ПРОЛОГ

Посвящаю лучшему другу, своему уважаемому отцу... Доле Александру Валерьевичу!

***

— Подними! — Старшеклассник швырнул контурные карты ему под ноги.

Они столкнулись на узкой тропинке в лесопосадке между кварталами. Цветущие деревья закрывали солнце. Пятнистые тени скользили по земле, будто не хотели видеть происходящее.

Никого вокруг.

Старшеклассник смотрел сверху вниз.

Жевал жвачку.

Он был почти на голову выше.

Внутри всё похолодело.

Иногда жизнь сжимается до одного мгновения.

До одного слова.

До одного решения.

В такие секунды становится ясно — кто ты.

Сказать «нет» всегда кажется простым... пока не приходит момент.

Пока это слово не должно прозвучать вслух.

И тогда оно будто застревает в горле.

Он не сказал.

Наклонился.

Ноги дрогнули.

Он опустился перед ним на колени.

Ладони коснулись земли.

Пыль.

Пальцы дрожали, собирая разбросанные карты.

В этот миг внутри что-то щёлкнуло.

Будто погас свет — и остались только позор и холодная пустота.

Он запомнит это на всю жизнь.

Страх оказался сильнее его.

Старшеклассник смотрел на него так, будто всё происходящее было забавным.

Медленно.

С удовольствием.

Ему нравилось смотреть, как ломаются другие.

Но на этом всё не закончилось.

И однажды...

Ухмыльнувшись, он при всех сказал:

— А Долю я вообще завафлю.

Когда Саша узнал об этом — побледнел.

Он знал, что это значит.

На улице такие слова не были шуткой.

Это приговор.

Просто так их не бросали.

Пальцы сами сжались в кулаки.

Решалась судьба.

Страх никуда не делся.

Он всё ещё был здесь.

В груди.

В горле.

В дрожащих ногах.

Но на колени Саша больше не станет.

Глава 1. «Рассвет»

26 апреля 1996 года, город Луганск.

Город ещё спал.

Ночь стояла тихая и глубокая, словно весь мир на мгновение задержал дыхание. Тишина была такой чистой, что казалось — её можно пить, как холодную воду, медленно, глоток за глотком.

Где-то вдали на секунду завыла сирена скорой помощи.

Коротко.

Резко.

И также внезапно растворилась в темноте.

Снова наступила тишина.

Луна плавно плыла по небу, освещая крыши домов. По асфальту тянулись длинные тени. Холодный лунный свет делал город странным, почти нереальным.

Даже обычные скамейки и деревья казались чем-то чужим, словно декорациями из забытого сна.

У подъезда дома стояла машина скорой помощи.

Фары были погашены.

Но двигатель тихо работал.

На десятом этаже горел свет.

Единственное окно во всём доме.

Внутри мелькнула тень.

Через несколько секунд в подъезде глухо хлопнула дверь...

Спустя несколько часов над землёй уже стелилась утренняя прохлада. Воздух был прозрачен и свеж, будто сама природа затаилась в ожидании чего-то важного.

На востоке темнота начала бледнеть.

Сначала почти незаметно.

Потом — всё настойчивее.

Из серой мглы постепенно выступали очертания домов, деревьев, столбов.

Ночь медленно отступала.

Один за другим гасли звёзды.

В окнах домов вспыхивали первые огоньки — маленькие тёплые островки света среди уходящей ночи.

Один свет рождался, другой безмолвно исчезал.

Город на берегах тихой Лугани медленно пробуждался.

Вместе с ним просыпались и его жители.

Они сонно бормотали что-то в сторону назойливого будильника, а тот ещё звонче трезвонил, словно фонтан энергии и бодрости, подгоняя хозяев к новым свершениям.

Первые дворники вышли на пустые улицы. Мётлы лениво шуршали по асфальту, словно стирали остатки ночи.

Фонари, всю ночь хранившие покой улиц, один за одним гасли, завершая свою молчаливую вахту.

В парках лёгкий ветерок прошёлся по кронам деревьев.

Листья тихо зашелестели, словно деревья просыпались и переговаривались между собой после долгого сна.

По безлюдным дорогам проехали первые автомобили, нарушая утреннюю тишину.

В воздухе чувствовался терпкий запах мокрой травы — тот особенный аромат весны, который появляется только на рассвете.

И вдруг небо на востоке вспыхнуло мягким румянцем.

Оно робко улыбнулось миру — нежно-алым светом, тонким, как первый вздох любви.

Там, где небо касалось земли, зарождалась заря.

С каждой минутой она становилась ярче.

Тонкая полоска света на горизонте постепенно разрасталась, разливая по небу мягкое сияние. Облака, проплывающие высоко над землёй, окрашивались в розовые и золотые оттенки.

И вот у самого края горизонта вспыхнула ослепительная каёмка — солнца.

Она была ещё крошечной — тонкий огненный штрих между небом и землёй, — но уже невероятно яркой.

В этот момент проснулись птицы.

Где-то в ветвях раздалось первое осторожное чириканье.

Затем ещё одно.

И ещё.

Через мгновение утренний воздух наполнился тихим, робким щебетом.

С дерева сорвалась птица, встрепенулась, взмахнула крыльями и качнула сонную ветку.

В кустах зашуршала трава.

Капельки росы, словно хрупкое ожерелье, блестели на зелёных стеблях.

Солнце поднималось.

Темнота окончательно отступала.

Небо прояснялось, становясь чистым, прозрачным, глубоким.

Первые солнечные лучи, словно золотые стрелы, скользнули по крышам домов, по стеклу окон, по ещё пустынным улицам.

Город медленно открывал сонные глаза.

Далеко, глухо — как раскаты отдалённого грома — пролаяла собака. И тут же пронзительно взвизгнула старая дверь, пропуская в мир наступающего утра первые, ещё робкие голоса людей.

Где-то сонный человек открыл окно, впуская холодный утренний воздух.

Кто-то выходил на пробежку.

Кто-то выводил на прогулку своих лохматых питомцев.

А где-то усталые рабочие заканчивали ночную смену, выходя из цехов под гул постепенно затихающих станков.

Но многие ещё спали, продолжая блуждать по причудливым лабиринтам сновидений.

Скоро из окон донесутся звуки телевизоров и звон посуды. В воздухе появится аромат кофе и горячей выпечки.

Люди будут торопливо собираться на работу и учёбу.

Завтракать.

Собирать бутерброды на обед.

Коты по привычке будут просить еду.

Собаки радостно завиляют хвостами, провожая хозяев до дверей.

По холодным рельсам пройдёт первый трамвай, унося сонных пассажиров сквозь просыпающийся город.

Начнут открываться киоски и маленькие магазинчики.

Послышатся первые цоканья каблуков, эхо которых нарушит молчание тротуаров.

Скоро утренний покой окончательно рассыплется в осколки под натиском городских звуков.

Зарычат моторы автомобилей.

Загудят троллейбусы.

Зазвенят трамваи.

Загремят мусоровозы.

Повсюду будут слышны клаксоны автомобилей.

На остановках появятся толпы людей.

Улицы наполнятся голосами, шагами и шумом большого города.

В школьных коридорах эхом разнесётся заливистый трезвон первого звонка.

А трубы заводов, словно проснувшиеся драконы, выпустят в небо первые клубы густого дыма, возвещая о начале нового рабочего дня.

Казалось, начинается самый обычный день.

Такой же, как сотни предыдущих.

С теми же дорогами.

С теми же заботами.

С той же спешкой.

Люди будут спешить по своим делам, не поднимая глаз.

Не замечая тихого чуда.

Не замечая, как рождается новый день.

Но иногда именно такой день меняет всё.

Навсегда.

Иногда именно он становится самым ярким днём в жизни.

А пока заря только разгоралась, и новый день осторожно ступал на порог.

Это было мгновение между ночью и утром.

Мгновение, когда тьма отступает.

И появляется свет.

Мгновение, которое называют рассветом.

Глава 2. «В ожидании солнца»

Сердце в груди билось чуть быстрее обычного.

Тихое, волнительное ожидание.

Сегодня должно было произойти нечто важное.

Задумчивый, серьёзный взгляд был устремлён в бескрайнюю даль.

Мир медленно просыпался.

На балконе десятого этажа темнел мужской силуэт.

Отсюда открывалась широкая панорама города.

На просторах, словно рассыпанные детские кубики, лежали домики частного сектора. Прижавшись друг к другу, они ещё дремали, храня последние утренние сны — вместе со своими хозяевами.

С высоты они казались такими маленькими, что их можно было уместить на ладони.

Иногда возникает странная иллюзия: будто весь мир покорно лежит в твоих руках.

Но стоит лишь спуститься вниз — и всё, что казалось игрушечным, вдруг вырастает до размеров великанов.

Напротив, через дорогу, возвышались суровые «Гулливеры» — многоэтажные дома. Они тянулись к небу тяжёлыми бетонными плечами и тоже ещё спали, укрытые лёгкой утренней дымкой.

Но даже во сне эти молчаливые гиганты всё чувствовали.

Каждый день они становились невольными свидетелями человеческой жизни: здесь ссорились и мирились, смеялись и плакали, мечтали и разочаровывались.

Эти стены хранили самые сокровенные тайны — наши страхи, желания и надежды. Они видели, как мы взлетаем и падаем, и как после самых болезненных падений снова находим силы подняться.

Вдали, словно застывшие волны, раскинулись холмы.

За ними, на самом горизонте, возвышалась шахта, увенчанная исполинской звездой. Она загоралась, когда выполнялся план. Чуть в стороне угадывались очертания центральных улиц города — тонкие, словно проведённые лёгким движением кисти.

Каждая деталь вливалась в этот утренний пейзаж, как капля в океан.

Всё вместе складывалось в совершенную картину. Тихую. Вдохновляющую. Почти волшебную.

Мужчина видел этот вид не впервые. Но сегодня он казался ему особенно прекрасным.

Сегодня его взгляд был особенно тёплым.

Будто мир готовился подарить ему что-то важное.

Он мог бы смотреть на горизонт бесконечно, погружённый в свои мысли, словно заворожённый.

Его глаза светились тихим, глубоким счастьем. Такие глаза встречаются редко — они сияют сильнее далёких звёзд на ночном небе.

Невысокий рост нисколько не уменьшал его силы. Широкие плечи и прямая спина придавали фигуре особую уверенность.

В этой осанке читалось упрямое нежелание покоряться обстоятельствам.

Свобода — выкованное в горниле ежедневной борьбы.

Жизнь не раз испытывала его на прочность.

Но сломить не смогла.

И потому его прямая спина стала больше чем привычкой тела.

Она стала символом.

Знаменем его характера.

Его главным законом.

Слегка опёршись локтями о холодные перила балкона, мужчина смотрел на горизонт.

В этот момент оттуда, словно выпущенная стрела, ударил первый луч солнца.

Он коснулся его лица.

Мужчина чуть прищурился.

Наверняка где-нибудь рядом вырвался бы женский вздох, увидь кто-нибудь этого молодого человека.

Крепкое спортивное телосложение.

Мужественные черты лица.

Во взгляде — сосредоточенность и внутренняя сила.

Тёмные брови подчёркивали выразительность карих глаз, в глубине которых горел неугасимый огонь жизни.

Стоило лишь заглянуть в эти глаза — и становилось ясно: перед тобой человек, способный на многое.

Глаза — зеркало души.

Они могут рассказать о человеке больше любых слов.

Но мужской взгляд — это особая история.

В нём скрыта целая жизнь.

И в глазах этого мужчины она читалась без труда.

Несмотря на молодость, он уже многое пережил.

Многое увидел.

Многое преодолел.

Эти испытания оставили след не только в его душе, но и на теле — в виде шрамов.

Шрамы.

Отметины, оставленные судьбой.

Для одних они — изъян.

Для других — знак мужества.

Для него — память.

Тонкий протяжный шрам у правого виска.

Едва заметные следы на веке и бровях.

Несколько отметин на голове — молчаливые подарки жизни.

Почти невидимые для чужих глаз, они всегда напоминали ему о пережитом.

Каждый из них был частью истории.

Истории, за которую когда-то звучали аплодисменты.

Он мог бы избежать их.

Без драк.

Без риска.

Без крови.

Мог жить спокойней.

Мог сохранить здоровье — самое ценное, что есть у человека.

Но тогда пришлось бы однажды опустить глаза.

Сделать шаг назад.

Согнуть спину.

А этого он позволить себе не мог.

Он дрался.

Проливал кровь.

Рисковал жизнью, спасая друзей.

И за это его уважали.

Любили.

Верили ему.

Все знали: он никогда не бросит друга.

Не отступит.

Не убежит с поля боя — даже если вокруг окажется толпа врагов и судьба приготовит последнюю битву.

Он был человеком слова.

И человеком дела.

Его авторитет был непререкаем.

Он не боялся шрамов — он шёл навстречу страху.

Это было вечное противостояние.

Невидимая война с тем, что живёт внутри каждого человека.

Мы боимся шрамов.

Но порой, избежав их, начинаем жалеть.

Иногда отсутствие раны на теле оставляет куда более глубокую рану в душе.

Он понимал это.

Каждый пропущенный удар делал его сильнее.

Иногда именно падение делает человека непобедимым. А постоянное спокойствие, наоборот, расслабляет и незаметно ведёт к пропасти.

Да… в его жизни было многое.

Он приобретал и терял.

Любил и был любим.

Смеялся — и иногда грустил.

Разочаровывался в тех, кому доверял больше всего.

Он падал под ударами судьбы.

Но всякий раз находил в себе силы подняться — назло врагам и на радость тем, кто шёл рядом с ним плечом к плечу.

Ах, как важно встретить в жизни людей, с которыми можно пройти долгий путь…

Даже если впереди ждёт беда — рядом с верным другом погибать не страшно.

Именно таким другом был он.

Сильным.

Надёжным.

Преданным.

Рядом с ним исчезал страх.

Но этот молодой человек ещё не знал, какие бури приготовила ему судьба.

Всё пережитое было лишь началом долгого, тернистого пути.

Он улыбнулся.

Спокойно.

Тихо.

Почти незаметно.

История только начиналась.

Он продолжал смотреть на восход солнца — на это вековечное, нетленное чудо природы.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, разливая по небу мягкое золото утра.

Напоминая ему, что в этот самый момент рождалось ещё одно солнце.

Его собственное.

Маленькое.

Живое.

Бесконечно любимое.

Его сын.

Ну, то есть — я! (улыбаюсь*)

Глава 3. «Я»

Я начинаю рассказывать эту историю с этого дня — самого важного в моей жизни.

Дня, который подарил мне её — мою жизнь!

На моём лице расцветает тихая улыбка.

Как не улыбнуться, когда на свет появляется новая жизнь?

Особенно если эта жизнь — твоя собственная.

В тёплый весенний день — 26 апреля 1996 года, мои крошечные глазки впервые увидели этот огромный — прекрасный и суровый мир одновременно.

Мир, где, словно нити паутины, переплетаются миллионы дорог, и одну из них предстояло выбрать мне.

Именно тогда начался мой путь.

Хотя, если быть точным, он начался гораздо раньше.

Ведь всё начинается с момента зарождения.

Девять месяцев длится наше тайное формирование — скрытое от глаз внешнего мира. Под сердцем матери мы находимся в самом безопасном и тёплом месте на земле.

Там нас защищают, там нас ждут.

Но однажды наступает час, когда нужно покинуть этот тихий и уютный мир и впервые вдохнуть воздух жизни.

Моё истинное начало лежит девятью месяцами раньше.

Тогда, в ночной тишине, два любящих сердца слились воедино. Ночной город смотрел в окна, словно немой свидетель, наблюдая, как в огненном порыве любви зарождалась новая жизнь — тот самый человек, который сейчас рассказывает эту историю. (улыбаюсь*)

Это история моей жизни — жизни, которая, словно стальной канат, неразрывно переплелась с судьбой человека, которому я посвящаю этот рассказ-памятник!

И этот молодой человек, который сейчас стоит и наблюдает за восходом солнца, — самый дорогой и любимый человек в моей жизни.

Мой отец.

Здесь он ещё совсем молод — ему всего двадцать три года. В нём кипит полноводная река жизни.

Моя мама была младше его всего на год.

Она была в самом расцвете своей красоты — подобна дивному цветку, перед которым невозможно устоять. (улыбаюсь*)

Неудивительно, что, увидев её впервые, мой отец не мог отвести взгляд от её чарующих глаз.

Любовь между ними вспыхнула, как яркая звезда на ночном небе — огромная и ослепительная.

В этой любви я и зародился.

Так судьба подарила моим родителям великое испытание — пройти путь отцовства и материнства в молодые годы.

Это непростая дорога.

К ней человек готовится всю жизнь… и всё равно порой оказывается не готов.

Быть родителем трудно.

А быть идеальным родителем, наверное, невозможно.

Но так же трудно быть и идеальным ребёнком.

Если быть честным — это тоже невозможно.

Поэтому я никогда не спешу судить родителей за их ошибки.

Я видел, как мои родители старались пройти этот путь достойно.

Я видел, как им порой было тяжело.

И потому я безмерно благодарен им.

Я счастлив, что именно вы стали теми людьми, которые подарили мне жизнь и воспитали меня!

Судьба распорядилась так, что моя жизненная дорога переплелась с дорогой моего отца. Она связала нас так крепко, что мы стали единым целым — словно каменный монолит.

Именно об этом монолите — о мужской дружбе отца и сына — и будет моя история.

История порой тяжёлая, иногда даже душераздирающая… но вместе с тем невероятно трогательная.

Я расскажу её настолько искренне и откровенно, насколько может моя душа.

Я не имею права оставить эту историю в тени забвения.

Она слишком драгоценна.

Она должна быть услышана.

Это моя исповедь.

Моё счастье.

Моя боль.

Эта история нужна прежде всего мне самому.

Она подобна свежему воздуху, который способен вернуть дыхание жизни.

С каждым годом мы взрослеем и всё быстрее шагаем в будущее… и этими шагами постепенно стираем своё прошлое.

Мы начинаем забывать.

И я рассказываю эту историю, чтобы не забыть.

Чтобы оглянуться назад.

Вспомнить.

Взглянуть на себя глазами взрослого человека.

Понять свои поступки, свои слова и свои ошибки.

Моё детство и юность уже далеко позади.

А воспоминания, как ни печально, постепенно стираются.

Как осенние листья устилают землю, так и дни нашего детства постепенно скрываются под слоями взрослой жизни — её забот, тревог и ответственности.

Конечно, полностью забыть невозможно.

Самые яркие мгновения остаются с нами навсегда.

События, чувства, радости, страхи — всё это живёт в нашей памяти до самого конца.

Но время всё равно делает своё дело.

Как листья осенью теряют свою свежесть и падают на землю, так и дни нашего детства постепенно исчезают, уносимые течением времени.

И я это чувствую.

Я ощущаю, как эти дни покидают меня.

Они разлетаются, словно маленькие листочки, уносимые ветром, отрываясь от меня навсегда.

И остановить это невозможно.

Жизнь требует идти вперёд.

Но если забыть прошлое… если забыть, откуда ты пришёл, кем был, через что прошёл, как терпел, как боролся, как падал и поднимался… можно потерять свою дорогу.

Для меня это важно.

Важно помнить своё детство.

Именно эти ранние годы формировали мой характер.

Они готовили меня к бурному плаванию во взрослой жизни — жизни, которая редко бывает справедливой и далеко не всегда встречает нас с распростёртыми объятиями.

Каждое испытание постепенно превращало маленькую лодочку моего детства в крепкий корабль.

День за днём.

Год за годом.

А моим главным мастером был мой отец.

Он терпеливо строил этот корабль.

Он шлифовал, укреплял, исправлял, направлял — словно настоящий корабельный мастер, который создаёт своё главное произведение.

И этим произведением был я.

Многие тогда не видели во мне ничего особенного.

Но мой отец видел.

Он видел потенциал.

Он видел силу.

Он видел будущее.

И он никогда не опускал рук.

Годы проходили один за другим, словно спелые плоды на ветвях времени.

И все эти годы мой отец посвящал мне.

Отдавая всего себя.

Пока другие отцы проводили вечера в пивных, мой отец играл со мной в футбол.

Пока многие дети ещё спали сладким утренним сном, мы уже подтягивались на турнике и делали отжимания.

Мы укрепляли не только тело, но и характер.

Мы бегали по городским улицам, разрезая вечерний воздух. Прохожие устало возвращались с работы домой, а мы, переполненные энергией, бежали навстречу ветру, словно сама жизнь текла в наших венах.

Каждый миг рядом с отцом был для меня настоящим даром.

Он разжигал во мне огонь стремления.

И именно благодаря этому огню маленькая лодочка постепенно превращалась в мощный корабль.

Корабль, способный выдержать самые сильные штормы.

Жизнь похожа на бурный океан.

Она ломает многих.

Но я держался.

Иногда из последних сил.

Иногда захлёбываясь ледяной водой испытаний.

Но я держался за тот самый священный столб посреди океана.

И этим столбом были учения моего отца.

Он научил меня всему, что я умею.

Всё, что я знаю — это его заслуга.

Мой отец не оставил мне богатства.

Он не передал мне миллионы.

Но он дал мне нечто гораздо более ценное.

Он отдал мне свою жизнь.

А этот дар дороже любых богатств.

Если человек действительно достоин благополучия — он обязательно достигнет его сам.

А если нет — никакое наследство не спасёт.

Мне выпал невероятный шанс — быть сыном человека, для которого моё счастье было важнее его собственной жизни.

Он хотел, чтобы я был сильным.

Чтобы никто не мог унизить меня безнаказанно.

Чтобы я смело смотрел людям в глаза.

Чтобы моя спина никогда не сгибалась под тяжестью обстоятельств.

Чтобы я всегда оставался честным.

Чтобы я был достоин называться его сыном.

Если бы у каждого сына был такой отец — наш мир стал бы намного светлее!

Именно поэтому я хочу сохранить каждое воспоминание.

Каждое мгновение.

Чтобы однажды рассказать эту историю тем, кто придёт после меня.

Особенно моей дочери.

И нашим будущим детям, внукам и правнукам.

Они должны знать свою историю.

Они должны знать, откуда всё началось.

Эта история — нить, соединяющая прошлое и будущее.

И я хочу, чтобы она никогда не оборвалась.

Пусть наши души живут вечно в их сердцах.

Даже когда нас не станет...

Детство обладает своей удивительной прелестью, ведь в нём всё предстаёт в ином свете, не доступном взрослым.

В этом скрыта особая магия: чистота восприятия и искренность эмоций, которых порой не хватает в зрелом возрасте.

И, размышляя о переменах, я понимаю, что в каждой трансформации есть своя красота, хотя порой мне недостаёт той непосредственности, с которой я когда-то смотрел на этот мир.

Но, несмотря на свои юные годы, я уже стремился воспринимать этот мир взглядом взрослого, а не ребёнка.

Мы увидим, каким я был и как постепенно менялся. И, дослушав меня до последнего слова, ни у кого не останется вопросов, кто такой Александр Доля...

Сегодня я вижу мир иначе, нежели в детские и юношеские годы.

Не скажу, что это плохо – наоборот, я стал выше.

Но всё же детство тем и прекрасно, что ты видишь всё не так, как взрослые, и в этом есть что-то особенное.

Эта история стала настолько сильной, что, пожалуй, лишь сама судьба могла бы выдумать и создать такой удивительный сценарий нашей жизни.

Она привнесла в неё непредсказуемость и запутанность, сочетая их с ясностью и определённостью. Наполнив наше повествование яркими красками улыбок и смеха, она не обошлась и без серых тонов боли, печали и разочарования.

Сказка, которая постепенно превратилась в кромешный ад.

Казалось, мы обречены влачить там своё существование до скончания дней.

И порой трудно поверить, что это не просто выдуманный писателем роман — это наша настоящая жизнь.

Мы существовали в плену повседневности, не осознавая, что каждое наше действие — это мазок на холсте необычной книги, написанной самим временем.

Каждый миг пропитан смыслом, каждая встреча переплетена с судьбой, и мы, невидимые авторы, продолжаем вписывать в её страницы всё новые главы.

Как волшебные строки на страницах судьбы, наши жизни полны случайностей и неизведанных путей. И вот, осознав это, мы начинаем ощущать, что каждое событие не было случайным, а являлось частью сокровенного замысла.

Мы жили и не догадывались, что каждый день своими действиями писали великую книгу...

Я приглашаю вас отправиться со мной в путешествие во времени.

Мы вернёмся в моё детство.

Счастливое время.

И проживём его вместе.

Детство – это важнейший этап нашего жизненного пути, хранящий в себе отголоски самых незабываемых мгновений. Именно оно, как никто и ничто другое, лучше расскажет про любого из нас.

А начнём мы с самого начала.

С того самого дня…

Дня моего рождения! (улыбаюсь*)

Глава 4. «День моего рождения»

День моего рождения был наполнен необъятным счастьем и безмерной радостью…

Но в то же время он стал настоящим испытанием для моей мамы.

Сегодня ей предстояло пройти через муки — страшные, невыразимые, во имя моей долгожданной жизни.

Жизни, за которую она была готова бороться до последнего вздоха.

С каждым годом, встречая свой день рождения, я прежде всего поздравляю не себя.

Я с благодарностью и любовью поздравляю человека, который подарил мне этот день — мою маму.

Она одарила меня тёплыми лучами солнца, прохладным ветерком и безоблачным небом — всем, что мы называем жизнью.

Создала мир, наполненный светом и надеждой.

Моя радость — это её радость. Моё счастье — это её счастье.

Каждая свеча на торте — это не просто огонёк.

Это символ её любви.

Её боли.

Её жертвы.

И в этот день я снова и снова возвращаюсь мыслями туда — к началу.

К тому моменту, когда всё только начиналось.

Да, этот день был тяжёлым. Невыносимо тяжёлым.

Ту боль, через которую прошла моя мама, трудно описать, а быть может, и невозможно объять словами.

Её слёзы, её страх, её отчаяние — всё это навсегда осталось лишь в её памяти, единственной хранительнице этого ужаса.

Я могу только догадываться, что она чувствовала.

Но я точно знаю одно — в тот момент она думала только обо мне.

И даже не видя меня…

Она уже любила меня сильнее всего на свете.

Она не понимала, почему после родов меня сразу унесли.

Почему вокруг — молчание.

Почему никто ничего не говорит.

И в этом молчании рождался страх.

Самый страшный.

Тот, который не имеет формы, но сжимает сердце до боли.

Прошли дни.

Долгие.

Мучительные.

И вот — словно из небытия — меня принесли к ней.

И тогда…

Она впервые увидела моё лицо.

Впервые взяла меня на руки.

Почувствовала тепло моей маленькой жизни в своих руках.

С каждым годом я всё глубже понимаю, насколько важен был этот момент.

В детстве я не осознавал этого.

Но сейчас…

Сейчас я чувствую это каждой клеткой.

И чем сильнее приходит это понимание, тем глубже становится моя благодарность, потому что, несмотря ни на что, этот день стал самым счастливым днём в её жизни.

Моё рождение было непростым.

И, возможно, в этом уже тогда скрывался намёк на мой путь. (улыбаюсь*)

Да, впереди меня ждёт непростая дорога.

Иногда я задаю себе вопрос: я сам выбрал этот путь… или он был предопределён с самого первого мгновения моего существования?

Но, как бы там ни было, я благодарен судьбе.

За роль, за испытания, за возможность пройти через всё это.

Потому что спокойствие не вдохновляет, а одни лишь трудности — ломают.

Но вот когда ты падаешь…

Разбиваешься…

Оказываешься на самом дне…

И находишь в себе силы подняться — вот это по-настоящему захватывает.

Мы все падаем.

Но в каждом из нас живёт сила — подниматься.

И сегодня…

Меня ждёт моё первое серьёзное испытание.

Самое важное.

И я пройду его… вместе с мамой.

Всё началось глубокой ночью…

— Саша… Саша… мне кажется, я рожаю…

Эти слова, словно удар колокола, вырвали моего отца из объятий сна.

Он резко вскочил.

Свет вспыхнул, разрезая темноту.

Сон исчез мгновенно.

Началась суета.

Всё происходило быстро — и в то же время бесконечно медленно.

Для моих родителей это было впервые.

Неизвестность пугала.

Ответственность давила.

Они словно за одну ночь стали старше.

Отец старался быть спокойным, как подобает мужчине.

Хотя его сердце билось так, будто готово было вырваться наружу.

Он держал её за руку.

Говорил слова поддержки.

Улыбался.

Даже когда внутри всё дрожало.

Тем временем мои бабушка и дедушка уже вызвали скорую помощь.

Когда машина приехала, отцу сказали:

— Ночью в роддом тебя не пустят. Жди до утра. Отдохни… впереди будет тяжёлый день. Утром приедешь — возможно, ты уже станешь отцом.

«Отдохни»…

Как будто это возможно — в такую ночь.

Маму увозили.

Их прощание было коротким — но в нём было всё.

Любовь.

Страх.

Боль.

Ожидание.

Они смотрели друг другу в глаза.

И в этих взглядах горело что-то настоящее.

Чистое.

Сильное.

Искреннее.

Та любовь, о которой пишут книги.

Они ещё не знали, насколько тяжёлым окажется этот день.

Мама — через что ей предстояло пройти.

Отец — в каких муках я появлялся на свет.

Но тревога уже жила в нём.

И вместе с ней — странное, огромное счастье.

То самое чувство, когда ты стоишь на пороге новой жизни.

Когда ты становишься отцом.

И всё меняется.

Но это счастье затмевалось страхом и глубоким волнением.

Его омрачала память.

Слова врачей.

Страшные слова.

Задолго до родов моей маме в женской консультации поставили неутешительный диагноз, который погрузил моих родителей в бездну ужаса.

Для моих родителей это звучало как приговор.

И отец помнил это.

Очень хорошо помнил.

Он стоял на балконе.

Смотрел на рассвет.

Делал глубокий вдох.

Но тревога не уходила.

Вскоре он отправился к тёще на квартал Заречный — сообщить новости.

Предстоящий путь был недолгим, а утро, лишь робко распуская свои нежные объятия, окрашивало мир в акварельные тона. Шаги его вторили размеренному дыханию пробуждающегося города, тихие и неспешные.

Оставив позади родные очертания квартала Героев Сталинграда, он оказался на пороге иного мира, открывшегося ему с высоты горы.

Впереди раскинулись многоэтажные дома, такие далёкие и нежные, словно бумажные кораблики, застывшие на глади безмятежного моря, нашедшие свою тихую, вечную пристань.

Он шёл медленно.

Перед ним раскрывался мир — бескрайние поля, мягкие линии холмов, дома, теряющиеся в пространстве...

Но он не видел ничего из этого.

Потому что всё происходящее было где-то снаружи.

А он — внутри себя.

В своих мыслях.

Где всплывали недавние часы напряжения и страха, запечатлённые в душе, как тени, ложащиеся на светлую полосу жизни.

Те дни стали самыми страшными и тяжёлыми в жизни моих родителей...

В женскую консультацию обычно приходят женщины в одиночестве, без своих мужчин. Однако моя мама отчаянно хотела, чтобы её любимый был рядом. И мой отец, прекрасно понимая, насколько важна его поддержка, старался всегда быть с ней.

В коридоре женщины и девушки ждали своей очереди, среди которых единственным мужчиной был мой отец — крепко, почти не отпуская, держащий за руку свою любимую.

— Ого, ничего себе! А я своего просила, просила, а он всё равно не захотел пойти со мной, — однажды произнесла одноклассница моего отца, встретив моих родителей в коридоре.

В этих словах невольно отразилось всё — и удивление, и лёгкая зависть, и та самая редкая нежность, которую не всегда встретишь.

Эту симпатичную девушку звали Светлана Камарист — первая любовь моего отца.

Именно эта первая, яркая, почти ослепительная любовь глубоко изменила его жизнь, перевернув её до самого основания. Это был настоящий перелом для того самого толстенького мальчика, который приносил домой одни пятёрки.

В одно мгновение мой отец будто снова прожил все школьные годы: первые робкие прикосновения, знак внимания — подписанная фотография, сладкая, почти болезненная влюблённость, «контурные карты», страх и чувство позора. Тот самый волшебный камень в его руке, первый удар, слёзы врага. И письмо, в котором он — впервые — осмелился признаться в любви...

Теперь, конечно, школьные годы остались далеко позади. С лёгкой улыбкой он вспоминал юность и свою первую любовь, но в его сердце больше уже не было места для других. Он нашёл свой бриллиант — единственный, неповторимый, несравнимый ни с чем, что мог предложить ему мир.

Так вот, сначала всё было хорошо.

Но вдруг…

Однажды врачи скажут:

«Плод не двигается. Сердцебиения нет…»

Мама плакала.

Отец держался.

Он не позволял себе сломаться.

Потому что она смотрела на него.

А значит — он должен был быть сильным.

Эти страшные слова, подобно лезвию ножа, повторялись из уст разных докторов, разрывая сердца и врезаясь в души моих родителей вновь и вновь.

Не дай Бог никому из родителей услышать подобное.

Мои родители решили обратиться к Уразовскому, почитаемому гинекологу из Луганска, главврачу, человеку, внушавшему уважение.

Это был их шанс.

И, возможно, последний.

Уважаемый доктор внушал доверие одним своим присутствием — к тому же он был родственником. Для моих родителей это стало лучом надежды: опытный специалист, способный всё тщательно проверить, мог вынести иной, более благоприятный вердикт, опровергнув прежние заключения врачей.

Отец наблюдал, как пожилой доктор, не жалея сил, пытался разобраться в этой тяжёлой, почти безнадёжной ситуации — даже опускался на колени, словно стремясь стать ближе к самой истине.

В нём жила отчаянная решимость стать тем, кто принесёт надежду, кто произнесёт те самые слова, которых с затаённым дыханием ждали молодые глаза, устремлённые в его усталые, но всё ещё полные мудрости и опыта.

Он ясно осознавал груз ответственности, лежащий на его плечах. От его решения зависело слишком многое. Одно слово — и судьба крошечного человечка могла измениться навсегда, как и жизнь его родителей.

Один страшный ответ — и мир мог рухнуть, оставив после себя лишь боль, пустоту и невосполнимую утрату.

Но, как истинный и честный врач, он продолжал искать — до последнего. Он вслушивался, затаив дыхание, пытаясь уловить едва слышный, спасительный звук.

Напрасно.

Его слух не находил того единственного ритма, который мог бы вернуть надежду.

Тишина.

Та самая — глухая, безжалостная, страшнее любых слов.

Отец всё понял ещё до того, как было сказано хоть что-то.

По одному лишь взгляду.

Надежда начала гаснуть.

Медленно.

Тихо.

Доктор, глубоко вздыхая и часто опуская взор к полу, говорил не спеша, избегая резких высказываний. Он старался подготовить молодого человека к худшему, опасаясь потушить хрупкий огонёк веры и надежды.

Но его опыт утверждал, что слова предыдущих врачей подтвердились — сердцебиение отсутствовало, плод замер, неподвижный в своём молчании.

Но мудрый доктор не спешил с выводами.

— Рано делать окончательные заключения. Нельзя терять надежду! В детской областной больнице есть современное оборудование, где вам поставят более точный диагноз.

И в этих словах — появилась искра.

Маленькая.

Но живая.

Необходимая в тот тёмный час.

Отец повторял моей маме:

— Всё будет хорошо.

И он верил.

Даже тогда, когда верить было почти невозможно.

Потому что для неё — он должен был быть опорой.

До последнего мгновения он хранил веру в лучшее, его уверенность и сила духа оказывали поддержку моей маме.

Как важно для женщины не видеть сомнений в глазах своего любимого.

Отец был образцом уверенности, человеком, который знал, что каждый новый день может подарить надежду. Его стойкость вдохновляла, словно свет в густом лесу.

В мире, полном неопределённости, он оставался маяком веры и любви. Даже в самые тёмные часы его непоколебимая убеждённость вселяла мир и спокойствие в сердца тех, кого он любил и кто любил его.

В этом сокрыта сила истинной привязанности — вера в лучшее, умение поддерживать друг друга независимо от обстоятельств.

Безусловно, волнение достигло предела.

И вот…

В один момент всё изменилось.

Словно вспышка света осветила их:

— Всё хорошо! Ребёнок жив! Будет мальчик!

Ну конечно, жив.

Куда же я денусь? (улыбаюсь*)

В конце концов — это только начало моей истории.

И я — её главный герой!

Глава 5. «Воспоминания»

Воспоминания сократили расстояния и время. Мой отец дошёл до Заречного квартала и, наконец, увидел тот заветный дом. Звонок, словно хрустальный колокольчик, разорвал тишину восьмого этажа, и дверь квартиры распахнулась, словно для объятий.

Мой отец и моя бабушка поздоровались друг с другом, но в глазах Анны Лаврентьевны читалось недоумение, как будто утро внезапно утратило привычную рутину.

– Я пришёл сообщить, что у Люды ночью начались схватки; скорая забрала её в роддом на Якира. Мне не удалось поехать с ней, так как в ночное время роддом закрыт. Я ждал рассвет, и сейчас поеду туда...

Слова зятя, наполненные заботой и тревогой, повисли в воздухе, словно неотъемлемая часть утреннего тумана. Анна Лаврентьевна, колеблясь между радостью и волнением, словно искала опору в этот неожиданный момент, когда хрупкая нить жизни вот-вот должна была обрести свои первые очертания.

Отношения между моим отцом, Александром Валерьевичем, и моей бабушкой, Анной Лаврентьевной, были не просто натянутыми, а словно затянувшаяся тетива лука, готовая вот-вот обостриться.

Несмотря на эту скрытую напряжённость, при каждой встрече они проявляли удивительное уважение и достоинство друг к другу, что придавало всем их взаимодействиям немалую честь.

Лишь когда я стал старше, я узнал и увидел истинные отношения между моими родными людьми, которые, мягко говоря, не испытывали теплоты друг к другу, но очень сильно любили меня.

В детстве, наивно и чистосердечно, я не замечал ничего, кроме кажущегося мира гармонии между ними. Я искренне полагал, что мой отец и бабушка находятся в прекрасных отношениях, и никогда бы не предположил, с каким заблуждением я жил, узнав об их настоящих чувствах лишь много позже.

В любом случае я не стану погружаться в мутные воды выяснения правоты и вины. Судьба сплела нити их жизней именно так. Увы, не всем дано обрести гармонию в общении, и мой отец с моей бабушкой, будут обречены на бесконечный танец противоречий друг с другом.

Каждый из них будет держаться своей версии, наблюдая мир сквозь призму своих убеждений, перемешанных с личными обидами, а может быть, просто с глубоким непониманием...

Сообщив важную весть, мой отец отправился на квартал Якира – в дальний угол города, добраться до которого было настоящим испытанием.

Время позволяло снова погрузиться в водоворот воспоминаний, словно листая страницы давно забытой книги, где каждый штрих полон оттенков чувств, обманчивых надежд и нежного света минувших дней...

Все детки счастливо улыбались и играли в разные игры. Летний лагерь, заполненный сотнями детей, был местом радости и беззаботности. И лишь один мальчик со слезами на глазах стоял у забора, глядя сквозь металлические прутья на дорогу, ведущую в сторону дома...

Этот мальчик вскоре, как говорится, нашёл себе друга по несчастью.

– А ты любишь своих родителей?

– Я люблю... – тихо отвечал маленький Саша.

– И я люблю, – вздохнул его собеседник.

Два заплаканных мальчика вели серьёзный и важный для них диалог, который со стороны казался трогательно искренним и наивным.

Их объединяла безмерная любовь к родителям, без которых они не могли представить свою жизнь...

Схватившись за холодные металлические прутья забора, они с нетерпением следили за каждым подъезжающим автобусом, надеясь увидеть своих родителей – а вдруг они сейчас приедут?!

Перед началом лета родители спрашивали: «Саша, ты хочешь поехать в летний лагерь?»

– Да, хочу! – весело отвечал маленький Саша, подзабыв, что было в прошлое лето, и вновь соглашаясь на поездку в детский лагерь, тем самым наступая на одни и те же грабли...

Просто маленький Саша излучал искреннюю надежду на светлое и доброе, и поэтому старался вычеркнуть из памяти всё плохое.

В своей школе одноклассники принимали его таким, какой он есть, и не заостряли внимание на его лишнем весе. Но среди незнакомых детей он неизменно становился объектом насмешек и издевательств.

Поэтому в летнем лагере он чувствовал себя не в своей тарелке. С первых дней маленький Саша осознавал, что попал в мир, далёкий от той волшебной страны, которую рисовал в своих мечтах. Его грёзы о дружбе и радости сталкивались с суровой реальностью, оставляя в сердце отголоски несбывшихся надежд.

– Фу, толстяк, убирайся отсюда! – с ехидными криками и пинками мальчишки выгоняли с футбольного поля полненького мальчика, который лишь и успел, что пропустить гол в огромные ворота.

Его лицо покраснело от стыда, а в глазах заблестели слёзы. Он не понимал, почему его вес стал предметом насмешек и почему его мечты о дружбе и игре в футбол разбивались о жестокие слова сверстников.

Эти унизительные моменты оставили глубокие шрамы в его душе, олицетворяя жестокость сверстников и непостоянство жизни, которая не проявляет жалости к слабым.

Каждый раз, когда он слышал смех и крики ребят, его сердце сжималось от боли. Он мечтал о том, чтобы быть как все, но вместо этого чувствовал себя изолированным и ненужным.

В пионерском лагере издевательства были частым явлением. Каждый день приносил новые испытания, новые унижения. Об этом взрослые ничего не знали. Родители многого не знают о том, что происходит, когда их дети остаются с этим миром один на один. Они верили, что их дети счастливы, что у них есть друзья, но на самом деле за закрытыми дверями происходило нечто ужасное.

Случались и такие моменты, когда старшие ребята заставляли младших по ночам держать подушки на вытянутых руках. Тот, кто ослабевал и опускал их, сталкивался с жестоким наказанием. Эти методы унижений получили название «дедовщина», знакомое многим, кто хоть раз переступал порог армии. И вряд ли найдётся тот, кто никогда не сталкивался с ней – независимо от того, служил ли ты или нет.

Это было не просто испытание физической силы, но и проверка на выносливость духа, на способность терпеть и молчать.

Каждый раз, когда он поднимал руки с подушками, он чувствовал, как его внутренний мир рушится. Он мечтал о том, чтобы кто-то пришёл на помощь, чтобы кто-то увидел его страдания и сказал: «Хватит!». Но вместо этого он оставался один на один с собственными страхами и унижениями, которые, казалось, никогда не закончатся.

Маленькому Саше навсегда запомнится момент унижения в пионерском лагере, когда старшие ребята устроили коварную ловушку для одного из мальчиков...

Рано утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, один из мальчиков, проснувшись, внезапно обнаружил, что его трусы оказались в каком-то странном веществе. Это было похоже на клей или зубную пасту, и в панике он поспешил переодеться, надеясь, что никто не увидит его смущения.

Однако не все спали; старшие мальчики, зная о проделке, внимательно следили за каждым его шагом. Как только он снял трусы, они выскочили из укрытия, словно хищники, готовые к нападению, и мгновенно отобрали их, словно в пиршестве жестокой лихорадки.

Крики смеха эхом раздались по всему отряду, когда они начали будить остальных и звать девочек из соседней комнаты.

Весь коллектив, напуганный или не в силах усмирить смех, наблюдал, как голый мальчик, краснея от стыда, пытался прикрыть своё достоинство руками. Его сердце колотилось от страха и унижения, а мысли метались в поисках спасительного выхода. Он мечтал провалиться сквозь землю, погружаясь в море унижения, которое будет гнездиться в его памяти долгие годы.

Смех старших ребят звучал как злая музыка, а девочки, с любопытством и недоумением, смотрели на происходящее.

Маленький Саша с болезненным волнением следил за разворачивающимся жестоким спектаклем. В этот момент ни о каких улыбках и смехе не могло быть и речи, потому что он глубоко сопереживал бедняге, чувствуя себя на месте этого несчастного, над которым все насмехались, утверждая, что тот не удержался ночью и испачкал свои трусы.

– Бабушка, я здесь умру... – горестно произнёс эти слова маленький Саша, когда Екатерина Егоровна приехала в детский лагерь к своему внуку.

С тревогой в сердце она поспешила в город к своему сыну Валерию Игнатьевичу и невестке Наталье Васильевне, чтобы поделиться этой ужасной новостью: – Валер, немедленно забирайте Сашу! Как же так: детский лагерь должен приносить радость, а не слёзы.

В этот же день Валерий Игнатьевич, отложив все свои дела и отпросившись с работы, бросился в путь, чтобы забрать своего сына.

Не сложно вообразить, как рассеялись тени печали, когда Саша увидел своего любимого папу. Радость переполнила его сердце, когда он узнал, что сейчас они покинут этот тёмный мир лагеря и вскоре окажутся дома...

Сашок, сидя в автобусе, ощущал, как его сердце колотится от радости и тревоги одновременно. Он помнил тот момент, когда стоял у забора, скучая по родителям. Высматривая каждый подъезжающий автобус, надежда заполняла его душу – вдруг это они? Вдруг этот автобус заберет его домой, где его ждали, любили и поддерживали?

Сегодня, когда он ехал с отцом, в его голове вчерашние страхи перемешивались с простыми радостями жизни. Сашок смотрел в окно, отмечая мелькающие деревья и дома, и задумывался о том, как быстро пролетает время. Он осознавал, что не всегда сможет быть рядом с родителями, и эта мысль приносила ему горечь.

Армия, учёба, работа – всё это означало, что они будут вдали друг от друга. Но при этом в глубине души он знал, что эта любовь пройдёт через все испытания и расстояния.

«Как же я буду без вас?» – думал он, но его отец, чувствуя его беспокойство, крепко сжимал его плечо. «Не переживай, сын. Мы всегда будем рядом, даже если далеко», – говорил отец с улыбкой, и Сашок понимал: даже когда они будут в разных городах, эта связь не разорвётся.

Маленький Саша всегда с трепетом и ужасом обдумывал: «Как же мне предстоит служить в армии, вдали от своих родных и близких? Как я смогу выдержать эту разлуку? Как я буду без своих родителей?»

В его детском сердце крепко царили сомнения и страхи, от которых меркли яркие мечты о будущем. Саша не представлял, каково это – покинуть родные стены, оставить уютный дом, который был наполнен теплом и заботой, и шагнуть в мир, полный неизведанных дорог и суровых испытаний.

Каждый раз, когда он смотрел на своих родителей, в душе его разгорались страхи о том, как они будут переживать его отсутствие, как будут искать в каждом дне частичку его смеха и радости.

Вопросы терзали его волнением: «Смогу ли я быть сильным без их поддержки? Как найти в себе мужество в столь суровых обстоятельствах?» Эти размышления, как тени, не покидали его, оставляя след в сердце, в который вплетались надежда и тревога.

Это одновременно трогательно и больно.

Как велика любовь! Как сильны чувства! И как важно сохранить их до самого конца... Но это совсем не просто.

Пройдут десятилетия, они промчатся словно вихрь, и, вспоминая эти моменты, мой отец с болью в голосе скажет мне такие слова: «Хм, это ж надо, кто бы мог тогда подумать, что будет дальше... И что ждёт всех нас...»

Папа и сын были настоящими лучшими друзьями, не разлей вода. Валерий Игнатьевич всегда находил возможность провести время с сыном, ежегодно беря его с собой в Сочи, где светило солнце и шумело море.

На работе от завода «ОР» давали одну путёвку.

Валерий Игнатьевич не думал о том, как закрутить какой-то курортный роман, никакие соблазны не имели для него значения – его сердце принадлежало только сыну.

Он договаривался с хозяином комнаты, и на узкой кровати отец и сын спали вместе. В небольшой комнате стояло пять кроватей. На них спали мужчины, работавшие на заводе «ОР», которые тоже получили путёвки на ежегодный отдых в Сочи.

Однажды произошёл смешной случай.

С утра, проснувшись и протирая сонные глаза, папа с сыном, вставая с кровати, обнаружили, что все окружающие внимательно наблюдают за ними, сидя на своих местах.

– Доброе утро! – в унисон произнесли папа и сын, приветствуя собравшихся в комнате.

– Доброе утро?! – раздался звонкий смех мужчин. – Ну и парочка! Один храпел всю ночь, а второй под утро ещё и на всю комнату отсалютовал...

Да, именно из таких смешных моментов и складывалась их жизнь. Они никогда не знали грусти, их сердца не испытывали уныния, и каждый день озарялся улыбками.

В столовой отец ел первое блюдо, а вот второе он непременно приносил своему сыночку, аппетит которого был неутолим.

Даже в садике маленький Саша, полный энергии, всегда просил добавки, и когда ему её подавали, он с удивлением восклицал: «Так я столько уже ел!»

Тем самым он давал понять, что порция должна быть значительно больше, иначе его снова ждёт путь за добавкой. (улыбаюсь*)

Время шло...

Саша поступил в художественную школу. И в обычной, и в художественной школе учился всегда на отлично! Благодаря папе он научился красиво рассказывать стихи. Валерий Игнатьевич серьёзно занимался воспитанием и обучением сына, и поэтому неудивительно, что Саша был одним из лучших учеников в классе.

Но успех в учёбе достигался благодаря чёткой дисциплине, в которой были свои плюсы и минусы. Пока все одноклассники бросали портфели дома и выбегали на улицу играть в футбол, юный Саша после обычной школы шёл в художественную. И домашние задания нужно было выполнять и там, и там, поэтому нагрузка была двойной.

Пока не выучил стих или не выполнил домашнее задание, выйти погулять с друзьями было запрещено. Учёбе уделялось очень серьёзное внимание – в семье Долей она стояла на первом месте!

Что-то обрезалось, словно острое лезвие ножа, отсекая одно; но вместе с этим что-то новое пробуждалось, подобно восходящему солнцу, даря жизнь прекрасному началу...

Валерий Игнатьевич всегда усердно трудился за своим столом, нередко погружаясь в работу в ночное время, когда лампа мягко светила, освещая творческий беспорядок из бумаг, папок и документов, каждый из которых хранил тайну своего значения...

Когда они с сыном творили на бумаге, Валерий Игнатьевич с теплотой замечал: «Сынок, искусство рисования станет для тебя бесценным даром! Овладев им, все дороги тебе будут открыты».

Пройдут годы, и, возвращаясь памятью к этим словам, отец мне скажет: «Да, так оно и вышло… Мой дар рисования всегда был словно маяк среди сверстников, притягивая восхищённые взгляды и особое расположение учителей, ведь моя рука часто выручала, моя кисть оживляла их замыслы.

Возможно, я недополучил чего-то, жертвуя играми с друзьями, но эта жертва взрастила нечто иное, нечто более глубокое. Ведь результаты наших поступков – словно семена, всходы которых пробиваются сквозь толщу времени, иногда вопреки нашим сиюминутным желаниям. Плоды труда зреют медленно, как виноград на лозе, впитывая солнце и дожди…

Помни, сын, в нашей жизни отголоски ошибок и отблески верных решений предстанут перед нами лишь со временем, словно в зеркале, отражающем прожитые дни. Нужно лишь немного терпения, словно мы сделали ход в шахматной партии и замерли в ожидании ответа от соперника – судьбы, которая играет с нами в этот захватывающий, непредсказуемый поединок...»

Глава 6. «Надежда»

С пересадками и значительной тратой времени на дорогу, мой отец наконец добрался до роддома. Врачи сказали, что моя мама ещё не родила.

На его вопрос: «Может, что-то нужно?» – они уверенно ответили: «У нас всё есть. Ничего не требуется».

Ослеплённый волнением, отец, покинув роддом, направился на центральный рынок по делам. Мои родители были прирождёнными предпринимателями. Их терпение, сила и целеустремлённость порождали успех, и семейный бизнес потихонечку развивался на глазах у всех. Рынок стал неотъемлемой частью их жизни.

Даже нося под сердцем новую жизнь, моя мама, с огромным, налитым зрелостью животом, до самого последнего дня беременности продолжала нести на своих плечах груз повседневных забот, не уступая в трудах даже тому времени, когда весть о грядущем чуде только зарождалась.

На центральном рынке Сашу и Люду знали все: они стали душой этого места, символом настойчивости. Их истории переплетались с историями других, но лишь единицы могли знать, что на этом рынке с утра до вечера кипела не только торговля, но и жизнь, полная надежд и отчаяний.

Мой отец рассказал новость дня, которая вскоре разнеслась по всему центральному рынку, как весенний ветер, и менее чем через полчаса каждый, кто услышал, сжимал кулачки в надежде на благополучие, преждевременно поздравляя молодого папу.

В обед мой отец вновь преодолевает целый город, добираясь с центрального рынка на квартал Якира. В те годы по городским улицам неспешно брели автобусы, неуклюжие, словно ожившие доисторические ящеры, задавая свой архаичный ритм жизни, совершенно чуждый пульсирующей суете вечно спешащих куда-то горожан. Терпеливо ожидая на остановках, люди с надеждой смотрели на приближающийся транспорт, затем с усердием вталкивались внутрь, словно стараясь вписать свои яркие мечты в эти серые салоны.

Проталкиваясь в один из таких автобусов, мой отец всё же оказался внутри и ухватился за перила. Его глаза тяжело смыкались, выдавая бессонные заботы беспокойной ночи. К тому же, так скажем, лёгкое состояние нетрезвости являлось последствием пенного празднования великой новости, где каждый встреченный друг и товарищ добавлял каплю счастья в эту яркую симфонию событий по принципу «чуть-чуть тут, чуть-чуть там».

Как только мой отец появился в роддоме, врачи с порога накинулись на него: «Где же вы были, папа?»

Словно буря, они обсуждали неотложные лекарства, жизненно необходимые для моей мамы, лежащей уже в операционной, где вскоре будет вершиться наша судьба.

Кесарево сечение – это не просто операция; это борьба за жизни.

Моя мама заранее подготовила всё необходимое. Лекарства, аккуратно собранные и упакованные в большой чёрный пакет, ждали своего часа. Отец, изнеможённый тревогой, настойчиво объяснял врачам: «Поймите, мне нужно вернуться через весь город. Это займёт время! Сначала сделайте всё необходимое, а потом мы донесём или оплатим…»

После тяжёлых переговоров, потраченных сил и нервов, врачи наконец согласились с его просьбой.

В то время как за окном стоял солнечный весенний день, в одном из городских роддомов врачи боролись сразу за несколько жизней, одна из которых только собиралась сделать свой первый вдох.

В страшном танце боли и надежды, сквозь багряные реки теряемой крови, рождала прекрасная молодая девушка своего долгожданного сына...

Именно так, проходя через муки ада, рождался Александр Александрович Доля!

Как вспоминала мама, в роддоме она выплакала целое море слёз...

Меня, крошечного, принесли к ней лишь спустя несколько долгих дней. Это долгожданное мгновение, как луч света, рассеяло тьму её мук. Где я был всё это время, я не знаю, но могу лишь предположить: в холодной отчуждённости, без защиты и тепла, я плакал не меньше её.

Я могу лишь представить тот священный трепет, ту бездонную нежность, что волной нахлынули на сердце моей мамы, когда она впервые прижала меня к своей груди...

Слёзы счастья, подобные искристым каплям радуги, скользили по её щекам, ведь что может быть дороже этих мгновений? Мгновений осознания, что ты теперь мама, что ты стал отцом, что в этот мир пришла крошечная часть тебя, несущая в себе вечность...

В каждом дыхании этого малыша, вглядываясь в его беззащитные глазки, ты понимаешь, что жизненные пути сплетаются волшебным образом, создавая новые горизонты, обрамлённые счастьем.

Это не просто радость – это священное обетование, заключённое в улыбке, которая способна рассеять тьму.

Теперь каждая минута наполняется новым смыслом, жизнь обретает свежие оттенки, а сердце, словно распустившийся цветок, открывается навстречу бескрайним возможностям.

Как чудо, ты осознаёшь свою неотъемлемую связь с этой душой, и на этой тропе, наполненной смехом и слезами, вы вместе творите новую историю – историю любви, надежды и света.

Подошедший к моему отцу доктор сообщил, что роды были крайне тяжёлыми: я запутался в пуповине, что ограничивало мои движения и мешало свободно дышать. Ввиду этого было принято решение о кесаревом сечении.

На животе у моей мамы останется шрам – безмолвный страж, вечный свидетель того страшного, но в то же время волшебного и прекрасного дня.

Моя мама потеряла много крови, и врачи провели ей переливание. Конечно, это всё не могло не отразиться на её здоровье...

Несмотря на весь этот ад, я пришёл в этот мир здоровеньким, с идеальным весом в 3 килограмма 500 граммов. Однако все эти события непременно скажутся и найдут отражение в моей жизни, когда я начну взрослеть...

Я замер в позе эмбриона, терпеливо собирая все свои силы и сжимая так сильно свои крошечные кулачки. Мой организм учился стойкости, и я с нетерпением ожидал встречи с тем светом, который сиял за пределами моего тёмного укрытия. В этот момент моя борьба за жизнь только начиналась, и она обещала быть насыщенной и удивительной.

Пока мои сверстники в тёплых утробах своих матерей свободно развивались, я в безмолвии боролся за каждое мгновение своей жизни, оставаясь неподвижным, да настолько, что никто не мог услышать, как бьётся моё крошечное сердечко.

Эта борьба закаляла меня, готовя к предстоящим испытаниям в этом мире, где без борьбы не обойтись...

Но, несмотря на усвоенные уроки, ощущение скованности будет преследовать меня на протяжении всей жизни. Это станет моей какой-то трагедией, переплетённой с моментами радости и достижений. В этой борьбе, в этом внутреннем конфликте, я найду своё счастье и успех.

Ведь именно через испытания мы понимаем истинные ценности жизни: каждый вздох, каждую преграду, преодолённую с мужеством. В конечном итоге, моя скованность обернётся для меня источником силы, она станет светом на пути к самопознанию и любви к жизни.

День моего рождения, 26 апреля 1996 года, стал настоящим праздником для моих родителей – Доли Людмилы Евгеньевны и Доли Александра Валерьевича. В этот день родился их первый и единственный сын! (улыбаюсь*)

Моё появление на свет наполнило сердца моих родителей новой волной любви, ещё сильнее связав их друг с другом. Эта любовь обещала мне светлое будущее, предвещая окружение безграничной заботой и теплом.

Весть о рождении наследника, продолжателя славной фамилии Доля, разнеслась по всему городу и далеко за его пределы, как радостный звон колоколов, возвещающий о новой жизни!

Ближние и дальние родственники, знакомые и друзья, соседи – все ликовали, захваченные вихрем торжества!

Большая и дружная семья Долей дала обет взрастить достойного наследника, продолжателя рода.

Имя сыну выбрали без долгих раздумий, единогласно – Александр. В честь тех, чьи имена золотыми буквами вписаны в скрижали истории: дерзкий Александр Македонский, непобедимый Суворов, святой Невский, гениальный Пушкин... Легион великих Александров осенял новорождённого.

Инициатором, конечно, был мой отец. Александр Валерьевич уважал себя и, чтобы так и было, всё для этого делал. Он боготворил своё имя, видя в нём источник силы и величия. Для него Александр звучало как музыка победы, как эхо славы. И лучшего имени для продолжателя рода он не мог и вообразить, ведь это имя прежде всего было его собственным!

– Ах, как вы себя любите! – Татьяна Егоровна, бывшая классная руководительница, улыбнулась печально и ласково покачала головой, услышав при встрече от Натальи Васильевны и Валерия Игнатьевича, как Саша, её бывший ученик, назвал своего первенца.

Да, любили. Любили!

Ведь кто не любит себя – не любит никого.

А семья Долей любила себя, любила свою прекрасную фамилию, которой все восхищались и по-доброму завидовали тем, кто её нёс.

Но нести её – означало соответствовать, нести ответственность, ведь эта фамилия – не просто звук, а долг, за который каждый из нас в ответе.

Как корабль назовёшь, так он и поплывёт...

Именно эти четыре буквы, кажущиеся простыми, складывались в слово, полное смысла и величия, которое передавалось от отца к сыну, словно бесценное знамя-талисман, словно священный огонь, разгоняющий тьму.

Фамилия Доля, само её звучание – отголосок предопределённости, словно неумолимая судьба подталкивала носителей к величию, заставляя держать спину прямо перед лицом грядущего. Казалось, сама удача благоволила Долям, окутывая их аурой успеха. И каждый из них, словно откликаясь на этот зов, творил...

Каждый мужчина, носивший гордую фамилию Доля, был отмечен печатью таланта, окружён ореолом уважения и купался в безбрежной любви окружающих.

И мне выпала величайшая честь принять её из рук моего отца, Доли Александра Валерьевича. Для меня это было, есть и пребудет гордостью на всю жизнь!

Я всегда с нескрываемым достоинством произносил: «Я – Доля!»

Жизненные обстоятельства складываются по-разному, и многие люди не принимают свои фамилии, порой даже имена. И это причиняет боль, омрачает их жизнь...

В отличие от них, судьба одарила меня фамилией и именем, звучащими как музыка, исполненными красоты.

Я любил и люблю их безмерно. Эта любовь была и остаётся моей опорой. Она всегда мне помогала и помогает до сих пор...

Но вручение этой реликвии не только возвысило меня, оно возложило на мои плечи груз ответственности, серьёзную миссию, от которой зависела дальнейшая судьба нашего рода...

С самого рождения во мне жило это понимание, это ощущение неоспоримой истины. Я был единственным наследником, центром всеобщей любви, бережно хранимым сокровищем рода.

Моя жизнь, словно юный побег на могучем древе, – во мне текла кровь рода Долей. Я – остриё фамильной стрелы, вобравшее в себя мудрость дедов и прадедов, прочно осевшую в сердце, душе и разуме. На меня возлагали надежды, взращивая их, как драгоценный цветок.

Все мои уважаемые дедушки брали меня маленького на руки и, улыбаясь, повторяли: «Наш внучок – наша большая надежда!»

Глава 7. «Страшный вечер»

3 октября 1996 года.

Со дня моего рождения прошло 6 месяцев. Я рос не по дням, а по часам. (улыбаюсь*)

Чувствовал себя я хорошо, был активен и, как любой младенец, любопытен. Одаривал всех улыбками, в каждом родном лице видел отражение любви. Всех узнавал и всем родным был очень рад.

Ничто не омрачало безоблачное небо моей жизни, как вдруг, подобно грому среди ясного дня, обрушился недуг.

И я встал на хрупкую грань жизни и смерти...

Да, мы приближаемся к роковому дню. И сейчас станем его невольными свидетелями. Мы увидим, каким он был для меня, беспомощного младенца, и для моих родителей, на глазах которых я угасал...

Вечерний город, словно утомлённый путник, укрывался под пеленой хмурых туч, заставляя тёмные улицы медленно пустеть. Беспечный ветер, озорник и бродяга, хозяйничал на тротуарах, подгоняя стаи опавших листьев и трепля обветшалые объявления, еле держащиеся на столбах. Свинцовое небо роняло первые робкие слёзы дождя.

Вот куда-то спешит прохожий, кутаясь от ветра, и зонт, словно верный меч, зажат в его руке. Наверняка торопится домой, в тепло семейного очага, где его ждут любящие сердца.

Он шагает по главной артерии города – улице Советской.

Хм... Как же она изменится, когда я вырасту...

Сейчас, идя по ней, вспоминаю, как буду здесь бегать по утрам и вечерам, сквозь летний зной и зимнюю стужу. Как буду ловить на себе восхищённые взгляды прохожих, кутающихся в воротники тёплых пальто.

А вон там, видишь, как гордо вздымается памятник к небу?

Этот монумент труженику – символ нашего города, воплощение несломленной силы и духа. Он, словно радушный хозяин, встречает гостей, высоко держа пылающий факел, озаряя светом судьбы луганчан и согревая наши сердца теплом.

Конечно, улица преобразится до неузнаваемости, словно по мановению волшебной палочки...

Взгляни туда, в эту звенящую пустоту!

Скоро здесь, словно из небытия, вознесётся ввысь ещё один символ безграничной любви и благоговения – памятник «Божьей Матери», или, как с нежностью зовут его луганчане, «Луганской Богородице». Я словно сейчас помню тот день открытия в 2000 году, приуроченный к празднованию Рождества Христова.

А чуть поодаль ввысь устремится величественный собор «Умиление», его золочёные купола, словно молитвы, растворятся в небесах. Зрелище поистине завораживающее, захватывающее дух!

Небеса разверзлись, обрушивая на землю всё более яростный ливень. Нам никак нельзя позволить сырости сковать нас ледяными объятиями. Предлагаю ускорить шаг. В моём родном городе столько всего, о чём хочется поведать... но эти истории подождут.

Сейчас свернём с этой шумной артерии на тихие, неприметные улочки, где частные домики, прильнув друг к другу, мирно дремлют в объятиях золотой осени.

Вот и она, моя улица!

Улица МОПРа... (улыбаюсь*)

На этой улице я рос...

Именно здесь прошло моё детство... (задумавшись, улыбнулся*)

Здесь каждое дерево, каждый камень хранит частичку моей души, кусочек моего сердца.

То, что для стороннего взгляда – лишь унылая водоразборная колонка, щербатый бордюр, покосившийся забор, жалкий бурьян, протоптанная тропинка, для меня – живое эхо тысячи дней, россыпь мимолётных, драгоценных воспоминаний.

Не сосчитать, сколько жадных глотков утолили мы из этой колонки. В знойный день, когда пот градом катился по лицу, мы припадали к ней, и казалось, нет на свете воды вкуснее. (улыбаюсь*)

По этой потрескавшейся дороге, словно по морщинам земли, я преодолевал бесчисленное количество километров туда и обратно. Сначала – зыбкая колыбель коляски, затем – неуклюжий трёхколёсный скакун, а после – юркий двухколёсный вихрь. Колёса росли, обретая размер, а вместе с ними взрослел и я, чувствуя, как ветер свободы играет в моих волосах...

Для меня это не просто полотно серого асфальта и безмолвные дома. Это – нити моей жизни, сотканные в бесчисленное множество воспоминаний...

Здесь звучал звонкий смех игр, гуляний, гоняемого мяча...

и здесь же, помню, как я дрался, как в пыли скрежетала злость кулачного боя...

Несомненно, улица, взрастившая нас, двор, где расцветало детство, – самое дорогое и бесценное пристанище для сердца каждого. Где бы ни странствовала судьба, в каком бы городе или стране ни довелось жить, родные места навеки остаются тихой гаванью, согретой теплом воспоминаний. Так и для меня, они запечатлены в памяти самыми добрыми и яркими красками.

Конечно, здесь всё преобразится. Вот на этом пустыре, как по волшебству, вырастет кондитерская фабрика, откуда по округе поплывут дразнящие ароматы – хрустящее печенье, тающий шоколад конфет, соблазнительные торты... вся та восхитительная симфония вкуса, что по ночам сводит с ума, особенно если находишься на диете. (слегка улыбнулся*)

А вот и величественное здание, возвышающееся над суетой бренного мира, – гордость нашей медицины, оплот здоровья нации – одиннадцатая поликлиника. И да, всю жизнь у меня будут интересоваться о месте моего скромного обитания, и я неизменно буду отвечать: «В центре, возле одиннадцатой поликлиники...»

Этот ориентир, подножие храма Гиппократа, навеки пропишется в моей судьбе. (улыбаюсь*)

Эх, помню, как охранники, словно разъярённые псы, вечно срывались с места, чтобы прогнать нас, мальчишек, с этого лоскутка изумрудной травы под окнами поликлиники. Страх за целые стёкла и хрупкие саженцы был куда сильнее заботы о здоровье будущего поколения.

И пусть ни одно окно не пострадало от наших мячей, ни одно деревце не сломалось под натиском юного задора, тревога никогда не покидала стен этого угрюмого здания.

Каждый раз, ступая на газон с мячом, мы чувствовали себя преступниками, нас пронзало чувство вины, словно мы совершали что-то запретное. Казалось, в этой тишине было куда безопаснее тайком затянуться дымом сигареты или пригубить пиво из бутылки, чем нарушить покой окрестности звонким стуком мяча.

Но другого места для игры в мяч попросту не было.

Со всех сторон нас обступали серые стены частного сектора, молчаливые свидетели нашего «преступления», а гудящие артерии дорог пульсировали жизнью, чуждой нашей детской забаве. И мы шли на этот тихий, детский «криминал», обречённые на него, словно так было предначертано судьбой.

Так было всегда.

А вот и он, мой родной дом!

Мой любимый дом... (улыбаюсь*)

Взгляд на родные стены рождает в душе целый вихрь образов, чувств, калейдоскоп воспоминаний. Хочется замереть, уйти в себя, раствориться в этом потоке на несколько драгоценных мгновений...

Для меня мой дом – это... В двух словах тяжело ответить. Попробую из глубины...

Для меня мой дом – как родитель. Он, как и мои отец с матерью, знает меня с самого рождения. Знает меня настоящего...

С момента, как меня принесли сюда маленьким на руках, он молчаливо наблюдал, как я развивался и становился с каждым днём старше. Он был свидетелем всего, оберегая и укрывая меня, словно нежная длань, охраняя мой сон и саму мою жизнь.

В этом мире, где тьма не уступает свету, мой дом был моей тихой гаванью – моим убежищем. Лишь здесь я мог по-настоящему расслабиться и вдохнуть полной грудью воздух умиротворения.

Как лекарь лечит раны и болезни, мой дом каждый вечер лечил мою душу. А я, израненный в битвах воин, часто нуждался в его лазарете. Только вместо стрел и пуль в меня вонзались обиды от несправедливости, ядовитые слова и колючие поступки...

Мне была необходима перезагрузка, как и каждому человеку. И дом был для меня той великой силой, с которой ничто не могло сравниться.

Он бережно вытирал горькие слёзы, усмирял физическую и душевную боль, восстанавливал мои иссякшие силы и уносил в волшебный мир грёз и сновидений. Благодаря ему я встречал новый рассвет, полный энергии и вдохновения.

Мой дом – моя крепость, мой неприступный бастион. Мой остров чистоты и света, где нет места скверне. Моя живительная зарядка и мой невозмутимый покой. Единственное на свете место, дороже которого для меня ничего нет. Мой дом – обитель спокойствия и силы, теплоты и бесконечной любви!

Я считаю, что дом – это то святое место, где нет места раздорам, скандалам и гневным крикам... Да, без них, увы, не обойтись в жизни. Но всему есть мера. И всему есть закон!

И в нашем доме всегда чтился этот неписаный закон. Пусть не всегда безупречно, но каждый берёг его и без крайней необходимости этот «Рубикон» не переходил.

Итак, мой дом – это мой храм.

И этим всё сказано.

Мы сейчас находимся во времени, когда мои родители и недавно родившийся я только-только сменили наше место жительства. Ведь сначала мы жили на квартале Героев Сталинграда – там, где прошла вся юность моего отца.

В тесноте двухкомнатной квартиры, но в душевном единстве, жили мы вшестером: я, папа, мама, моя бабушка Наталья Васильевна, мой дедушка Валерий Игнатьевич и юная сестра отца, Вика (моя тётя), в ту пору ученица начальных классов.

Мы там жили, пока решался вопрос о нашем новом доме. Как только этот вопрос решился, мои родители, бережно взяв меня, четырёхмесячного младенца, переехали на улицу МОПРа, в дом, которому суждено было стать моей колыбелью, моей крепостью и моей любовью на долгие годы.

Кстати, именно тогда моим родителям подарили рыжего щенка – забавную помесь длинношерстной таксы.

Этот необычный подарок сделал знакомый семьи Долей – Николай Тимофеевич. Мои родители приняли крошечный комочек, даже не представляя, что берут в дом невероятно преданного друга и полноправного члена семьи, которого мы будем безмерно любить и уважать.

Щенок был совсем маленьким. Его слишком рано оторвали от матери, лишив материнской ласки и тепла. И это оставило глубокий след в его душе. Слишком рано он познал утрату самого святого...

Первые дни он сильно тосковал, скулил, не понимая, где он, где его мама, братики и сестрички. И тогда моя мама нежно прижимала его к своей груди. Лишь тогда этот солнечный комочек успокаивался и крепко засыпал, прикрывая лапками свои уставшие глазки.

Отталкиваясь от отчества Николая Тимофеевича и от того, что у лучшей подруги моей мамы родился мальчик, которого назвали Артёмом, но чаще ласково звали Тёмой, как-то само собой и родилось имя для щенка – Тёма.

Как и меня, так и подаренное моим родителям маленькое солнечное чудо, этот дом принял с распростёртыми объятиями и добродушной улыбкой.

Моя мама с первых дней дала солнечному чуду понять, что это его любимый дом, его крепость и верный приют.

Ведь сейчас этот могучий дом оберегает его сон, его хрупкую жизнь... Но пройдёт совсем немного времени, и уже он, окрепший и возмужавший, будет стоять на страже этого дома, его чести и покоя.

Поначалу Тёма был неуклюж и слабенько стоял на лапках. Впрочем, как и каждый, кому недавно была оказана великая честь – быть приглашённым в этот мир.

Поэтому миска с молочком претерпевала бесконечные курьёзы. В неё то вставали лапками, то эти же лапки предпринимали отчаянные попытки перевернуть её, выплёскивая содержимое на пол. А иногда, потеряв равновесие во время трапезы, в неё могли и вовсе плюхнуться носом в молоко. (улыбаюсь*)

Но это был естественный процесс, ведь именно так Тёма постигал основы самостоятельной жизни, проходя через неуклюжесть и неминуемые падения. И каждое такое испытание делало его только сильнее!

Моя мама всегда была рядом, и вместе с ней он учился кушать, пить, и смотреть на этот мир уверенным взглядом.

Если бы Тёма умел говорить на человеческом языке, то не было бы ни малейших сомнений, что мою маму он называл бы тоже мамой – с нежностью и трепетом произнося это самое важное для каждого слово, дороже которого нам никогда не найти во всём этом мире!

Каждый день он чувствовал себя любимым.

И что у него есть мама. Настоящая, любящая. Как у всех...

Каждый день его согревало это чувство любви, чувство, которого он, казалось, был лишён.

Ведь как это важно, когда у тебя есть мама...

Как это важно – знать, что где-то есть человек, для которого ты – целый мир!

Знаете, порой жизнь человека не стоит и одной строчки. Бывает, жизнь человека тонет в серости будней, не оставляя после себя даже слабого отблеска; она угасает, не оставив и следа, словно промелькнувшая тень, словно мимолётное дуновение ветра в бескрайней степи...

А вот про эту собаку – можно написать целую книгу!

Блуждая по извилистым тропам собственной жизни, я неизбежно коснусь и его судьбы, истории, заставляющей содрогнуться от осознания истинной цены любви и бездонной глубины преданности...

Глава 8. «На грани жизни и смерти»

Яркий свет горит в окнах моего дома, словно маяк, зовущий сквозь время. Давайте же подойдём ближе и украдкой заглянем в эту мерцающую реальность...

С каждым шагом навстречу прошлому волнение нарастает, словно тихая буря, вызывая лёгкую дрожь в теле. Я ведь знаю, свидетелями чего мы станем...

Сквозь призрачную пелену дождевых слёз, бегущих по оконному стеклу, робко проступает силуэт родного дома. Мерцающий огонёк спальни, словно маяк надежды в бушующем море непогоды, смутные очертания гостиной, где полумрак укрывает диван – вечного страдальца под когтями наших пушистых мурлык. (слегка улыбнулся*)

И молчаливый экран старенького чёрно-белого телевизора, доброго, но хмурого свидетеля вечности, хранящего в себе отблески минувших наших дней...

А вот и мои родители! Молодые, полные жизни и невероятно красивые! И эту красоту, конечно же, унаследовал и я. (смущённо улыбаюсь*)

Ведь Доли не умеют быть некрасивыми! И дело тут вовсе не во внешности. Душевная красота озаряет всё вокруг, с лёгкостью затмевая любые незначительные недостатки.

Меня воспитывали так: «Красота начинается в душе, и когда она расцветает там, свет её непременно отразится и в лице, и в теле!»

В лицах моих родителей мы видим глубокое волнение, на их сердцах застыл камень тревоги. Мы с тобой становимся свидетелями неспокойного времени, времени суровых испытаний, требовавшего не просто решительных действий, но и безупречно верных решений – решений, от которых, казалось, зависела судьба всего мира.

Как я уже говорил, вопреки тяжёлым родам, я появился на свет крепким и здоровым. Ничто не предвещало беды. Но внезапно что-то пошло не так...

В мамином дневнике, словно застывшие капли времени, сохранились записи о моих первых месяцах:

9 июля 1996.

Начал спать на животе, вес составляет 5,3. рост – 61.

Сделали первую прививку.

На месте не лежит, переползает.

Когда хочет кушать, пускает слюни.

17 августа.

Узнаёт всех, улыбается, хватает за руку, показывает язык.

13 сентября.

Весит 5,5. Плохо набрал вес.

Становится на вытянутые руки и лежит.

Фотографировали.

17 сентября.

Ходили на контрольное взвешивание. Набрал 6,2. Сделали укол и капельки от полиомиелита.

Читая эти строки, я понимаю: 9 июля, мне сделали прививку. Быть может, именно это, а может, и нечто иное, повлияло на мой вес. А спустя два месяца, последовал новый укол и горькие капли от полиомиелита.

И вот, спустя пятнадцать дней, меня накрыла волна недуга. Температура взлетела вверх, словно воздушный змей, уносимый порывом ветра...

Мама пишет: вероятно, высокая температура из-за зубов, десна совсем красная.

Температура становилась всё выше:

2 октября – температура 38,8.

3 октября – 39,4.

И сейчас я, шестимесячный малыш, находился на грани жизни и смерти, отчаянно сражаясь за каждый вдох. Врачи скорой, словно белые ангелы, склонились надо мной, произнося неутешительные слова.

Жар в 39,4 градуса сковал меня, словно цепями. Я лежал неподвижно, состояние было тяжёлым. В глазах родителей отражался ужас, отблескивающий тревогой и бессилием в зрачках.

С каждой минутой эта лихорадочная битва становилась всё яростнее, а моё состояние неумолимо ухудшалось, погружая в пучину изнеможения.

Мой отец как мог успокаивал мою маму.

Так было и тогда, когда ледяной вердикт врачей из женской консультации обрушился на них. И вот, спустя совсем немного времени, снова для моих родителей выпадает тяжёлое испытание...

Нет зрелища, что опалит душу горче, чем видеть, как угасает свет в глазах собственного ребёнка, как трепещет его жизнь, словно пламя свечи на ветру.

Несложно представить, какой ад бушевал в душах моих родителей. Возможно, в тот день судьба готовилась поставить точку. Возможно, в этот день всё должно было закончиться...

Но мой организм изыскал в глубинах себя неведомые силы – жить, бороться, цепляться за ускользающую нить бытия. И эта яростная, отчаянная схватка с подступающей тьмой недуга выковала меня, сделав сильнее!

Я ощутил всей своей душой леденящее прикосновение этого страшного испытания, словно тяжёлая рука судьбы опустилась на моё хрупкое плечо.

И, конечно, я считаю, что мой отец принял правильное решение...

Врачи, словно зловещий хор, выносили приговор: «У ребёнка ацетоновое состояние. Критически высокая температура – смертельная угроза для столь юного организма. Длительный жар необратимо повредит мозг…»

Время сочилось сквозь пальцы, как ускользающий песок...

Но отец, непреклонный, как скала, с твёрдостью написал отказ от госпитализации и медикаментозного вмешательства.

Шаг, исполненный отчаянной смелости, груз ответственности, непомерный для одного человека. В тот миг в его руках была моя судьба.

Мой отец принимал серьёзное решение, от которого зависела моя жизнь...

Жизнь, закалив отца в горниле потерь и страха смерти, наделила его несгибаемым характером. И в этот решающий момент он не дрогнул, проявив ту силу духа, что выковывается лишь в огне испытаний.

Мама, в своей бездонной любви и безграничном доверии, трепетно внимала каждому его слову.

Твёрдое слово мужа было для неё законом, незыблемым, как скрижали.

Отец полностью меня раздел, а на ноги надел тёплые носочки. Таблетки и уколы делать не разрешил, дав согласие только на жаропонижающие свечи с парацетамолом.

Отец был ярым противником таблеток и уколов. Всё, что связано с больницей, его всегда очень напрягало. И дело было вовсе не в неуважении к людям в белых халатах, этим самоотверженным героям, посвятившим себя врачеванию и спасению человеческих жизней.

Просто в глубине его души жило недоверие к тем, кто прикрывается их благородством...

В нашем мире очень много лжи. Он просто пропитан ею.

И от этого так сложно довериться хоть чему-то. Именно поэтому отец с таким упорством отвергал таблетки и уколы, видя в них не спасение, а искусную и опасную иллюзию добра.

Советский выдающийся хирург, академик, философ, врач и писатель Николай Михайлович Амосов говорил:

«Не надейтесь, что врачи сделают вас здоровым.

Они могут спасти жизнь, даже вылечить болезнь, но лишь подведут к старту, а дальше, чтобы жить надёжно, полагайтесь на себя. Я никак не приуменьшаю могущество медицины, поскольку служу ей всю жизнь. Но также знаю толк в здоровье – теоретически и практически.

Более того: бойтесь попасть в плен к врачам!

Порой они склонны преувеличивать слабости человека и могущество своей науки, создают у людей мнимые болезни и выдают векселя, которые не могут оплатить.

Помните, врачи лечат болезни, а здоровье нужно добывать самому. Здоровье лекарствами не добывается. Только тренировкой, упражнениями, нагрузками. И работой, терпением к холоду, жаре, голоду, утомлению».

Даже когда боль скручивала моего отца в узел, когда голову словно раскалывал молот, он не притрагивался к таблеткам. Головные боли преследовали его с детства, а бурная, ветреная молодость лишь подлила масла в этот беспощадный огонь.

В юности он запомнил слова пожилого доктора, печально качавшего головой: «Это сейчас вам весело, пока молодые, а в будущем это всё аукнется… будут большие последствия».

Так и случилось. Пророческие слова доктора врезались в память отцу на всю жизнь...

И хотя старая боль, не желала отпускать, новая, острее кинжала, накатывала всё чаще. Отец научился не бежать от неё, а идти ей на встречу. Боли, словно чуткий барометр, реагировали на перемены погоды, на скачки давления, на дыхание ветра и порой становились невыносимыми, заставляя безмолвно кричать и метаться от нестерпимого, безжалостного издевательства.

Тогда отец уходил в свою комнату, в тишину и темноту, сливаясь с болью воедино. Стиснув зубы, он мог так пролежать день и ночь.

Таким образом, отец овладевал аутотренингом, научился контролировать своё физическое и психическое состояние с помощью самовнушения и концентрации, чувствуя каждую клеточку своего организма.

Именно эта способность, умение растворять напряжение в тишине расслабления и собирать себя воедино из осколков, помогли ему не сломаться даже в самые кромешные периоды жизни.

Да, к этому он пришёл не сразу. В юности и даже во взрослом возрасте он, как и многие, пил таблетки, не представляя жизни без них...

Со временем боль становилась всё более неукротимой, и таблетки перестали приносить облегчение. Тогда его мама, Наталья Васильевна, сказала: «После таблетки нужно лечь, расслабиться, и тогда боль отступит».

И действительно, он заметил: даже приняв лекарство, становилось легче лишь в тишине и покое. Иначе боль не отпускала.

Однажды, не найдя под рукой таблеток, он решил попробовать то же самое, но уже без них. И постепенно головная боль начала утихать. Правда, это происходило не мгновенно – требовалось время, чтобы боль отступила.

Чем чаще отец пытался совладать с болью своими силами, тем быстрее ему это удавалось. Со временем организм словно научился находить противоядие, преодолевая боль без посторонней помощи.

Оказалось, можно обходиться без таблеток, не нанося вреда своему здоровью, ведь, спасаясь от одного, мы часто жертвуем другим.

Мой отец на собственном примере доказывал силу человеческого организма, его мощнейший потенциал, необъятные возможности – даже когда кажется, что выхода нет, организм находит выход.

Всё это придавало его словам особую силу, ведь каждое слово было подкреплено делом, испытаниями и болью.

Отец с тревогой думал, как отзовётся моё измученное тело на уколы и таблетки. Не станет ли это вмешательство тем самым, последним, погребальным аккордом в симфонии моего лечения?

Этого финала он страшился больше всего.

Поэтому, когда его слова, словно удар грома, раскололи тишину: «Таблетки сыну не давать, и уколы делать запрещаю!» – моя мама ему безгранично доверилась.

Когда мой отец с твёрдостью отказывался от лекарств, собственноручно выводя отказы врачам, в этом чувствовалась непоколебимая его вера во внутренний потенциал моего организма.

В этот день, можно сказать, отец посвятил меня в веру – веру в себя!

Это опасное испытание стало естественной и великой прививкой для моего растущего организма – преодолевать болезни без внешнего вмешательства.

Нельзя отрицать всемогущество медицины, великой силы, способной вернуть к жизни. Порой она становится единственным якорем спасения, единственным путём к выздоровлению. Иногда это необходимо. Иногда без этого невозможно.

Но как часто бывает, что лекарства становятся лишь катализатором болезни, последним, смертельным прикосновением.

Я считаю, что каждый должен прислушиваться к шёпоту своего сердца, к потребностям собственного тела, к внутреннему голосу, который укажет верный путь.

В мире бесконечных мнений и советов лишь ты один знаешь истинные желания своего организма. Сколько людей, столько и неповторимых вселенных внутри...

Мой отец жил, ведомый внутренним компасом. Он не мог поступить иначе, не мог предать голос интуиции.

В этом и заключалась суть моего отца: в доверии к внутреннему чутью, к невидимой нити, связывающей его с мирозданием.

Он внимал советам, но последнее слово всегда оставалось за ним. Даже если его решение шло вразрез с общепринятым, он оставался верен себе.

Нельзя сказать, что он был непогрешим. Интуиция, как и любой проводник, может заблуждаться. Порой мы с горечью вспоминаем отвергнутые советы, а иногда проклинаем их, доверившись слепо.

Да, иногда отец ошибался, как и все. Но часто были моменты, когда его несгибаемая уверенность спасала от неминуемой беды...

И, вглядываясь в прошлое, я понимаю: отцовское решение было верным. Вопреки твёрдым заверениям врачей о неминуемой гибели без медикаментозного вмешательства – я выжил!

Так продолжалось и в последующие годы...

Врачи, словно зловещие пророки, то и дело обрушивали на моих родителей лавину мрачных предсказаний о неминуемых последствиях каждой, даже пустяковой болезни. Но, вопреки их зловещим пророчествам, я раз за разом вырывался из цепких лап недуга. Был даже период, когда родители махнули рукой и перестали водить меня в детскую больницу. Просто не было смысла: казалось, все хвори, напуганные моей неистребимой живучестью, разбежались прочь, оставив меня в покое, словно неприступную крепость. (улыбаюсь*)

Отец научил меня обходиться без таблеток и уколов, передав мудрость, которую сам впитал от своего отца, Валерия Игнатьевича. Они оба, словно древние алхимики, постигали тайны трав, посвятив этому познанию целую жизнь.

Помню, как мы с отцом бродили по залитым солнцем полям, собирая диковинные растения. Он рассказывал мне об их таинственных свойствах, предостерегал от ядовитых, учил распознавать живительные травы, объяснял о целебных дозах и способах заваривания, дабы изгнать недуг.

Это был целый университет природной мудрости, где я, затаив дыхание, постигал азы целительного искусства. Отец многому меня научил, открывая тайны, сокрытые в сердце самой природы.

Для меня стало естественным делом полагаться на силу природы и обходиться без больниц. Это знание впиталось с молоком матери, стало частью меня. Но для большинства людей такой подход – нечто диковинное, почти колдовство, что-то непонятное, чуждое, словно шёпот древних трав, доносящийся из далёкого прошлого.

Поэтому я давно привык к лёгкой тени удивления, скользящей по лицам, когда выясняется, что я живу без лекарств, без таблеток. Я стараюсь к этому относиться спокойно. Для меня это уже стало естественным. (слегка улыбнулся*)

Я считаю, что природа – ювелир, чьё мастерство непостижимо для человеческого разума. Её мощь настолько велика, а гармония настолько совершенна, что глубокое погружение в её тайны граничит с безумием.

Нельзя вторгаться в её владения. Нельзя ставить себя выше неё – нашего создателя. Она не терпит пренебрежения.

Природа сотворила идеальную скульптуру, истинный шедевр! Вложив в человека всю свою силу и безграничную любовь. Наш организм настолько могуществен, что способен на невозможное. Но есть одно условие. Закон. В него нужно верить!

Без веры даже неисчерпаемый потенциал увядает, словно цветок без солнца... Но стоит вере вспыхнуть в сердце, и дух восстанет из пепла, подобно фениксу, воспаряющему ввысь!

Так вот, мой отец верил!

Он верил как никто и никогда, особенно в меня...

Его вера была не просто сильна, она была всеобъемлюща, словно невидимый щит, дарующий жизнь и волю к борьбе!

Отец не раз принимал решения, исполненные мудрости и значимости, решения, навсегда запечатлевшиеся в моей памяти и вызывающие безмерное уважение. Ведь именно в горниле испытаний, в час, когда тьма сгущается над головой, и проявляется истинная сущность человека, его несгибаемое «Я».

За свою жизнь отец не единожды демонстрировал крепость духа и несокрушимый характер. В моменты, когда атмосфера накалялась до предела, когда неопределённость, словно липкий туман, окутывала разум, когда страх и паника готовы были захлестнуть, он, словно маяк, уверенно направлял нас к верному решению. Эта способность, этот дар предвидения, вызывает во мне благоговейный трепет и глубочайшее уважение.

Ведь как важно в этом огромном, хаотичном мире принять среди миллионов путей тот единственный, верный!

Я безмерно счастлив, что у меня такой отец!

А вот и он...

Выйдя во двор и взглянув в тёмную, бездонную пропасть неба, мой папа ещё не знал, что всё будет хорошо. Но это «хорошо» – лишь далёкий призрак будущего. Сейчас же он пребывал в состоянии, которое не поддаётся описанию. На его глазах, словно тающий воск свечи, угасал маленький сыночек...

Мужские слёзы, обжигающе солёные и горькие, ласкал пронизывающий ветер, смешивая их с колючими и холодными каплями дождя...

Глава 9. «Тата»

Страшная ночь отступала под натиском первых лучей солнца. Тьма, склонив голову, пятилась, сохраняя на бледном лице злобную усмешку. Казалось, будто всё пережитое было лишь кошмарным сном...

На горизонте рождался свет, постепенно заливая городские улицы и скверы золотом. И вместе с ним свет улыбками расцветал на лицах моих родителей.

Судьба не отпускала мою руку, а лишь крепче сжимала мою ладонь, шепча на ухо заветные слова: «Ты будешь жить!»

4 октября вновь напомнит о себе лёгкой температурой, но она быстро отступит, унося с собой все страшные дни...

И на смену им придут солнечные рассветы моего счастливого детства!

Один день сменялся другим, сплетаясь в нескончаемую нить, сотканную из любви, заботы и неусыпного внимания. Я рос, словно росток, тянущийся к солнцу.

Мир вокруг был полон диковинок. Мне всё было интересно, и я внимательно за всем наблюдал, жадно впитывая каждое мгновение, каждое впечатление. Всё хотелось потрогать, попробовать на вкус, проникнуть в самую суть вещей.

Я познавал окружающий мир, всё ощупывая и пробуя на вкус, удивляясь тому, что для взрослых давно стало обыденностью, восхищаясь тем, на что, повзрослев, перестану обращать внимание.

Вместе со мной рос и Тёма. Наша дружба зародилась с первого взгляда, с того самого момента, когда наши глаза впервые встретились. Первая встреча... Она началась с долгого, пытливого разглядывания друг друга.

Мы, словно два маленьких исследователя, зачарованно смотрели друг на друга своими крохотными глазками, по-детски наивно и бесконечно изучающе. Я выглядывал из своей кроватки, а Тёма, наоборот, настороженно заглядывал в неё, пытаясь разглядеть, что за чудо там такое притаилось. (улыбаюсь*)

Время неслось стремительно, мы становились старше... Животные ведь растут быстрее, чем люди, и мой четвероногий братик развивался стремительными темпами, превращаясь из озорного щенка, ещё вчера грызшего комнатные тапки, в мудрого наставника и в каком-то смысле в дядю, смотрящего на меня с отеческой заботой.

«Тата»... Так я его звал. (улыбаюсь*)

Да, именно так, по-детски лепеча, в раннем детстве я обращался к Тёме. В этом «Тата» звучала вся нежность, вся любовь, весь трепет нашей зарождавшейся дружбы. Это слово было паролем, ключом к общему миру.

Но моё детство продолжалось, а детство Тёмы, рыжего щенка с короткими лапками, подходило к концу. Он возмужал, и, как любому дворовому псу, ему предстояло узнать тяжесть цепи, заменить тепло печки на одиночество дворовой будки.

И трудно не согласиться с тем, что мало найдётся в мире тех, кто хоть раз не ощутил на себе давящую тяжесть цепи, не испытал её гнетущее предназначение.

И чьи же глаза, как не собачьи, лучше всех знают, что это такое...

Беззаботная щенячья пора миновала. Впереди – новый этап, крест, который предстоит нести до конца: быть преданным до последнего вздоха хозяевам, стать защитником своего дома!

Это значит – жить под маленькой крышей своего сторожевого домика, сворачиваться калачиком в холод и стужу, высунув нос из будки, ловить языком изящные снежинки. Прятаться от проливных дождей, надеясь, что крыша выдержит натиск стихии и не даст промокнуть. И когда нахлынет волна тоски, помнить: завтра солнце обязательно прогонит тучи...

Жить в предвкушении горячей трапезы, пускать слюну от одной мысли о сочной косточке, обглоданной до блеска. Летом изнывать от жары и жажды, томиться на солнцепёке, мечтая о глотке прохладной воды.

Засыпать, глядя на россыпь звёзд в ночном небе, пытаясь разгадать их мерцающую тайну. Каждый день тоскливо выглядывать из будки, ожидая возвращения хозяев. И думать, думать... Времени для этого будет предостаточно. Конечно, по-своему, по-собачьи...

И засыпать, как и полагается дворовому псу, чутко прислушиваясь к каждому шороху, держа ухо востро и периодически приоткрывая один глаз. Нести свою вахту днём и ночью, не уставая лаять на каждого чужака, приближающегося к забору.

А во снах, вздрагивая лапками в глубокой дрёме, бежать, бежать... куда-то далеко-далеко навстречу солнцу. К заветным грёзам, где нет оков...

И вот он, первый день...

День, когда теряешь свободу.

Каково это – из объятий тепла и заботы, где каждый миг был наполнен играми и лаской, вдруг оказаться в тисках неизвестности? Вчерашний рай растворяется в стремительной череде событий, смысл которых ускользает от понимания. Хвост, привычно вилявший от радости, замирает, глаза, полные преданности, ищут в родных лицах ответы...

И вот ты по привычке привстаёшь на задние лапки, всем своим маленьким телом стремясь ввысь, к заветной груди любимых хозяев. Знаешь, что не дотянешься, но неудержимое желание коснуться их, дотянуться до самой души, обнять по-человечески крепко, по-собачьи преданно лизнуть в лицо, сильнее тебя.

Это неутолимая жажда любви, бьющая ключом в твоём маленьком, но таком горячем сердце!

Но внезапно неведомая сила обрывает твой счастливый порыв, приковывая к земле, сдавливая шею, лишая свободы. Холодная дрожь пронзает тело! В сознание прокрадывается осознание... Рой мыслей, как стая встревоженных птиц, мечется в голове.

Изумлённый, полный боли взгляд обращён к хозяевам, немой вопрос, разрывающий душу, застыл в карих глазах...

Но в ответ – лишь тень печальной улыбки. Хозяева отворачиваются спиной к тебе и, открыв дверь, уходят в дом. А ты, словно прикованный, ещё долго смотришь им вслед, не в силах поверить в случившееся.

Все мы бредём по лабиринтам времени, оставляя за спиной обжитые комнаты прошлого. Порой сердце сжимается от боли при переходе в новую реальность, когда приходится прощаться с уютным старым миром. Но этот переход неизбежен, словно течение реки, не спрашивающей нашего согласия.

Взросление – безжалостный скульптор, отсекающий вчерашние увлечения. Соски, куклы, машинки... они остаются лишь тенями в памяти. Мы вырастаем из детской одежды, как деревья из тесных горшков, примеряя на себя новые, взрослые одеяния.

Жизнь – это река, неустанно несущая нас вперёд. Вместе с ней движется всё сущее. И потому так мудро звучит предостережение: «Цени то, что имеешь, ибо и это однажды исчезнет».

Вот и в жизни Тёмы настал момент, когда нужно было переходить на новый этап. Как ни горько было расставаться с беззаботным щенячьим возрастом, с обжитым, таким уютным уголком у печки, пришла пора оставить позади милые сердцу воспоминания.

Это означало проститься с днями, сотканными из неги и безмятежности, расстаться со свободой, такой сладкой на вкус, и смириться. Принять жизнь такой, какая она есть, ведь ничего изменить нельзя.

Нельзя... Но есть в нашем мире избранные!

Те, кто во мраке густом, словно крошечный огонёк, начинают свой путь, и свет их становится тем ярче, чем плотнее тьма.

И Тёма был из числа тех немногих, кто дерзко восставал против устоявшихся правил и придуманных законов.

И разгоралась отчаянная битва за свободу!

Извиваясь и выкручиваясь в немыслимых позах, он в исступлении бросался из стороны в сторону. До крови натирая и раздирая шею, словно дикий зверь в капкане, он чувствовал боль, пронзающую до костей и вырывающуюся наружу яростным оскалом. Неистовый бой с неволей продолжался – с цепью, впившейся в плоть, словно ядовитый змей.

Эта дуэль упрямого характера с холодной, безжалостной сталью – как отчаянное сопротивление неминуемому, неизбежному.

Жизнь цинично усмехается, глядя на таких, как он, ведь скольких она сломала, заставила смириться с уготованной судьбой – вечно жить на цепи.

Борьба не утихала... Упорная, неумолимая, словно сама настойчивость восстала против оков, звенящей песней свободы в предрассветной тиши. Ибо только настойчивость побеждает цепи!

И вот, с оглушительным лязгом, словно раскол небес, железная цепь, вековая свидетельница рабства, рвётся, обрывается! Этот звук – не просто звон металла, это торжествующий крик свободы!

Для Тёмы этот триумф стал бесценным уроком. Он познал сокровенную мощь терпения и несгибаемой воли. Отныне это знание – его нерушимая броня, сокровище, которое никто не сможет похитить.

Изнеможённый, но непобедимый, он склоняется над миской с водой и жадно утоляет мучительную жажду...

Он совершил невозможное, сделав его возможным!

Даже беспощадная судьба, обычно глухая к мольбам, не может скрыть восхищения перед силой такого духа!

В отличие от многих своих побратимов, сломленных и покорных, Тёма сотворил чудо. Он вырвал свободу из цепких лап неволи! Завоевал то, за что стоит сражаться до последнего вздоха...

Очередные попытки забрать свободу обернулись лишь тем, что железная цепь будет обречена ржаветь в пыльном углу сарая, покрываясь паутиной.

Больше Тёму на цепь никто не посадит. Пройдёт время, и все уже позабудут о том, что когда-то были попытки лишить его свободы. Ведь до последнего своего дня он будет вольным, как ветер!

Идя по тихим улочкам частного сектора, за высокими заборами слышатся надменные рычания породистых псов. В их грозном лае чувствуется сила и мощь, но они всю жизнь сидят на цепи...

Тёма же не просто избежал цепи, он обрёл право на кров и тепло домашнего очага. И даже повзрослев, он по-прежнему сворачивался калачиком у печки, на своём любимом месте.

Пусть грязные лапы и оставляли следы на полу в дождливую пору, никто не роптал, никто не ленился лишний раз помыть пол. И даже мысли не возникало прогнать его. Ведь Тёма – не просто пёс, он – полноправный член семьи. Наш дом – это его дом.

Как я сказал, Тёма был волен, как ветер, и неудержим, словно горный поток!

Однажды дедушка Валера, пробираясь сквозь пёструю толпу центрального рынка, нос к носу столкнулся с Тёмой. Встретил, как встречают старого приятеля, – неожиданно и радостно.

– О, Тёма! Привет! А где твои? – удивился мой дедушка, решив, что мы с ним вместе пришли на рынок.

Но мы были дома. Тёма, как всегда, бегал сам по себе, занятый какими-то своими важными собачьими делами. Да, Тёма был у нас парень деловой! (улыбаюсь*)

Он пропадал из дома на целые недели, растворяясь в тумане неизведанных дорог. Первое время нас бросало то в жар, то в холод от тревоги, потом привыкли, но в сердце всё равно занозой сидело тихое, ноющее волнение. Так было всегда...

А после своих великих странствий, изрядно утомлённый, слегка запачканный дорожной пылью и порой украшенный боевыми отметинами, он возвращался домой, где его встречали как героя с почестями и, конечно же, с причитаниями: «Тёма, Тёма, ну где же ты пропадал, окаянный?»

А Тёма, уставший, но довольный, вилял хвостом и, ступая чинно, направлялся к своему любимому месту у тёплой печки. Свернувшись там уютным калачиком, он проваливался в глубокий сон, отсыпаясь за все дни отсутствия...

Мой отец скажет про него так: «Он был путешественником в вечном поиске... С огромной тягой к жизни и свободе!»

Казалось, сама жизнь упорно ковала из Тёмы наглеца!

И да, Тёма был нагл, порой вызывающе нагл...

Но нет, не по отношению к нам. Конечно же, не к нам.

С нами он являл собой воплощение мужественности: невозмутимо спокоен, несокрушимо мягок.

Не раз я, маленький, играясь, тянул его за тёплое ухо, лепеча: «Та-та, тата...» – и уголки моих губ ползли вверх в улыбке. А он лишь сонно, лениво приоткрывал один глаз, всеведущий, всепомнящий, будто хранил в себе тайну: наследник – это всё! Жизнь, которую ему дано оберегать.

Тёма был нагл по отношению к жизни. А она, капризная королева, обожает таких наглецов!

Ибо разумная дерзость – вторая половина счастья. Глупая же скромность – лишь тихая могила для мечтаний.

Тёма хоть и был маленького телосложения, но характер у него был железный. Он был без какой-либо именитой родословной, но в его крови текла смесь охотничьей породы – длинношерстной таксы. Он был настоящим охотником с душой и с сердцем бесстрашного воина!

С первых дней жизни он осознал, что, не показывая свою силу, никто за добродушные глаза уважать не будет. Особенно если перед ними какой-то рыжий малыш. Поэтому оскал на улице становился всё злее, а внутренний дух – сильнее!

С непостижимой наглостью он внедрялся в любые стаи: уличные пёсьи шайки, где в мгновение ока становился непререкаемым лидером! Он был королём города, все улицы которого знали его твёрдый след.

С той же наглостью он съедал всё из мисок, невозмутимо забегая к соседям в чужой двор, в котором жил высокий и мощный пёс по кличке Босс!

И по этой грозной кличке можно примерно представить морду этого Босса, когда однажды, пробуя зайти и в наш двор, Тёма оскалил свои клыки, дав понять, что гостем ему в этом доме никогда не бывать!

Всё это случилось, когда соседка разговаривала с моей мамой у калитки. Заметив происходящее, тёть Галя взмахнула руками: «Ну и ну! Это что же получается? К нам, значит, ходит – всё съедает... А нашему – табу, вход воспрещён!»

Тёма и Босс были как бы друзьями. Тёма никогда не доводил дело до серьёзного боя. Он заставлял уважать сильного и мощного соседа своим характером. И Босс, остерегаясь, понимал, что Тёма будет драться до конца...

Да, эта особенность характера очень важна в жизни: драться или же бороться до конца. Быть до конца... Лишь избранные могут выстоять, и не сломаться. Тёма был одним из них...

Когда приходишь в этот мир незначительным, сама жизнь вынуждает выстраивать оборону против натиска тех, кто крупнее и сильнее. Либо покориться, преклонив колени перед их мощью.

Тёма не был рождён богатырём.

И не овчаркой, чья шерсть лоснится под солнцем...

Не ротвейлером, чья мощь заставляет трепетать землю...

Не питбулем, чья ярость закована в сталь мускулов...

Нет. Он явился на этот свет небольшой собачкой, в мир, где исполины вершат судьбы и диктуют свои суровые законы.

И однажды один из них нападёт на нашего Тёму...

Моя мама навсегда сохранила в памяти тот леденящий кровь миг, когда московский водолаз, словно хищник из глубин, ринулся на него...

Тёма в сравнении с этой угольно-чёрной громадой, агрессивной породой исполинских собак, выведенных для службы в суровых условиях советской армии, казался утлой лодочкой, столкнувшейся с безжалостной мощью «Титаника» в бушующем океане!

Всё это случилось у самых ворот нашего двора. Хозяин пса, словно поддавшись злому умыслу, отпустил поводок. Когда чёрная лавина обрушилась на нашего Тёму, он лишь суетливо пытался отозвать своего питомца, будто заранее зная, что это бессмысленно. Ведь если водолаз вцеплялся в жертву, остановить его было практически невозможно. Та суровость и звериная злоба, что годами взращивались в этой породе, в конечном итоге и погубили её. Программу разведения закрыли ещё в 80-х, поскольку из-за врождённой агрессии эти гиганты не проходили сертификацию.

Тёма, наш верный страж, никогда не подпускал чужаков к забору. И пусть даже это был грозный московский водолаз. Он готов был стоять насмерть, защищая свой дом, свою территорию.

Услышав смертельную схватку, моя мама, словно львица, ринулась на защиту Тёмы, бросившись навстречу этому огромному пушистому кошмару. Но казалось, что и её усилий недостаточно. Секунды решали всё. Окровавленный, но непокорённый, Тёма не собирался сдаваться. Даже когда силы были не равны, он не думал прятаться за забор.

Мама была потрясена безответственностью хозяина водолаза. Не теряя ни мгновения, она схватила во дворе железный прут и, выскочив за ворота, отчаянно принялась лупить здоровенного пса по голове, вкладывая в каждый удар всю свою ярость и страх!

Хозяину надменного пса, разумеется, это не понравилось.

Гневная перебранка вспыхнула, как сухой хворост, но это был лишь отголосок битвы, уходящий вдаль. Главное, что атака была отбита! Тёма не только остался жив, но и ещё больше укрепил свой авторитет, заслужив наше безграничное восхищение и любовь!

Глава 10. «Мои первые шажки»

Жизнь неумолима в своей поступи – она взывает к подъёму, заставляет подниматься!

Каждый из нас прошёл сквозь горнило тех самых этапов, о которых пойдёт речь. Этапы эти, на первый взгляд, просты... Вернее, кажутся простыми сейчас, с высоты прожитых лет. Но когда мы плыли в безбрежном океане детства, они были великими, непомерно тяжкими испытаниями!

Первые шаги, первые бастионы, взятые нами на пути познания мира – те рубежи, которые мы все с вами давно преодолели, и которые утонули в дымке далёких воспоминаний...

Они погребены под толщей прожитых лет, почти стёрлись из памяти. Но как же они важны! Ведь это не только наши первые шаги, но и первые робкие звуки, складывающиеся в слова, в этом новом, неизведанном мире.

Ибо всё начинается с малого, с едва уловимого. Всё великое произрастает из мельчайших зёрен.

Каждый из нас поднимался. Сама природа, словно заботливая мать, шептала: «Нужно вставать!»

И мы, повинуясь её тихому призыву, начинали неуклонное движение к своей заветной цели, день за днём сокращая разделяющее нас расстояние.

Стремился к ней, конечно, и я! (слегка улыбнулся*)

Сначала робко, словно слепой котёнок, ладошками ощупывал мир, боясь спугнуть его тишину. Потом, как неуверенный жеребёнок, впервые вставший на дрожащие ноги, покачиваясь, поднимался на четвереньки. А освоив и эту премудрость, упрямо тренировался сидеть, гордый своим маленьким достижением, озаряя всё вокруг лучезарной улыбкой, словно спрашивая сам у себя: «Видят ли мои родные люди мои победы?»

Да, конечно, видят!

Мои родные и любимые люди всегда были рядом со мной, они были моим незримым оберегом, разделяя со мной не только каждую победу, но и горечь падений, поражений. В моменты отчаяния их слова утешения звучали тихим шёпотом, а заботливые тёплые руки вытирали мои горькие слёзы. Они поддерживали меня и верили, что у меня всё получится!

Всё происходит не вдруг, не по мановению волшебной палочки. Никто не начинает бегать, едва научившись стоять на ногах, и никто не рождается с чемпионским кубком в руках. Победы – это плод упорного труда, капля за каплей, год за годом вытачивающего мастерство.

Мир открывается нам постепенно, словно бутон, распускающийся под первыми лучами солнца. Медленно, бережно, шаг за шагом, день за днём. Ведь этот мир нам в детстве ещё совсем незнаком.

В каждом из нас живёт исследователь, первооткрыватель. Мы тянемся к неизведанному, пробуем на вкус, осязаем, вдыхаем аромат, изучаем, наблюдаем и удивляемся каждому новому явлению. Нам любопытно посмотреть, что там внутри...

Любопытство – двигатель прогресса, искра, разжигающая пламя познания!

Конечно, и я не был исключением. Подобные этапы проходил и я. И каждый мой шаг, каждое робкое открытие, каждая значимая дата, каждая ускользающая цифра, каждое первое, пусть и крохотное, достижение – всё это с трепетом и любовью фиксировала моя мама в своём дневнике – летописи моего взросления.

Пройдут годы, я стану взрослым, мне исполнится двадцать один год, и я найду их. Рукописи, мирно покоившиеся все эти долгие годы на шифоньере в тихой комнате. Там, в пыли времени и сжимающей темноте, они дождутся света и с робкой надеждой встрепенутся от прикосновения моих глаз, читающих их с трепетом и восхищением.

Я буду бережно переворачивать пожелтевшие страницы и, слово за словом, погружаться в туманную дымку самого раннего детства, которое я ни как не могу помнить.

Но благодаря любящим строкам моей мамы, я смогу прикоснуться к первым дням после рождения, к этим трогательным, ускользающим мгновениям...

Я безмерно благодарен своей маме за этот дневник, который станет бесценным сокровищем, нитью, связующей меня с истоками моей истории!

Этот дневник станет нашим верным помощником, хранителем ускользающих воспоминаний, к которому мы будем обращаться за уточнением каждой детали моего раннего детства.

И, конечно, я преисполнен благодарности к моему уважаемому дедушке, Валерию Игнатьевичу. Его стихотворения стали бесценным вкладом в эту летопись моих воспоминаний.

Валерий Игнатьевич, словно небесный картограф, с любовью рассыпал созвездия стихов над родными и близкими, друзьями и знакомыми. Ни один мой день рождения не ускользнул от его поэтической звезды, каждый раз озаряя праздник искрой неповторимого шедевра. В строках его произведений, словно в волшебном зеркале, отразилось моё трепетное детство, запечатлелся мой характер, увековечились мои достижения!

Именно к этим сокровенным источникам я и обращусь за помощью, чтобы восстановить ускользающую цепочку событий давно прошедших дней.

И сейчас, не теряя ни секунды драгоценного времени, мы погрузимся в этот калейдоскоп разрозненных фрагментов, чтобы, словно искусные мозаичисты, воссоздать из них цельную и лучезарную картину!

Записи из маминого дневника:

22 октября.

Были в больнице на уколе и делали капельки.

Вес – 7 кг, рост – 67 см.

Отец об этих уколах и капельках ничего не знал. Все его мысли были заняты одним – как прокормить семью. В больницу всегда ходил я с мамой, и все эти вопросы решала именно она. Как потом отец скажет: «Если бы я о них знал, я бы никогда не согласился, чтобы тебе их делали!»

Как я уже говорил, каждому из нас стоит прислушиваться к еле слышному шёпоту сердца, к тому внутреннему голосу, что, словно нить Ариадны, ведёт сквозь лабиринт сомнений. Моя мама, повинуясь велению материнского сердца, поступала так, как чувствовала, во имя моего блага, моего здоровья. И я вырос здоровым, что является самым красноречивым подтверждением правильности принятых ею решений.

И я склонен так думать, даже несмотря на то, что с годами всё больше убеждаюсь: и без этого я бы прожил ту же, обычную жизнь. Ибо я категорически против любого, пусть и благонамеренного, вмешательства в хрупкую гармонию организма.

31 октября.

Начал ползать, подпрыгивает и ползёт, ещё раскачивается.

20 ноября. (7 месяцев 24 дня)

Ходили в больницу. Весит 7,700 кг. Сидит, ползает во всю. Стоит на коленках.

23 ноября.

Начал подниматься на ноги. Ходит по кроватке, губами чмокает.

29 ноября.

Говорит что-то наподобие; «ба-ба-ба» и «дай-дай-дай».

9 декабря. (8 месяцев 12 дней)

Перестал говорить. Ходили в больницу, весит 8,150.

26 декабря.

Вылез один зуб, рассказывает что-то, сидит на коленках.

2 января 1997 года (9 месяцев)

Играет на детском пианино, сильно злится.

15 января.

Пытается стоять не держась, отойдёт и стоит немного, бывает переходит без рук.

Мои первые шажки... Неуверенные, робкие, словно касание крыла бабочки. Мир передо мной распахнулся, полный ярких красок и манящих звуков. Каждая травинка, каждый солнечный зайчик казались чудом, достойным самого пристального внимания. Земля, до этого лишь смутно ощущаемая сквозь пелёнки и руки матери, вдруг стала твёрдой и надёжной опорой. И в каждом этом шаге, пусть и шатком, заключалась целая вселенная открытий, восторга и безграничного стремления вперёд!

Что ж, продолжая следовать по следам нашей истории, нельзя не сказать о моём характере. Я был хоть и совсем маленький, но характер у меня был, как у взрослого. Я практически никогда не капризничал просто так, не звал на помощь без острой необходимости. Старался сам находить выход из любой ситуации. Этот факт не раз был подтверждён моими родителями и родственниками.

Кажется, отголоски сурового заточения в материнской утробе навсегда отпечатались на моём характере. Долгое, одинокое сражение за выживание, где помощи ждать было неоткуда, закалило меня.

Я не был из тех детей, кто сразу начинал плакать.

Наверное, все мои слёзы остались в роддоме, пролитые в те дни, когда меня оторвали от мамы, обрекая на томительные дни без этого всеобъемлющего, живительного материнского тепла...

Мне нравилось, когда меня качали. Наверное, как и всем младенцам, в этих ритмичных движениях находилось какое-то умиротворение. Словно в колыбели волн, веки тяжелели, и сон приходил – глубокий, безмятежный, как летнее небо. Но родители, погружённые в заботы, тонули в водовороте работы, и я, маленький, не решался отвлекать и тревожить их.

Родители были не раз свидетелями того, как с соской во рту я, словно маленький маятник, раскачивал свою кроватку, а затем вновь опускался на подушку. Если же сон в гости не спешил, то спецоперация повторялась до тех пор, пока он, наконец, не забирал меня в свои объятия...

Эти трогательные мгновения запечатлелись в памяти моих родителей, бабушек и дедушек, став драгоценными жемчужинами семейных воспоминаний. Они ещё не раз будут всплывать в разговорах, когда я стану взрослым, вызывая у меня и у всех слушающих тёплую ностальгическую улыбку. (улыбаюсь*)

Мой дедушка Валерий Игнатьевич писал:

«Жизнь нашу сложную внук понял сразу,

И на судьбу он не роптал ни разу, –

Всегда в кроватке сам себя качал

И без толку ни разу не кричал».

(Четверостишие из стихотворения; «Годовщине моего первого внука Александра Александровича Доли»).

В нашей семейной летописи были и страницы, написанные тушью скорби, и главы, сияющие золотом радости. Взлёты сменялись падениями, словно приливы и отливы в бушующем море жизни, как, наверное, и случается в каждой семье, плывущей по его волнам.

Времена были суровые, словно выкованные из стали. Не жили, а скорее, цеплялись за жизнь, как ростки за каменистую почву.

Когда мои родители вместе со мной только переехали на улицу МОПРа, денег не было, на последние деньги купили холодильник, ставший символом надежды в этом царстве нужды.

Так тяжко было вначале, но постепенно становилось легче. А вскоре жизнь и вовсе преобразилась.

В то время, когда многие перестали праздновать дни рождения, отмечая чисто символически, наш дом всегда был полон родственниками и друзьями.

Родители занимались предпринимательством – небольшим, но стремительно растущим бизнесом. Именно это дело и давало нам средства к существованию.

Весь сарай был завален ящиками, банками, мешками, всевозможными товарами, этикетками и упаковками. Работы было невпроворот, и родители трудились от зари до заката.

Когда последний луч солнца таял где-то за горизонтом, уставшие родители выходили со мной подышать свежим воздухом. Я, с любопытством выглядывая из коляски, зачарованно следил за ослепительными фарами проезжающих машин. Родители хорошо запомнили, как сильно меня манили эти яркие огни, как я не мог устоять перед их притяжением. (улыбаюсь*)

Как поведал мамин дневник, в семь месяцев я уже поднимался на ножки, вышагивал по периметру кроватки и посылал миру воздушные поцелуи. (улыбаюсь*)

Что ж, мои самые первые, робкие шаги в этом мире сделаны. Пусть пока неуверенные и нетвёрдые, но это только начало пути. Совсем немного времени пройдёт, и я буду крепко стоять на ногах, с уверенностью глядя вперёд, в светлое будущее!

И этот важный шаг я совершу уже в десять месяцев, когда, отпустив родительскую руку, смело пойду навстречу неизведанному.

Запись из маминого дневника:

18 февраля (10 месяцев). Саша ходит без рук.

2 марта (11 месяцев). Сашенька ходит сам во всю!

Как только я немного окреп и почувствовал под ногами зыбкую твердь земли, отец сразу же начал брать меня с собой в город по делам.

У отца была белая «шестёрка», приобретённая им в двадцать лет, в бурные девяностые, на честно заработанные деньги. В те времена заработать на автомобиль было совсем не просто, а законно – и вовсе почти непосильно.

Можно только представить, какая зависть и злоба снедали души некоторых местных авторитетов, когда они видели эту машину. Большинство из них занимались грязными делами, добывая деньги силой и беспощадной жестокостью. Такое было время. Время, диктовавшее свои волчьи законы, по которым приходилось не жить, а выживать... И каждый выживал как мог.

Мой отец, хоть и не сразу, но сумел перестроиться, сменить криминальный путь. Ему хватило прозорливости сделать это вовремя, избежав печальной участи друзей и знакомых, кто, несмотря на юный возраст, не единожды успеет побывать в местах не столь отдалённых...

Отец был полон предпринимательской жилки и целеустремлённости. Он решил всецело посвятить себя предпринимательству, изо дня в день оттачивая ум и навыки дельца. Путь был тернист. Не раз он оказывался в долгах, порой отчаяние шептало о том, чтобы всё бросить. Но он не сдавался и потому в конце концов смог в молодые годы позволить себе машину. На всём квартале автомобили были у единиц, ведь времена были лихие. Во многих семьях не хватало денег даже на хлеб, не говоря уже о какой-то роскоши.

Кстати, когда мы переехали на улицу МОПРа, даже соседка полагала, что с покупкой автомобиля помог Валерий Игнатьевич, занимавший высокий пост на заводе «ОР» и обладавший серьёзными связями.

Так вот, отец ставил меня между креслами, и я, маленький, с соской во рту, чмокая её, увлечённо, зачарованно, с детским любопытством вглядывался в дорогу, рассматривая машины, прохожих, деревья, светофоры – всё это проплывало мимо калейдоскопом впечатлений.

Это было трогательно до глубины души!

Я ведь это всё видел впервые. Для меня этот мир был загадочным, и всё очень удивляло. Поэтому мои широко распахнутые, удивлённые и зачарованные глаза, эта соска во рту – всё вместе было очень мило и вызывало улыбку. Я ведь такой серьёзный, я изучаю этот мир... (улыбаюсь*)

Позже, вспоминая те моменты, отец улыбаясь говорил: «Ты был невероятно сосредоточен! Серьёзный, как капитан дальнего плавания. Чмокал соску и внимательно осматривал окрестности, ни тени улыбки на лице!»

Я цепко держался за сиденья, напрягая каждый мускул своего маленького тела. Это было уже не просто удержание равновесия, а целый акробатический этюд, приправленный острыми ощущениями – захватывающий аттракцион, от которого перехватывало дыхание!

– Оп! Ё-моё... Сыночек, держись, держись крепче! – улыбался папа.

Просто машина взбрыкнула, словно норовистый конь, резко затормозив на светофоре, и я, не удержавшись, кубарем покатился на заднее сиденье. (улыбаюсь*)

Но ничего, я уже снова на ногах, мои маленькие ручонки железной хваткой вцепились в передние сиденья. Всё в порядке! Я готов к новым приключениям!

Ух, сколько же всего нового и интересного, целое море эмоций! И «чмок, чмок, чмок!» – моя верная соска не покидает меня. (улыбаюсь*)

Эта картина была наполнена какой-то особенной, трогательной красотой. Папа смотрел на меня и улыбался. Папа был счастлив!

Наша машина плавно скользила по краю дороги, неспешно, словно боясь спугнуть тишину. Я был в полной безопасности. Рядом – мой отец, мой лучший друг! Мы с ним – друзья не разлей вода.

И конечно, мои поездки с отцом были отличным щитом от вездесущих гаишников, этих неутомимых ловцов, не упускавших случая остановить машину и выжать из водителя хоть что-нибудь. Отцу же лишние проблемы были ни к чему. В машине почти всегда был какой-то товар, и перспектива беспрепятственной поездки была гораздо привлекательнее, чем утомительные объяснения.

Эти люди с полосатыми жезлами стали настоящей головной болью для отца. Каждая их встреча была как предвестник бури, как зловещее предупреждение: «Впереди опасность!»

Так что наши поездки были не только приятным времяпровождением, но и полезной конспирацией. Ведь детские глаза и искренняя улыбка способны растопить самое суровое сердце и усмирить даже самого придирчивого инспектора. (слегка улыбнулся*)

Записи из маминого дневника:

13 марта 1997 г.

Сашенька залазит на кроватку ногами, а руками цепляется за верх.

10 апреля 1997 г.

Сашенька подойдёт, укусит и уходит. Ещё дует, и получается свистеть. Любит танцевать и петь. Получается слазить с дивана.

13 апреля 1997 г.

Научился возить машинку за верёвку и бросать мяч.

Через несколько недель мне исполнится годик.

Целый год остаётся позади, словно мимолетное дуновение ветра, оставившее за собой шлейф из тысяч улыбок, россыпь новых навыков и первых, робких побед!

Глава 11. «Первый годик»

Материнское молоко питало меня целых двенадцать месяцев, даря жизнь и тепло с каждым глотком. Из беспомощного комочка я превращался в «годовасика», уверенно стоящего на крепких ножках. (улыбаюсь*)

26 апреля 1997 года мне исполнился годик!

Счастливее моих родителей было не найти! (улыбаюсь*)

Несмотря на все трудности, это время было самым светлым периодом в жизни нашей семьи. Наш дом, словно пропитанный солнечным светом, был наполнен уютом домашнего очага, безграничной любовью и трепетным взаимопониманием.

1 мая 1997 года – день, когда распахнулись врата моей души, день духовного рождения, озарённый светом крещения. Виталий Кочкин и Оксана Курушина стали моими проводниками в этот дивный, неизведанный мир веры.

Судьба распорядилась так, что лица крёстных почти стёрлись из моей памяти, оставив лишь смутное, далёкое эхо. К большому сожалению, жизненные пути наши разойдутся, но, несмотря на это, когда я вырасту и спрошу у отца о своих крёстных, он ответит о них с теплотой: «У тебя были крёстные – люди достойные, люди, заслуживающие уважения!»

Мамин дневник:

1 мая 1997 г. Крестили, справляли годик и фотографировали.

20 июня 1997 г. Ходили в больницу. Весит 10,500. Сделали прививку от кори.

Я развивался всё быстрее.

С упоением барабанил пальцами по кнопкам, играя в тетрис. Любил залезать в тумбочку, превращая её в укромное убежище. С восторгом плескался в воде широкого тазика, будто в бескрайнем море. Кружась в танце с мамой, ловил каждое её движение, словно зачарованный, а помогая лепить вареники, чувствовал себя настоящим волшебником, создающим маленькие кулинарные чудеса!

И вот настал миг, когда я впервые отважился покинуть порог дома. Передо мной расстилался целый мир, заключённый в границах нашего двора, с которым мне предстояло познакомиться.

Поначалу всё казалось неизведанным и полным скрытых опасностей. Робкие, неуверенные шаги выдавали моё трепетное волнение. Но с каждым новым днём моя поступь становилась всё твёрже и увереннее. И вскоре от прежней робости не осталось и следа.

Я очень любил наш двор и огород – это был мой личный мир, где я целыми днями пропадал, утопая в свежем воздухе и собственных фантазиях. Бродил, словно маленький Робинзон, выискивая сокровища в каждой травинке, копался в земле, находя что-то интересное и увлекательное, что-то строя или разрушая, при этом распевая себе под нос какие-то песни и мелодии. Это иногда слышала соседка, которая рассказывала о моём певучем таланте моим родителям. (улыбаюсь*)

Но больше всего в памяти запечатлелся мамин огород – настоящее море цветов! Она безумно любила цветы, и эта любовь была взаимной. Они тянулись к ней, распускались во всём своём великолепии, словно стараясь отблагодарить за заботу и нежность. (улыбаюсь*)

Во дворе, словно в ожившей сказке, кудахтали куры, крякали утки, а центром вселенной был он – Вася, огромный и добродушный свин, которого я очень любил. Мы были друзья – не разлей вода! (улыбаюсь*)

Вася, блаженно жмурясь, дремал в прогретой солнцем пыли, а я, озорной и счастливый, карабкался по его бокам, кувыркался, прыгал, не боясь разбудить это дремлющее, самое доброе в мире чудо! (улыбаюсь*)

В стареньких семейных альбомах, бережно хранящих тепло прошлых лет, сохранились трогательные, до боли в сердце смешные фотографии нашей невероятной дружбы. Каждый раз, перелистывая их, я невольно улыбаюсь, вспоминая то беззаботное и весёлое время. (улыбаюсь*)

Порой озорной искрой вспыхивало желание взгромоздиться на его широкую спину, ощутить себя новым Александром Македонским, покоряющим мир! Вася, хоть и не выражал бурного восторга, особо и не противился моим шалостям. Быть может, втайне и ему льстило примерить на себя образ легендарного Буцефала... (улыбаюсь*)

С Васей мир словно окутывался мягкой дымкой безмятежности, расцветая тёплыми красками свободы. В его обществе легко было сбросить оковы условностей, забыть о приличиях и с головой окунуться в озорное ребячество: валяться в прогретой солнцем пыли до багряного заката, кувыркаться и ползать на животе, не боясь испачкаться. Рядом с ним отступали все тревоги, позволяя обнажить душу, не страшась ни осуждения, ни непонимания, – просто быть собой. (улыбаюсь*)

Такая дружба – сокровище, редкий цветок в каменных джунглях!

Вокруг неторопливо вышагивали куры и утки, бросая на нас недовольные взгляды. Казалось, наше присутствие и праздное веселье вызывали у них лишь раздражение, и они, косясь, обходили нас стороной.

Особенная неприязнь клубилась в злом, надменном взгляде одного из двух петухов, державших двор в «ежовых рукавицах». Казалось, в его горящих ненавистью глазах плескалось предчувствие беды, и адресовано оно было не только нам...

Всего через несколько месяцев после моего дня рождения во дворе случится несчастный случай, который оставит горький, неизгладимый след в моей жизни...

Экономически держать домашнюю птицу было не сильно выгодно. Во время разговора на эту тему моя мама скажет: «Мне это нравится!».

Любовь к живности у неё была безграничной. Истинная хозяйка, она превращала наш дом в ковчег, наполняя его щенячьим визгом, кошачьим мурлыканьем, писком цыплят и кряканьем утят. Так и прошло моё детство в окружении этой неугомонной живности. (улыбаюсь*)

– Хорошо, я понял, – ответил с улыбкой мой отец, понимая, что женскому сердцу это было по душе.

Больше на тему нужно или не нужно никто не говорил.

Родители мои не скупились на содержание пернатого царства: отборные корма, витаминные добавки – всё лучшее для любимцев. Двор наш бурлил жизнью, год от года принимая в свои ряды всё новых обитателей. Многие из них с боем пробивались из тесных скорлупок, впервые распахивая глаза навстречу миру!

И двор превращался в подобие шумного детского сада, где каждый птенец, словно ребёнок, тянулся к своей заботливой воспитательнице, бегая за ней по пятам. Это было очень мило. (улыбаюсь*)

И, конечно, если беда касалась кого-то из обитателей двора, мама тут же преображалась в целительницу. Даже безнадёжно больных она возвращала из небытия.

Наш двор жил в симфонии птичьих трелей, перемежающихся с жизнерадостным хрюканьем, кудахтаньем, мяуканьем и заливистым лаем. Всё это объединялось в единый шум. В общем, о том, чтобы скучать, никто и думать не успевал. Всегда находилось чем заняться. (улыбаюсь*)

Родители часто ограждают детей от домашних животных, но в моей семье всё было иначе. Моё детство прошло в окружении верных четвероногих друзей.

Первым среди них, конечно, был Тёма. Он, словно доблестный рыцарь, охранял покой всех обитателей двора, живя с ними в мире и дружбе.

Я часто играл во дворе, а Тёма, будто дремавший страж, приподнимал одно ухо, выглядывая из будки. Положив влажный нос на передние лапы, он внимательно вслушивался в каждый шорох, в каждое движение, сонно приоткрывая один глаз, зорко присматривая за маленьким, но уже таким шустрым принцем, охраняя его от всех дворовых опасностей. Бдительный присмотр был просто необходим!

Когда родители выпускали из сарая хрюшу, мы с Тёмой кружились вокруг него, словно свита вокруг короля. Вася, несомненно, был польщён таким вниманием. Ведь в тёмном сарае с утра до вечера тоскливо. Поэтому все были счастливы: и я, и Тёма, и Вася, вырвавшийся на свободу! (улыбаюсь*)

Тёме, как и мне, уже шёл второй год. Несмотря на то, что мы с ним были практически одногодками, он был старше, и ощущал себя намного взрослее меня. Но дурачился со мной на равных, будто малыш. (улыбаюсь*)

Тёма обожал развлекать себя, таская нашего кота по двору. Кот, конечно, вопил как резаный, но, странное дело, никогда не пускал в ход когти. Родители потешались, предполагая, что коту, возможно, даже нравились эти экстремальные прогулки. Вполне вероятно, кот пришёл к мудрому выводу о неизбежности судьбы, ведь его таскал ещё и я! (улыбаюсь*)

Поэтому, видимо, кот просто смирился с участью и даже пытался найти в этом свои плюсы. Например, экономия времени и энергии на передвижении. Да, порой было видно, что ему не слишком комфортно, но кот – настоящий стоик. Он закалял свой дух в этих нелёгких испытаниях! (улыбаюсь*)

Кстати, любовь к животным, особенно к кошкам и котам, – это, пожалуй, генетическая черта, унаследованная мной с первых дней жизни. С самого раннего детства я обожал тискать этих пушистых созданий, нежно мучая их в объятиях.

Ну, конечно, по-доброму! Это был мой своеобразный способ выразить свою любовь. Надеюсь, они это поняли... (слегка улыбнулся*)

Однажды Тёма решил устроить моей маме незабываемый сеанс ужаса. В доме царила звенящая тишина, нарушаемая лишь пылью, лениво оседающей на мебель. И вдруг, как гром среди ясного неба, раздался храп!

Можете себе представить, что почувствовала моя впечатлительная мама? Наверное, ей почудилось, что к нам пробрался какой-нибудь незваный гость, утомлённый жизнью и решивший вздремнуть прямо в нашем доме.

Но оказалось всё не так страшно, никакой криминальной интриги. Это был наш Тёма. Да, вот такой он у нас был... талантливый имитатор храпа. (улыбаюсь*)

И вот ещё одна причуда Тёмы: он питал искреннюю неприязнь к бездомным людям. Завидев их силуэты вдалеке, он совершал головокружительные манёвры, лишь бы не оказаться с ними на одной траектории.

Тёма был настроен к ним крайне критично и даже презрительно. Он, вероятно, считал, что опуститься на самое дно – это верх неприличия и что каждый обязан с остервенением бороться за своё светлое будущее, вылезая из этого «смрада».

Ну, вот не любил он их... Они, видите ли, издавали неприятные ароматы, а у Тёмы, как у истинного аристократа, был чересчур чувствительный нос. К тому же он, вероятно, считал их плохим примером для подражания.

Когда мы выходили на улицу, Тёма, конечно же, шествовал рядом, словно верный телохранитель. Никому не позволял приблизиться, бросаясь на всё и вся, словно защищая сокровище!

И в этих яростных выпадах он напоминал бесстрашного, вечно юного душой и влюблённого Д’Артаньяна, героя Александра Дюма! (улыбаюсь*)

«Тысяча чертей! Каналья!» – раз за разом доносилось залихватское рычание Тёмы, и словно сталь его шпаги с шипением вновь вылетала из ножен. Будто с отчаянным кличем: «Защищайтесь, сударь!» – он лихо поправлял свою съехавшую набок шляпу, украшенную легкомысленным пером, и вновь бросался в гущу схватки, ничуть не смущаясь исполинскими размерами очередного супостата. (улыбаюсь*)

Ни один забор мы не могли пройти спокойно. Это было просто невозможно! Наш бравый гасконец считал своим долгом, даже священной обязанностью, ввязаться в словесную баталию, чей лай разносился по всей округе, а затем с гордым видом рысцой устремляться вперёд! (улыбаюсь*)

И никакие уговоры, никакие хитрости не могли его удержать дома! Каждый раз звучало лишь одно, эхом разносившееся по улице: «Тёма, домой! Тёма, иди домой! Тёма, кому сказали!»

– Ох, опять заладили... – скорее всего, с усмешкой думал Тёма, – Ну, как малые дети, ей-богу... Когда же они поймут, что я их охраняю? И оставаться одному дома, без них, я совсем не хочу!

Тёма всегда хотел быть с нами... (задумавшись, улыбнулся*)

В такие моменты Тёма, словно юркий лис, моментально подключал свой проницательный ум, стремясь вырваться вперёд, забежать как можно дальше, чтобы не он был позади и шёл за нами, а мы позади него, то есть получалось, шли за ним. (улыбаюсь*)

Не желая плестись в хвосте, он мечтал вести нас за собой, стать нашим поводырём в этом маленьком приключении!

Этим хитрым манёвром он избавлял нас от необходимости уговаривать его вернуться домой. Удалившись на почтительное расстояние, он зорко следил за нами, поначалу близко не подходя. Он рассуждал здраво: «Зачем сейчас накалять обстановку? Нужно как можно дальше уйти от дома, дать им успокоиться, смириться с тем, что я буду с ними. И точка».

Так и происходило. Дом оставался далеко позади, и смысл прогонять любимца постепенно угасал...

Иногда Тёма останавливался впереди, полуобернувшись к нам, и звонко гавкал, словно говоря: – «Я хочу быть с вами! Эх, ну как же вы этого не можете понять...»

Хм, да нет, конечно, мы всё понимаем... Именно поэтому и запрещаем тебе идти с нами. Ведь ты смотришь на этот мир своими собачьими глазами, многого не постигая. А мы видим больше, гораздо больше...

Ведь этот мир, так опасен!

Дорога. Машины. Скорость. Тёма, словно раскалённый уголёк, выбегает на проезжую часть... Автомобили сигналят... Слышен визг тормозов... У нас сердце каждый раз обрывается, замирает в груди, когда мы видим, как Тёму отделяет всего лишь шаг, мгновение, от неминуемой трагедии...

Ах, каждый раз это превращалось в мучительную проверку нервов, в кузницу, где закалялись они. Именно поэтому, срываясь на крик, с отчаянием в голосе, мы грубо топали ногой, выдыхая: «Тёма, домой!»

В этой грубости, в этих резких словах пульсировала любовь – огромная, всепоглощающая, затаённая глубоко внутри.

Ведь каждый раз жизнь балансировала на лезвии бритвы. Один неверный шаг – и разверзнется пропасть трагедии.

Вспоминая, отец скажет: «С Тёмой выходить в город всегда было... ох, как опасно!».

Как и все родители ругают своих детей, потому что сильно любят их, так и мы ругали его не из злости, а из-за переполнявшей нас любви и страха за его жизнь. Каждое грубое слово было мольбой, заклинанием, призванным отвести беду...

Но как бы мы ни старались уберечь нашего Тёму, беда всё же его найдёт...

Держа маму за руку, мы ходили в детскую больницу. Я, заворожённый, вертел головой в разные стороны, рассматривая мир широко раскрытыми, восхищёнными глазами. Всё вокруг казалось невероятно интересным! (улыбаюсь*)

Помню свой пытливый, изучающий взгляд, которым я одаривал всё вокруг, каждое явление. Мир виделся совершенно иным, нежели сейчас. Детство всегда приукрашивает действительность, наделяя её волшебством, которое меркнет с возрастом...

И, наверное, в этом и заключается то самое, ускользающее счастье детства – в неведении и непонимании... В ощущении идеальности мира, где замечаешь лишь яркие, прекрасные цветы, растущие прямо у тебя под ногами... (задумавшись, улыбнулся*)

Тёма, конечно же, шествовал рядом. Никто особо не ворчал на его присутствие, ведь путь предстоял не долгий. Больница находилась сразу напротив нашего дома, поэтому причин волноваться особо не было.

Однако, у самой больницы зиял пастью заброшенный магазин, чреватый немалой опасностью для путников. Двор его ощетинивался высоким забором, увенчанным колючей проволокой. Именно из-под этой ржавой преграды, словно из преисподней, вырывалась целая армия, готовая растерзать всё живое. Во главе этого кровожадного воинства стояла матёрая, приземистая, словно низкорослая чёрно-белая овчарка – истинная мать-волчица, не раз познавшая радость материнства.

Нам часто приходилось миновать этот зловещий магазин. И каждый раз бесстрашная орда, оглашая окрестности яростным лаем, бросалась в атаку!

И Тёма, хоть и был один, никогда не отступал. Он защищал нас. Казалось, эта война не закончится никогда, она была вечной. С этой стаей ему суждено было враждовать всю жизнь...

Однажды они всей своей сворой набросились на Тёму. Шерсть его встала дыбом, гнев и отвага вспыхнули в глазах. Началась неравная схватка! Но тут, словно ангел-хранитель, на помощь подоспела мама. В очередной раз смело бросившись в самую гущу, она разогнала нападавших!

После битвы, когда адреналин ещё бурлил в венах, Тёма, с сердцем, полным благодарности, подбежал к маме. В его карих глазах, сияющих от пережитого, отражалась вся глубина чувств – без единого слова, лишь безмолвный, красноречивый порыв души.

Мама навсегда запечатлела этот миг в своём сердце, словно яркий луч в памяти.

В общем, отбивались как могли. Тёма защищал нас. А мы, в свою очередь, – его! (улыбаюсь*)

Глава 12. «Страх»

Я очень любил игрушки! Наверное, как и любой ребёнок на свете. (улыбаюсь*)

У меня их было не просто много, а неприлично много! Мягкие звери, словно пёстрое, плюшевое море, волнами заполняли мою кроватку, красноречиво свидетельствуя о безмерной любви родителей и всей родни к единственному наследнику, продолжателю рода и фамилии!

Играя на полу кубиками, я возводил пирамиды, устремлённые ввысь, к самым порывам ветра, к дыханию свободы и величия!

Солдатики мои вели неистовые сражения на поле брани, послушные руке справедливого и честного полководца, по совместительству – главного судьи.

После битв утомлённые воины, понуро, словно поникшие цветы, брели обратно в свою скромную картонную обитель, где зализывали раны и собирались с духом для грядущих сражений. И хоть сердце моё пылало от восторга, когда солдатики вихрем разлетались по полю брани, признаюсь, возвращать их на место было делом куда менее увлекательным. (улыбаюсь*)

Помню, как родители опускались на колени и вместе со мной, сидя на полу, убирали игрушечный хаос, царивший повсюду... Игрушки неизменно оккупировали каждый уголок нашего дома. Я любил играть... и не любил их собирать. Так было всегда... (улыбаюсь*)

Отец, вспоминая, говорил: «Сам ты убирать не любил, но стоило только начать вместе с тобой – ты тут же, без единого каприза, включался в процесс!»

Я рос весёлым, и глаза мои блестели!

Но вот что-то происходило...

Как только солнце заходило за горизонт, моё настроение часто омрачалось, будто злые колдовские чары окутывали меня. И родители с тревогой замечали, как их сыночек преображался: исчезала улыбка, взгляд становился серьёзным, и я, словно маленький зверёк, съёживался на полу рядом со своими игрушками. Они же, растерянные, смотрели на своего маленького господина со слезами на глазах...

Закат – вестник моей слабости, недовольства, капризности. Я становился раздражительным, начинал хныкать, разбрасывал игрушки, словно пытался разрушить хрупкий мир вокруг себя.

Вспоминая, мама рассказывала: «Когда ты болел, и поднимался жар, ты бросал все игры и, свернувшись калачиком, затихал на диване. Дневной сон не любил, ворочался и мучился, а если не засыпал, то весь вечер был сам не свой, словно маленькая грозовая тучка».

Войны прекращались. Битвы затихали. Заключался мир. Наступала тишина, густая и всеобъемлющая... А я, с игрушечной машинкой в руке, лежал на боку и продолжал играть, безучастно катая её то в одну, то в другую сторону... Печаль туманила взгляд, гасила огонёк в глазах. И часто сон одолевал меня прямо за этим занятием.

Мир вдруг становился чёрно-белым, улыбка исчезала, уступая место печали и какой-то необъяснимой боли... Боли, о которой маленький боец молчал, оставаясь наедине с собой, уходя от мира куда-то в сторону...

Мои родители видели это... Они видели, как нелегко порой даются мне шаги в этом мире. Но они всегда были готовы подставить плечо, стать незримой опорой в любой момент, когда мне это было необходимо...

У каждого из нас в детстве была самая дорогая сердцу игрушка, маленький компаньон, хранитель снов и секретов. Была такая и у меня... (улыбаюсь*)

Навсегда врезался в память образ моей самой любимой игрушки – маленького, угольно-чёрного медвежонка.

Эта плюшевая игрушка давно утратила свой первозданный лоск. Выцветшие нитки, потускневшая «шерсть», предательски расползающиеся швы – казалось, сама старость оставила на нём свой неизгладимый отпечаток.

Но, несмотря на это, я его очень любил!

Ведь друзей по красоте не выбирают...

Я не видел в своём друге изъянов. Для меня он был самым лучшим!

Среди пёстрого хоровода мягких игрушек, среди шёлка и бархата, улыбок и сияющих глаз, моё сердце навсегда пленил именно он – этот медвежонок!

Не своей безупречной красотой, а трогательной, чуть нелепой «неидеальностью», – за неё-то я его и любил, беззаветно и преданно. Где-то в самой глубине детской души, за этой чистой любовью, всегда мерцала тихая, щемящая жалость...