Читать книгу: «108 шагов»

Боль неизбежна. Страдание есть выбор.

Буддийская мудрость

Часть первая. Пробуждение

Глава 1

Звон тибетской поющей чаши родился из тишины, как первый вдох. Мягкий, текучий, он заполнил маленькую комнату, растёкся по углам, коснулся стен и замер.

Санджи открыл глаза.

Потолок. Знакомая трещина, похожая на русло высохшей реки. Серый утренний свет, ещё не набравший силы, пробивался сквозь тонкие шторы.

Квартира была крошечной, однокомнатной, в типовом панельном доме, каких в Элисте сотни. Но если бы случайный гость заглянул сюда, он остановился бы на пороге, не сразу понимая, куда попал. На стенах висели танки, буддийские танки, написанные на ткани тонкой кистью. На подоконнике расположился маленький алтарь: фигурка Будды из светлого дерева, лампадка, чашечка с водой, горстка рисовых зёрен и несколько полевых цветов, уже чуть привядших.

Рядом с алтарём стояла фотография в простой рамке. На снимке молодой мужчина в армейской форме улыбался, щурясь от солнца. Он стоял прямо, на своих двоих ногах, крепко и уверенно. Это был другой человек. Это был Вадим.

Санджи медленно сел на кровати. Ему было двадцать шесть, но по утрам его тело вело себя как старческое: каждое движение требовало переговоров с болью. Лицо славянское, скуластое. Русые волосы стрижены почти под ноль, что придавало ему отдалённое сходство с буддийским монахом. Худощавый, жилистый, с выступающими венами на предплечьях. На лице остались следы перенесённого, тонкие линии, которых не бывает у людей, живших легко. Но глаза, когда он открыл их окончательно, оказались удивительно спокойными.

Он спустил ноги с кровати. Правая в ортезе, жёстком пластиковом каркасе, к которому он давно привык, как привыкают к очкам или часам. Левая заметно тоньше правой. По ней, от бедра до щиколотки, тянулись хирургические шрамы, похожие на карту неведомой страны.

У кровати стояли костыли. Не новые. Потёртые в местах хвата, обмотанные мягкой тканью, чтобы не натирали ладони. Они были частью его тела, продолжением рук.

Санджи сел на край кровати. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

Вадим умер три года назад, подумал он. Слова пришли привычно, без надрыва, как утренняя молитва. Не физически. Физически он просто упал. С третьего этажа строящегося дома. Нелепо. Страховочный трос оказался гнилым. Вадим упал и сломался. А потом началось самое трудное. Не кости срастить. Себя заново собрать.

Он взял костыли. Привычным, отработанным тысячи раз движением поднялся. Одно плавное усилие, перенос веса, упор, и вот он уже стоит. Заковылял к окну. Отдёрнул штору.

За окном лежала Элиста. Ранний утренний свет заливал степной город тёплым золотом. Невысокие дома, широкие улицы, тополя. А вдалеке, над плоскими крышами, сияла крыша хурула, буддийского храма «Золотая обитель Будды Шакьямуни». Она ловила первые лучи солнца и горела так, будто кто-то зажёг над городом маленькое второе солнце.

Санджи посмотрел на хурул. Лёгкая улыбка тронула его губы.

Он подошёл к алтарю. Зажёг лампадку. Тонкая нить дыма потянулась вверх. Налил свежую воду в чашечку, заменив вчерашнюю. Сел на специальную низкую скамейку для медитации. Сесть в позу лотоса он не мог, ноги не позволяли, но скамейка была устроена так, что можно было опуститься на колени и откинуться назад, перенеся вес.

Он закрыл глаза.

Тишина. Только его дыхание и далёкий звук просыпающегося города: где-то проехала машина, хлопнула дверь подъезда, заговорили голоса.

Его фигура на фоне окна была силуэтом человека, который каждое утро заново учится находить покой.

Глава 2

Три года назад всё было иначе.

Жёсткий больничный свет бил в глаза, как допросная лампа. Палата пахла хлоркой, лекарствами и безнадёжностью. Вадим лежал на больничной кровати, обе ноги в гипсе, подвешенные на растяжках, похожие на белых неуклюжих зверей, которые забрались наверх и не знают, как спуститься.

Лицо его было маской. Небрит, под глазами тёмные круги, губы сжаты. Злость, боль и отчаяние свились в один узел, и он носил этот узел внутри, как камень.

Рядом сидела мать. Александра Ивановна, сорока восьми лет, полная женщина с усталым добрым лицом, из тех лиц, которые словно созданы для того, чтобы на них читалась вся прожитая жизнь. Она чистила яблоко. Нож двигался по кругу, и тонкая красная лента кожуры свисала, закручиваясь спиралью.

«Врач сказал, вторая операция хорошо прошла», произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. «Говорит, может, через год начнёшь ходить. С костылями, правда, но...»

«С костылями», перебил он зло. Слово вылетело, как плевок. «Мне тридцати нету, мама. С костылями.»

«Живой ведь...» тихо сказала она.

«Это ты называешь 'живой'?»

Он отвернулся к стене. Стена была казённо-голубой, с подтёком в углу, похожим на слезу. Он смотрел на этот подтёк, как на единственное, что имело смысл.

Александра Ивановна замерла. Нож мелко дрожал в её руке. Она положила яблоко на тумбочку, аккуратно, как кладут что-то хрупкое. Встала. Наклонилась поцеловать сына в макушку, но он дёрнул головой, уходя от прикосновения.

Она отступила. Взяла сумку. Постояла секунду, глядя на его затылок, на коротко стриженные волосы, на напряжённую шею. Вышла.

Дверь закрылась с мягким больничным щелчком.

Вадим лежал. Его лицо исказилось. Он закусил губу так, что проступила кровь. Кулак сжался на простыне, комкая ткань, и побелевшие костяшки выступили, как горные хребты.

Он не заплакал. Он не умел плакать. Он разучился, а может, никогда и не умел по-настоящему.

Глава 3

Утренняя Элиста была тихой и солнечной, как бывает тихим и солнечным город, который никуда не спешит.

Санджи шёл по улице на костылях. Мимо проезжали редкие машины. На тротуарах степенно шли калмыцкие бабушки в платках, мужчины с тёмными обветренными лицами, дети, бегущие в школу с ранцами, подпрыгивающими на спинах.

Он двигался размеренно. Каждый шаг был усилием, но усилием привычным, встроенным в тело, как дыхание. Костыли ритмично стучали по асфальту, и этот стук стал его музыкой, его метрономом. Его руки на перекладинах были мозолистыми, сильными, привыкшими.

Он прошёл мимо пагоды-ротонды на перекрёстке. Внутри стоял молитвенный барабан, медный, покрытый тибетскими письменами. Санджи остановился, высвободил одну руку и крутанул барабан. Тот пошёл вращаться с тихим шелестом, и Санджи зашептал мантру, почти беззвучно, одними губами.

«Санджи! Доброе утро! Опять раньше всех!»

Голос был тонкий, певучий, с лёгким акцентом. К нему подошла бабушка-калмычка лет семидесяти с лишним, маленькая, сухонькая, в традиционном платке, повязанном низко, почти на брови. Лицо её было сеткой морщин, но глаза блестели живо и молодо.