Читать книгу: «Городские истории»
Вступление
В детстве, лет в семь по моему, я написал свой первый рассказ. «История собачки Саши и муравья Толика» – тогда я и подумать не мог, что захочу связать свою жизнь с литературой.
Вспоминая сюжет этого рассказа, я от души посмеялся. Меня смущало все: от действий героев до их диалогов. Представьте себе беседу двух искусственных интеллектов, подбирающих базовые фразы из детского обихода. Так вот звучало это примерно так же: очень неестественно, наигранно.
Но я не испытал чувства неловкости, напротив, я ощутил гордость за себя. Уже тогда мною был избран уникальный путь – собственный.
И пусть это звучит возвышенно, но это так. Пусть моя жизнь будет посвящена тому мальчику, который написал этот рассказ в тетрадке с машинками. Пусть и коряво, но всё же он не побоялся создать своё.
В жизни должно быть также. Моё лирическое отступление простое напоминание о том, что кем бы вы ни стали – продолжайте работать, совершенствоваться и быть собой.
Пусть этот сборник станет отправной точкой для вас, читатели. Истории, вошедшие в него, напомнят вам об основных жизненных ценностях – доброте, дружбе, человеколюбии…
И кто знает: быть может, все это и случилось наяву. Гадайте сами.
Слезы Жозефины
Дождь. Ночь. Молодой писатель Ухов, совсем позабыв про зонт и тёплое одеяние, помчался к своему редактору Говорову.
Ухов Максим Михайлович очень торопился со сдачей своего нового сборника рассказов, посвящённого историям родного города. Так уж получилось, что издание, на которое работал литератор, требовало его новых произведений, словно он их создаёт не по настроению или по воле случая, а на заказ. Это не нравилось Ухову, но деваться было некуда, ведь для издания от своего лица совсем не хватало денежных средств, а спонсировать его пока никто не изъявлял желания.
Жил молодой автор также на последние гроши. Снимал маленькую квартирку, имел задолженности по оплате коммунальных услуг. Иногда приходилось голодать, чтобы хоть как-то сэкономить и направить деньги на погашение долгов. Он словно художник: тоже от слова «худо».
Но история вовсе не про него, а вот про что. Ухов бежал к своему редактору и большому другу, Степану Игоревичу Говорову. Его фамилия такая же говорящая, как и он сам. Постоянно у Степана Игоревича были какие-то истории для увлекательного рассказа за тёплой чашечкой чёрного чая. Повествовал он как настоящий виртуоз за роялем: ловко подбирал афоризмы, очень активно жестикулировал. Лицо в эти моменты его активно преображалось. Делалось то люто скорченным от отвращения, то уморительным от смеха. Был он и очень хорошим другом. Говоров один из первых нашёл в Ухове талант и способность творить, поэтому помогает ему с вёрсткой текста фактически бесплатно, лишь требуя от него чего-нибудь к чаю, чтобы не скучно работалось.
В тот вечер Ухов прибежал без угощений. В гостиной, скромно украшенной картинами ручной работы (помимо редактирования публикаций писателей, Говоров имел страсть к рисованию) в кресле его ожидал Степан Игоревич.
– Что же, время такое позднее, а тебе не спится? Не уж то придумал как рассказать о той противной бабе, которую мы видели недавно, – резко встав спросил не без улыбки Говоров.
– Да по делу я. Завтра сдавать рассказы, а верстку не закончил еще, рука набитая нужна…
– Ха, ну ты пришел по адресу, Максим Михайлович. Пройдем-ка за рабочий стол. Я чай заварил как раз перед твоим приходом.
В течение двух часов друзья завершили редакцию. Потом же принялись болтать обо всем. Дождь не утихал, а героям сон в голову даже бить не начинал.
– Вот что ты, кстати, вспомнил про ту девушку? – вдруг прозвучало посреди минутного молчания, наступившего лишь потому, что Степан Игоревич принялся уплетать пряник.
– Максим, хотелось мне, чтобы ты наконец и про неё что-нибудь написал. Это же такая история, про такого вредного и крайне неприятного человека!
– Знаешь ли, я не очень-то люблю открыто критиковать, – проворчал Ухов и тоже взял пряник.
– А кто говорит тебе критиковать? Никого осуждать мы не будем, а просто посмеёмся. Ты так глядишь и вырвешься в свет со своим ярким стилем.
– Да вспомнить бы что-нибудь про неё, – жуя, пробормотал Ухов и продолжил, – А то на уме у меня только тот случай в Доме Культуры. Помнишь еще, когда я читал свою работу?
– Как такое забыть. Её рецензия на абсолютно все работы меня, откровенно говоря, в шок повергла. А вообще, я её ещё со школы знаю, старостой у меня в классе была. Ну или все так считали, не помню. Но давай подробнее расскажу.
Имя у девочки Вероника. Отчества не вспомню, а прозвище у неё было «Пчела». И не потому, что полосатое носила все время, а из-за её колкой манеры всем все говорить. Все время ставила себя выше других, считала себя правой, а парней-то как ловко крутила вокруг себя! Словно мёдом намазано они слетались к ней и делали для неё «подвиги». То сумочку отнести до кабинета, то карандаш поточить, то лицо кому-нибудь набить, кто ей не нравился. Вероника одурманивала буквально всех.
Если описывать девочку внешне, то она была довольно симпатичная. Высокая и стройная, всегда чистая и ухоженная. Никогда не наблюдал в её образе торчащей нитки или складки на одежде: уж больно придирчива она была к себе и своему внешнему виду. Внимания к Веронике было, как я уже сказал, очень много, и поклонников у неё каждый год становилось все больше и больше.
Девочка любила обсуждать людей и их действия за спиной. По моим личным ощущениям, это было своего рода её хобби. Приходил какой-нибудь её прихвостень, и вместе они начинали делиться слухами об окружающих. Потом, приукрашивая, распространяли через других кротов, и так какой-нибудь мелкий случай превращался в новостной бум по всей школе.
Но учился в параллели со мной один паренёк, которому Вероника, как и мне, не нравилась. Павлом его зовут. Недавно с ним виделся, и с тех пор он совсем не изменился: такой же низкий, но характер у него что надо: харизмы у него не отнять. Порой эмоции у него били так, что это ощущали даже самые главные интроверты и замкнутые в себе люди.
И вот у нас в школе в конце 10 класса намечалось театральное выступление. Тема была «Отечественная война». Пашу позвали Наполеоном играть.
Тут Говоров громко засмеялся. Потом посмотрел в кружку, понял, что чай закончился и отправился на кухню за добавкой. Вернувшись, продолжил:
– Пашка Наполеона в общем играл. А Вероника Жозефину. До чего потешно было на них вместе рядом смотреть. Он низкий, а она высоченная. Да и видно было, что друг с другом они не ладят совсем.
Я был продюсером выступления. И приходилось каждую репетицию ребят разнимать с их словесной перепалкой. Зачинщицей спора все время выступала Вероника: ей не нравилось, что Наполеон в исполнении Паши был слишком истеричным. Паша, напротив, утверждал, что это Вероника Жозефину играет слишком надменно и даже как-то скучно.
И вот после одной из разборок, Паша подошёл ко мне и разошёлся не на шутку. Когда он только начал говорить, выражение лица у него стало словно кипящий котёл:
– Слушай, я так больше не могу. Эта дура меня оклеветала перед моим же классом! Черт, прихожу сегодня, а все что-то шепчут. Как оказалось, обсуждали мою игру на сцене, и кто-то очень едко проговорил: «Эпилептик!»
Позже выяснилось, что вешав людям лапшу на уши, Вероника пыталась Пашу сломить, победить морально и психологически. Но он парень ловкий, хитрый, и ложью на ложь отвечать не собирался.
К слову, про «эпилептика». Паша, когда очень громко говорил, в конце фраз зачастую дёргал головой и руками, будто от холода или от огромного перфоратора, сильно стучащего по стене. Но никаких болезней, на самом деле, у него нет и не было.
Я, как продюсер, очень низко котировал способности Вероники в игре на сцене. Но деваться было некуда, так как из множества вариантов внешне она подходила лучше всех. Сквозь года хочется побранить себя за такое решение, но что было, то было. Потерянного не воротишь.
Паша, как я уже сказал, думал сделать все в свою пользу. Он не стал отвечать на её надменность и хвастовство, на её тиранию и самолюбие. Паренёк тихо готовился жечь на сцене.
Вероника, к слову, халатно отнеслась ко всему выступлению. Текст не учила, многие фразы брала из воздуха (оправдывала это импровизацией), на свой грязный и пошлый манер.
Наступил май. Крайняя репетиция. Жозефина и Наполеон, по сценарию, встречаются в Париже, после поражения французов. Наполеон Жозефине:
– О, дорогая Жозефина. Мои войска пали смертью храбрых, силы мои на исходе, я подавлен… Жозефина?
– Ах, дорогой мой Бонапарт. Ну, прости меня…
– Стой, Вероника. Ну кто так говорит? – прокричал злой Паша, будто Наполеон орал на своих подчинённых, – Ты думаешь, что Жозефина за свой обман и измены также извинялась и нукала?
– Пашенька, а ты-то прям Наполеон. Не придирайся ко мне так, сам ведь слышал, что про твою игру говорят, – хихикая, сказала Вероника.
Невозмутимый Паша промолчал, не подавая вида, что на самом деле смятен. Он, напротив, встал увереннее, расправил плечи и просто выдохнул.
Я не стал вмешиваться и решил пожертвовать хорошим выступлением ради такого великого дела. В рамках воспитания, разумеется.
Подошел момент спектакля. И вновь эта сцена. Наполеон Жозефине:
– О, дорогая Жозефина. Любовь моя и смысл жизни. Я пришел разбитый, мне больше некуда отступать, я вновь во Франции… Подожди, а кто это тут кроме меня? Жозефина…
– Ах, Бонапарт… Розы завяли… Мужик мне тут понравился, и закрутилось…завертелось. Вот.
Зал рассмеялся. Даже её ухажёры поймали нотку неловкости: «Чтобы Вероника вызвала у кого-то смех?»
А выступление продолжается:
– Ах ты продажная женщина! Пока мои солдаты гибнут, а я напрасно отправляю их на свершение подвигов во славу французского оружия, ты имеешь наглость обманывать меня и позорить мою личность, изменяя мне с каким-то жалким графом, трусом, который не соизволил пойти на войну и сражаться за своё отечество!
– Ой, да что ты мне сделаешь… – Жозефина, то есть Вероника, совсем потеряла дар речи. Он её победил лишь одной репликой. А в зале продолжался смех.
После выступления Паша подошёл к Веронике. Она сидела за кулисами, вся заплаканная и подавленная.
– Что пришёл сюда? – грубо спросила Вероника, вытирая глаза от слез.
– Пожинаю плоды своей победы. Кто в итоге из нас эпилептик-то? Я, или ты, что дёргалась и мычала после каждого своего бреда? А может ты себя играла?
После того выступления к Паше все местные ребята подходить стали и хвалить за такое представление. Мол: «Спасибо, Пашка, за то, что нас от этой выскочки освободил».
Те самые ухажёры тоже не прошли мимо: пожали пареньку руку за смелость. Это была безоговорочная победа.
Закончив рассказ, Говоров сделал последний глоток чая и зевнул. За окном наступал рассвет. Дождь уже закончился, тучки начали разбегаться. Ухов, также зевая, спросил:
– А что с ней потом было?
– Да успокоилась она. Характер перестала проявлять столь активно, особо не высовывалась. А когда тогда тебя критиковала… Да её на самом деле никто не слушал. Она по моим данным и на работе не смогла закрепиться на высоких позициях. Грубо говоря, начала все с чистого листа, а снова ни шиша!
Друзья решили пойти спать. Улеглись на противоположные диваны и довольно быстро в комнате наступил храп.
А на улице рассветало. Птицы начинали петь свои песни, а тучи все дальше и дальше уходили от дома Говорова.
