Читать книгу: «До кислотных дач»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя, табака, наркотических или любых других запрещенных средств.

Согласно закону РФ приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, а также культивирование психотропных растений являются уголовным преступлением.

Употребление алкоголя, табака, наркотических или любых других запрещенных веществ вредит вашему здоровью.

© Вернер Я., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

0

Когда двери дома закрываются и музыка становится громче, я спиной прижимаюсь к стене рядом с лестницей. Вытягиваю руку с бутылкой холодного нефильтрованного. Считаю до десяти. Это точно сработает. Внутренние часы никогда не подводят. Их можно настроить хоть по Москве, хоть по Лондону – он все равно спустится. Заберет свое пиво, разомнет шею и, потрепав меня по голове, как бездомную собаку, пропадет среди танцующих.

Он вихрь, что любого закружит в танце. Ему бесполезно сопротивляться. Его шутки нравятся всем; даже если они совсем не смешные, он сам будет смеяться так, что остаться в стороне не получится. Когда он кладет руку мне на плечо, пытаясь успокоить или поддержать, я чувствую себя дома.

Он называет это уличной магией. Я зову это врожденной харизмой.

Несмотря на то, что у рыжих души нет, у этого рыжего самое большое сердце из всех, кого я знал. Но совершенно нет совести. Это отчетливо читается по бесстыжим голубым глазам.

– Ты уборку на чердаке затеял? – Он стоит на первой ступеньке, уперевшись в угол стены. Меня это больше не пугает. Он направляет хищный взгляд в сторону моего пива, и я отдаю послушно, забирая пустую бутылку, чтобы не разбил.

– Да. У тебя там пыльно. И я вещи хотел разобрать. – Еще хотел мышей погонять, но об этом я говорить не стал. Обидится.

Я поворачиваю голову – он изучает толпу в комнате. Ждет послушно уже какой рейв подряд, но они так и не приходят. Сидит от заката до рассвета на своей лестнице, нервно ковыряет заусенцы и бьет бутылки, теряя концентрацию.

Прямо как сейчас. Бутылка разбивается, но этикетка не дает осколкам разлететься по полу. Сразу поднимается запах пива, который смешивается с дымом и чужими духами.

Пустую ставлю у стены, опускаюсь на корточки, чтобы осколки в ладонь собрать.

– Прости, Малой. – Он ковыряет пол, пытаясь хоть за один уцепиться. Я бы сам собрал, но верю, что рано или поздно у него получится. Верю, как в маленького ребенка, которому сказали нарисовать маму, а он нарисовал овал с двумя палками. Рыжий хотя бы старается, учится, приспосабливается.

– Знаешь, это больше не бесит. – Я ему улыбаюсь, не поднимая головы.

Раньше за ним бегать надо было, останавливать и ловить вещи, которые сыпались из рук. Иногда он на чердаке громыхает, и раньше это спать мешало жутко. Потом он фокус показал. Говорил: мол, дай мне бутылку, и она не упадет. Уверял, что снова может держать предметы. Получилось не сразу, но спустя разбитый ящик мы оба поняли, что прогресс есть. Дальше фокусов стало больше. Рыжий научился разговаривать с другими. В основном травил анекдоты и даже позволял поплакать на своем широком плече. Включал и выключал свет, орал на весь дом, а потом снова распробовал вкус еды.

Я с интересом спросил, как он ее переваривает. Рыжий в ответ пожал плечами и продолжил вилкой наяривать оливье.

Когда последний видимый осколок оказывается в моей ладони, я делаю шаг в сторону танцующих, и он хватает меня за плечо.

– Будь аккуратней, – говорим мы одновременно.

– Я знаю, Рыжий. Понял уже.

Понял, что в круг заходить нельзя. Понял, что тут в своем уме люди на час и не больше, что разговаривать с ними бесполезно, а еще понял, что свет и музыку лучше не выключать. Мне до сих пор снятся кошмары, но это было ценным уроком, который я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Мне тоже пришлось учиться и приспосабливаться, только я делал это на ходу, методом проб и не самых приятных ошибок.

В конце концов, если бы я сказал, что живу в доме с привидениями, кто бы мне поверил?

1

– Нет, это моя любимая ваза. – Рыжий сидит в куче целлофановых пакетов, будто на троне. Абсолютный царь ничего и всего сразу.

– Тебе эта ваза не нужна. – Пытаюсь оспорить, но тщетно. На каждую вещь, которую я хочу выкинуть, он говорит мне свое «нет» и рассказывает историю.

– Я спер ее из коммуналки в центре Питера, когда был в гостях у лучшего друга.

– Ты украл вазу у друга и гордишься этим?

– Да нет же! – Он подскакивает, меняя расслабленную позу. Садится ближе, чтобы я прямо прочувствовал всю ее значимость. – Эта ваза его сварливой соседки, что дышать не давала. Ну, я и взял… чтобы было куда цветы ставить. Чего ты опять глаза закатываешь?

– Есть здесь что-то, чего ты не украл?

Рыжий замолкает. Я сдаюсь, откладываю вазу в сторону, к тем вещам, которые оставлю. Когда оборачиваюсь, Рыжего уже нет. Иногда он напоминает капризного ребенка. С ним бывает сложно выстроить диалог. Он любит закрываться и прятаться. Его излюбленная тактика – отшутиться и сразу же перевести тему. Моя излюбленная тактика – все это схавать и дальше играть в слепого сапера, который не способен определить цвет проводов на ощупь.

– Не обижайся. – Я говорю это в пустоту, зная прекрасно, что он слышит.

– Сам будто святой.

Из кучи на меня сваливается мешок – тяжелый, доверху набитый вещами. Хорошо, что мягкий. Плохо, что приходится обниматься с ним на пыльном скрипучем полу. Смотрю в деревянный потолок и думаю о том, как сильно устал. От прокрастинации меня отвлекают тихий писк и легкое шуршание когтистых лапок по полу. Рядом пробегает мышь, я подскакиваю. Рыжий принимается хохотать до слез.

У меня сердце будто в пятки уходит. Я понимаю прекрасно, что мышь боится меня сильнее, чем я ее, но каждый раз дергаюсь, как в первый. Мне не нравится лишняя живность, я вырос в стерильных условиях, и для меня любой паук – враг чистоты и порядка.

– Враги порядка тут совсем не пауки с мышами.

– Можешь, пожалуйста, не лезть мне в голову?

– Я это не контролирую. – Рыжий руками разводит и пожимает плечами. – Просто слышу, и все.

– Просто слышишь, просто сны мои видишь… У тебя всегда все просто.

– Нет. Было бы все просто, я бы не был мертв.

Это его обаяние, природный талант – говорить самые грустные вещи так, будто это шутка. Только смешного в них для меня мало. Раньше я думал, что ему свернули шею, – он слишком часто ей хрустит. А потом поднялся на чердак, увидел сломанную балку, на которую был намотан кусок веревки. Люди не от хорошей жизни таким занимаются.

Мне в лицо летит свитер. Шерстяной и колючий. У меня аллергия на шерсть. От секундного прикосновения я не умру, но когда сыпь полезет, будет неприятно. Этот свитер я сворачиваю аккуратно и убираю в коробку для вещей. Ладони и щеки сразу же начинают чесаться.

Выкидывать что-то в век разумного потребления – глупость. Буду раздавать, продавать. Может, кому-то эти вещи еще пригодятся. Арендодатели обещали скидку, если получится разгрести весь хлам. Из пакета рядом вытаскиваю старенький анорак, который сейчас на Рыжем. Ретро JAKO с красными, темно-зелеными и белыми вставками. За такой даже сейчас убьют.

– Я был уверен, что меня в нем закопают. – Рыжий отзывается прямо у меня над ухом. Голос звучит недовольно, будто его последнюю просьбу так никто и не выполнил.

– А ты при жизни классические костюмы носил?

– Ты за кого меня принимаешь?

Рыжий всем своим видом показывает, что этот вопрос для него оскорбителен.

За того самого друга отца, которого в девяностых зацепила шальная пуля. У друга отца каждая история начинается со слов: «Вот когда мы с Мишкой…»

Пока я разглядываю артефакт, Рыжий садится напротив.

– Откуда узнал? – Его тон меняется. Рыжий больше не шут, теперь он – король.

– Говорил же: не лезь ко мне в голову.

Вспоминаю, как его могила выглядит. Невысокая металлическая оградка, выкрашенная в самый уродский оттенок голубой эмали. Травы по пояс, потому что к нему никто не ходит. Насколько там фотка стремная? Скорее всего, из паспорта, обычно для фото люди так не позируют. Огорожено огромное место, но рядом никто не закопан. Только Рыжий лежит под землей на глубине двух метров, а поблизости – железный столик с косой деревянной скамейкой.

– Суки. – Он вскакивает с места.

Я аккуратно сворачиваю анорак, думаю, в какую коробку его определить. Ни в одну не подходит. Анорак остается лежать рядом, пока остальные пакеты и мешки пустеют, а коробки заполняются.

До вечера Миша, он же Рыжий, больше ни слова не говорит. Рыжим он представился сам, когда я впервые его увидел. Он сидел, выглядел грустным и сначала не отвечал. Думал, что я не с ним, а с кем-то другим разговариваю, ведь раньше его никто не видел. Минут через двадцать он уже вовсю шутил и повторял, что ждет друзей. О друзьях Рыжего я знаю мало. Обрывки историй, которые он сам рассказывал. Такие, как, например, причина, по которой я должен оставить вазу.

Вся его жизнь – это пазл, который мне совсем не хотелось и до сих пор не хочется собирать. Но нужные детали каждый раз попадаются под руку.

Подписывая коробку с зимними вещами, я оборачиваюсь к нему. Он смотрит в окно. На этом огромном чердаке старой советской дачи он выглядит ничтожно маленьким – несмотря на широкие плечи, рост под два метра и огромные ладони, если сравнивать с моими.

– Ты уверен, что они когда-нибудь придут?

Смотреть на его муки ожидания больно. Он как верный пес, которого бросили, но любящее безвозмездно и вопреки сердце не осознает предательства.

– Каждый, кто умер здесь, в доме, рано или поздно вернется.

– Мне нужно начертить круг из соли, повесить иконки на стену или крест на дверь?

На мой вопрос Рыжий вздыхает.

– Эти будут не опасны. Остальные и так тебя не особо трогают.

– А могут трогать по-особенному?

Миша молчит, я больше не спрашиваю. Ответ кажется очевидным. Конечно, могут. Конечно, будут, если не перестану в душу лезть без спроса и устраивать там раскопки, на которые никто разрешения не давал и бумажки нужные не подписывал. Я, кстати, не археолог. Даже если у меня под носом сокровище лежать будет, я его пропущу, а самой своей великой драгоценностью назову обычный мусор.

И если о мусоре говорить. То, что действительно им является, одним мешком скидываю на этаж ниже. Коробки аккуратно расставляю, чтобы освободить пространство чердака. Олимпийку прячу в старенький пустой комод, чтобы не погрызли мыши. Рыжий этому не сопротивляется, молча смотрит, как я спускаюсь.

– Выключи свет, пожалуйста, – прошу я.

Стою у лестницы, держась за деревянную ступеньку, заглядываю в открытый люк. Закрывать не хочу: крышка от него весит целую тонну.

– И спокойной ночи!

В ответ тишина. Только лампочка пару раз моргает, как и свет во всем доме. Слышу тихий, но до боли знакомый хлопок и понимаю: завтра мне нужна будет новая лампочка.

Про себя бурчу, что можно было и рукой по выключателю клацнуть. Всего-то пальчиком нажать. Но если дело не касается бутылки пива, то зачем зря напрягаться?

Мешок оставляю у забора. Мусор вывозят по воскресеньям, до этого времени в пакетах любят рыться собаки, и надоедливая соседка каждый раз ругается: мол, это мой мусор, она потом по всей дороге собирает, потому что он у меня с ночи стоит, а выносить пакеты надо утром. Я что, похож на человека, который встает утром в воскресенье, чтобы выкинуть мусор? Мне даже на работу вставать тяжело. На общих созвонах присутствую лишь номинально и делаю вид, что слушаю. На самом деле я все еще сплю. Почему меня до сих пор не уволили, одному только богу известно.

Возвращаюсь в дом. За работу сажусь уже в кровати. Притаскиваю в спальню тарелку с бутербродами и кружку чая. Трачу часа три, потом глаза болеть начинают, и я захлопываю ноутбук. Снимаю очки, тру пальцами веки, а когда вновь их открываю, то в комнате свет потолочный горит. Морщусь недовольно, под скрип пружин встаю с кровати. Выключателем клацаю, но ничего не меняется. Еще раз вверх-вниз. Безуспешно. Обратно очки надеваю, открываю дверь спальни и понимаю, что свет горит везде.

– Рыжий, мне счета оплачивать потом. Прекращай. Если загнался, давай поговорим.

Я вглядываюсь в конец коридора. Люк в потолке открыт, свет на чердаке горит так же ярко, несмотря на взорванную лампочку. Расстроился, а может, злится. К сожалению, залезть к Мише в голову, как он залезает в мою, я не могу.

Его рыжая башка появляется тут же. Он свешивается вниз и возмущенно смотрит на меня.

– Это не я.

– Здесь еще кто-то есть?

Он наваливается со спины, подбородком упирается в мою голову. Шикает, чтобы я молчал, и прислушивается. Кроме гула перегруженных проводов, своего и чужого дыхания, я ничего не слышу. Рыжий, кажется, тоже. Он в смятении затаскивает меня в комнату, закрывает дверь и пропадает. Лампочка моргает, но не гаснет. Разгорается ярче, потом тускнеет и приходит в норму. Так происходит раз десять. По скачкам напряжения можно отслеживать, как Миша перемещается из одной комнаты в другую.

Такого раньше не было. Разное было, и многое Рыжему пришлось объяснять мне на пальцах. Но то, что происходит сейчас, будто его самого пугает, а если страшно ему, то я должен бояться еще сильнее.

Он возвращается в комнату, держит указательный палец у рта и головой отрицательно машет, давая понять, что никого и ничего не нашел. Когда на потолке взрывается лампочка и светильник на тумбе гаснет, я вздрагиваю, закрываю голову руками.

Я многих вещей научился не бояться. Пришлось. Но полностью искоренить в себе страх невозможно. Бояться жизненно важно, так же как и помнить правило «бей или беги». Я бы сказал, что только мертвые страха не чувствуют, но сейчас Рыжий не дает этой теории право на жизнь.

В воцарившейся темноте первое, что я слышу, – это плач. Жалобный, но тихий. Таким в фильмах ужасов пугают или в хоррор-играх приманивают жертв. Тянешься помочь, а потом половину твоего лица отгрызает неведомая хрень, которую даже разглядеть не получается. У меня от этого плача мурашки по коже. Меня передергивает, как от холода, и я за Рыжего прячусь инстинктивно. Он не запрещает, наоборот, прикрывает меня рукой. Мы так и стоим. Я, вцепившись в его анорак, и он, не двигаясь, как сторожевой пес, вслушиваясь в каждый всхлип.

– Хватит… – Сквозь плач разбираю слова, дергаю Рыжего за рукав. – Прошу… Хватит…

Каждое новое слово звучит четче и громче предыдущего. «Хватит. Прошу. Отпусти». Слова повторяются по кругу, потом голос стихает до шепота и снова превращается в плач. Рыжий делает шаг в сторону двери, но я тяну его обратно. Мне страшно выпускать его анорак из рук.

– Я и так мертвый, что мне будет? – шепотом говорит он, но я протестую.

– А я живой и не хочу жить один со всеми, кто здесь умер.

Рыжий меня не слушает, проворачивает фокус с исчезновением. Я по инерции делаю три шага назад, пока не упираюсь спиной в стену. По закрытой двери начинают скрести, а когда раздаются удары, я вздрагиваю. Снова, снова и снова. Стук сменяется плачем, мольбами и возней. Будто тот, кто под дверью сидит, не может подняться на ноги и повернуть ручку, а просто ее ковыряет. Эти звуки противные, чавкающие, булькающие и хрустящие. Будто размороженную курицу пытаются разделать голыми руками.

Я слышу пронзительный визг, закрываю уши и глаза зажмуриваю. Лампа на тумбочке у кровати снова загорается.

В этот раз свет не гаснет. Я жду, пока Рыжий вернется. Проходит час, но его все нет. Я зову его, он не отвечает, прошу моргнуть светом, но ничего не меняется. Сомневаюсь еще минут пять. Безуспешно ищу в себе смелость, которой никогда не отличался. Наконец любопытство пересиливает страх. Я хватаюсь за дверную ручку, но инстинкт самосохранения срабатывает вовремя. Отхожу от двери, под кровать заглядываю. Возвращаюсь уже с молотком, которым недавно забивал торчавший в тумбочке гвоздь.

Одной рукой открываю дверь, второй замахиваюсь, но в коридоре никого. Только воняет болотом и тянется вниз по лестнице мокрый грязный след.

2

До рассвета заснуть не смог. Так и просидел в обнимку с молотком в дальнем углу спальни, уставившись на след. Сколько бы я ни уговаривал себя лечь спать, расслабиться, не думать о произошедшем, – не получалось. Каждый шорох за окном, каждый скрип в доме выталкивали из сна. Уставшие глаза болели, будто в них песка насыпали. Только с первыми солнечными лучами, бьющими в окно, я решился выползти из своего укрытия.

Обошел все комнаты в доме и выключил свет, который горел с ночи, а потом пробежался в поисках тряпки для пола. Предыдущую я выкинул, потому что в руки ее брать было противно. Она отдала свою тряпичную жизнь во имя чистоты и порядка. Ее подвиг мы никогда не забудем…

Новую тряпку пришлось сделать из старого полотенца. Другой, купленной про запас в магазине, не оказалось. Я не был готов к тому количеству пыли. Не рассчитал, сколько квадратных метров придется отмыть. На помощь тряпке подоспело ведро с водой и «Мистер Пропер». Задача этой троицы – и моих длинных рук – отмыть засохшую грязь и не повредить паркет, которому и так плоховато. Сначала дело показалось легким, но через пару минут в позе на четвереньках заныла поясница. Вот вам и прелесть удаленной работы и сидячего образа жизни. Бодрое начало перешло в очень вялый конец: остатки грязи я отскребал ногтями, сидя на коленях.

Когда отмывал тряпку с ведром в ванной, наконец нашел щетку. Вычистил грязь из царапин на двери, оставленных после ночного визита. С этим тоже было непросто, как и с тем, чтобы выковырять частички грязи из-под ногтей и отмыть ладони от запаха моющего средства.

Завтракал я без особого аппетита и без изысков: просто доел вчерашний бутерброд. Хлеб подсох, колбаса немного заветрилась, но отправить в помойку не поднялась рука. С горячим чаем вкусно все.

– Рыжий? – зову я.

В ответ тишина.

За все утро я на него так ни разу и не наткнулся. Звал его стабильно раз в час, а может, и чаще, но без толку. Меня не отпускало чувство, будто с ним не все в порядке. Но он ведь и так мертвый, да? Что может с ним случиться? Вдруг та дверь, через которую он туда-сюда ходит, больше не откроется? Если он больше не придет, смогу ли я жить тут и дальше, без него? Мне хотелось ремонт сделать. Косметический хотя бы, потому что у меня не самые прямые руки и не всегда казалось, что растут они из плеч.

В первую пятницу месяца, когда я только переехал в дом, ко мне без спроса и приглашения завалился народ. Какие-то люди обнимали меня, будто мы с ними знакомы сто лет. Говорили, что нужно бы собираться чаще, и то и дело интересовались, почему это я не при параде. В гостиной расставили всю мебель вдоль стен, чтобы освободить побольше места, спрятали все, что можно разбить. А я наблюдал и ни черта не понимал. Попытался их выгнать, но одна из девушек, хрупкая на вид, схватила меня за руку и сжала с такой силой, что суставы захрустели. Заставила меня опуститься перед ней на колени и выслушать очень внимательно: «Одно простое правило – гостей из этого дома никто и никогда не выгоняет». Затем улыбнулась, отпустила мою руку и вручила бутылку ледяного пива – приложить к больному месту вместо льда.

Когда рассказал это Рыжему, он только ухмыльнулся и заявил, что я понравился Даче и что, если не буду мешать, она меня не тронет. Музыка орала так, что стены вибрировали, но я отчетливо слышал каждое его слово.

– Что значит – не тронет?

– Будешь жить.

Его ответ мало что объяснял.

Сейчас, стоя посреди гостиной на потертом ковре, чувствую себя идиотом.

– Так. Дача, верно? – прислушиваюсь, надеясь хоть на какой-то знак, но даже мышь нигде не пробежала. – Давай так. Верни моего призрачного друга – и продолжай свои тусовки… – Я вслушиваюсь в тишину. – Пожалуйста.

Стены презрительно молчат, как и пол с потолком. Никто и ничто не собирается выходить со мной на контакт. Если бы это было испытанием в каком-нибудь спиритическом шоу, я провалил бы его с треском.

– Серьезно, куда ты его дела, рухлядь старая?

На втором этаже с грохотом захлопывается дверь. Я отхожу в сторону от кухни, подальше от лестницы. Дача вышла на контакт, но явно настроена недружелюбно. С переходом на личности я переборщил.

– Извини за старую рухлядь. Но, знаешь, ты тоже не особо ласкова была. Давай уже сотрудничать?

За спиной стул скрипит. Я оборачиваюсь, надеясь увидеть там Рыжего, но все места за кухонным столом свободны, только один стул отодвинут. Я расцениваю это как приглашение. В конце концов, если Миша после смерти может не бояться выходок Дачи, то и мне стоит стать посмелее…

Берусь за спинку стула, но сесть не успеваю.

– Малой?

Поворачиваюсь к лестнице на знакомый голос, тут же от стола отхожу, иду в гостиную.

Голос совсем рядом прозвучал, но теперь, стоя в пустой комнате, я уже не уверен в том, что слышал. Может, со мной воображение играет. Прежде чем вернуться на кухню и приглашение принять, решаю проверить его излюбленное место. Чердак для Рыжего – безопасная зона, где ему никто и ничто не угрожает. Особое место в доме, полностью принявшее его энергетику.

Там я его и нахожу.

– Слава богу. Где ты был? Что случилось? – закидываю его вопросами, на которые он отвечать и не собирается.

– Даже не думай об этом… – тихо отзывается Рыжий, стоя в тени далеко от меня.

– О чем не…

Подхожу ближе и только тогда понимаю, насколько могут быть опасны обитающие в доме твари. У Рыжего пол-лица разодрано; ладони он прячет, скрестив руки на груди.

– Не смей заключать с ней договор. Что бы она ни обещала, кого бы у тебя ни забрала… не ведись.

– Но ты же повелся, – протестую я. Миша улыбается устало, и я понимаю: будь у него больше сил, может, врезал бы мне, да зеркало жалко.

– Хотя бы этой моей ошибки не повторяй. К пятнице буду.

Все мы кого-то теряем, и даже мертвых хочется вернуть.

Обещание Миши растворяется в воздухе, как и он сам. Дача скрипит сварливой бабкой. Она недовольна, ей не нравится, и это ощущается холодом, который идет от стен, давящим на голову потолком. Костлявыми руками, что подталкивают в спину, в сторону выхода. Ощущается желанием собрать самые важные вещи и убежать.

Я не бежал из принципа. Мне было некуда, не к кому, и оказалось, что самое страшное в жизни – это остаться один на один со всем, что происходит в твоей собственной голове.

Быть ненужным – страшнее, чем быть убитым. Кто бы мог подумать?

Улыбаюсь сам себе. Если бы умел давать волю эмоциям, то поплакал бы. Ревел прямо тут, на чердаке, куда раньше было страшно залезать, а теперь не хочется спускаться. Кричал бы и бил кулаками о пол, который на самом деле потолок. Я практически уверен, что мне стало бы легче. После звенящей пустоты пришли бы спокойствие, усталость и сон. Они бы обняли меня покрепче, и мы бы вместе легли на кровать и посмотрели парочку дурацких зацикленных снов. Утром их, конечно, уже не будет рядом, хотя… усталость может и задержаться.

Время до пятницы тянулось медленно. Уборка, перестановка мебели, попытки вдохнуть в это место жизнь, сделать его «своим» – все это оказалось тяжелее, чем я мог себе представить. Не помогали ни расставленные горшки с цветами, ни любимые книги на полках…

Особого ума раньше не надо было. В полупустой съемной квартире можно было просто разложить аккуратно вещи, повесить над окном гирлянду, а на самую пустую стену – гобелен. Для особых эстетов еще ковер кинуть на пол. И вот гости уже называют твою берлогу уютной и не хотят уходить даже в три часа ночи.

А здесь… Здесь, меняя кровать с комодом местами, я чувствовал, будто лезу во что-то чужое, личное, сокровенное. Иногда спрашиваю у пустоты разрешения, надеясь, что прежний хозяин подаст знак. Для этого разные небольшие предметы оставлял на самом краю. То, что не жалко, не разобьется и легко поднять.

Все лежало на своих местах. Пока не наступила пятница.

Пятница, если можно так выразиться, для Дачи день особенный. По своему старому обычаю она устраивает танцы на костях. Закрывает двери и никого не выпускает. Если захочешь уйти – рискуешь остаться здесь навсегда.

Рыжий говорил, что лучше об этом не думать. Говорил, что считать людей в доме и записывать, сколько их, не стоит. Одного или двух всегда будет не хватать. Даче нужна жертва, чтобы жить. И аппетит у нее весьма скромный…

Дача, как гостеприимная хозяйка, начинает свои приготовления.

На первом этаже уже суета: слышно, как мебель в комнатах отодвигается к стенам или вовсе выносится на кухню. Компания в олимпийках из девяностых громко обсуждает поездку на ближайшую речку. Говорят о жаре, хотя на улице вот-вот распустились первые листья. Я будто наяву вижу чье-то ожившее воспоминание, как если бы меня посадили перед старым маленьким пузатым теликом и включили пыльную кассету из семейного архива.

Вот, смотри, это мы с друзьями после бурной вечеринки. Хотели поехать на речку, но так напились, что протрезвели только к вечеру и еле соскребли себя с кроватей. Казалось, что меня для них не существует и сейчас я на месте Рыжего – призрак без голоса.

Их у дивана четверо, пятый подниматься отказывается. Голос пятого я узнал бы из сотни. Рыжий непоколебимо сидит на диване, пока остальные не решают передвинуть диван вместе с ним. Мне хочется окликнуть его, подойти ближе, но, стоит сделать шаг, меня останавливают, хватают за край футболки и разворачивают в другую сторону.

Этот мужчина кажется выше Миши. Он худой, как засохшая ветка, светлые отросшие волосы собраны в короткий неопрятный хвост. Он смотрит осознанно, прямо на меня, а не сквозь, не то что гости, которых он зовет к себе домой на уик-энд. Он отрицательно качает головой, давая совсем недвусмысленный знак, что приближаться не стоит.

Возня за спиной стихает. На короткий промежуток времени становится совсем бесшумно.

– Марк, чего ты там стоишь? Иди к нам, – зовет Рыжий.

Слышу свое имя, и мурашки пробегают по коже. Раньше Миша упорно игнорировал тот факт, что оно у меня есть. Чаще всего называл «недоразумением» или вообще никак ко мне не обращался. Понадобилось время, чтобы мы привыкли жить под одной крышей.

Так я стал Малым. Несуразным, глупым существом, которое нужно учить играть по чужим правилам и оберегать. Я был точно подобранным с улицы котенком, упорно не желавшим привыкать к лотку и постоянно опрокидывавшим блюдце с молоком. Одни проблемы и никакой спокойной жизни, даже после смерти – его слова, не мои.

Без помощи Рыжего пребывание в этом доме стало бы для меня задачкой со звездочкой.

– Не оборачивайся… – Мужчина шепчет тихо. Он все еще держит меня за футболку, тянет в свою сторону.

Отступаю от них на шаг и слышу хруст, будто ломаются кости. Но не мои и не его, а их.

Он обхватывает меня за плечи, будто прячет под своим крылом. В отличие от меня, ему совсем не страшно. Я только под ноги смотрю, пока он у Дачи спрашивает:

– Че застыли? Продолжайте.

С этими словами он выводит меня на крыльцо. Ощущаю мерзкое холодное дыхание над ухом. Спиной чувствую на себе их пристальные взгляды, пока дверь не закрывается. Каждый раз, когда я решаю, что меня ничем не удивить, дом находит новые способы загнать меня в угол. Как будто Даче нравится играть чужими эмоциями. Ей противна сама мысль о том, что кто-то здесь может быть счастлив. Ты можешь быть напуганным, злым, уставшим, лежать в унынии сутками, но стоит хоть на мгновение почувствовать себя нормально…

– Как же ты ее бесишь. – Поднимаю голову. У него в зубах сигарета, руки держит лодочкой у лица, пряча спичку от ветра. Я стою босиком, и, хотя солнце еще не зашло, ступни у меня мерзнут. – Новенький?

Молчу, глазами хлопаю и перебираю пальцами ног, пытаясь согреться. Он смотрит на меня в упор, ухмыляется и заходит в дом, не закрывая двери. Возвращается, ставит мне под ноги мои кроссовки, на плечи набрасывает куртку.

Почему я новенький? До меня другие были? По Рыжему не скажешь…

Пытаюсь заглянуть в окно гостиной с улицы, посмотреть, что там происходит. Он тут же меня отталкивает подальше от окон и, встав рядом, облокачивается на перила крыльца. Так я понимаю, что внимания к себе привлекать не стоит.

– Сказал же, не оборачивайся.

– И чем это я ее бешу? – Мой вопрос скорее риторический. Рыжий говорил, что Даче нужен хозяин, чтобы жить, но не уточнял, почему своего хозяина она тоже хочет убить.

– Правила не любишь. Вон, сама все делает. Сил столько тратит…

– Она даже шанса не дает.

– А если бы дала?

Я бы ничего из этого не делал. Не пускал бы людей, заколотил бы окна и двери…

– Вот именно, – соглашается он, читая мои мысли, как Рыжий, или просто угадывая их по моему многозначительному молчанию. – Марк, будь ты с собой честен, сбежал бы. Ну, либо ты псих. Мне выводы рано делать.

– Как тебя зовут? – На мой вопрос он улыбается устало, даже как-то вымученно, что ли. Его улыбку вижу лишь наполовину, потому что смотрит он не на меня, а прямо перед собой.

– Лева. Здесь меня зовут Лева.

3

Эту мучительно долгую пятницу я провожу в компании Левы. Весь день я пытался с ним поговорить, задавал вопросы. Он внимательно слушал, но отвечал односложно либо просто молчал. Мне показалось, что это их с Рыжим общая черта – держаться на расстоянии вытянутой руки и кормить собеседника лишь обрывками информации. Когда голод слишком сильный, то и этого хватит. Будто по объедкам можно понять вкус основного блюда.

В отличие от Рыжего, цвета Левиной олимпийки – красный, белый и темно-синий. На спине огромные буквы СССР, на груди вышит герб, рукав прожжен, но бережно зашит нитками в тон.

В отличие от Рыжего, он всегда стоит на одном месте, там же, где и я, и наблюдает. Он не танцует, не пытается обойти всех и поговорить. Ему неинтересно происходящее, он видел все это сотни раз. Он играет по правилам, не злит Дачу, не выводит людей из транса – просто ждет, когда все закончится.

Я тоже жду, но немного другого. Послушно сижу на ступеньках со второй бутылкой теплого пива в руках. Она давно нагрелась от удушающе затхлого воздуха, жара чужих тел и моих ладоней. Никуда не лезу, никого не злю.

Когда я сказал Леве, что Рыжий их ждал, он никак не отреагировал. Продолжил смотреть в никуда и лишь изредка моргал. Он выглядел истощенным не только физически, но и эмоционально. Казалось, ему безразличны мои слова, и пока он Мишу своими глазами не увидит, то и радости ему никакой не будет.

Мне хотелось спросить об остальных. О тех, кто еще может вернуться, о том, зачем Дача сама так старается, но быстро понял, что и эти вопросы останутся без ответа. Будто ворошить прошлое больнее, чем существовать между двух миров.

– Призраки чувствуют боль? – Я решаюсь на очередной вопрос в пустоту. Ненавижу просто сидеть и ждать. Это изводит меня.

– Свою – да, – тихо отвечает Лева, протягивает руку и задирает рукав. – Ущипни.

Ставлю бутылку рядом, послушно щипаю его за руку. Сначала легонько – ухватиться почти не за что, – потом сильнее. Он отдергивает руку, опускает рукав, потирает предплечье.

– Определенно.

Вспоминаю Мишу, то, когда видел его в последний раз, его изодранное в кровь лицо. Мне становится не по себе. Защищая меня, он испытал реальную боль. Не понимаю, как все это будет заживать. Надо ли призракам раны обрабатывать? Могут ли они умереть повторно от заражения крови? Или все это – уместные допущения камерного мирка, созданного для них Дачей? Умереть повторно не даст, а вот почувствовать боль, голод и все остальное заставит. Просто потому, что так хочет. Чтобы даже после смерти жизнь не казалась медом.

– Да и призрак – это, наверное, не то понятие. – Лева вздыхает, поворачивается ко мне, опирается плечом на стену. – Те, кого ты видел днем, включая Мишу, не были призраками. Призрак – это что-то неосязаемое. Я вот вполне себе осязаем, но, в отличие от них, в своем уме и при своих воспоминаниях. Они же… лишь те, кого Дача сожрала и теперь мучает.

По его словам, Дача любой труп из своих недр может вытащить, нарядить как захочет, сценарий дать и заставить плясать под свою дудку, как сейчас это происходит на импровизированном танцполе. Пока мы сидим в укрытии стен и вибраций, что чувствуются от пола, кто-то прощается с жизнью. Чем болезненней и мучительней, тем для нее слаще и вкуснее.

– То, что ты видел днем, не для твоих глаз было. Это представление Дача устроила для меня.

Отрываю взгляд от Левы, оборачиваюсь на пустую лестницу, снова на него глаза перевожу. Он смотрит в пустоту, следит за тем, что от меня скрыто. Он будто видит чуть больше и о многом умалчивает – специально, но не со зла.

Просто так надо. Но, как говорят, – просто так ничего не бывает.

В этой же, совсем незнакомой, толпе среди живых иногда мелькают и те, кто давно мертв. С утра, под видом родных и близких, они пытались навести в доме порядок. За них сразу цепляется взгляд. Пока другие танцуют, они лавируют между тел или смотрят сквозь толпу. Будто живые и настоящие.

Мне самому казаться начинает, что каждого из них я знаю. И девушку с длинными темными волосами, и снующих мимо парней.

– Рыжий был бы в ярости, – отзываюсь, наблюдая за происходящим. – А что чувствуешь ты?

– Вину.

Для меня вина и муки совести – чувства сходные. Но если совесть любит драть когтями спину и обсасывать до костей пятки, то вина предпочитает ковырять изнутри, обламывая ногти о костяной каркас грудной клетки. Оба чувства въедливые, оба мешают спать. Очень часто они приходят за ручку, будто парочка влюбленных, и наваливаются всем весом.

Удовольствие от такого могут получать только самые отбитые.

Лева на отбитого не был похож. Он скорее прибит. Потому и такой отстраненный. Молчать рядом с ним оказалось проще, чем с Рыжим, а завести диалог – практически невозможно. От этого ощущение было такое, будто ночь продлится вечность.

Когда открываю бутылку пива, свет моргает. Пью сам с собой за упокой не чокаясь, хотя понимаю прекрасно, что здесь ушедшим в мир иной покой может только сниться. Хотя откуда мне знать наверняка? Достоверные факты находятся не в моей голове, а в головах Левы и Миши. Только, чтобы эти факты вытащить, надо рискнуть своей шкурой: попасть в беду либо совсем уж надоесть. Последнее у меня получалось крайне редко – всего дважды, и снова кого-то злить не хотелось. Нет у меня эмоционального ресурса, чтобы противостоять этой злости.

Даче, впрочем, достаточно было сожрать кого-то одного. Она барышня скромная и головы обычно не теряет, но когда счетчик жертв перевалил за три, напрягся даже Лева. Дача на этом не остановилась. Она благополучно захавала еще двоих. Этот ее ужин обошелся в пять человеческих жизней.

Показалось, что музыка стала громче, и я поднялся на ноги. Лева пытался мне что-то сказать, но я не расслышал. Впервые Дача заглушала тех, кто общался между собой. Это казалось неправильным даже для того, кто видит больше и знает о ней почти все.

Доски под ногами танцующих заскрипели, будто заурчала ее довольная, набитая до отвала утроба. Я словно находился внутри ее желудка; тяжелый влажный воздух оседал в легких кислотой. Она будто отрыгнула запах крови, протухшей воды и ила. Букет этих ароматов заполнил собой каждый уголок дома.

Утренние призраки прошлого смотрели на нас неотрывно. Они улыбались, скалясь черными от грязи зубами. Та самая девушка, которая чуть не вывихнула мне руку, держала белый сетевой фильтр. Я сразу понял, что мрак с тишиной не сулят ничего хорошего, когда в доме закрыты двери.

Ей нельзя мешать. Нельзя выключать свет. Нельзя останавливать музыку.

Хватаю Леву за рукав и пытаюсь утянуть его наверх, спрятаться, как делал всегда. Забиться в угол и просто ждать, пока кто-то спасет или пока Дача наиграется. Он же не боится ни своих призраков прошлого, ни толпы, которая еще жива и подыскивает, кого бы затянуть в центр круга.

Лева, в отличие от Рыжего, не прыгал в пространстве, не исчезал и не заканчивал за меня фразы. Лишь однажды он подтвердил догадку, будто читает мои мысли, и то ткнув пальцем в небо. К мертвецам он идет своим шагом, пока те продолжают хищно скалиться в мою сторону. Свет гаснет, и меня тут же за ногу с лестницы стягивают. По полу тащат. Вижу лишь темноту, пока над головой не нависают десятки глаз. Из открытых ртов что-то капает прямо на лицо, и я зажмуриваюсь с отвращением. Думаю, что они меня сейчас разорвут, но вместо этого чувствую, как на грудь со всего размаха наступают. Я будто слышу, как трещат мои ребра; открываю глаза, только когда снова звучит музыка. Танцующим все равно, что у них на полу, под ногами, человек. Им даже лучше, если они затопчут меня заживо. Они как мясорубка, их цель – прожевать меня и выплюнуть на тот свет.

Подняться тяжело, каждый норовит сбить меня с ног, наступить и оставить лежать на мокром грязном полу. Вынырнуть наружу сложнее, чем зайти внутрь. Их будто в сотню раз больше, чем в действительности, и разорвать круг получается, только когда Лева вытаскивает меня за руку.

Стою перед ним на коленях, как перед апостолом, и пытаюсь отдышаться. Сначала вдох, потом выдох, спокойный, размеренный, чтобы остатки кислорода в комнате не драли глотку, но каждая попытка отзывается болью в грудной клетке. В затылок стреляет, будто по голове бьют лопатой.

Мне не хочется оставаться тут до утра. Этот безобразный макабр не для меня. Я не вывожу такие пляски ни физически, ни морально. Отдать Даче душу или потерять голову с каждой секундой кажется все более реальной перспективой. Для этого созданы все условия, но каждый раз я упорно пытаюсь дотянуть до рассвета.

Лева – мужик, может, и классный, но к лику святых не причислен ни мной, ни Дачей, а потому я сам на ноги встаю и тащусь по лестнице. На втором этаже в ванной смываю с лица смесь тины, грязи и слюней. Голову засовываю под ледяную воду и дышу свободней, потому что кислорода здесь больше.

Лева рядом появляется совсем не внезапно. Слышу его тяжелые шаги, он стучит трижды, останавливается у открытой нараспашку двери.

– Ты как? – спрашивает он. Я молча показываю большой палец вверх. – Могу спросить?

Выключаю воду, остаюсь на прежнем месте – стою, нагнувшись над раковиной, чтобы ледяная вода не стекала за шиворот. Кивком разрешаю задавать любые вопросы. Мне, в отличие от них, скрывать почти нечего, да и не имеет никакого смысла.

– Когда ты переехал, как быстро Рыжий вышел с тобой на связь?

– Через неделю, – отвечаю не думая, потом добавляю: – Плюс-минус.

– Тогда понятно. Я говорил, что ты ее бесишь, помнишь?

– Да. Днем.

– Моя гипотеза в том, что она не считает тебя за хозяина. Ты для нее гость. Как и вся толпа внизу.

Распрямляю затекшую спину и поворачиваюсь к Леве.

– Поэтому она так сильно хочет тебя сожрать. – Лева произносит это таким будничным тоном, будто эта ситуация – нечто само собой разумеющееся. – Понимаешь… Дача не трогает своих хозяев. Она соблюдает договоренности. Ты, если совсем примитивно объяснять, заключаешь сделку с дьяволом. Здесь действует не мой договор, и уж точно не твой.

– Чей?

– Скоро узнаем.

Его «скоро узнаем» звучит как насмешка. Колкая, она вонзается в кожу булавкой – до самых костей. Скребет по ним, вычерчивая горькую правду в духе «Марк, какой же ты тупой».

Не тупой, просто слепой. Как котенок, которого бросила кошка: едва держусь на слабых лапах, ору из своей коробки, бесцельно тычась мордочкой в картонные углы. Все еще надеюсь, что кто-то заметит, поможет или что мама-кошка вернется. Животные, в отличие от людей, не бросают.

Время до рассвета провожу на лестнице второго этажа, пока Лева упрямо играет свою роль в гостиной внизу. Включаю в наушниках свою музыку, изолируюсь от Дачи и не реагирую на ее недовольные скрипы, вибрации и хлопки дверьми. Когда она становится навязчивее, я закрываю глаза. Для меня ее больше нет. Она исчерпала свой лимит. На сегодня с меня хватит.

И когда лопнут зеркала фальшивых голограмм,

Нам будет все равно, поскольку нас-то тут уже не будет¹.

Вдруг сверху наваливаются, хватают за плечи и притягивают к себе силой. Рыжий не знает, что такое социальная дистанция и личное пространство. Все эти новые понятия он вертел со звонким свистом, поскольку он человек давно ушедшей эпохи, и не самой приятной. Для него любой физический контакт важнее слов.

Снимаю наушники и нападаю первым.

– Ты соврал.

Претензия летит ему в лицо, озаренное широкой улыбкой. Были бы слова кулаками, возможно, я выбил бы ему зуб, если бы хватило сил. Меня радовало только то, что от ран на его лице следов почти не осталось.

– Люди иногда врут и переоценивают свои возможности.

Даже на защиту не похоже. Просто констатация неприятных фактов, от которых никуда не деться.

– Почему сразу не сказал, что я тут – никто? Чтобы полюбоваться, как она мной играть будет и на что еще способна после затяжной диеты?

Рыжий хмурится, будто пытаясь шевелить своим призрачным мозгом, оплетенным паутиной.

– Нет.

– Просто «нет»? Больше ничего не добавишь?

Рыжий убирает руку, дает мне право сесть ровно или встать, но я сижу все так же, навалившись на него.

– Скажи честно, тебе просто скучно тут одному было, да? Поэтому молчал?

– Да, – вздыхает он, будто на него теперь давлю не только я, но и правда, которую хотелось скрыть. – Не знаю, какой ерунды тебе Дача наговорила, но распоряжаться, кто здесь гость, а кто хозяин, не в моей власти…

– Лева, – говорю я поперек его слова. – Лева сказал, что у Дачи с кем-то договор. Это не он, не я…

Смотрю на Рыжего, чтобы тот уже сознался и не тянул кота за яйца. Просто знать, что все мертвые вернутся, и преданно ждать – глупо. Должен быть повод.

– Я, что ли? – Он указывает на себя пальцем. Я киваю. – Это тебе он сказал?

– Это казалось чем-то очевидным.

Такая очевидность в организме Рыжего не переваривалась. У него естественное отвращение к подобным мыслям. Он вскакивает, срывается с места и исчезает так же резко, как появился. Его ноги несутся по лестнице вниз, а мои не хотят больше никуда идти. Я даже сидеть больше не хочу, откидываюсь назад, распластываюсь по полу. Может, я и не прав, но эту мысль в мою голову подселили. Пусть разбирается с тем, у кого обычно есть ответы на все вопросы.

Неприятно, наверное, оставаться виноватым во всех бедах даже после смерти.

4

Басы перестали раскачивать дом. Дача открыла двери, и люди, смеясь, начали разбредаться кто куда – где их все еще ждали и помнили. После первой такой пятницы я думал, что стану одним из пропавших, мертвых и забытых. Но работа, которую никто не отменял, даже если тебя пыталась сожрать неведомая болотная нечисть, дала понять, что я живее всех живых.

Да и про арендную плату мне тоже напоминают регулярно.

Как бы ни хрена себе повод для существования.

Поднимаясь на ватные ноги, чувствую себя выжатым. Существую будто на автопилоте. Меня не волнуют беспорядок в гостиной, мокрые полы и грязь, которую тянут за собой отродья, тоже приглашенные Дачей в гости. У меня нет настроения на уборку.

Прохожу на кухню мимо Левы и Рыжего, чтобы поставить чайник. Они бурно выясняют, кто в их длинной и запутанной истории крайний, но я не слышу ни единого слова: наушники просто пушка. Здесь я лишь случайный наблюдатель, которому права голоса не давали. Друзья они друг другу, родня или заклятые враги – меня не касается. Я, как говорится, не море, чтобы волноваться из-за чужих отношений.

Рыжий, схватив Леву за грудки, кидает его на стол. Спасаю свою кружку чая и поражаюсь тому, насколько этот стол крепкий. Заглядываю под него: ножки даже не разъезжаются. Для меня эта немая сцена немного комична.

Я не включаюсь в диалог до того момента, пока на кухне не появляется еще один мужчина. Он оттаскивает Рыжего от Левы, тот отлетает к кухонной тумбе и оседает на пол. Лева, лежа на столе, пытается отдышаться. Картина почти библейская. Мне становится интересно. Ставлю музыку на паузу, вытаскиваю наушник из уха.

– Вы спятили оба? Что на вас нашло?

У новенького голос такой приятный, будто теплом окутывает. На нем тоже олимпийка, только голубая, с фиолетовыми вставками – настолько затертая и грязная, будто ее месяцами таскали не снимая.

Ему никто не отвечает. Рыжий и Лева смотрят удивленно, будто не ожидали увидеть его снова.

Я встаю и руку протягиваю.

– Марк, очень приятно, – говорю с усталой улыбкой. Такой… просто для галочки.

– Кирилл, – представляется новый старый гость, игнорируя мою ладонь.

Возвращаюсь на свое место, беру телефон, чтобы закрыть музыкальное приложение. Это, как и обстановка вокруг, явно приводит Кирилла в замешательство – его карие глаза расширяются и кажутся неестественно огромными.

Рыжий подумать ему не дает, налетает с объятиями. Он рад Кириллу сильнее, чем Леве, который наконец-то соскребает себя со стола и покашливает для приличия, напоминая о своем присутствии. Радость на лице Рыжего за секунду сменяется яростью. Он готов продолжить спор и рвется в драку, но Кирилл его останавливает, занимает позицию рефери, не подпуская бойцов друг к другу.

Я бы поставил на Мишу. Лева проигрывает по весовой категории. Он со своей флегматичностью Рыжему совсем не соперник. Скорее, боксерская груша.

– Стоп! – Кирилл повышает голос. – Давайте по очереди.

– Ну, если коротко, то Лева считает, будто Рыжий подписал с Дачей договор и по условиям она воскрешает всех вас, снова собирая вместе. – Руки поднимаю, сразу готовясь защищаться. – Это как я понял.

– Воскрешает? – переспрашивает Кирилл.

– Ну да. Из мертвых, – отвечаю совершенно спокойно.

Кирилл бледнеет как поганка, а я с лицом капустной кочерыжки продолжаю пить свой чай.

– Ты не помнишь, как умер? – как можно аккуратнее интересуется Рыжий, хотя аккуратность в этом вопросе, наверное, невозможна. Тон у него становится мягким, голос звучит тише.

– Я вообще не помню, чтобы кто-то умирал…

Повисает неловкое молчание. Конфликт отходит на второй план, а Кир садится за стол напротив меня. По его лицу непонятно, но, похоже, так действует шок. Он долго пытается принять факт собственной – и не только – смерти, и наше чаепитие затягивается. Иногда Кирилл задает вопросы Рыжему или Леве. Иногда даже мне. Вопросов ко мне всего два, и они самые простые: кто я такой и откуда взялся. В остальное я даже не лезу.

– А драка вам зачем нужна была? – наконец спрашивает Кир.

– Миша не умеет по-другому отстаивать свою правду, – коротко отвечает Лева, а потом добавляет: – Драка была нужна только ему.

Кирилл смотрит на Рыжего с укором, будто он в этом доме воплощение совести, а ее рыжий-бесстыжий давно потерял. Под его взглядом Миша точно нашкодивший пес, которому очень стыдно. Еще немного – хвостом вилять начнет и по команде лапу даст.

– Вспылил. Как и всегда… Ну а кому приятно будет узнать, что по нему не скучали, а просто обвинили во всех грехах и спихнули на него ответственность?

– Ты и ответственность – понятия противоположные. – Лева говорит так, как будто констатирует факт, но с этим я бы мог поспорить. – А вот то, что ты сначала стреляешь, а потом целишься, всем известно.

Рыжему есть что возразить, он рот открывает, но тут же передумывает и крепко сжимает зубы.

– Я тебя вообще не узнаю… – Кирилл обращается к Леве. – Какая разница, кто и что подписал с Дачей, если, по сути, мы все мертвы?

– Кроме него. – Рыжий указывает в мою сторону. – Он живой.

Я рукой машу нелепо, мол, да. Это я.

– Забавный факт: несмотря на свою живость… если так выразиться можно, терять мне, как и вам, нечего. Просто она меня пугает до усрачки. А так нормально.

Кир моим словам усмехается, Рыжий треплет меня по волосам, и я на секунду чувствую себя частью этой странной неблагополучной семьи, а потом снова замечаю Левино выражение лица: ничего, кроме вселенской муки. Сначала он казался мне нормальным. Почти таким же, как Рыжий, только сдержаннее и лет на десять взрослее. Теперь у меня от него мурашки бегут и волосы на руках встают дыбом. По энергетике он сходен с любимцами Дачи. Теми, кто переламывает себе ноги и руки, сворачивает шеи, но настойчиво ползет к тебе, чтобы сожрать.

Об этом я никому не говорю. Лишь закрепляю ощущения, пытаюсь отделить реальность от того, что подает на ужин дом. В меню у шеф-повара позиций столько, что можно стать первым колонизатором Марса, конкретно отлетев в моменте. Ни один астронавт не догонит.

А может, у меня просто крыша едет. В любом случае у меня было время посидеть и подумать. Одному, в тишине и в безопасности, которой здесь не существует. Просто когда настолько сильно устаешь, что даже дышать становится слишком трудной задачей, об угрозах извне забываешь. Ну, сожрут и сожрут, че бубнить-то?

Прикрываю глаза от усталости, вполуха слушаю их разговор. Когда голова соскальзывает с ладони и я лбом чуть не ударяюсь о стол, то понимаю, что давно упустил нить диалога.

Рыжий смеется, а Кирилл сидит так, что лбом бы я все равно не ударился: он почти через весь стол протянулся и подстраховал, выставив ладони над предположительным местом соприкосновения со столешницей.

– Малой, а ты слабенький, оказывается. – Рыжий на меня поглядывает через плечо, пока тарахтит посудой у тумбы.

– Отстань от ребенка.

– Никакой он не ребенок. У вас всего пять лет разницы.

– Да ладно…

Я пытаюсь заставить мозги снова работать, а глаза – открыться.

– Двадцать пять годиков, – бормочу себе под нос и понимаю, что Левы на кухне не хватает. Головой кручу, думая, что просто его не заметил.

– Он покурить вышел. Больше никто не пропал и не появлялся, – заверяет Рыжий, снова садясь рядом.

– Вы смогли договориться?

– Вроде того… – без особой уверенности отвечает Кир, поглядывая на Мишу. – Шел бы ты спать. Мы тут сами уберем.

От этих слов Рыжий давится кофе, но под строгим взглядом Кирилла соглашается. Меня это поражает.

– А научишь на него так же влиять?

– Придет с опытом.

На этой не самой утешительной, но хотя бы спокойной ноте я поднимаюсь с места и тащу свою тушу в кровать. Рыжий прав: для такой мясорубки за одну ночь я слабоват. Прав и Кирилл… привыкну со временем. Выработаю иммунитет.

В конце концов, даже самые умелые фокусники начинают повторяться и повторять за другими. Когда-нибудь и Дача покажет мне то, что больше не затронет за живое.

5

Дача скрипит по-другому. Она живет и дышит, будто настоящая весна вот-вот доползет до наших краев, сотрет с неба всю серость и распустит первые цветы на деревьях. Даче нравятся сгустки энергии, упакованные в человеческие скафандры; они стекаются из разных углов комнаты и создают иллюзию прежней жизни.

Каждый раз, когда Дача в восторге, я в упадке. Мы две противоположности, которые не притягиваются, а испытывают отвращение к положительным эмоциям друг друга. Я не знаю этого наверняка, просто чувствую себя еще паршивее, чем до того момента, когда голова коснулась подушки. Ощущаю каждый свой синяк, каждую ноющую мышцу… и головную боль, из-за которой не хочется открывать глаза.

Либо вчерашний замес не прошел бесследно, либо мы действительно на дух не переносим друг друга.

Оба варианта могут быть верны.

Оба варианта мне не нравятся.

Но, как водится здесь, – ты не выбираешь свою судьбу. Начинаю думать, что не такая уж и плохая перспектива – быть ею съеденным. Ты в трансе, почти в анабиозе и вряд ли что-то почувствуешь, перед тем как уйти в никуда. Гораздо неприятнее, когда она тебя силой тащит, чтобы вскрыть заживо. Мне вот не понравилось. Я такого подката с ее стороны не оценил.

Все же Лева прав был: я бешу ее так сильно, что гуманизм в мою сторону не работает. Музыка никак на меня не влияет, я не поддаюсь ритму и не заступаю в проклятый круг. Инстинкт самосохранения работает идеально. Они не знают, что умрут. Я знаю, что умереть может каждый.

Как приятно не быть исключением из правил.

– Темы у тебя, конечно, для утренних размышлений – параша полная.

Рыжий себе не изменяет. Он появляется из ниоткуда и падает поперек кровати. Мой позвоночник хрустит под тяжестью его веса, дышать становится труднее. Грудная клетка не готова к такой физической нагрузке – могу и вовсе остаться без ребер. Он ведет себя так, будто мы в детском лагере, а я из тех ребят, что отказываются вставать по команде вожатого, и меня любыми способами надо поднять.

– Я в детском лагере никогда не был, – заверяет Рыжий.

Уважение к личным границам все еще ноль из десяти.

– Когда ты перестанешь мои мысли читать?

– Ты громко думаешь, Малой. С первого этажа слышно.

В дверь стучат трижды, я не успеваю ничего ответить. Попытка поднять вместе с собой Рыжего, чтобы скинуть его со спины, заканчивается провалом. Он берет вторую подушку и устраивается поудобней, а я глубже проваливаюсь в матрас.

– Миша, ты его раздавишь. – Голос Кирилла все такой же мягкий и вкрадчивый. Я на секунду забыл, что их теперь трое.

– Малой, тебе тяжело?

– Да, – хриплю я.

– Видишь, ему не тяжело.

У меня получается с усилием приподняться на локтях и вылезти из-под Рыжего, но я практически сваливаюсь на пол. Иначе никак не вышло бы. Все, что ему под руку попадает, оказывается в ловушке. Если он сам не захочет, из нее не выбраться.

Кирилл учтиво мнется на пороге. Уважение к личным границам – десять из десяти. Пусть эта оценка пойдет плюсом к его карме и зачтется при всех жизнях до и после.

– Как спалось? – интересуется Кир, протягивая мне руку, чтобы я не сидел на полу.

Я поднимаюсь на ноги и понимаю, что на правую наступать больнее. Мышцы ноют, заставляя вспомнить, как меня тащили под пресс, чтобы сделать отбивную. Воспоминания не самые радужные, но они хотя бы есть. Из этого можно будет вынести опыт, стать умнее – или забить болт и плыть по течению.

– Нормально, – отвечаю честно.

Заснул, проснулся. Все. Никаких кошмаров, никаких мук совести. Крепкий здоровый сон, в процессе которого организм должен был набраться сил, но будто растерял их все за секунду до пробуждения.

– Кир, у него матрас… Как ты говорил?

– Ортопедический.

– Во! Точно. Ты должен попробовать.

Рыжий ладонью стучит рядом с собой. Кирилл косится на него, как на непослушного ребенка, потом смотрит на меня и показывает пальцем в сторону кровати. Странный способ попросить разрешения, но я киваю:

– Валяй. В ваше время таких не было.

Мне забавно видеть, как они радуются таким с виду обычным вещам. Рыжий был в восторге от большого холодильника и электрического чайника, закипания которого не нужно ждать целую вечность (в их время такие тоже были, но тогда это считалось скорее предметом роскоши), а еще намертво влипал в ленту шортсов. За свой телефон мне пришлось с ним драться. Его любимая категория – всякие автоприколы. У меня до сих пор криво работают рекомендации.

Кирилл сначала осторожно на кровать садится, а потом ложится, как Ленин в мавзолее, скрестив руки на груди. По его довольной улыбке понимаю, что ему нравится.

– Кайф, скажи?

– Обалдеть просто…

Наследие СССР остается кайфовать на кровати, а я ухожу в ванную чистить зубы. Зеркало здоровается со мной отражением моей измученной рожи, а зубная паста выжигает ментоловой свежестью все прикусы на щеках. Ничего нового, но каждый раз морщусь и стараюсь ледяной водой прополоскать рот. Думаю, что в следующий раз буду теплой умываться, но забываю об этом к черту. Так же, как и о своем отражении, каким бы кривым оно ни было.

Все не так плохо, как мне пытается внушить эта стекляшка. Я себя жалеть не стану. Рано нос вешать, распускать сопли и плакать, что я к маме хочу. Не хочу. Она на том свете; коли я туда попаду, будет ждать меня не с объятиями, а с мухобойкой, которую еще дед из сухой палки и куска шины делал.

Ремень? Розги? Мухобойка. Вот современные методы воспитания.

– Рыжий, – возвращаюсь в спальню и останавливаюсь в дверях, – тебя в детстве били?

Кирилл над моим вопросом смеется, а Миша переворачивается на живот и начинает ногами махать туда-сюда, будто он на анапском пляже под палящим солнцем загорает.

– О да, – отвечает он с улыбкой. – Ну я, мягко говоря, наверное, по-другому и не понимал. У моей мамы был шикарный кожаный ремешок от какого-то платья. Тонкий такой, с красивой бляшкой.

– Жесть, как он больно лупил. – Кирилл морщится.

– Да. Мы когда толпой ко мне домой заваливались, то все под раздачу попадали.

– Потому что все мы ей как родные.

– Ну либо она просто без разбора ремнем махала, я не знаю.

– Да нет. – Проходивший мимо Лева притормаживает у двери. Поворачиваюсь к нему. Сегодня он ходит намного тише, будто крадется. – Просто у Миши тупая привычка была прятаться за всеми подряд. Целилась она всегда только в него.

Я усмехаюсь, представляя эту сцену. Рыжий мечется от одного к другому, а мать за ним бегает и лупит всех подряд – чтобы неповадно было и для профилактики. Очень карикатурно, в духе советских комедий.

– Я просто любимый сын, – тихо произносит Рыжий, но смех Кирилла выдает его с потрохами.

– Вы братья?

Лева только улыбается и спускается, снова оставляя нас втроем. Такой он весь загадочный, что аж тошно…

– Не родные. Долгая история, – неохотно отвечает Миша и сразу же соскакивает с темы. – Я просто особенный.

Кирилл глаза закатывает и цокает языком. Снова про себя отмечаю, что, кроме Рыжего, никто пространство не искажает. Кирилл и Лева на своих двоих передвигаются и вполне этим довольны.

– Поаккуратнее, ваше величество. Не то короной потолок поцарапаете, – говорю я, а Рыжий совсем стыда не испытывает и делает вид, что поправляет воображаемую корону.

– Мы тоже об этом думали, – тихо отзывается Кир. – Этот черт неугомонный может перемещаться куда и когда захочет. Лева чувствует и слышит Дачу.

– А ты?

– А я… не знаю. Вроде как могу влиять на эмоции. Вынуждаю людей слышать и слушаться меня.

– Как тот фокус на кухне утром, когда ты уговорил его дом убрать? – на Мишу указываю.

– Ага. Я на нем еще пару трюков опробовал. Работает.

Рыжий жалуется: вроде и он своими руками управлял, а вроде кто-то другой за него думал и делал. И что это не весело и даже жутко. Мне по-настоящему жутко стало, когда я впервые увидел его на чердаке, а после проснулся ночью от ощущения, что кто-то на меня смотрит. Ему скучно стало, представляете? А я чуть в штаны не наделал. Забавно было бы отдать богу душу в этот момент.

Еще забавней могла бы быть надпись в графе «причина смерти».

Он тогда на кровать скромно так присел, сказал, что ему поговорить хочется, и допытывался, почему это я убегаю.

Миша хихикает.

– Ну а че ты убегал тогда?

– Да хрен его знает. Надо было тебе врезать.

– Вы о чем? – не понимает Кир.

– О нашем знакомстве… Он еще мысли читает, кстати.

– Как некультурно!

В этот раз глаза закатывает Рыжий.

У меня нога ноет и спину тянуть начинает. Опускаюсь на край кровати рядом с Кириллом. Минусы сидячего образа жизни, которые в моем теле ни одна сверхъестественная хрень исправить не в силах. Интересно, призраком я буду таким же? Типа кто-то телепортироваться умеет, кто-то на настроение влияет, а я буду кряхтеть и коленями щелкать. Умер в двадцать пять, но как будто в семьдесят два.

Миша показательно хрустит шеей. У меня от этого звука мурашки бегут по спине. Кирилл тоже кривится и отталкивает его со словами: «Мерзость какая». Рыжий перекатывается на бок и довольно хихикает. У него всегда получается добиться нужного эффекта своими действиями. Закон Рыжего.

– Кстати, у тебя тоже есть суперсила! – с улыбкой начинает Миша, но Кир тут же просит его прекратить. Конечно, безуспешно. – Ты рекордсмен по нахождению приключений на свою задницу.

У меня вырывается смешок. Немного обидно даже, но я согласен. Полностью, без малейших оговорок.

– Да, тут воистину нужна суперсила, чтобы так не понравиться… – осекаюсь, не зная, как правильнее назвать Дачу. Она вроде существо живое, но при этом совершенно эфемерное, находящееся за гранью привычного представления о жизни. Она как злой джинн – не то исполняет желания, не то заставляет в это поверить, чтобы другие не мешали и продолжали ее кормить.

Зачем ей столько есть? Откуда в ней этот голод?

Возможно, я бы знал ответы, будь у меня договор или хотя бы часть той силы, которая есть у Левы. Моя же способность – просто раздражать ее и развлекать, когда она начинает охоту. Психам интереснее, когда от них отбиваются, кричат и убегают. Слабых, беспомощных и тех, кто не боится смерти, кошмарить скучно. Они только рады будут, а радость здесь запрещена.

Я понимаю, что единственный человек, который может ответить на все вопросы честно, – это Лева. Только он упрямо молчит, не желая делиться своими знаниями, и это не дает мне покоя. Неужели его молчание – это часть сделки? А может, это его осознанный выбор? Вот такой он серый кардинал. Современный антигерой, который и пальцем не пошевелит ради блага ближнего своего, а рот с полезной информацией держит на замке.

Поднимаюсь с кровати и спускаюсь на первый этаж. Левы нет ни на кухне, ни в гостиной, ни в пустых комнатах за лестницей. Нахожу его на небольшой террасе: он курит, глядя на невысокий забор или на то, что выше него и за ним. Стоит должное отдать – природа вокруг красивая. Правда, чувствую, чем раньше потеплеет, тем быстрее налетят комары, и от мух отбоя не будет. Как они тут жили без сеток на окнах?

Босиком, в футболке и в шортах я выхожу на крыльцо и сажусь рядом на ступеньках. На улице хорошо, воздух свежий, птички поют, только солнышка не хватает. Лева даже головы в мою сторону не поворачивает, будто заранее знает, зачем пришел. Всем своим видом показывает, что вопросы задавать бесполезно, но я все равно спрашиваю.

– Зачем ей это? – почти шепчу, надеясь, что уши в стенах ничего не услышат. – Зачем ей помогать, а потом убивать вас? Зачем ей люди? Почему не съест меня, как остальных? Откуда голод?

Лева опускает голову, дым выдыхает себе под ноги.

– У меня нет ответа на твои вопросы.

Он говорит совершенно спокойно, тихо, вкрадчиво. Как человек, которого не волнует происходящее. У которого наглухо отсутствует эмпатия.

– Врешь. Никто не знает Дачу лучше тебя. – Я будто заражаюсь его безразличием и спокойствием.

– Возможно. Но не только я здесь вру или недоговариваю. – За весь наш короткий разговор он впервые поворачивается в мою сторону. – Верно? Считай, что ты уже умер… Что вся твоя жизнь «до» привела тебя сюда. Это твое чистилище. Твой замкнутый круг, но с мизерной надеждой на забвение.

Он выбрасывает окурок за забор, поднимается на ноги. Стоит за моей спиной, будто не решаясь уйти, и наконец произносит:

– Взгляда от темноты не отводи. – Его слова кажутся странными. О какой темноте идет речь?

Он закрывает за собой дверь – вместе с ним уходят спокойствие и безразличие. Внутри меня начинает работу мясокомбинат. На смену заступает тревожность – ударник производства. Она запускает тахикардию, активирует тремор конечностей и под пресс отправляет первую заготовку моей грудной клетки.

Ребра трещат. На выброс.

Надо, чтобы кости были крепче чем сталь, чтобы хромом блестели.

В соседнем цеху все внутренности по порядку идут в мясорубку. И дурно теперь – не то от режима сна, не то от собственных воспоминаний о безрадостном прошлом. Американские горки своей прошлой жизни я не вывозил. Меня рвало под ноги прохожим, но никто не обращал внимания. Им не было дела до еще одного несчастного и уставшего. Самим паршиво, а тут еще я.

Шкаф, набитый скелетами, может открыть любой человек. Любому они вывалятся под ноги, и тогда придется объяснять, что это и где ты это взял. Варианты истории могут повторяться, если отображают правду. Но если хочется сохранить дружбу, то нужно сочинять сказки. Моих накопилось на увесистый сборник, а вот из людей никого не осталось.

Дрожу всем телом, ребра сводит, ноющие мышцы напрягаются до боли. Решаю, что мерзнуть на улице среди темноты – не самое благодарное дело и пора возвращаться в дом.

Темнота… Задираю голову к небу, где солнышко еще вовсю должно светить. Но когда дверь за Левой закрывается, от теплого дня не остается и следа. Стоило заметить это раньше, но я слишком долго копался в себе.

Тянусь к дверной ручке и замираю. Слышу, как за спиной что-то скребет по деревянному забору. Оборачиваюсь, щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то, но вижу лишь размытые очертания. Луна тускло освещает кривую линию покосившегося частокола, разрезающую темный горизонт, верхушки кустов да редких деревьев.

На улице полная тишина. Гробовая. Вакуумная, будто в открытом космосе, где все мертво. Даже ветер не воет. Только в ушах тихий писк.

Отворачиваюсь, чтобы за ручку дверную схватиться. Вместо повторного скрежета, будто от когтей, слышу, как скрипит забор, и что-то гулкое за спиной приземляется. Когда поворачиваюсь, то на верхушке забора вижу силуэт. Сказал бы, что животное, но, снова прищурившись, понимаю, что человек.

Он стоит на четвереньках; кожа поблескивает в свете луны. У него голова на шесть часов повернута, но это не мешает ему скалить зубы в мою сторону. Он неподвижен до тех пор, пока я не дергаю за ручку. Она поддается, но дверь не открывается. Прижимаюсь к двери спиной, ладонью стучу несколько раз. Вижу по отражению на крохотной террасе, как свет в гостиной зажигается, но не слышу оттуда ни звука. Даже тень замечаю боковым зрением. Чувствую, что дверь за спиной шатается, но с той стороны ее тоже открыть не могут. Заперто.

Сердце колотится, как и всякий раз, когда Дача спускает своих питомцев с цепи. Я не рад ни этому вывернутому черту, ни тому, что с ним один на один остался. Моргаю – он забором похрустывает, будто готовится к прыжку.

Если об этом предупреждал Лева, то стоило уйти отсюда вместе с ним. Вообще не стоило выходить на улицу, когда так резко темнеет.

Хитрая флегматичная сволочь.

Я вдыхаю поглубже, стараясь успокоиться, и от двери отхожу. Двигаюсь вперед, а потом вдоль стены дома. По грязи и жухлой траве, что оставила после себя зима. Изломанное отродье лишь башкой своей вертит, провожая меня взглядом. Если Дача двери заперла, то идти к главному входу бесполезно.

Про себя повторяю постоянно: «Рыжий, открой окно. Открой окно». Но то ли связь не ловит, то ли теперь я думаю слишком тихо. Здесь из звуков – только мое сбитое дыхание и шаги.

Я не чемпион по гляделкам, но сериал «Доктор Кто» меня научил, что, даже неправильно моргнув, можно умереть. А правда ли так страшно умирать?

Останавливаюсь и выдыхаю. В догонялки я бросил играть еще с пятого класса. Потом неожиданно началась взрослая игра на выбывание. Из всех моих сверстников жизнь гладила по голове лишь богом избранных. У них либо крестик на шее и службы в храмах по воскресеньям, либо золотая ложка в жопе. У богатых свои причуды, но сказать, что в игре под названием «жизнь» они держались лучше, – значит соврать. Мы все потихоньку вылетали. Кто-то с крыши, кто-то из окна, а кто-то домой не вернулся, потому что кого-то не того в переулке встретил. Об одних до сих пор ничего не известно. Другие успокоиться не могут и сами свою смерть ищут, а третьи говорят: мол, они теперь герои.

К твари на заборе подхожу первым. Я вижу ее, а она меня, но из нас двоих только у меня есть возможность двигаться. Протягиваю к ней руку и чувствую, насколько она холодная, мокрая и грязная. Будто утопленник. Эта сволочь даже не моргает, только улыбается безумно и клокочет застрявшей в легких водой. Она у твари изо рта стекает по перевернутому лицу, заливается в ноздри и в глаза. Я бы сказал, что это попытка общения. Только слов из нее не вытянуть. Лишь бульканье, перевода с которого еще никто не придумал.

Поднимается ветер; вдалеке лают соседские собаки. Открывается дверь – тварь на заборе начинает истошно орать. Визг переходит в ультразвук, я отворачиваюсь, зажмуриваюсь и затыкаю уши, чтобы хоть как-то защититься.

Чувствую, как кто-то хватает мое лицо ладонями. Открываю глаза и вижу Рыжего, но совершенно не могу разобрать, что он говорит. Его голос такой тихий, будто между нами шесть стен и толща воды, и смысл его слов не доходит до мозга. По губам я читать не умею. Для меня на улице снова тихо, как и в доме, только в ушах продолжает звенеть. Оглушен, но не контужен.

Первое, что я делаю, когда меня заводят в дом, – со всего размаху даю Леве по роже. Жалею об этом тут же, потому что боль от костяшек пальцев доходит аж до локтя. Жалею, потому что самому больно, но не потому, что это очередной ненужный конфликт. Тут же прибегает Кирилл, оттягивает меня в сторону, под крыло Рыжего.

Он встает передо мной, переключает фокус внимания с объекта моей ненависти на наши руки. Мой кулак складывает правильно, чтобы я пальцы не выбил от собственной дури, и молча показывает, как надо замах сделать. Я бы спросил, на чьей он стороне, но и так знаю, что на моей. В подтверждение Рыжий кивает.

Связь восстановлена.