Читать книгу: «Дыши»

© Александр Вербер, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2025

Д

«На Москву идёт мокрый снег…»

 
На Москву идёт мокрый снег,
В Питере он давно.
И куда-то идёт человек
Вопреки погодам назло.
 
 
И куда-то бежит река,
Тихо мёрзнет от кошки след,
И кому-то наверняка
Нужен чей-то простой ответ.
 
 
Я стою, закрываю глаза,
И тогда всемогущ, как Бог…
Горы, степи, над нивой гроза,
Перекрёстки чужих дорог.
 
 
Очень жаль, ничего тут нет.
Кем-то наспех задёрнуты шторы.
На Москву идёт мокрый снег.
Остальное – одни разговоры…
 

«Бессознательность от сознания…»

 
Бессознательность от сознания —
Будь спонтанным, как всё бытиё.
Я скитаюсь по мирозданиям,
В листопаде смотрю на неё.
 
 
На действительность без «отчётливо»,
Без терзаний и боли в душе.
К человечеству без человечности
Привыкаю в своём мятеже.
 

«Я вновь живу как будто вопреки…»

 
Я вновь живу как будто вопреки,
Гадая на судьбу кофейной гущей.
А где-то в поле видны огоньки
Далёких домиков, где всё должно быть проще.
 
 
Там молятся, наверно, перед сном,
И на рассвете крестятся иконам.
Туда мне хочется, когда в душе темно,
Прильнуть к горящим тёплым светом окнам.
 

«И водку я закусывал арбузом…»

 
И водку я закусывал арбузом.
И был июль с палящим белым солнцем.
Стругацких томик мне жужжал над ухом.
И легкость бытия, звезда в колодце.
 
 
И бабочками ветер был наполнен.
Я шёл за грозами и полон был собой.
Любой, кто мне в глаза смотрел при встрече,
Хотел сказать: «А можно, я с тобой?»
 

«У меня так тихо на душе…»

 
У меня так тихо на душе,
Словно снег прошёл
                      в больничном парке.
Прячутся стихи в карандаше,
И под снегом маются фиалки.
 
 
И как будто нужно дальше жить,
Память не тревожа многоточьем,
Но невольно хочется уплыть,
Улыбаясь как бы между прочим.
 

Домой

 
Домой, к святыням прикоснуться,
Растрогав вновь себя до слёз,
От сна страстей своих очнуться,
Вернувшись к чувствам прежних грёз.
 
 
Я к дому мчусь, к родному крову,
К местам, где Родина моя.
По куполам душа тоскует,
По звоннице монастыря.
 
 
Там, в тихой роще монастырской
И у заросшего пруда
Бродил мальчишкой беззаботным,
Но было всё невесть когда.
 
 
Где запах ладана и тайны,
Лампады свет всю ночь горит.
И, как незыблемая вера,
Стена монастыря стоит.
 
 
Там я врачую свою душу,
Там одиночество манит.
В звездах безмолвной тихой ночью
Земля с Вселенной говорит.
 

«Среди полей, заснеженных ненастьем…»

 
Среди полей, заснеженных ненастьем,
Где тяжесть неба душу жмёт к земле,
Где от простора сердце бьётся чаще,
А день проходит в тихой мутной мгле,
 
 
Есть место, что запомнил навсегда я.
В часы, когда душа теряет свет,
Закрыв глаза, пути не разбирая,
Стремлюсь туда, куда дороги нет.
 
 
В том поле, где в сугробах утопая,
Храня смиренной веры монолит,
Крестом сутулым небо подпирая,
Церквушка полусгнившая стоит.
 
 
Сюда уже давно не ходят люди,
Но, растворяясь в этой тишине,
Незримый колокол здесь
                                     слышно по округе,
И будто свет сочится в темноте.
 
 
И ангелы парят над этим светом,
Служа в забытом всеми алтаре,
Где в брошенном писании открытом —
Дарованные истины земле.
 
 
В истлевшей черноте иконостаса
И в мёртвой глубине алтарных врат
Струится свет, всесильный и великий,
Над сгнившей роскошью верша
                                                   святой обряд.
 
 
Когда мне нелегко и душу мрак неволит,
Иль гниль, как роскошь, сердцу навредит,
Я вспоминаю ту церквушку в поле,
Как крестик, почерневший на груди.
 

«Что-то с нами со всеми случается…»

 
Что-то с нами со всеми случается.
Верим, ждём, а потом – как пойдёт.
Видно, слабости наши кончаются,
А эмоции – это не в счёт.
 
 
Верить, ждать и ключи не выбрасывать,
Делать ставку на «может быть», «вдруг».
Только душу свою расхолаживать,
Как бы гнев свой продать за испуг.
 
 
Ладно, ладно, пусть будет, что встретится.
Я не первый, кто нравится бездне.
Но вы знайте: она всё же верится!
И я буду твердить: «Воскресе!»
 

«Мне очень многое дано…»

 
Мне очень многое дано,
Я очень многое осилил.
И даже там, где всем темно,
Я вёл незрячих, вёл и видел.
 
 
Я чувствую и цвет, как звук,
Как связано всё воедино.
Как вечность трогает без рук
Всё то, что время мне дарило.
 
 
И лишь того, что там во мне
Не суждено мне взять под стремя.
Такая плата за талант —
У всех иных такое бремя.
 

«А Бог, наверно, сирота…»

 
А Бог, наверно, сирота.
И нас придумал так, от скуки.
Смотрел на жилистые руки.
Так надоела пустота…
 

«А может, я хороший человек…»

 
А может, я хороший человек.
Ты знаешь, может быть, хороший.
И задержавшись кратко у дверей,
Я оглянусь, улыбкой огорошив.
 
 
И просто так пойду на свет лучей,
С улыбкой этой и никем не спрошен.
А может, я хороший человек.
И все же может быть, что я хороший.
 

«Туман поднимался и зыбился…»

 
Туман поднимался и зыбился,
И таял в серебряной мгле.
В окутанном саване виделось
Мне то, что приходит извне.
 
 
Там топкое, серое, хлипкое,
Добытое в сумрачном сне,
Горячкою мучалось жуткою —
Наверно привиделось мне.
 
 
Прозрачный свет
                        лился изцеженный,
И вторили свету гласа.
Что самый желанный,
                           чуть сдержанный,
Свет лучше, чем та пелена.
 
 
И кротко вдыхая признания,
Споткнувшись о звон мечей,
Тебя воспеваю, Сознание,
И нет ничего прочней.
 

«Я с неизбежностью смиряюсь…»

 
Я с неизбежностью смиряюсь,
Глазами гладя потолок.
Мне подошло бы слово «каюсь»,
Но разве вынес я урок?
 
 
За занавеской бьётся время,
Там солнце гаснет и встаёт.
Всё тот же мир, всё то же бремя,
По кругу, но всегда вперёд.
 
 
Всё тот же я. Опять рождаюсь,
Опять бегу и снова прах.
Мне подошло бы слово «каюсь»,
Но здесь уместней слово «страх».
 

«Над головой, качаясь, дышат сосны…»

 
Над головой, качаясь, дышат сосны.
Вдыхаю и молчу. И тишина.
Закрыв глаза, я слышу – зреют росы.
И, вроде бы, дилемма решена.
 
 
Я вновь один, как был и будет после.
И только в этом суть, и суть проста.
Дыши, живи, вдыхай и будь свободен,
Проснись и осознай: всё – пустота.
 

«Он пил, смотря на белый потолок…»

 
Он пил, смотря на белый потолок,
Потом ходил, курил, смеялся.
В происходящее, как в сон,
Не верил и душою рвался.
 
 
Кровило сердце, новость – нерв.
Как мало в лёгких кислорода.
И понял он, что значит «…в трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту».
 
 
И, с перегаром в утро – день,
Цедя приветственно соседу,
Он выходил, казавшись всем
Нормальным человеком, в среду.
 

«А завтра никогда не наступит…»

 
А завтра никогда не наступит,
И длится всегда один день.
Как будто стоишь на уступе
И даже не сам, а тень.
 
 
А люди идут и идут,
Рождаются снова и снова.
Все знают, что это уступ,
И всё это будет рисково.
 
 
И снова рассвет, закат,
И зноем задует с юга.
Ущельем идём домой.
Приветствую, Кали-юга.
 

«Грезится безлунными ночами…»

 
Грезится безлунными ночами
Шелест слов, влекущих за собой.
Прожитое будет за плечами,
Впереди лишь солнце и покой.
 
 
В каждом мускуле лишь жажда жизни,
Но охватывает вдруг недуг.
Для чего всё это? Дальше тризна.
И в бессмысленность меня заводит круг.
 

«Пойдёмте пить вино и разговаривать…»

 
Пойдёмте пить вино и разговаривать,
Пусть ни о чём, пусть тихо в полусмыслах.
Сейчас не стоит душу выворачивать,
Вино сухое не должно быть кислым.
 
 
И дальше будь что будет, и не страшно.
Пусть смелость эта выдана на горсть.
Вы сколько видели заходов солнца?
Рассветы вам запомнить удалось?
 

О собаках

 
Соберусь я с собаками в свору,
Побегу по замёрзшей земле.
Буду слушать я их разговоры
И не думать о завтрашнем дне.
 
 
Я устал от людского плача,
Что разносится тут и там.
У собак она, жизнь собачья,
Но они не завидуют нам.
 
 
Буду бегать голодный, но честный,
Что практически всё равно,
И про мир я забуду грешный,
Тот, в котором мне жить суждено.
 
 
Перейду я на четвереньки,
Буду шерстью с боков обрастать.
Дети будут камнями швыряться,
Я же буду от них убегать.
 
 
А потом, измученный болью,
Побегу, куда смотрят глаза,
Буду ветер я нюхать в поле,
Слушать буду я птиц голоса.
 
 
И однажды морозной ночью
Я спрошу у старого пса:
– Почему же ты воешь по-волчьи,
Когда всходит на небо Луна?
 
 
Он посмотрит мне прямо в душу
И откроет мне тайну свою,
Но возьмёт с меня честное слово
В том, что я её сохраню.
 
 
И такой же морозной ночью,
Когда в небе взойдёт Луна,
Буду выть изо всей я м'очи,
Оттого, что правду узнал.
 
 
А наутро, не веря вздору,
Но узнав самого себя,
Во дворе я увидел свору
И шепнул им:
– Постойте, друзья.
 

«Незаметно утро улыбнулось…»

 
Незаметно утро улыбнулось,
И рассвет открыл окно мне ветром.
Солнце с горизонта оттолкнулось,
Отмеряя день небесным метром.
 
 
Начат день. Былое уж не мучит.
Новый день, как чистая страница.
Этот день чему-нибудь научит,
В чём-нибудь ещё раз убедиться.
 
 
Может быть, сдвигая рамки быта,
Извинюсь пред тем, кого обидел.
Мне дорога дальняя открыта
В жизнь, которую ещё не видел.
 

Туман

 
Скользит оранжевый туман,
Приподнятый зарёю с вод.
Я радуюсь, что я живу,
Что надо мной лазурный свод.
 
 
Я радуюсь, что я дышу.
А воздух сладкий и густой.
Пьянит, рождая в мыслях шум,
Но я спокоен всей душой.
 
 
Я созерцаю. Вижу я:
За дар коснуться глубины
Я благодарен лишь тому,
Кто росы создал из воды.
 
 
Касаясь ткани лепестка,
Как будто вечности касаясь,
Я мира слышу голоса
И в мире этом растворяюсь.
 
 
Как пыль, подхваченная смерчем,
Несусь за грани бытия.
Я вечен. Вечность бесконечна.
И бесконечность тоже я.
 

«Я хочу постареть красиво…»

 
Я хочу постареть красиво,
Как в погожий осенний день
Топит солнце в багрянце клёны,
Оставляя прозрачную тень.
 
 
Никому ничего не должен
Постаревший за осень клён.
За туманами очень сложно
Разобраться со сменой времён.
 
 
Тишина – та же музыка Бога.
И в тумане его черты.
Оттого так спокойно и строго
Распускаются в осень цветы.
 
 
Получая в награду за веру
Самородки прожитых лет,
Я хочу постареть красиво,
Чтобы встретить
                    свой новый рассвет.
 

«Беспокойство, вызванное счастьем…»

 
Беспокойство, вызванное счастьем,
Словно грезишь в детстве парусами.
Падаешь, как будто с придыханием,
В небо с кучевыми облаками.
 
 
И боясь проснуться от паденья,
Не тревожа зависти богов,
Может, есть на этом свете счастье
И для тех, кто к счастью не готов.
 

«За горами опять долы…»

 
За горами опять долы.
Сквозь дожди иногда солнце.
Я иду по равнине голый,
Ощущая на теле стронций.
 
 
И кусают голодные ветры,
Чешут спину колючие ветки.
Я такой, какой есть, светлый,
Только что убежавший из клетки.
 

«Исаакий в воздухе парит…»

 
Исаакий в воздухе парит
Ветрам открытой колоннадой.
Кругом туман, кругом гранит,
Небрежно брошенные взгляды.
 
 
Черна Нева, как нефть черна.
В ней тонет то, что было прежде.
Сломав мосты, её волна
Смывает всякую надежду.
 
 
И город тайн не ворошит
Из поколенья в поколенье.
Кругом туман, кругом гранит,
И вод тяжёлое теченье.
 

Исповедь

 
Я голову пеплом свою посыпаю
И бью себя в грудь, разрывая одежды.
Зерном оказался, попавшим на камень,
И птицы клюют мои зёрна надежды.
 
 
Что вера моя? Мертва, словно камень.
Безумия полон мой здравый рассудок.
Что в слове моём? Лишь фальшь фарисея,
И совесть, как кара за грешный поступок.
 
 
Две тысячи лет, словно час, как мгновенье.
Тех мало, кто знает на грех свой управу.
И день ото дня прибавляет мученье.
Я был в той толпе, что кричала: «Варавву!»
 
 
Но в горле застряли проклятия, крики,
Когда, измождённый, не в силах идти,
Взглянул на меня Он. И, Боже Великий,
Я взвыл. И застыло, умолкло в груди.
 
 
Как шёл я к Голгофе,
                                     не помню, не знаю.
Я зноем и криками был оглушён.
Лишь помню над Лобным
                                      стервятников стаю.
Смеялись солдаты, и мучился Он.
 
 
Потом, обезумев, бежал по пустыне,
И там, обессилев, я встретил рассвет.
Но боль не утихла, и пусто доныне.
Две тысячи лет, две тысячи лет.
 

Рождество

 
Святая ночь окутала планету.
Всё замерло. Лишь теплится свеча.
Но беспокойным пламенем согреты
Сердца людей, молящихся сейчас.
 
 
Одной свечой согреты души многих,
И свет тот не объяла темнота.
И ангелы с небес от неба сходят,
Чтоб возвестить о Рождестве Христа.
 
 
Века минули, канули столетья.
Но средь песков за яркою звездой
Идут волхвы, чтоб поклониться свету,
Который не объят был темнотой.
 
 
Теперь, как от огня, от истинного света,
В ночи зажгутся тысячи свечей.
Застынет на мгновение планета…
Христос родился только что на ней.
 
 
И тысячи свечей, как маленькие звёзды,
Сольются с мириадом дальних звёзд.
И в центре Мироздания Вселенной
Объявит Рождество своё Христос.
 

Нищенка

 
Холодали ночи, осень близко,
Сырь да зябь и сжатые поля.
Колокольный звон, дорога склизка,
Голая, холодная земля.
 
 
По деревне нищенка ходила
На руках с грудным ещё дитём.
Хлеба и воды она просила,
На ночлег просилась она в дом.
 
 
Но молчали запертые двери,
И, бросая черствый ей кусок,
Будто бы испуганные звери,
Двери закрывали на засов.
 
 
Робко улыбаясь, не переча,
Растворялась нищенка в ночи.
Кто-то крикнул вслед:
                               «Там недалече
Есть деревня, ты туда пади.»
На заутренней народ толпился
                                          в церкви
 
 
Помолиться за хороший день.
На иконах нищенка с младенцем
Коротко так смотрела на людей.
Холодали ночи, осень близко;
Сырь да зябь и сжатые поля.
Журавлиный клин, дорога склизка,
Топит ветер в грусти тополя.