотел с кем-либо общаться, но отказать полиции не имел права, поэтому с каждой секундой эйфория от победы испарялась, уступая место тревоге и раздражительности.

– Надеюсь, эти ребята не станут мне угрожать, – тоскливо подумал он, ведь уже не раз случалось так, что пребывание в хирургическом отделении некоторых высокопоставленных лиц очень настоятельно рекомендовали держать в тайне.

Но это был не тот случай.

– Нам нужно знать состояние пациента, которого сегодня доставили после ДТП, – сказал один из людей в форме, показав удостоверение.

– Передан в реанимацию, – устало ответил Егор Александрович и с гордостью добавил: – Мы его полдня по частям собирали, так что жить будет. Восстановление, конечно, займет определённое время, но на дальнейшее качество жизни это вряд ли повлияет.

– Похвально, – сухо ответил второй. – Когда он, по вашему мнению, должен очнуться?

Егор Александрович пожал плечами:

– Кто ж его знает? У него был тяжёлый день, так что, вероятно, не раньше завтрашнего утра…

Полицейские переглянулись, видимо, думая, что делать дальше. И тогда первый вытащил из кармана формы ручку и блокнот. Он оторвал листочек, написал на нём несколько цифр и сказал:

– Обязательно свяжитесь со мной по этому номеру, как только он откроет глаза и ни в коем случае не дайте ему покинуть палату.

Егор Александрович нахмурился:

– А в чём, собственно, дело?

– Видите ли, – достаточно тихо произнёс второй человек, – у нас есть все основания полагать, что он причастен как минимум к четырём убийствам. Из багажника машины, на которой он разбился, аварийная служба достала связанное тело – девушка была в розыске около недели. Если бы не этот несчастный случай, кто знает, сколько ещё жизней он мог бы погубить…

– Это что же, – Егор Александрович схватился за сердце, – мы десять часов спасали жизнь тому, кто её вообще не заслуживает?..

Его лицо покрылось пятнами, дышать становилось тяжелее с каждым словом. Каких-то полчаса назад он ликовал, ослеплённый собственной победой, а теперь от этого чувства не осталось и следа. Егор Александрович покосился и едва не упал прямо на пол, но первый полицейский успел подхватить его и усадить на стул. Второй налил ему стакан воды из кулера и, осторожно потрепав по плечу, ответил:

– Вы сделали всё правильно. Нам он нужен живым, чтобы дать показания.

И первый, не сдержав эмоций, тихо прибавил:

– Если эта тварь сдохнет, мы никогда не узнаем, что он сделал с остальными девушками. У нас на руках восемь заявлений о пропаже, и я молю бога, чтобы хотя бы половину из них мы нашли живыми. Их родители звонят нам чуть ли не каждый час, а нам всё ещё нечего им сказать. Так что, доктор, вы даже себе не представляете, насколько мы благодарны за то, что вам удалось его спасти…

День 27

Закрой все окна и двери

– Шшш, – мать прижала указательный палец к губам и с мольбой посмотрела на свою семилетнюю дочь.

Девочка притихла и уткнулась маме в грудь, чувствуя, как бешено колотится её сердце. Ей было настолько страшно, что слёзы сами лились из глаз и дыхание застревало в горле, но девочка изо всех сил сдерживала всхлипы. За окном, которое можно было немного увидеть через щель в старом шкафу, раздавались очень громкие хлопки, и комната то и дело озарялась ярким желтоватым светом.

– Это фейерверки, – едва слышно шептала мама девочке на ухо и гладила её по волосам. – Как на Новый год. Наверное, они тоже скоро закончатся…

Спустя несколько минут хлопки на улице действительно стихли, уступив место тяжёлому топоту. Мама с дочерью услышали, как хлопнула сначала входная дверь, а следом за ней кто-то переступил порог их комнаты и шумно втянул воздух носом, после чего начал заглядывать под кровати и срывать с них покрывала.

Мама прижимала дочери уши и обнимала так крепко, словно от этих объятий зависели их жизни. Молилась, лишь бы их не выдал стук её сердца, и боялась даже сделать вдох. В голове звенело сожаление и горечью раздавалось по всему телу. Зачем, зачем они вообще согласились на эту поездку, ещё и в незнакомое место? Сидели бы сейчас дома, смотрели кино и ели попкорн. Все вместе, живые и здоровые…

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем человек вышел из комнаты обратно на улицу и сквозь оконное стекло снова послышались чьи-то громкие, взволнованные голоса. Затем, как и в самом начале этого вечера, раздалось несколько оглушительно громких хлопков, и улица замерла в тишине.

– Мама, – еле слышно прошептала девочка, всё ещё не отрывая головы от маминой груди, – а почему папы так долго нет?.. Он же обещал, что только закроет дверь и вернётся…

– Наверное, побежал помогать запускать фейерверки, – так же тихо ответила мать, и, вопреки её желанию, горячие слёзы хлынули из глаз. – Я тоже надеюсь, что папа скоро придёт к нам…

Но никакой надежды не было, лишь слепая безысходность от осознания происходящего. Руки немели от крепких объятий, дрожь в ногах нарастала. С каждой минутой сидеть в шкафу становилось всё тяжелее, но страх от мысли его покинуть был намного сильней.

– Кто-нибудь, – пронеслось у матери в голове, – помогите…

И вдруг в этот момент с улицы послышался спасительный рёв мотора. Комната наполнилась сине-красным светом полицейской мигалки, и мать, не в силах поверить собственному счастью, ослабила хватку, выпустив дочь из объятий.

– Слава богу, – прошептала она, вытирая слёзы и отпирая дверь шкафа.

– Я надеюсь, что ты перебил их всех, – послышался холодный мужской голос, когда хлопнула дверь машины. – Нам не нужны свидетели. Ты же убедился, что никого не осталось?

– Почти, – уклончиво ответил второй с явной одышкой. – Мне кажется, среди них я видел бабу с ребенком, но в них я вроде не стрелял. Может, они успели в лес убежать…

Первый голос громко выругался. Мать услышала, как он скомандовал вернуться в дом, чтобы ещё раз осмотреть комнаты, и чуть не задохнулась от накатившей на неё паники. Нужно было быстро что-то придумать, иначе…

Она выпрыгнула из шкафа и с ловкостью, ранее ей не свойственной, занырнула вместе с дочерью за ящик под самой низкой кроватью, чуть сильнее стащив с неё край одеяла.

– Детка, – прошептала она чуть ли не весело, собрав всю оставшуюся волю, – давай ещё немного поиграем в прятки? Старайся изо всех сил, чтобы дяди нас не нашли…

И только девочка успела кивнуть, как входная дверь хлопнула, и тяжёлые шаги послышались на пороге. В этот раз человек обратил внимание на шкаф, но, к счастью, убедившись, что там никого нет, вышел обратно на улицу.

Другой снова выругался.

– Значит так, – рявкнул он, – сейчас быстро идём в лес, и пытаемся отыскать их следы. И твоё счастье, если мы их найдем, потому что через десять-пятнадцать минут здесь будет ещё один наряд полиции вместе со скорой.

– А с телами что будем делать?

– Ничего, пусть тут лежат. Когда другие приедут, скажем, что мужик перебрал на пьянке и решил открыть стрельбу, после чего ты, как добропорядочный сосед, решил прийти на помощь. Обезоружил мужика и выстрелил в него три раза – для верности…

После этих слов раздалось ещё два громких хлопка, и девочка еле слышно всхлипнула.

Мама прижала её сильнее к груди и тихонько сказала:

– Мы почти выиграли, подожди ещё немножко…

Девочка кивнула, а голос за окном продолжил:

– А потом ты пытался помочь раненым, отсюда и кровь на одежде… Чтоб ты знал, это – последний раз, когда я тебе помогаю, и плевать, что мне скажет потом отец. Ладно, залезай в машину, у нас очень мало времени.

После того, как двери захлопнулись, весь дом пропитался тишиной. Мать с дочерью вылезли из-под кровати и бросились к выходу.

– Если сейчас закроешь глаза, – попросила мама, подхватывая дочь на руки, – я куплю тебе целую банку мороженого. Какую захочешь!

Девочка крепко зажмурилась, и мама пронесла её мимо людей, лежащих на мокрой, пропитанной красным земле. Чуть не зарыдала в голос, стоило увидеть распахнутые глаза своего мужа и три дырки в его груди, но чудом сдержалась.

– Можешь открыть глазки, – ласково сказала мама, когда они вышли на просёлочную дорогу встречать скорую помощь. Сирены было слышно издалека, и этот звук впервые в жизни успокаивал, вселяя надежду на то, что ещё получится что-то исправить.

– Я не хочу мороженое, – сказала девочка, наконец, давая волю слезам. – Я хочу шашлык, как папа обещал…

День 28

Сообщение с неизвестного номера

Вечер погрузил небольшую кухню в звенящую тишину. Она растянулась невидимым тентом от подоконника до раковины, и натяжение было так велико, что, казалось, вот-вот разорвётся, выплюнув наружу всё, о чём слишком долго молчалось.

– Сегодня, – начала Кира, больше не в силах выдерживать это безмолвие, – я получила очень странное сообщение.

– Какое? – муж неохотно оторвался от смартфона и слегка язвительно добавил: – Опять пригласили на какой-то тренинг?

Кира покачала головой.

– Вот, – она придвинула свой телефон к тарелке мужа, – прислали утром с неизвестного номера. Как думаешь, что это такое?

На экране высветились две даты друг под другом. Первая – день рождения Киры, вторая – вторник через два месяца. Самый обыкновенный вторник. Но между этими двумя датами стояло тире, и от этого короткого, ничем не примечательного знака у Киры пробежали мурашки по спине. Муж, впрочем, это сообщение почти никак не воспринял.

– Кто-то неудачно шутит, – небрежно отмахнулся он. – Мало ли у кого какое чувство юмора. К тому же, сейчас осень, время психических обострений…

И уткнулся обратно в свой телефон.

– Действительно неудачно, – протянула Кира, и кухня снова погрузилась в молчание.

Кира помыла за собой кружку и вернулась в комнату. Села за стол проверять тетради с домашней работой по математике и впала в ещё большее уныние. Над каждым знаком «минус» она снова и снова видела дату своего рождения и дату смерти под ним. Плюсы же неизбежно вели её мысли к могильным крестам, и чем выше становилась стопка проверенных тетрадей, тем сильнее разыгрывалась Кирина фантазия.

Если она действительно умрёт через два месяца, зачем тратить время на ерунду? В чем смысл стараться ради учеников, которые не испытывают к ней ни капли уважения? К тому же, она всё равно не успеет довести их до конца года…

Кира вздохнула. Ей оставалось проверить последнюю тетрадь, когда с кухни вернулся муж и уселся на диван. Кира с досадой отметила про себя, что не услышала ни шума воды в раковине, ни звяканья ложки, а значит, ей нужно будет самой домывать посуду. И снова спросила себя, а зачем? Зачем ей мыть кружку за человеком, к которому она давным-давно остыла и с которым жила по инерции? Он часто говорил Кире мелкие гадости, то и дело сравнивал с подругами и терпеть не мог её кота. Неужели последние шестьдесят с небольшим дней она должна провести с этим человеком?

Кира подумала о том, что уже очень давно не спрашивала себя о том, чего же она хочет на самом деле? Работать с детьми? Вряд ли. Это её муж, с которым она знакома со школьной скамьи, однажды сказал ей, что девочке не место на технических специальностях. Хочет счастливую семью? Да её в дрожь бросает от мысли о детях. Она и замуж бы так рано не вышла, если бы свекровь не настояла.

И так было почти во всём. Бабушка, растившая Киру, отправила её в музыкалку, подруга потащила на марафоны желаний, парикмахер убедила Киру в том, что ей пойдет блонд с чёлкой… Только Кире уже несколько лет постоянно лезла чёлка в глаза, марафоны были бестолковыми, а концерт, где она путала ноты на фортепиано, до сих пор снился ей в кошмарах…

Вдруг от этих мыслей Кире стало так тошно, что захотелось выбежать прямо босиком на улицу, встать посреди усыпанного снегом двора и кричать, кричать, кричать… Но она взяла себя в руки, когда закрыла последнюю тетрадь, глубоко вздохнула и подумала о том, что пора, наконец, возвращать себе свою жизнь. Кира приложила палец к сенсору на телефоне, заскринила сообщение и поставила его на заставку. Потом, немного поколебавшись, зашла на сайт и открыла заявление на развод, о котором думала уже долгое время. Кира нажала на судьбоносную кнопку на экране и вдруг почувствовала в своём теле необычайную лёгкость. Голова прояснилась, и ей хотелось смеяться от мысли, что теперь она способна на всё.

Последним Кира опустошила свой же банковский счёт. Она больше года откладывала деньги на участок – муж говорил, что пора начать заботиться о будущем – и купила на них путёвку прямо на Новый год. Она с упоением представляла, как будет нежиться под ласковым солнцем, потягивая сок прямо из кокоса, пока её ученики будут наряжать ёлки и лепить снеговиков.

Всё это время, пока Кира творила свою новую жизнь, её муж не отлипал от телефона. Он с кем-то активно переписывался, даже не представляя, что в тот самый миг всё его привычное существование переворачивалось с ног на голову. Когда пришло время ложиться спать, он так и остался сидеть в гостиной на диване, даже не заметив, что его жена уже отправилась в спальню.

Кира же забралась под одеяло и, довольная тем, как закончился этот день, закрыла глаза. Она почти провалилась в сон, когда её телефон едва заметно мигнул экраном. Кира потянулась за ним, и почувствовала, как уютное спокойствие разлетелось вдребезги, стоило ей увидеть ещё одно сообщение с неизвестного номера. Там не было ничего, кроме даты, времени и координат, и, судя по тому, что было написано, она должна подойти в кафе в центре города завтрашним вечером.

Кира не спала всю ночь, предвкушая, как закончится рабочий день, и она выскользнет из дома под предлогом похода к врачу. Хотя нужен ли вообще предлог? Мужу, скорее всего, будет наплевать – его уже давно не интересовало Кирино времяпрепровождение…

Но мужу было не всё равно. Рано утром, когда Кира заваривала кофе, он выскочил из гостиной с разъяренным видом, схватил её за локоть и начал орать, размахивая телефоном перед её лицом.

– Это что такое?! Это что, я тебя спрашиваю?!

Кира посмотрела на уведомление о разводе и ничего не ответила.

– Думаешь, другого себе найдёшь?! Ты хоть подумала, кто ещё согласится жить с такой, как ты? Да ты должна мне быть благодарна за всё, что я для тебя сделал!..

Кира выдернула руку и опять ничего не сказала. Муж орал долго и самозабвенно, выливая на Киру оскорбления и обвиняя её во всевозможных грехах. В какой-то момент она побоялась, что он ударит, но, к счастью, до этого не дошло. И когда Кира выходила из дома на работу, она с облегчением подумала о том, что сделала правильный выбор. Конечно, она не ожидала такой реакции, и ей даже казалось очень странным, что сообщение о разводе вызвало в её муже столько злости – ведь он уже давным-давно ничего к ней не чувствует. Да и Кира не слепая – знает же, с кем и о чём её муж переписывается с утра до глубокой ночи…

Но даже несмотря на то, что утро было испорчено, ещё оставалась надежда на вечер. Кира подумала, что после школы домой заходить не имеет смысла, поэтому отправилась в кафе, указанное в сообщении, заказала какао и села за стол, достав из сумки книгу. Кафе было уютным, свет приглушённым, книга интересной. Кира даже не заметила, как пролетело время, когда за её столик подсел симпатичный парень и заказал им кофе. Его лицо показалось ей смутно знакомым.

– Добрый вечер, – негромко поздоровался он и сел напротив. – Это я писал Вам сообщения.

Кира отложила книгу и посмотрела на собеседника. Он держался очень уверенно, хотя Кира заметила, как у него слегка покраснели кончики ушей.

– Я так и подумала, – протянула она. – Что за дату Вы мне отправили? Выглядит так, словно на меня уже составили некролог…

– Прошу прощения, я не хотел Вас напугать. Просто подумал, что без того сообщения Вы не пришли бы на встречу.

– И всё же? Что, по Вашему мнению, должно случиться в тот прекрасный вторник?

– Вас убьют. Вероятно.

Кира приподняла бровь, не зная, как реагировать на подобное заявление, больше походившее на бред сумасшедшего.

– И с чего Вы так решили? Вы, что ли, медиум или пророк? Или это сегодня в моём гороскопе написано? – спросила Кира, стараясь сохранять спокойствие, но из её рта вырвался нервный смешок. – Да и кому это нужно вообще? Разве что ученикам, которые завалили контрольную за четверть, но вряд ли они на такое способны…

Парень покачал головой.

– Разговор сестры подслушал. Как-то мы собрались поужинать вместе с родителями, и она долго ругалась со своим парнем по телефону. Обещала лично найти способ убить его жену, если он сам с этим не справится, и даже нашла человека, который согласится ей помочь. К счастью, ближайшие два месяца его не будет в городе, вот оттуда и такая дата…

Кира чуть не подавилась кофе. Это звучало скорее как глупая шутка или сценарий среднесортного блокбастера, и никак не могло оказаться правдой. Но парень выглядел уж слишком серьёзно.

– Ну нет, – Кира закатила глаза. – Какой в этом смысл? Я и так знаю, что у него есть другая женщина, к тому же, я вчера уже подала на развод. Пусть живут себе долго и счастливо.

Парень, наконец, рассмеялся. Кира только успела подумать, что он сейчас сознается в том, что всё это – нелепый розыгрыш, как парень очень довольно заявил:

– Так вот, почему она верещала утром как резаная… Я поставил прослушку на её телефон, но ничего не понял из их разговора – слишком уж сильно она орала… – и прибавил, отпив из чашки: – Не смотрите на меня так, я всякие шпионские штучки со средней школы люблю, а сестра меня по жизни бесит. Так вот, как я понял из их переписки, они собирались подстроить вам несчастный случай. Они обсуждали, что это будет достаточно легко, ведь у вас с рождения слабое сердце… В общем, если бы у них получилось, квартира досталась вашему мужу по наследству, и тогда сестра бы туда переехала. Но если Вы сами подали на развод, то Ваше убийство действительно не будет иметь никакого смысла, ведь жить им всё равно будет негде.

– Мда, – только и смогла выдавить из себя Кира, явно не ожидая такого поворота событий. Происходящее казалось ей сном, и слова парня едва ли доносились до её сознания. Не сумев придумать ничего более умного, Кира с недоверием спросила: – Даже если это всё – правда, Вам-то для чего мне помогать?

– Ну, – начал парень, – во-первых, она, хоть и тупая стерва, но всё-таки моя сестра. Родители очень расстроятся, если её посадят, будут названивать по сотне раз в день, а я этого не хочу. А во-вторых, – тут он сделал паузу, явно смутившись, – когда я выяснил, кого именно она собралась убить, не смог остаться в стороне. Вы, наверное, не помните, но мы учились в одной школе, только я был на год младше. Вы мне очень нравились тогда…

Кира хлопнула себя по лбу, не дослушав последнее предложение.

– Ну точно же! А я-то думаю, почему лицо мне показалось таким знакомым! – Кира вдруг отбросила все формальности. – У тебя ещё имя такое редкое… А, вспомнила! Марк!

Парень смутился ещё сильнее, довольный тем, что всё же не был для Киры пустым местом. А сама Кира улыбалась во всё лицо, удивляясь тому, как всё могло так быстро измениться. Она была счастлива от того, что, наконец, вспомнила, где встречала этого парня. А то, что отменилось её убийство, как будто бы совсем не имело для неё значения.

– Пойдём! – скомандовала Кира, поднимаясь с места. – Нужно отметить моё воскрешение. В конце концов, мне не помешает подправить здоровье! У меня же, говорят, сердце слабое…

Марк слегка опешил, но спорить не стал, лишь помог Кире надеть пальто.

– А, и ещё, – Кира подумала, что прямо сейчас любые вопросы и предложения будут уместны, – у тебя есть деньги?

Парень кивнул.

– Я угощаю, – сказал он, обрадовавшись, что сможет провести с Кирой ещё хотя бы немного времени.

– Я не об этом, – отмахнулась она. – Вчера я подумала, что глупо будет умереть, не посмотрев мир, и взяла билеты. Правда, боюсь, одной мне будет скучновато. Может, оставишь мне компанию? Вдруг ты свободен на новогодних праздниках…

Парень улыбнулся ещё шире, явно согласный на любые авантюры, даже если для этого придется перекроить все свои планы. Кира посмотрела на его довольное лицо и прибавила, взяв под руку:

– Только ты постарайся, пожалуйста, чтобы меня до этого времени не убили. А то мало ли что…

День 29

Список самого важного

Папа бегал из комнаты в комнату и смешно размахивал руками. Мама что-то кричала с кухни. Он не слышал. Он то и дело её переспрашивал, мама злилась. С кухни пахло вкусным. Папа складывал что-то в цветную коробку посреди комнаты. Он держал в руках мятый листок и бормотал себе под нос. Он говорил разные слова, многие я не знал. «Ласты», «маски», «солнцезащитный крем». Интересно, от чего этот крем защищает солнце?.. Я думал, зачем на полу стоит коробка. Наверное, родители собирают в неё что-то нужное. Хочу им помочь.

Пока папа был с мамой на кухне, я пошёл в коридор и взял в зубы поводок. Положил его в коробку сверху других вещей и стал ждать. Я думал, что папа обрадуется, но он, почему-то, стал ругаться. Отнеси на место, скомандовал он. Я отнёс. Наверное, поводок не подходит для этой коробки. Тогда я подошёл к шкафу и пригнулся. Там лежал мой любимый мячик. Мягкий и жёлтый с белыми полосками, его очень приятно жевать. Я долго шевелил лапой под шкафом, пытался выкатить мячик. Когда у меня получилось, стал гонять его по комнате. Было весело. Я хотел, чтобы папа поиграл со мной, и бросил ему мячик. Папа чуть не упал. Он начал ругаться, сказал, что я путаюсь под ногами. А когда я кинул мячик в коробку, папа тут же выбросил его обратно. Фу, сказал он. Он же весь в слюнях. Сейчас все вещи испачкаешь.

Стало обидно, и я убежал к маме на кухню. Она почесала за ухом и угостила чем-то круглым и жёлтым, что жарила на сковородке. Пригнулась ко мне и прошептала, чтобы я никому не говорил. Было вкусно. Я лёг рядом с ней и тихонько заскулил, хотя обида уже прошла. Мама дала мне ещё одну вкусняшку.

Я вернулся в комнату и ещё раз посмотрел в коробку. В ней почти не осталось места, зато прибавились какие-то яркие тряпочки. И тогда я понял! Туда нужно положить что-то красивое! Я вытащил резинового петуха из-под кресла и сжал его в зубах. Петух жалобно пискнул. Я гордо пронёс его через комнату и выплюнул в коробку. Папа почему-то выбросил из коробки и его тоже.

Я думал, что ещё положить. Папа ругался, глядя то на меня, то на коробку. Потом он снова ушёл к маме, и они громко что-то обсуждали. Опять непонятные слова. «Список», «багаж». Мама говорила, что нужно брать с собой только самое важное, иначе не влезет в машину. Ура! Мы едем на машине! От радости завилял хвост. Я клацнул зубами, чтобы его достать, но хвост от меня убежал. Я бегал за ним по комнате, пока не устал. Вспомнил про коробку.

Интересно, как я в ней поеду? Она же очень маленькая! Надо навести в ней порядок. Я прыгнул в коробку и стал мять вещи лапами. Не помогло. Я вытащил лишнее и лёг в коробку. Почти получилось. В комнату вернулся папа и страшно нахмурился. Ну нет! Закричал он. Вылезай живо! И так уже всё испортил! Вся одежда из-за тебя мятая и в шерсти! Ты думаешь, я для тебя этот чемодан поставил?!

А разве не для меня?! Мама же сказала только самое важное! А разве я не важный? Неужели совсем не важный? Снова стало обидно. Грустно. Так грустно, что захотелось выть. И я завыл. Я бы даже залаял, если бы мог. Как другие. Хотя, может, попробовать снова? Вдруг на этот раз получится?

На мои попытки мама прибежала с кухни. Рик, ты сломался? Спросила она. Я пролаял снова. Точно сломался, сказала мама. Ты посмотри, что за паразит, всю одежду шерстью перепачкал. Мама сказала это с улыбкой и почесала меня за ухом. Не знаю, что такое паразит, наверное что-то хорошее. Мне нравится, когда она так меня называет. Пусть скажет ещё раз! Будет не так обидно. Даже уже не так обидно. Но вставать с коробки я всё равно не хочу. Я же тоже важный! Я тоже хочу поехать в машине!

Рик, вставай, скомандовал папа и начал толкаться. Я упирался как мог. Тогда папа снова начал ругаться и говорить, что я всё равно не влезу. Попытался закрыть меня крышкой и прищемил хвост. Мне не понравилось. Я выпрыгнул из коробки и рыкнул. Злобно рыкнул, по-настоящему. Пусть он знает, что со мной так нельзя! Папа вздохнул. Я же говорил, что не влезешь, сказал он и тоже погладил. Да и не для тебя этот чемодан.

Вот опять. Какие-то тряпки важные, а я нет. Снова стало обидно. Их они возьмут с собой, а меня нет. Они уедут, а я нет. Снова захотелось выть. Пытаюсь сдержаться. Им всё равно, а я останусь один дома. Совсем оди-и-и-ин!

Сдержаться не получилось.

Ну что ты, сказала мама и прищурилась. Так сильно хочешь ехать в чемодане?

Уши прижались, хвост снова начал вилять. Конечно хочу! Куда угодно! Только не бросайте меня! Я запрыгал на месте. Мама улыбнулась и почесала мне бок.

В чемодан всё равно нельзя, сказала она. Так что поедешь на заднем сидении, как обычно. Глупенький, неужели ты подумал, что мы тебя оставим?

Мама обняла меня и посмотрела на папу. А ты не упрямься, сказала она ему. Пусть возьмёт с собой хотя бы одну игрушку. Скучно же ему будет в дороге…

День 30

Красная черта

Доктор вышел из комнаты, сжимая старый стетоскоп в руках, и покачал головой.

– У неё пневмония, – тихо сказал он, обречённо вздохнув. – Если она выживет, это будет настоящее чудо…

Джейк украдкой взглянул на младшего брата, гонявшегося в другом углу за какой-то букашкой, и ощутил явную горечь от поступающего к горлу комка. Глубоко в душе он чувствовал что-то неладное, но до последнего надеялся, что ошибался.

– Сколько у нас есть времени? – спросил он у врача ещё тише.

– Неделя, может, дней десять…

Джейк ничего не ответил. Он вытащил из кармана потёртых брюк несколько смятых купюр и протянул врачу.

– Нет, – доктор убрал его руку. – Ты же знаешь, я не беру денег, когда ничем не могу помочь. Оставь себе, они с Майком вам точно пригодятся. Вас ждёт непростое время…

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?..

Голос Джейка дрогнул, в носу предательски защипало. Воздух казался таким вязким, что не попадал в лёгкие, каким бы глубоким ни был вдох. Реальность начала терять свои чёткие очертания, но быстро вернула их обратно, стоило двум крупным солёным каплям сорваться из покрасневших глаз.

– Неужели совсем ничего?.. – Джейк шмыгнул носом.

Доктор вздохнул. Он видел такие картины слишком часто, но всё ещё не мог к ним привыкнуть.

– Без антибиотиков у неё нет шансов, – сказал он. – Мне жаль.

– А если я смогу их найти?

– Где? В красной зоне? Не говори ерунды… Последние антибиотики я видел здесь несколько лет назад, и те уже были давно просрочены. Вот в жёлтой зоне – да, там, скорее всего, они есть в каждой аптеке…

Джейк с ненавистью посмотрел на красный прямоугольник, выбитый на его запястье с самого рождения, и с уверенностью заявил:

– Если есть в жёлтой, значит, я их достану. Я найду способ. Напиши мне рецепт.

– Даже не думай об этом! – доктор слегка повысил голос, пытаясь вразумить Джейка. – Сам же знаешь, это слишком опасно! Чип в твоей руке сразу же среагирует на пересечение границы! Ты можешь лишиться жизни, и не факт, что это сработает. А не хочешь думать о себе, подумай о маме! Как думаешь, каково будет ей, лежащей в предсмертной горячке, думать о том, что её старший сын погиб из-за неё? Поверь, это последнее, чего бы ей хотелось…

– Я всё это понимаю, но не могу оставить Майка без матери, – Джейк покосился на брата. – Ему же всего девять…

Доктор лишь покачал головой, видя во взгляде Джейка отчаянную решимость, и горько вздохнул. Он достал блокнот и что-то написал в нём карандашом, после чего оторвал листок и протянул его со словами:

– Я не знаю, что ты задумал, но хорошо бы бросить эту затею. Для всех вас будет лучше провести рядом с мамой последние дни. В конце концов, их у вас осталось не так уж много…

И вышел на улицу, закрыв за собой дверь.

Джейк смотрел то на закрытую дверь, то на листок с корявыми буквами и вспоминал, как он, будучи ещё мальчишкой, пробовал вместе с друзьями забегать за красную линию, отделявшую их зону от жёлтой. Это была своего рода игра, и выигрывал тот, кто дольше продержится. Рекорд Джейка насчитывал около восьми секунд. Но это было тогда, в детстве. С тех пор прошло уже десять лет, Джейк стал выносливее и быстрее. Теперь он точно сможет добежать и не бояться, что за это смогут наказать – ведь жизнь в красной зоне сама по себе была наказанием, и ни один закон на нее не распространялся, кроме того, по которому выживает сильнейший…

А ещё он вспоминал, как несколько лет назад мама собирала документы на то, чтобы, наконец, сменить категорию их семьи с красной на жёлтую, ведь они с ныне покойным отцом Джейка так много работали для этого. Они накопили достаточно денег и очков рейтинга для того, чтобы переехать, но им отказали из-за того, что прадед Джейка – дед его матери – имел судимость за политические взгляды. И по новому закону жёлтой зоны только спустя пять поколений эта судимость перестанет иметь значение. Значит, если повезёт, лишь дети Джейка или его племянники смогут получить шанс на хорошую жизнь…

Но стоит ли этот призрачный шанс того, чтобы позволить маме умереть прямо здесь и сейчас?

– Не стоит, – твёрдо сказал Джейк сам себе.

Каждая минута промедления уменьшала шансы на успех. Нужно было действовать прямо сейчас, или отбросить эту безумную мысль вообще.

– Иди, – сказал себе Джейк. – У тебя нет времени, чтобы распускать сопли. Ты не в том положении, чтобы думать о себе.

– Будет больно, – напомнил внутренний голос. – Оооочень больно. А потом ты умрёшь.

– Не умру, – заверил себя Джейк. – Я сильный и быстрый. Быстрее всех своих друзей. И боль я перенесу. Это временно.

– А если не получится? Вдруг в аптеке не окажется этого лекарства? К тому же, ты даже не знаешь, сколько они будут стоить там…

– У меня есть деньги. Их точно хватит. Возьму все, что есть.

– А если лекарство не поможет?

– Поможет.

– А что, если из-за тебя Майк останется совсем один? Неужели этот крошечный шанс на спасение стоит всего, что ты можешь потерять?

Стоит. Этот шанс стоит того, чтобы рискнуть всем. Джейк встряхнул головой, чтобы прервать этот нелепый диалог. Он вздохнул так глубоко, как только мог, и потянул ручку на двери родительской комнаты. Мама всё ещё крепко спала. Джейк вытряхнул из старой жестяной шкатулки все деньги, которые мама откладывала с их подработок. Достал из шкафа рулон клейкой ленты и небольшой увесистый свёрток из плотной ткани, из которого вынул отцовский револьвер – на самый крайний случай. Незаметно заткнул его за пояс брюк и вышел из комнаты, поцеловав мать в горячий, покрытый испариной лоб.

– Майк, – Джейк позвал брата, но не услышал ответа. Видимо, он убежал играть на улицу.

Джейк нашёл брата во дворе рядом с курятником.

– Майк, пойдём прогуляемся? Я хочу, чтобы ты помог мне в одном деле…

Мальчишка довольно улыбнулся и тут же отбросил палку, который выковыривал из земли дождевых червяков. Ему явно надоело слоняться без дела, поэтому он сразу же побежал к воротам. Джейк был рад, что ему не пришлось ругаться с братом и тащить его силой – на это у него не было времени. Они и так потратили почти полчаса, чтобы подобраться к нужной части периметра.

Джейк посмотрел на жирную, выцветшую и местами облупившуюся красную черту, проведённую прямо по земле, и почувствовал, как кровь начала приливать к вискам. Он знал каждый изгиб этой линии наизусть, с самого детства. Столько раз перебегал за неё, мечтая, что когда-нибудь сможет перетерпеть боль и увидеть всю жёлтую зону целиком, сможет найти своё место и остаться в ней навсегда. Будет жить счастливо в большом, теплом доме с мамой, папой и Майком, и им не будут страшны ни болезни, ни разбои, ни долгие зимние холода… А теперь Джейк смотрел на ненавистную красную краску, превращающую заветные семьдесят метров в бездонную пропасть, и задыхался от страха.

– Сейчас или никогда, – подумал он, с силой сжав своё запястье, и сел на корточки перед братом. – Майки, ты же знаешь, как добраться отсюда до дома?

Майк с непониманием кивнул.

– Смотри, – Джейк показал пальцем в сторону одноэтажного здания за красной чертой, – в той аптеке есть лекарство, которое нам очень нужно. Маме без него очень плохо. Я сбегаю и быстренько его куплю, а ты подожди меня здесь. На обратном пути я брошу тебе это лекарство, а ты сразу же побежишь обратно домой. Ты понял меня?

Майк всё понял. У него тут же навернулись слёзы на глаза, и он потянул Джейка за рукав.

– Нет! – он шмыгнул носом. – Мама говорит, туда нельзя, там опасно! Ты что, хочешь, чтобы с тобой что-то случилось?!

– Мама преувеличивает, – через силу улыбнулся Джейк, чувствуя, как решимость начинает испаряться. – К тому же, я быстро! И глазом моргнуть не успеешь. Ты, главное, сразу же беги домой, а я тебя догоню. Хорошо?

Майк яростно замотал головой, и его щёки намокли ещё сильнее.

– Мама будет ругаться! А я не хочу, чтобы она ругалась!

– А ты вали всё на меня, – Джейк обнял брата и насколько только мог спокойно сказал: – Всё, Майки, пора. Запомнил? Я кину тебе лекарство, а ты подберёшь – и сразу домой. Беги как можно быстрее и не оглядывайся. Понял меня?

Майк кивнул, и всхлипы сменились надрывным плачем.

– Жди, я быстро.

Джейк выпрямился в полный рост, глубоко вздохнул и снова пригнулся, уперевшись руками в колени. Сердце стучало как бешеное, виски пульсировали, мысли в голове опустели.

– Три, два, один…

Джейк рванул изо всех сил, не глядя на черту под его ногами. Всего через несколько шагов запястье зажгло, словно он прислонился им к горячей кастрюле. От татуировки с чипом боль мгновенно начала распространяться по всему телу, и к тому моменту, когда он толкнул аптечную дверь, жжение окутало целиком. Он будто шёл босыми ногами по раскаленным углям, глаза застилали слёзы, словно в них вылили перцовый баллончик. Джейк подбежал к прилавку, трясущимися руками протянул бумажку с названием и кучу денег, но не смог сказать ни слова – горло уже не было способно воспроизвести хоть что-то кроме хрипа.

Девушка за кассой смотрела безразлично, но нужную Джейку коробку принесла без лишних вопросов. Он примотал её клейкой лентой к отцовскому револьверу и крепко сжал в руке, пока девушка набирала купюры из пачки. Она пожелала ему хорошего дня, но Джейк уже ничего не слышал. Дёргая дверную ручку, он сквозь боль почувствовал, как из ушей заструилось что-то теплое. Он выбежал на улицу, уверенный, что часть кожи с его руки так и осталась на этой ручке, но думать об этом было некогда. На половине пути кровь начала сочиться изо рта и из глаз, и Джейк полностью потерял зрение, но продолжил бежать вперёд. Ему оставалось пробежать метров пятнадцать, когда штаны намокли тоже, и ноги совсем перестали его держать. Джейк из последних сил размахнулся и запустил по прямой револьвер с примотанной к нему коробкой, молясь, чтобы он долетел до периметра. Покачнулся и упал навзничь, чувствуя, как изо рта вырываются последние лужицы крови. А потом весь шум стих, и боль, наконец, отступила.

Мамина колыбельная была очень печальной и едва различимой, словно мама пела её в другой комнате. Джейк подумал, что если он умирает, то эта колыбельная – лучшее, что он мог услышать перед смертью. Но постепенно мамин голос становился громче и чётче, пока Джейк не приоткрыл веки. Сквозь туманную белизну, застилавшую глаза, он видел, как мать склонилась над его кроватью, и ощущал слёзы, капавшие с её щёк.

– Получилось, – подумал про себя Джейк, но не смог выговорить ни слова.

– Слава всем богам, ты жив, – прошептала она, прервав свою песню. – Это чудо, что Майк смог вернуть тебя за периметр. Даже не представляю, как ему только хватило сил… Обещай, я умоляю тебя, обещай, что ты больше никогда так не сделаешь…

Джейк ничего не ответил. Он только сейчас заметил, что брат стоял рядом с мамой. Его руки были забинтованы, возможно, бинты покрывали почти всё его тело, но их не было видно под одеждой.

– Ты молодец, – едва слышно прохрипел Джейк, посмотрев на Майка, – ты спас нас всех…

И провалился в глубокий сон, думая лишь о том, что он смог добежать до аптеки и вернуться обратно. А значит, теперь никакая болезнь его семье больше не будет страшна…

День 31

За концом следует начало

Когда она умирала, шёл снег. Это был очень тихий день, один из тех, что обычно проходят, не оставляя в памяти и следа. Я помню, как держала её прохладную руку, а она бормотала себе под нос что-то, похожее на молитву. Я не могла разобрать слов, что было немного странно – ведь до той самой минуты она была в абсолютно здравом уме. Впрочем, кто знает, что чувствует человек, ощущающий дыхание смерти на своём лице? Вот и я не стала переспрашивать, лишь крепче сжимала её ладонь, пока она совсем не ослабла.

Датчики сразу же запищали, стоило её сердцу остановиться, и я, как и положено, отключила от неё мониторы и вытащила трубки из тонких ноздрей и бледных запястий. Посмотрела на часы и сделала пометку в журнале, поймав себя на мысли, что впервые за долгое время мне захотелось расплакаться после чьего-то ухода. Не то, чтобы это стало для меня рутиной, но, когда ты работаешь почти десять лет в хосписе, начинаешь привыкать. Хотя мне всегда было грустно перестилать после кого-то кровать, уже очень давно я не роняла слёзы на отпаренные простыни.

Иногда я спрашиваю себя, что в ней было такого особенного? И не могу ответить. Когда мы впервые встретились в больнице, меня поразило, насколько большими и чёрными были её глаза – или они казались такими на её бледном лице. Иногда она задерживала на ком-нибудь свой взгляд и молчала, будто просматривая человека насквозь – может, поэтому некоторые называли её старой ведьмой. Хотя это и была шутка, у меня бы язык не повернулся сказать, что она была старой в привычном понимании этого слова. От неё исходило по-юному лёгкое, тёплое свечение, которое, почему-то больше никто не замечал, и меня непреодолимо влекло к нему, словно мотылька осенней ночью. Наверное, поэтому я заходила к ней в комнату намного чаще, чем к остальным своим пациентам. Нет, это не значит, что я пренебрегала рабочими обязанностями и не следила за другими, но на протяжении двух месяцев – именно столько прошло с нашего знакомства до её смерти – всё это время я хотела как можно скорее разобраться с остальными, чтобы, наконец, вернуться в её комнату и говорить обо всём на свете.

Она умела слушать. Слушать долго, внимательно, не обесценивая и не критикуя. Не раздавала насильно советы, но говорила, что чувствовала бы, окажись на моём месте. Возможно, кто-то сказал бы, что из неё вышел отличный психолог, но мне хотелось верить, что наша связь была глубже, чем между врачом и пациентом, пусть это и работало в обе стороны. С тех пор, как она ушла, я всё время сожалею о том, что мы знали друг друга так мало. Иногда я представляю, как было бы здорово, если бы она в своё время забрала меня из приюта, ведь за всю жизнь у меня не было другого человека, которого я хотела бы называть мамой.

Однажды она сказала, что во мне много тепла, и ей жаль, что нет того, на кого я могла бы его потратить. Сказала, что если бы однажды я решила завести ребёнка, то стала бы отличной матерью. Тогда я не решилась ответить ей, что моя первая беременность кончилась неудачно, и, по заверению врачей, она же оказалась последней. И это был единственный раз, когда я о чём-то ей умолчала. Но почему-то, глядя на то, как она улыбалась, несмотря на все трубки, выходящие из её тела, я не хотела её расстраивать. Поэтому приняла её слова как простой комплимент, хотя больше всего на свете мечтала о том, чтобы они оказались правдой. Но я бы ни за что не подумала, что те слова станут пророческими.

Я узнала, что снова жду ребёнка, ровно на сороковой день после её смерти. Врачи сказали, что это – настоящее чудо, учитывая мой предыдущий опыт. Я же до последнего сомневалась в их словах – ведь с тех пор, как мы разошлись с мужем, я практически жила на работе. Я думала о том, что всё это – одна большая медицинская ошибка, пока не услышала биение сердца на УЗИ. Звук, доносившийся из колонок, был инопланетным, потусторонним, и почему-то вместо восторга привёл меня в настоящий ужас. Но не от того, что я передумала становиться матерью, а потому что всё в моей беременности было противоестественным. До самого конца происходящее казалось мне долгим, очень похожим на реальность сном, но вот-вот прозвенит будильник, и я вернусь в свой настоящий мир, в котором нет ничего, кроме смены простыней, чтения книг вслух и постоянного ожидания чьей-нибудь смерти.

А потом я родила здоровую девочку с невероятно чёрными глазами. Я родила её в день Её рождения, и отчего-то меня согревала эта мысль. Как-то раз, пока я лежала в больнице, меня пришли навестить коллеги и отдали мне маленькую шкатулку с Её вещами. Обычно их выбрасывают, если родственники не забирают их в течение полугода, но ребята с работы решили, что это поднимет мне настроение. Один из них в шутку назвал шкатулку «ведьминским коробом», и лишь когда коллеги ушли, я поняла, почему. Изнутри она действительно была покрыта странными письменами, но в остальном там были самые обычные вещи – складное зеркальце, расчёска и прочие мелочи, которые до последнего вздоха помогали Ей выглядеть достойно. Я открыла зеркало, и из него выпала записка:

«Надеюсь, тебе понравился мой прощальный подарок. Спасибо, что была рядом в мои последние дни. Береги её и будь счастлива».

Я перечитала записку несколько раз, пока буквы не поплыли из-за слёз, заполнивших глаза. Я впервые за долгое время рыдала навзрыд, и не знала, как успокоиться. Потом пришли врачи и что-то мне укололи, чтобы я смогла немного поспать. «Это, возможно, послеродовая депрессия», – сказали они, прежде чем воткнуть мне иголку в вену.

«Это – тоска по близкому человеку», – подумала я, но ничего не ответила. Мне очень хотелось верить, что Она и правда была ведьмой. Что Она действительно нашла способ переродиться, и что выбрала меня на роль своей матери. Иначе как объяснить все эти совпадения?

Глаза начали закрываться, и я, положив руку в кювету к дочери, тихо сказала:

– С возвращением. Теперь мы точно будем счастливы…