Читать книгу: «Чёрная нить»

Глава 1 отредактированная

«Самое страшное знание — это не то,

что скрывают, а то, что нашли по ошибке».

Глава 1. Последняя спокойная ночь

В ящике у прикроватной тумбочки одиноко лежала тетрадь в клеточку. Сорок восемь листов, обещанные производителем, давно превратились в сорок пять или сорок четыре… «Сергеев Иван, 5 Б" класс» — гласила надпись на первой странице. Скобки, скрепляющие двойные листочки, проржавели от времени, заражая рыжим пятном бумагу рядом с собой, а белые когда-то листочки выцвели и сейчас напоминали собой старую советскую газету. На первое время подойдёт — утвердительно сказал я вслух.

Долго думал, с чего начать. Треск дров в печи и пламя свечки на столе вгоняли меня в какой-то транс, отчего сосредоточиться и начать писать хотя бы что-то получалось плохо. Макс спал на кресле, а Лёха тихо посапывал на диване. За окном были сумерки, разгоняемые луной, изредка выглядывающей из-за облаков. «Тихая». Полнейшая тишина, поглотившая некогда живую деревню, полностью оправдывала её название.

Я, Лёха и Андрей — обычные студенты, не имеющие постоянной работы и каждую пятницу по старой традиции собирающиеся в баре «У Василича». Кто такой Макс и куда делся Андрей? Об этом и будет мой рассказ. Вернее, не рассказ, а практически полная хронология событий, приведшая нас туда, где мы есть…

Всё началось 18 июня 2021 года, в пятницу. Этот традиционный вечер с парнями в баре часто всплывал у меня в памяти. Что, если бы мы не начали тогда тот разговор? Что, если бы не собрались тогда вместе? Много раз я прогонял в голове все возможные варианты развития событий, пытаясь заглушить чувство вины и вернуть всё назад, но, к сожалению, история не знает сослагательного наклонения. Так что как получилось, так получилось — будем пытаться выбраться из этого кошмара.

Бар «У Василича» был нашим негласным убежищем от городской суеты. Тесный, душный от сигаретного дыма, но в то же время уютный, он обладал необъяснимой магией застоявшегося времени. По стенам, когда-то выкрашенным в тёмно-бордовый, висели пожелтевшие плакаты с пивными брендами нулевых и потёртая полка с запылёнными сувенирами. Липкие деревянные столики хранили память о тысячах кружек и сотнях исписанных бумажных салфеток. Но главной достопримечательностью был сам Василич — пузатый мужчина лет пятидесяти с жидкой бородкой и вечно укоризненным взглядом, будто мы были нежеланными, но терпимыми постояльцами в его маленьком королевстве.

Всё шло как всегда: прохладное пиво, пресные закуски и разговоры о дипломах, до защиты которых оставалось меньше месяца.

Сделав затяжку «раковой палочки» — так мы с парнями называли сигареты, — Лёха завёл разговор об армии. Мы все были признаны негодными к службе, что, безусловно, не могло не радовать. Перспектива тратить год жизни на покраску травы в зелёный цвет и сбор воды с плаца совками не казалась нам радужной.

— Я просидел там два с половиной часа, пока этот козёл не позвал меня в кабинет.

— И какую категорию тебе дали? — спросил Андрей.

— «В3», — не скрывая радости, ответил Лёха и, затушив бычок, кинул его в урну.

— Кстати, ребят, я по пути из военкомата заметил за деревьями какую-то башню. С виду — давно заброшена. Может, махнём туда как-нибудь?

— Мужики, давайте сначала с дипломами разберёмся, — открывая дверь в бар, встрял я. — А потом хоть на Марс!

Я поставил стакан на стойку и поймал на себе тот самый, знакомый до боли взгляд Василича. Он что-то ворчал себе под нос, натирая пивную кружку изношенной тряпкой. Наручные часы с чёрным кожаным ремешком показывали без пятнадцати двенадцать ночи, а тиканье секундной стрелки выстукивало азбукой Морзе: «Пора домой».

Я попрощался с парнями, кивнул Василичу и направился к выходу. Парни остались пропустить ещё по кружечке, однако я себе такого позволить не мог — дома ждал пёс, который очень хотел гулять. Толкая кроссовками влажный асфальт, я закурил. В голове крутились мысли о новой заброшке, и в памяти всплыла наша последняя вылазка в морг на окраине города. Нас до дрожи пугала возможность наткнуться на труп или другие человеческие останки, но именно этот адреналин и манил нас ползать по заброшкам.

После прогулки с четвероногим другом, вопреки позднему часу, я сварил кофе и уткнулся в монитор в поисках информации о башне. Полчаса в интернете — и я раскопал, что это была всего лишь пристройка к заброшенному штабу гражданской обороны ещё с советских времён.

«Там наверняка должен быть бункер», — мелькнуло у меня в голове. Идея мгновенно зажгла меня, и я тут же написал парням.

Лёха: Круто, надо по любому сгонять!

Андрей: Пф, это последняя заброшка в городе, где мы ещё не были.

Я: Значит, решено? Идём?

Андрей: Да.

Лёха: Ага, дипломы сдадим и погнали.

Выключив компьютер, я для фона включил телевизор и рухнул в кровать. С детства привык засыпать под монотонный шум, который заглушал рой мыслей, не дававших мне уснуть. Усталость взяла верх, и я провалился в долгожданный сон.

Месяц спустя

Снопы искр раскрашивали небо в разные цвета, освещая лица людей вокруг. Громыхание разносилось по соседним кварталам, разрушая тишину спальных районов, и стихало только где-то на окраине города. Толпы зевак собрались на набережной, празднуя день города.

«Ну, на салют они, конечно, не поскупились», — пронеслось у меня в голове.

Мы снова были в «нашем» углу у Василича. Вечер был шумным и пьяным, в отличие от наших обычных посиделок. Соседний столик громко праздновал чей-то день рождения, так интересно совпавший с городским праздником, а из колонок над барной стойкой, вместо привычного старенького радио, гремела попса. Даже Василич выглядел менее угрюмым, периодически улыбаясь девушке за барной стойкой, которая явно с ним заигрывала ради бесплатной выпивки.

— Андрюх, ты чего такой кислый? Мы теперь дипломированные специалисты! Пять лет учёбы позади!

— Парни, я рад, просто… как-то грустно от мысли, что скоро начнётся вся эта рутина: работа, семья, ипотека, ремонт… Мы же с вами вообще перестанем видеться!

— Слушай, Андрюх, да не запаривайся ты раньше времени, — отмахнулся я. — Никто не мешает нам так же собираться по пятницам и лазить по заброшкам.

— Кстати, о заброшках… Мы же после дипломов хотели съездить в этот… Ну, как его… — не мог вспомнить название объекта Лёха.

— В штаб гражданской обороны, — подсказал я.

— Точно! Штаб Оборонного гражданства!

— Ну ты и балбес, Лёх, — хмыкнул Андрей, и мы дружно рассмеялись.

— Ладно, ребят, давайте завтра вечером встретимся, выпьем пивка и всё обсудим?

Парни согласились, и мы продолжили культурно отдыхать в честь выпускного, дня города и чьего-то дня рождения…

М-да, утро после выпускного начинается не с кофе, а с осознания последствий. Голова раскалывалась, словно по ней проехался асфальтоукладчик. Еле дополз до кухни, проглотил таблетки и побрёл под холодный душ. Спустя пятнадцать минут я уже сидел с кружкой кофе и вновь изучал информацию о том самом штабе, листая вкладки в браузере, которые не закрывал уже около месяца.

Я: Ребят, вы там живы после вчерашнего?

Андрей: Да, разлагаюсь в кровати, встать не могу…

Лёха: Та же фигня.

Я: Напоминаю: сегодня всем быть к шести. Я кое-что нарыл про то здание.

Андрей: Ок.

Лёха: Как скажешь, начальник!

Допив кофе, я поехал на работу. Если, конечно, можно было так назвать мою подработку для бедного студента — я устанавливал водяные счётчики на предприятиях. Это были не маленькие квартирные приборы, а массивные металлические устройства, которые врезали в трубы и подключали к электронным платам. Работа не особо пыльная, если знаешь что делать. Денег платили немного, но на жизнь и корм для пса хватало.

Вернувшись домой, я первым делом проверил сообщения — с обеда переписка не изменилась. Позвонил Лёхе и Андрею, убедился, что всё в силе, и поехал на встречу.

Час спустя мы сидели на своих насиженных местах. Бар «У Василича» вернулся к своему обычному состоянию: приглушённый гул разговоров, клубы сигаретного дыма под слабое шипение разливного аппарата и Василич, снова ворчливо полирующий бокалы за стойкой. Пару раз он бросил на нас оценивающий взгляд — проверял наше состояние после вчерашнего вечера.

Мы делились впечатлениями о прошедшем празднике, но я видел, что парней тянет к одной теме.

— Так, ребят, давайте ближе к делу, — прервал я поток воспоминаний.

— Ага, — подхватил Лёха, — ты хотел рассказать про этот «штаб».

Слово «штаб» он произнёс с лёгкой усмешкой, мол, видали мы эти ваши заброшки.

— Я порылся в сети и нашёл план этого здания, восьмидесятых годов.

— И что? — пожал плечами Андрей. — Мы и до этого найденные планы изучали.

— Дайте договорить! — нетерпеливо парировал я. — Этот план не сходится с тем, что сделали в двухтысячных, когда здание переделывали под штаб Гражданской обороны.

Лёха приподнял бровь:

— Как это не сходится?

— А вот так. На старом плане есть помещение примерно два на три метра под лестницей на второй этаж. На новом — его нет. Как будто его замуровали… или не хотели, чтобы кто-то о нём знал.

Лёха свистнул:

— Интересно…

— Не то слово, — мрачно протянул Андрей.

— Значит, так, — резюмировал я. — Медлить не будем. Завтра в восемь вечера, с инструментами и фонарями, у моего дома. Пока доедем — стемнеет, лишних глаз не будет.

— На твоей машине поедем? — уточнил Лёха.

— На твоей. Моя на ладан дышит, не доедет.

— Ладно, только пиво в ней больше не пить! Запах с прошлого раза до сих пор не выветрился.

Мы расхохотались, потому что это Лёха тогда устроил в своей же машине «феерию», а теперь винил во всём нас. Вечер тек размеренно, ничем не отличаясь от предыдущих, если не считать симпатичную блондинку, которая пару раз стрельнула в мою сторону глазками. Я сделал вид, что не заметил. Через минуту она уже улыбалась соседнему столику.

Тогда я ещё не знал, что это — последняя спокойная ночь в моей жизни.

Глава 2 отредактированная

— Сейчас, пёс, потерпи, — говорю я, потрепав его за ухом. Сижу за завтраком, с аппетитом поглощаю только что приготовленный омлет с колбасой, но Честер не даёт — тычется мокрым носом в руку, всем видом показывая, что хочет на улицу.

Весь пол в ванной покрыт водой, впрочем, как и я сам — закономерный итог каждодневного мытья грязных лап после прогулки. Посреди комнаты на полу уже лежала сумка, готовая принять в себя всё необходимое для нашего залаза: инструменты, запасная одежда, фонарик, батарейки, аптечка… И Библия. Не то чтобы я был верующим, но всегда стараюсь брать её с собой. Книга была практически новая, и, если её открыть, со страниц всё ещё можно уловить запах типографии, в которой она была напечатана. Ни одной страницы в ней не было прочитано, однако после пары инцидентов на наших вылазках мне хочется верить, что за нами кто-то приглядывает. Парни смеются, но мне с ней как-то спокойнее.

Заканчиваю сборы, делаю бутерброды с колбасой и сыром, наливаю в термос сладкий кофе с молоком. Когда я захлопнул входную дверь своей квартиры, часы показывали без десяти восемь.

— Парни, вы всё взяли? — спросил я, ещё на подходе к парням.

— Да! Ты опять параноика включил? — с небольшой усмешкой в голосе ответил мне Лёха.

— Ага. Напомни, кто в прошлый раз пошёл бы домой босиком, если бы не мои запасные кроссовки?

С улыбкой смотрю на Андрея. Он улыбается в ответ, еле сдерживая смешок, пока Лёха по-детски передразнивает меня, и мы садимся в машину.

Ехать всего шесть километров, но как только мы выезжаем за черту города, дорога превращается в адскую трассу из грязи и ухабов. Машина превратилась в огромный комок грязи, но спустя полчаса мы были на месте.

Андрей выдыхает:

— Мда, время его знатно потрепало…

— А ты как хотел? — пожимаю плечами я. — Прошлый век.

Здание — жёлтая двухэтажка с разбитыми окнами, на которых болтаются остатки сигнализации в виде облезлых тоненьких проводков. Башня, которую видел Лёха, возвышается на три этажа с северной стороны и плотно прилегает к постройке.

— Ну что, погнали?

— Погодите, я фонарик в машине забыл! — бьёт себя по карманам Андрей.

Лёха вздыхает:

— Ну ты как всегда! Ладно, мы пока перекурим.

Смотрю на здание и чувствую, как по спине бегут холодные мурашки. Необъяснимый страх проникает в самое нутро, пропитывая ядовитой тревогой.

— Лёх, у меня предчувствие…

— Да у тебя всегда предчувствие! Хватит трястись, пошли уже, вон Андрюха возвращается.

Тревога у меня и правда начинается почти перед каждой заброшкой. Причиной такой реакции служит кошмар из детства, который до сих пор даёт о себе знать.

Нам с братом было по двенадцать, мы обожали гонять на великах по городу и лазать по всяким дебрям, где уже давно не ступала нога человека. Особенно нам нравилось на всей скорости рассекать лужи, за что периодически получали от мамы из-за испачканной одежды или от прохожих, которые случайно становились жертвами грязного «душа». Как-то раз он предложил съездить на промзону недалеко от города, и я согласился.

Среди территорий функционирующих заводов, ограждённых трёхметровыми бетонными заборами с колючей проволокой, мы нашли огромное обшарпанное здание — бетонную коробку, как выразился брат, «из эры динозавров». Здание представляло собой серый трёхэтажный недострой ещё советских времён. Вместо окон были просто пустоты, местами заколоченные досками. Дверь еле открылась. Старые петли, десятилетиями подвергавшиеся воздействию дождя и снега, оказались тем ещё испытанием для двенадцатилетних ребят. В нос сразу ударил запах ржавчины и плесени.

Пустота и тишина. Лишь капли с дырявой крыши, падающие и разбивающиеся о бетонный пол, нарушали покой.

— Давай в догонялки! — предложил Денис.

— Давай! Чур, ты водишь!

Мы бросили велосипеды у входа и помчались по бесконечным залам, как оказалось, огромной трёхэтажки. Время пролетело незаметно. Мама уже в третий раз за десять минут обрывала телефон то у меня, то у брата, и мы поняли, что пора домой.

Мы уже почти дошли до входа, где валялись наши железные кони, но брат упросил меня на последний раунд. На счёт три водящим оказался я.

— Эй, так нечестно! На второй этаж нельзя! — крикнул я, пока Денис забирался по ржавой лестнице. — А в правилах это не…

Дальше — туман. Помню искалеченное тело брата на бетоне, скорую, полицию, рыдающих родителей… Он сорвался с трёх метров, приземлившись головой на пол, от чего в ней образовалась глубокая вмятина, а лужа крови тут же расползлась в разные стороны. Меня потом долго водили к психологу, даже таблетки назначали, но мне это мало помогло… Тревожность осталась со мной навсегда.

Выкидываю бычок и с тяжёлым сердцем двигаюсь к разбитому окну. Фонарики выхватывают из темноты пыльные коридоры…

…

Оказавшись внутри, баррикадируем окно и оставляем вещи в приметном шкафу, который оказался слева от подоконника. Разложив на полу план здания, мы намечаем маршрут и движемся вглубь этого разваливающегося памятника истории, который давно превратился в место попойки алкоголиков и притон для наркоманов.

Первый этаж — огромный ангар со старым «ПАЗиком» без мотора, сидений, фар, в общем, всего, что можно было снять и продать. При выходе из ангара налево и направо расползались длинные коридоры с провалившимся местами полом и обвалившимися стенами. Прямо перед нами же была деревянная лестница из двух пролётов с красиво вырезанными перилами, ведущая на второй этаж. Под ней — та самая дверь, которой нет на новом плане. Повсюду валяются куски штукатурки и обломки потолка вперемешку с кучами мусора и шприцов.

В конце левого коридора мы находим встроенный в стену шкаф, на самой верхней полке которого валялась коробка с пыльными ампулами.

— «Иприт», — читаю я и аккуратно возвращаю ампулу на место.

— Что за хрень? — удивляется Лёха и тут же тянется к моим рукам, чтобы самому изучить стеклянный флакончик.

— Химическое оружие. Кожно-нарывного действия.

После этих слов Лёха как ошпаренный одёрнул руку и сделал пару демонстративных шагов назад.

— Почему оно просто на полке лежит? — не понимает Андрей. — Должно быть в сейфе!

— Не знаю. Но голыми руками это лучше не трогать.

В правом коридоре на обеих стенах висят огромные плакаты. Лёха вдруг замирает перед одним из них.

— О, смотрите, «Родина-мать зовёт!» в идеальном состоянии! — восторженно говорит он.

Прежде чем мы успеваем что-то сказать, он хватает плакат за край деревянной рамки и с силой дёргает на себя. Раздаётся громкий треск — плакат отрывается вместе с пластом потрескавшейся штукатурки. Облако едкой пыли окутывает его с головы до ног, а с потолка сыплются мелкие осколки.

— Ты совсем охренел?! — закашлявшись, взрывается Андрей. — Хочешь, чтобы всё это дерьмо на нас рухнуло?

— Успокойся, просто гипс сыпется, — отмахивается Лёха, но по его запачканной куртке видно, что «просто» вышло не очень.

— Андрей прав, — строго говорю я, отряхивая плечи. — В следующий раз будешь отдирать один, а мы подождём снаружи. И смотри, никаких отпечатков сапог на стенах — тут и так всё держится на честном слове.

— Да ладно, ладно, — скручивая плакат, ответил явно ни о чём не жалеющий Лёха.

В этом же коридоре находим старый противогаз «Слоник» и литературу по ядерной физике. Пару книг я забрал себе и аккуратно сложил в рюкзак. Всегда беру что-нибудь на память.

Спустя примерно полчаса хождений мы решили немного перекусить и вернулись в комнату, через которую залезли.

— Принесите скамейку из соседнего кабинета, я разолью чай, — предлагаю я.

— Сначала перекур, — настаивает Лёха.

Сидим, жуём бутерброды, запивая сладким кофе. Крошки от хлеба падают на пол, но эти соринки — ничто по сравнению с теми кучами пустых бутылок, упаковками от чипсов и шелухой от семечек. Я листаю книги, Лёха, довольный, пытается стряхнуть пыль с плаката, Андрей закуривает вторую сигарету за десять минут.

— На второй этаж? — спрашиваю я.

— А как же твоя волшебная коморка? — усмехается Андрей.

— Оставим на десерт. Уверен, там явно что-то интереснее противогазов.

Деревянная лестница, которая вела наверх, оказалась очень крепкой, несмотря на испытание временем. Резные перила были покрыты зелёной краской, которая местами облупилась или стёрлась, а доски скрипели под нашим весом. Мы аккуратно поднялись на второй этаж, где нас встретил длинный коридор, уходящий в обе стороны — такой же, как и внизу. Воздух здесь был неподвижным и спёртым, пахло старой бумагой и пылью, въевшейся в стены за десятилетия пустования.

Справа от лестничной площадки зиял дверной проём без двери, ведущий в просторное помещение, похожее на конференц-зал. Вдоль стены тянулась огромная грифельная доска, испещрённая полустёртыми диаграммами и формулами. Прямо напротив, на осыпающейся штукатурке, висела подробная карта нашего города. На ней были отмечены не только известные бомбоубежища, но и десятки других точек, подписанных странными кодами. Я сразу же начал её фотографировать — о половине этих объектов мы даже не слышали.

— Парни! — донеслось с противоположного коридора.

Мы с Андреем пошли на голос в темноте, которую немного разбавлял свет дешёвого фонарика.

Небольшая комната в конце другого коридора, куда ушёл Лёха, была заставлена стеллажами с картонными коробками, из которых проглядывались стопки пожелтевших бумаг. На одном из подоконников, заваленном осколками стекла, стояли аккуратные ряды пластиковых баночек с киноплёнкой. Андрей поднял одну — на этикетке угадывалось название: «Действия населения при ядерном взрыве».

Лёха повернул голову налево и встал как вкопанный.

— Глянь-ка, целый архив! — с радостным удивлением сказал он.

— Неудивительно, — замечаю я, проводя пальцем по пыльной поверхности банки. — Штабы гражданской обороны строили и снабжали как раз в период холодной войны.

— Откуда ты столько знаешь? — удивляется Лёха, роясь среди баночек с плёнками.

— Дед был ликвидатором в Чернобыле. С его рассказов и начался мой интерес ко всей этой теме.

Из коридора донёсся голос Андрея:

— Парни, тут целая комната с подобным барахлом!

Мы заглянули в соседний кабинет. На столе аккуратной стопкой лежали брошюры «Способы защиты от отравляющих веществ», а на стенах висели плакаты с изображением средств химзащиты и схемами эвакуации. Казалось, время здесь остановилось лет пятьдесят назад, и сотрудники просто вышли на обед, с которого уже не вернулись.

Немного покопавшись на втором этаже и прихватив с собой несколько сувениров на память, мы спустились обратно, в подлестничное пространство, где должна была быть та самая дверь. Вместо неё — глухая стена из красного кирпича, грубо выложенная и явно не старше пары десятков лет. Она кричала своей новизной на фоне осыпавшейся штукатурки и потрескавшихся советских плит.

— Ну что, ломать? — Лёха уже потирал руки, глядя на стену с видом профессионального сокрушителя.

— Без вариантов, — вздыхаю я. — Только аккуратнее, тут и так всё на ладан дышит.

Возвращаемся в кабинет за инструментами. Лёха хватает кувалду и монтировку, я беру сумку поменьше, в которой лежит аптечка — на всякий случай.

Не прошло и пары минут, как мы вернулись обратно. Я прислоняюсь к косяку напротив и закуриваю, пытаясь заглушить подкатывающую тошноту. Лёха с размаху бьёт кувалдой по центру стены. Глухой удар эхом отдаётся в полупустом помещении. С потолка сыплется песок вперемешку с побелкой.

— Серьёзная кладка, — сквозь зубы цедит Лёха, вкладывая в следующий удар всю силу плеч.

Треск, снова удар. Кирпичная пыль вздымается рыжим облаком, застилая свет наших фонарей. Мелкие осколки кирпича и раствора со звоном отскакивают от стен и пола. Лёха, уперев ногу в стену, работает монтировкой, выковыривая уже расшатавшиеся кирпичи. Воздух становится густым и едким, дышать тяжело. Каждая пылинка оседает в носу и во рту, вызывая неприятное послевкусие.

Я стою в стороне, и мой взгляд, блуждающий в клубах пыли, натыкается на угол, где стена встречается с потолком. Там, в глубокой тени, клубится паутина. Но она не серая и не прозрачная, а угольно-чёрная, густая и блестящая, словно сплетённая из жидкой смолы. Она не колышется от сквозняка и ударов Лёхи. Её будто вырезали из бархата и приклеили в эту нишу. Она кажется неестественно плотной, живой.

Знакомое чувство, леденящее и липкое, медленно подползает по спине, сжимая горло. Паника, знакомая до тошноты, подступает комком к самой глотке. Хочется крикнуть Лёхе «стоп», развернуться и бежать отсюда прочь.

Но я просто затягиваюсь глубже, пока пепел с сигареты не падает мне на ботинок.

Тогда я еще не знал, что это всего лишь первая нить паутины, которая начала виться вокруг нас.

Глава 3 отредактированная

— Парни, стойте! — резко обрываю я.

— Да я уже сам хотел предложить перекур, — Лёха опускает кувалду.

— Руки отваливаются.

— На кой чёрт они стену в четыре слоя выложили?! — Андрей с раздражением бьёт ногой по кирпичу, валяющемуся на полу.

— Наверх посмотрите.

Лёха поднимает голову: — Ну и что? Ты паутинки испугался?

— А тебя её цвет не смущает? Ты раньше такую видел? Я — нет. Даже на старом нефтяном заводе, где всё было черным-черно, паутина была серой.

— И то верно... — Лёха нехотя соглашается, всё ещё разглядывая зловещую паутину.

— Ладно, проехали, — отрезаю я, чувствуя, как тревога сжимает горло.

— Давайте перекурим и за дело. Только подальше от этой стены.

Мы отошли к выходу, где воздух был чуть свежее. Пламя зажигалки осветило моё напряжённое лицо. Сделал первую затяжку, пытаясь заглушить подступающую тошноту. Сигаретный дым смешался с запахом пыли и чего-то ещё — сладковатого и химического, исходящего от чёрных нитей.

— Всё-таки странная эта паутина, — бросил я, глядя на табачный дым, который завивался рядом с ней.

— Как будто живая.

Лёха лишь хмыкнул, но по тому, как он пристально смотрел в темноту, было ясно — он тоже чувствовал неладное.

Пыль и кирпичная крошка вновь заполнили воздух под лестницей. Пробив небольшое отверстие, мы посветили внутрь фонариками и увидели ржавый металлический лист, который можно было проткнуть ударом отвёртки.

Три часа. Целых три часа понадобилось, чтобы проделать проход в четырёхслойной стене.

— Может, расширим? — предлагаю я. — Сюда только ползком пролезть можно.

— Да пошёл ты! — Лёха с ненавистью смотрит на стену. — Я уже рук не чувствую.

— Поддерживаю! — Андрей растирает запястья.

Спустя пятнадцать минут отдыха мы монтировкой оторвали кусок железного листа. За ним оказалась обычная деревянная дверь.

— Твою мать! — гневно кричит Лёха и с размаху бьёт монтировкой по краю лестницы.

Глухой удар отдаётся эхом в тесном пространстве. И вдруг — тревожный скрежет сверху. С потолка сыплется штукатурка, а массивная деревянная лестница с грохотом оседает, откалываясь от стены на несколько сантиметров.

— Ты совсем охренел?! — взвизгивает Андрей, отскакивая подальше. — Хватит ломать всё вокруг! Из-за твоего плаката мы чуть не остались под завалом, а теперь ты и лестницу готов обрушить!

— Да пошёл ты! — огрызается Лёха, но в его глазах мелькает испуг. — При чём тут мой плакат? Эта развалюха и так сыплется на глазах!

— Причём тут твой плакат?! — вступаю я, с опаской глядя на трещину, поползшую по стене. — Ты на втором этаже полстены обрушил, срывая его! Хватит уже, как слон в посудной лавке!

— А ты чего стоишь, как истукан? — переводит гнев на меня. — Помогал бы лучше, а не умничал! Лёха с раздражением бросает монтировку на пол.

— А ты забыл, что у меня плечо убитое? — холодно отвечаю я. Связки порваны, не могу я нормально им работать, уж простите.

Лёха замялся, вспомнив про мою старую травму. Он буркнул что-то невнятное и отступил на шаг.

— Ладно, ладно, заладили: плакат, плакат... — он с таким видом поднимает монтировку, будто это она во всём виновата. — Дай лучше свой топорик, пока я чего-нибудь серьёзного не снёс.

Я протягиваю ему инструмент, мысленно благодаря судьбу, что обошлось без серьезных последствий. Воздух наполняется глухими ударами по дереву, но теперь Лёха бьёт уже с осторожностью, украдкой поглядывая на повреждённую лестницу.

Изрубив часть двери в щепки, мы осветили фонариками небольшое помещение.

— Ну что, полезли?

— Давай, только чур я последний— сразу отступает Андрей.

— Я полезу! — Лёха протирает потный лоб. — Не просто же так я тут пахал больше всех!

Я отступил на шаг, на глаз прикидывая габариты. Беглый осмотр подтвердил мою догадку — помещение было никак не метр на метр, а все два на полтора. Мозг автоматически начал анализировать нестыковку. В моей голове чётко засела мысль, привитая ещё на занятиях по черчению: в советское время к документации относились с педантичной точностью, и такие грубые погрешности попросту не допускались. Значит, расхождение было намеренным.

Помещение представляло собой кладовку для уборочного инвентаря — вёдра, швабры, веник. Из мебели — старый стол без ящиков, железный стул и массивный шкаф у стены. Но мой взгляд упорно возвращался к потолку — его целиком оплетала та самая чёрная паутина. Она спускалась по стене густыми тяжёлыми нитями, собираясь в плотный рукав, и уходила за шкаф. Именно за шкаф, а не в угол или другую часть комнаты. Слишком уж целеустремлённо выглядело это движение.

Сначала нестыковка в плане, теперь это... — промелькнула тревожная мысль. — Слишком много совпадений для обычной кладовки.

Интересно, почему она только в этой комнате? — не успеваю я подумать, как Лёха прерывает мои размышления.

— Ну и какого хрена мы торчали тут пол-ночи? — злобно ворчит он.

— А ты подумай. Зачем простую деревянную дверь обшивать металлом, да ещё и кирпич укладывать в четыре слоя?

— И то верно…

— Ты лучше сюда посмотри, — говорю я и провожу лучом фонаря по чёрному полотну, заставляя его неестественно поблёскивать. — Видишь, как она собралась?

— Слушай, может, шкаф подвинем? — Лёха делает шаг вперёд, прищурившись.

— Почему эта дрянь уходит именно за него, а не, скажем, в угол? Слишком уж удобно получилось.

— Давай. Андрюх, — поворачиваюсь к дверному проёму, — ползи сюда, помощь нужна. Этот монстр наверняка прикипел к полу.

Кое-как, с глухим скрежетом волоча по полу, мы сдвинули массивный шкаф. Под ним зиял наглухо заваренный металлический люк — тупая, безразличная плита, похоронившая под собой все наши ожидания. И словно живая, паутина прорастала прямо через тонкую трещину в бетонном полу, уходя под него, в темноту, до которой нам не было дела.

— Так, парни, сейчас главное — без паники, — говорю я, чувствуя, как скучная усталость накатывает вместо адреналина. Всё это было уже не страшно, а безнадёжно.

— Предлагаю вернуться завтра с болгаркой. Сегодня мы здесь ничего не решим.

— Ага, поехали, ни минуты здесь больше находиться не хочу — Лёха безразлично швыряет на пол перчатку. В его голосе — та же пустота.

— Зато теперь мы точно знаем, что нас ждёт что-то интересное, — пытаясь сохранять оптимизм говорю я, окидывая взглядом дурацкую железную заглушку.

...

Горячий кофе, дождь за окном и тлеющая сигарета в руках — ритуал, без которого утро теряло свой смысл. Я прислушался к мерному стуку капель по стеклу и подоконнику. Этот звук действовал лучше любой медитации — ритмичный, успокаивающий, смывающий всю городскую грязь и суету.

Потягивая горьковатый кофе, я наблюдал, как потоки воды рисуют на стекле причудливые узоры, как растекаются по асфальту, превращая серый двор в блестящее зеркало. В такую погоду мир становился проще и честнее. Никаких ярких красок, обманывающих глаз, только чистые капли дождя, смывающие фальш и грязь. Воздух наполнялся свежестью и той особой сыростью, от которой по-особенному глухо доносится гудок автомобиля и слышен каждый шорох за окном.

Мне нравилось, как дождь стирал границы между небом и землей, окутывая всё в мягкую, свинцовую дымку. В эти моменты я чувствовал себя укрытым от всего мира, запертым в своём коконе из тишины и покоя. Возможно, это было бегство, но какое же оно было блаженное.

Сняв с зарядки аккумуляторы для болгарки и шуруповерта, я с привычной аккуратностью положил их в сумку. К инструментам у меня всегда был особый подход — каждый предмет на своём месте, всё продумано и проверено. Ещё с детства любил разбираться, как что устроено. Постоянно разбирал всё, что попадало мне в руки, а со временем это переросло в страсть к созданию вещей своими руками. Начинал с дерева — вырезал фигурки зверей, потом собрал сложные часы с кукушкой, которые подарил родителям. Мама была рада, а вот папа каждый раз подпрыгивал, когда вырезанная из липы птичка выскакивала из домика. Потом перешёл на металл: пробовал силы в ковке топоров, оттачивал навыки на охотничьих ножах, даже пепельницу себе интересную сварил в виде головы лабрадора — Честер, увидев её, долго обнюхивал и не понимал, почему новая игрушка пахнет металлом, а не собакой. Недавно вот в гараже закончил ковку катаны — долгие вечера уходили на подгонку клинка и оплётки рукояти. Теперь она висит на стене в гостиной, и каждый раз, проходя мимо, я ловлю себя на мысли, что это не просто украшение, а частичка души, вложенная в сталь.

...

Созвонившись с парнями, я накинул куртку и вышел во двор. Моросящий дождь, который я так любил, сегодня казался другим — не уютным, а тоскливым и бесконечным. Капли стекали по ржавым водостокам, отбивая монотонный ритм по крышам гаражей. И в этом сером, промокшем мире терпеливо ждала тёмно-синяя «восьмёрка» Лёхи — такая же неотъемлемая часть наших вылазок, как и мы сами.

Машина была вся в мелких царапинах и с одним помятым крылом — свидетельствами прошлых приключений. Стёкла запотели изнутри, но сквозь плёнку воды угадывался знакомый силуэт за рулём. Из приоткрытого окна тонкой струйкой поднимался сигаретный дым, тут же растворяясь в сыром воздухе. «Восьмёрка» стояла во дворе, как припаркованный корабль-призрак — неброский, видавший виды, но неизменно готовый к новым странствиям.

— Добрейшего вечерочка, инструментальщик ты наш! — Лёха высунулся из окна. В его ухмылке сквозило знакомое напряжение.

— И тебе не хворать. А где Андрей?

— Говорит, соседей затопил, разбирается с потопом. Будет через час, не раньше.

— Может, перенесём? — снова, уже по привычке, предложил я.

— Да пошёл ты! Я что, просто так вчера спину рвал?

На этот раз добрались быстрее — нашли другой путь, через старую грунтовку, минуя самые убитые участки дороги. На месте всё было как прежде, если не считать паутины — теперь она сплошным ковром покрывала не только потолок, но и стены, словно чёрная плесень, медленно поглощающая пространство. Воздух стал гуще, и в нём витал сладковатый, химический запах.

— Наконец-то, чёрт возьми! Думал, что это никогда не кончится! Лёха достал болгарку. Пронзительный визг инструмента и запах горелого металла ударили по ушам и носу. Когда последний металлический зубец с треском отлетел, и крышка люка наконец поддалась, Лёха не сдержал счастливого возгласа:

— Ну что, полезли? — его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.

— Да, только Андрея предупреди — тут связи нет, — сказал я, с тоской глядя в чёрный провал.

— Я позвоню, а ты спускайся — сказал Лёха с сигаретой в зубах, протискиваясь через раскуроченную дверь и остатки кирпичной кладки. Ржавая лестница скрипела под ногами, и с каждой ступенькой я всё глубже погружался в воспоминания. Холодный металл перил будто прожигал ладонь, возвращая к тому самому дню. Внизу, в кромешной тьме, на бетонном полу, на мгновение чётко проступили очертания изувеченного тела моего брата. Сердце ёкнуло, остановившись. Я зажмурился, судорожно глотнув спёртый воздух. «Не сейчас, держись...» — прошептал я себе, чувствуя, как подкашиваются ноги. Открыв глаза, я увидел лишь пустой бетонный пол. Призрак растаял. Сделав глубокий вдох, я крикнул, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Лёха, спускайся, я внизу!

Мы оказались в длинном коридоре, упирающемся в огромную металлическую дверь, покрытую толстым слоем ржавчины. Но это было не главное. Всё вокруг — стены, потолок, даже пол — было плотно затянуто чёрной паутиной. Она не просто висела — она пульсировала, словно дышала. Тяжёлые, блестящие нити переплетались в причудливые узоры, напоминающие вены или корни какого-то чудовищного растения. Казалось, сама тьма вокруг обрела плоть и медленно, но верно поглощала остатки реальности.

— Что там Андрей?

— Подъедет через час, как и говорил.

— Отлично. Давай дверь открывать.

Дверь поддалась с трудом, со скрипом ржавых петель, но мы смогли её открыть. За ней тянулся длинный коридор, весь в чёрных нитях, которые колыхались от сквозняка, словно дыхание невидимого существа.

В конце мы вышли в просторное помещение, напоминающее лабораторию. Воздух здесь был спёртым и холодным, пахло озоном, формалином и старой бумагой.

Вдоль восточной стены стояли массивные металлические клетки с навесными замками. Прутья были покрыты толстым слоем ржавчины, а на полу одной из клеток лежала сложенная пополам кожаная смирительная рубашка.

Справа располагалась комната с операционным столом из нержавеющей стали. Стол был оборудован ремнями с железными пряжками, а над ним висели три хирургические лампы, их отражатели почернели от времени. На металлическом инструментальном столике рядом ржавели хлёсткие щипцы, скальпели причудливой формы и ранорасширители.

По левую сторону стояли ряды столов с компьютерами 80-х — «Электроника» с тёмными, пыльными экранами, между ними громоздились стопки бумаг. Моё внимание сразу привлекли отчётные бланки с грифом «Совершенно секретно». Это показалось мне крайне странным — такие документы подлежали немедленному уничтожению при любом форс-мажоре, их даже при пожарах выносили в первую очередь.

На учебной доске в углу висели графики со странными пиками и спадами, испещрённые пометками на полях. Кривые напоминали то ли кардиограмму, то ли сейсмограмму, а в одном углу чьей-то нервной рукой было выведено: «Образец 7-Г нестабилен».

Складывалось стойкое впечатление, что люди сбежали отсюда в панике, бросив всё — даже секретные документы. Они просто наскоро заварили люк и бежали, словно пытались запереть что-то внутри. Или кого-то.

— Как думаешь, что там? — спросил я, чувствуя, как по спине снова бегут мурашки.

— А то есть клетки и операционная тебя не смущают? — хмурится Лёха, нервно проводя рукой по краю операционного стола.

Мы начали рыться в бумагах, перешёптываясь и стараясь не поднимать пыль, как вдруг из тёмного проёма коридора донёсся отчётливый, сухой шорох — словно кто-то проводил рукой по каменной стене. Мы застыли на месте, сердце замерло. Тишина стала абсолютной, давящей.

И тогда до нас донеслись шаги — тяжёлые, размеренные, с чётким, металлическим призвуком, будто к подошвам были прикручены стальные накладки. Они приближались с пугающей неспешностью, и с каждым ударом по бетону по моей спине пробегали новые и новые мурашки. Воздух стал густым, как сироп, и каждый вдох давался с трудом.

Лёха инстинктивно нагнулся и подобрал тяжёлую доску, сжимая её так, что костяшки его пальцев побелели. Его лицо исказила смесь страха и тревоги.

«По стенам!» — просипел я, и мы молниеносно рванули в стороны от дверного проёма. Лёха прижался к стене справа, замахиваясь доской. Я — слева, сжимая в потной ладони фонарь и нащупывая другой рукой тяжёлый монтировочный лом на ближайшем столе. Я резко щёлкнул выключателем, погрузив комнату в почти полную тьму. Лишь тусклый отсвет чужого фонаря из коридора рисовал на стенах дрожащие блики.

Я сжимал фонарь так крепко, что металлический корпус начал больно впиваться в ладонь. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, его глухие удары разносятся по всему помещению, выдавая наше присутствие.

В проёме двери, как приговор, возник узкий луч чужого фонаря. Он медленно, почти насмешливо скользнул по стене, на мгновение осветил ржавые клетки, задержался на хирургических инструментах на операционном столе, выхватывая из тьмы их острые, угрожающие формы, и наконец, неумолимо, упёрся прямо в пустоту, где мы стояли секунду назад. Свет замер, дрогнул, словно в нерешительности. Время остановилось.

Глава 4

Нас выдавало только тяжёлое, сдавленное дыхание и гулкий стук сердца, готового вырваться из груди. Мы замерли у прохода, нервно переглядываясь через темноту, ожидая неизбежного. Жёлтый луч фонаря полз по стенам, слепя глаза и выхватывая из мрака очертания клеток и хирургических инструментов. Он приближался неумолимо, как приговор, и вдруг застыл в двух шагах от нас.

В тишине, разорванной лишь нашим дыханием, прозвучало: — Выходите. Хриплый, пропитанный дымом и угрозой голос прозвучал так близко, что по спине пробежали ледяные мурашки.

Мы с Лёхой застыли, вжавшись в шершавые бетонные стены. Казалось, сама тьма вокруг сгустилась, удерживая нас на месте. Я медленно, почти незаметно покачал головой и, не издавая ни звука, одними лишь губами прошептал: «Ждём». Лёха чуть кивнул — он понял. Мы оба знали: выходить сейчас — значит подставить себя под удар.

Плевать, будь что будет, но к этому незнакомцу я не выйду, — пронеслось у меня в голове.

Сухой, металлический щелчок затвора автомата разрезал тишину. — Считаю до трёх. Либо выходите, либо останетесь здесь навсегда.

Раз...

Два...

Тр...

Глухой, металлический лязг, и бесформенная масса осела на бетон. Автомат, звякнув, откатился в сторону.

— Вот оставил вас одних всего на час... — из тьмы шагнул Андрей, переступая через распластанное тело. — И вы уже успели натворить дел.

— Андрюха! Слава богу! — я смахнул со лба липкую влагу, сердце всё ещё колотилось. — Ты очень вовремя.

— Что тут, происходит? — Андрей, бледный, водил взглядом по операционному столу и грудам бумаг. — Что это за место? И кто этот мужик? С калашом, парни! У него настоящий АК-47!

— Мы и сами не поняли, — Лёха, наконец, опустил занесённую доску. — Спустились, нашли эту... лабораторию. А тут он.

— Лёх, брось, — я тронул его за локоть. — Помоги лучше скрутить его и запихнуть в клетку. Неизвестно, сколько он пролежит без сознания.

— В какую ещё клетку? — Андрей смотрел на нас, будто мы свихнулись.

— А ты оглянись! — Лёха мотнул головой, указывая на ряды железных решёток. — Добро пожаловать в адский зоопарк.

Мужик был тяжёлый, под сотку — не меньше. Пока мы волокли его к клетке, его кожаная куртка, накинутая на простую майку, задиралась, открывая узоры татуировок на мощных руках. Потрёпанные джинсы и грубые берцы довершали образ, но не это привлекло моё внимание.

Перематывая его руки за спиной найденной в столе изолентой, я заметил чёткую татуировку на запястье — аккуратную пентаграмму, выполненную словно профессиональным художником. Не крик души неуравновешенного подростка, а осознанный, почти ритуальный символ.

Забросив его в клетку и щёлкнув замком, мы отступили на шаг. — Так, — я вытер лоб. — Давайте перекурим. Надо обсудить, что делать дальше.

Мы молча, на автомате, достали сигареты, и через секунду едкий дым уже вытеснял запах плесени и пыли. Странно, но здесь, в этой лаборатории, не было и следа той чёрной паутины, что опутала все остальные помещения. С сигаретой в зубах я подошёл к операционной. Рука сама потянулась к старому выключателю на стене. Раздался щелчок, и с тихим гудением зажглись несколько ламп, выхватывая из мрака стальной стол и блестящие инструменты.

— Хрена ты кудесник, — фраза Андрея прозвучала с попыткой усмешки, но сквозь неё явно проступало напряжение.

Резкий, металлический лязг — затвор, прошедший по пазу, — и звон упавшей на бетон гильзы заставили нас с Андреем вздрогнуть и резко обернуться.

— Лёха, ты совсем охренел? — бросил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Брось это немедленно!

— Да погоди ты, щас... — Лёха не сводил глаз с автомата, медленно наклоняясь и поднимая с пола маленький, блестящий цилиндр. Он закатал его в ладони, и его лицо вытянулось. — Ребят... а патроны-то... Судя по всему, самые что ни на есть боевые.

— Твою мать... — прошептал Андрей, и в его голосе впервые за вечер прозвучал чистый, не прикрытый бравадой страх.

— Круто... — Лёха медленно провёл рукой по волосам. — И что мы сейчас делать будем? Ментов вызывать?

— Нет, ты совсем с дуба рухнул? — Андрей нервно засмеялся. — И что ты им скажешь? «Здравствуйте, мы в заброшенном штабе нашли подпольную лабораторию с клетками, мужика с автоматом, которому я голову пробил и тут ещё какая-то чёрная хрень по стенам ползает»? Нас самих же в дурку упекут!

— Андрюх, — я направил луч фонаря вглубь помещения, выхватывая из мрака массивную дверь с ржавым амбарным замком. — Глянь туда.

— А там что? — Андрей всмотрелся в темноту.

— Хрен его знает, — я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Но учитывая, что нас здесь окружает... Я даже боюсь представлять.

— Так, ребят, — я провёл рукой по стопкам бумаг. — Давайте сначала разберёмся с этим, а потом уже будем лезть к той двери.

Мы собрали все документы в одну груду на операционном столе и принялись читать. Полчаса ушло на то, чтобы перебрать отчёты, графики и шифрованные записи.

— Идиоты, — раздался из клетки хриплый голос. — Вы хоть понимаете, что натворили?

Я подошёл к решётке:— Кто ты вообще? Что здесь происходит?

— Снимите флаг СССР со стены, — прохрипел пленный. — Тогда всё поймёте.

— Какой ещё флаг? — я с искренним изумлением оглядел помещение.

Мы с Лёхой переглянулись. За полчаса в этой комнате мы не видели ни одного флага — красную материю невозможно было не заметить. Стены были голыми, если не считать следов от гвоздей и потёков на штукатурке.

— Вон тот шкаф... отодвиньте... — незнакомец едва пошевелил губами, лишь глаза его коротко метнулись в сторону массивного шкафа в углу. По его затылку, запёкшемуся и липкому, медленно ползла новая струйка крови.

Мы переглянулись. Шкаф казался таким же старым и пыльным, как и всё здесь. Но раз уж этот тип на что-то намекает...

— Давай попробуем, — кивнул я Лёхе.

Мы ухватились за боковины шкафа. Дерево скрипело, ножки с трудом отрывались от пола. Когда мы сдвинули его на полметра, за ним открылся потертый, выцветший от времени флаг СССР, аккуратно прикрепленный к стене.

— Ну и что? Флаг как флаг, — пожал плечами Лёха, пока я рассматривал потрёпанное полотнище с поблёкшими золотыми буквами.

— Дак снимите его, придурки! — выпалил пленник, и в его голосе сквозь хрипоту прорвалось отчаяние.

В тот же миг Лёха резко развернулся и направил на него ствол автомата. Глаза Лёхи блестели лихорадочным блеском.

— Ты так с кем угодно может базарить, но не с нами, понял меня!? — его голос сорвался на визгливый крик. Для пущей убедительности он с громким лязгом передёрнул затвор, хотя патрон уже был в патроннике.

«Нашёл себе игрушку», — с горькой усмешкой промелькнуло у меня в голове. Эта внезапная власть явно ударила ему в голову.

— Остынь, Лёх, — строго сказал я, продолжая аккуратно отстёгивать флаг со стены. — Нам сейчас стволом махать — последнее дело.

Аккуратно сняв поблёкший символ ушедшей эпохи со стены, я застыл в оцепенении. Дыхание перехватило.

Прямо перед нами, на той же бетонной поверхности, чётко проступала тёмная, отчётливая эмблема: орёл с распростёртыми крыльями, сжимающий в когтях ту самую, безошибочно узнаваемую свастику. Знак Третьего рейха.

— Твою мать... — это выдохнул не я, а Лёха. Его автомат опустился, ствол смотрел в пол. Вся его поза выражала шок.

Из клетки донёсся тихий, горький хриплый смешок.— Ну что, проняло, орлы? Добро пожаловать в самое сердце «операции "Тьма"».

...

— Чёрт, — тихо выругался я, глядя на кончившуюся пасту. Ручка с сухим стуком отскочила от голого деревянного пола моего временного укрытия. — Хрен с ним, буду писать карандашом...

Я сидел на скрипучей табуретке в полумраке заброшенной дачи на окраине города — одном из немногих мест, где, как я надеялся, эта дрянь до меня не доберётся. Провёл пальцем по истончившейся зелёной тетради, в которой оставалось всего две пустые страницы. Школьная тетрадь на двенадцать листов — большего я и не ждал.

— Напишу, сколько влезет, — пробормотал я, доставая последний запасной карандаш. За окном ветер раскачивал верхушки сосен, и этот привычный успокаивающий звук теперь казался зловещим. — А там... что-нибудь придумаем.

...

Кладбищенская тишина повисла в подземелье, пока связанный бугай снова не заговорил.

— Узнаёте? Да, это то, о чём вы подумали.

— Это знамя Третьего рейха... — прошептал я. — Но что оно делает здесь? В нашем городе даже во время войны не было фашистов!

— Слышь, мужик, рассказывай давай! — Лёха сжал кулаки. Автомат висел на плече.

— Меня зовут Максим, и это первое, что вы должны уяснить. Ты прав, мальчишка, оккупантов здесь не было. Но подпольные диверсанты среди военных и учёных — другое дело...

Он сделал болезненный вдох, прежде чем продолжить:

— В 1944-м, когда Третий рейх трещал по швам, была запущена операция «Тьма». Диверсанты должны были заразить население и армию... особой плесенью. Учёные вывели штамм, который проникал в организм через воздух, пищу, воду, даже через прикосновение.

Максим замолчал, глотнув воздуха.

— Эта дрянь превращала людей в чудовищ. Без разума, только инстинкты... Инстинкты охотников. Эксперимент вышел из-под контроля. Лабораторию пришлось экстренно ликвидировать — всех учёных, образцы... Всё замуровали. — Он кивнул в сторону массивной двери. — За той дверью — эпицентр. Где это порождение ада и создали.

— Это что же получается... мы все заражены? — голос Андрея дрожал.

— Нет, пока нет... Не знаю! — Максим нервно провёл рукой по лицу. — Плесень мутировала. Теперь она в виде этих чёрных нитей. Судя по тому, что в воздухе нет спор, воздушно-капельным путём не передаётся.

— Ты же сказал — её уничтожили! — не унимался я.

— Значит, не всю! — резко парировал он. — Остались споры... или что-то хуже.

— Откуда ты всё это знаешь? — вклинился Лёха.

— Мой дед... — Максим сгорбился, его голос стал глухим, будто доносился из-под земли. — Он был одним из создателей этого адского порождения. Оставил после себя дневник. В последней записи было: «Максим, теперь ты знаешь. Никогда не пускай туда людей. Это твоя миссия, твоё проклятие. Передашь своим детям, как я передал тебе. Прости...»

— Хорошо, — я почувствовал, как нарастает раздражение. — А мы-то что такого сделали? Ну лазили где не надо, ну паутина есть. Закроем всё обратно, и дело с концом! Пять минут работы!

Максим резко вскинул голову. Его глаза горели лихорадочным огнём.

— Вы совсем идиоты? — прошипел он. — Сколько вы тут уже торчите? Час? Два? Вы думаете, эта дрянь просто так висит на стенах? Она УЖЕ снаружи! Она уже в земле, в воздухе, она уже в вас, чёрт возьми!

— А где же государство? — внезапно спросил Лёха. — Почему они не обезвредили это всё как следует?

Максим горько усмехнулся.

— Государство? — его голос прозвучал ядовито. — Оно и обезвредило. Самый надёжный способ — пустить пулю в затылок всем причастным. Лаборатория никогда официально не существовала. Из всего состава оставили в живых только моего деда — слишком ценный специалист. И то, думаю, лишь потому, что он сумел спрятаться и добиться неприкосновенности. Остальных... ликвидировали. Вместе с документами. Так что теперь об этом знаю только я. И, — он мрачно оглядел нас, — вы.

— А как ты вообще узнал, что мы здесь? — не удержался я.

Максим усмехнулся:— Я давно расставил датчики движения. Вы их, видимо, не заметили, когда в первый раз сюда пришли. Отец служил в КГБ, так что достать такое оборудование для меня не проблема.

— Теперь ясно, откуда у тебя ствол, — кивнул Лёха. — И что делать-то теперь?

— Нужно замуровать вход. В идеале — обрушить всё здание, но это будет слишком шумно.

Я медленно подошёл к клетке, глядя Максу прямо в глаза.— И последний вопрос... Можем ли мы тебе доверять?

Он тяжело вздохнул, и его взгляд внезапно стал усталым и пустым.— Слушайте, после всего, что вы здесь увидели... Мы все теперь в одной лодке. Эта дрянь не будет разбирать, кто прав, кто виноват. Решать, что делать дальше, придётся вместе. Или умрём по отдельности.

Я несколько секунд молча смотрел в глаза Максу, а затем обернулся к Лёхе.

— Выпускай его.

— Ты серьёзно? — Лёха недоверчиво покачал головой. — Он только что с автоматом на нас бросался!

— Он был прав, — твёрдо сказал я. — Мы вскрыли то, что не следовало. И сейчас решаем, выживем ли мы вообще. Выпускай.

Лёха с глухим проклятием повернул ключ в замке. Дверь клетки со скрипом открылась.

Макс, потирая запястья, вышел на свободу. Он выпрямился и кивнул мне.

— Правильное решение. Теперь слушайте меня, если хотите жить.

...

Последние два часа промелькнули как один сплошной, смазанный кошмар. Полупьяные сборы, торопливое бегство из штаба, дорога домой под затяжным дождём — всё это слилось в одно тревожное пятно.

Очнулся я уже в своей квартире, с трудом отрывая голову от подушки. Тело ныло от усталости и перенапряжения. Сквозь сон я почувствовал тёплое дыхание и влажный нос, тыкающийся в ладонь. Честер, свернувшись калачиком рядом, мирно посапывал, виляя во сне хвостом. Его обыденное, довольное существование казалось сейчас самым невероятным чудом и одновременно горьким упрёком. Я потянулся, чтобы погладить его, и снова провалился в беспокойный сон, где чёрные нити паутины сползали со стен и потолка моей же квартиры.

Ничто так не вырывает из объятий сна в выходной день, как настойчивый, дребезжащий звонок телефона. Я с трудом открыл глаза, в полумраке комнаты нащупал на тумбочке своё старенькое «яблочко» и поднёс к лицу. По экрану ползла заветная надпись: «Лёха».

— Лёха, ты сдурел? — прохрипел я, протирая ещё спящие глаза. — Время…

Отодвинул аппарат от уха, на мгновение ослеп от яркости экрана, выкрученной на максимум. В правом верхнем углу чётко горели цифры: 7:03.

— Семь утра! — уже злее выдавил я в трубку. — Что такого случилось, что ты вскочил с первыми петухами? Или опять не ложился?

— Герман… — голос Лёхи на другом конце прозвучал тихо и неестественно, с дрожью, которую я раньше слышал лишь в крайних случаях. — Андрей пропал.

Холодок, который ещё секунду назад клонил в сон, мгновенно отступил, сменившись ледяной тяжестью на душе.

— В каком смысле «пропал»? — я сел на кровати, проводя рукой по лицу. — Мы же вчера разъехались, договорились сегодня встретиться. Макс тоже должен подъехать.

— Вчера... — Лёха сделал паузу, слышно было, как он затягивается сигаретой. — После того как мы тебя отвезли, Андрей поехал со мной в гараж, чтобы аппарат сварочный убрать. Всё сложили, поехали обратно, но по пути заскочили в бар... Ну, ты ж знаешь нас. Короче, посидели, вроде всё нормально было. Вышли только к шести утра и пошли пешком.

— Ну и? — я почувствовал раздражение. — Напился и спит где-то. Ты чего паникуешь?

— Да выслушай ты до конца! — Лёха сорвался на крик. — Пошли через парк, чтобы короче было. Тот, где сосны густые, Комсомольский. Еле ноги волочили. Андрей отошёл в кусты по нужде...

— И что? В лесу заблудился? — усмехнулся я.

— В том-то и дело, что да! — в голосе Лёхи слышалась настоящая паника. — Я ждал его пять минут, десять... Его нет! Пошёл проверить — а его и след простыл!

— То есть ты последний раз видел его в шесть утра в Комсомольском парке? — у меня в груди похолодело.

— Да! — выдохнул Лёха.

— И чего ты нервничаешь? Может, он решил прогуляться? Один побыть?

— Он стал какой-то... другой после вчерашнего, — голос Лёхи дрогнул. — Не такой, как обычно. Странный.