Читать книгу: «Паштет из соловьиных язычков»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Понятия ХАПУГА и БАРЫГА существуют в любом языке мира. Живом или мертвом. Они были, есть и будут, потому что выражают истинную природу человека. Эта повесть о Марке Крассе, его детях и подобных им людях, дело которых живее всех живых, так как стяжательство является самой увлекательной и приятной потребностью человечества.

ПОРЦИЯ ПЕРВАЯ

Проснувшись, Марк открыл глаза и увидел грубый каменный стол, покоившийся на трех базальтовых ногах. Завтрак был на месте. Он включал в себя размазанную по краям глиняной миски ежедневную порцию паштета, приготовленного из соловьиных язычков. Не было ни хлеба, ни ложки. Как обычно.

Марк хотел было взять миску и выбросить ее в пропасть, что он проделывал каждое утро, не собираясь есть такую пищу из принципа, но сегодня день был особенным, и потому он решил позавтракать тем, что дают. Но сначала нужно было выполнить ряд необходимых процедур.

Марк вышел из пещеры и, пройдя два десятка шагов, оказался у обрыва. Он торопливо сделал несколько гимнастических упражнений, после чего мельком взглянул на солнце, появившееся из-за горизонта.

Было холодно. Но Марк давно к этому привык. Первое время он сильно мерз, мечтая заболеть и умереть окончательно, но почему-то оставался жив и даже не кашлял. Сначала Марк удивлялся своему крепкому здоровью, но со временем понял, что здоровье это дано ему богами для того, чтобы он мучился как можно сильнее и как можно дольше об этом помнил. Сейчас же его закаленный организм только радовался утренней прохладе, и потому он пробежался вокруг скалы, сделав несколько кругов.

Размявшись, Марк подошел к чашевидной нише в стенке скалы и выпил чистой воды. Дождь лил каждую ночь. Этакий получасовой сеанс орошения, из-за которого не приходилось думать об отсутствии влаги. Да не особо-то было и надо. Есть влага – жизнь. Нет ее – смерть. Очень хотелось смерти, но углубление в скале регулярно наполнялось чистой водой.

Он огляделся и в очередной раз увидел, что стоит на ровной как стол вершине горы с возвышающейся в центре скалой. Вокруг горы расстилается безжизненная пустыня и даже с такой высоты не видно внизу ни одного человеческого жилища. А есть ли они вообще? А живы ли люди?

Он поднял взгляд вверх и улыбнулся обычному синему небу. Ни единой тучки не было в вышине. Потому что так было всегда. Кроме ночи. На востоке вставал алый диск солнца, а над скалой кружили три птицы. Марк приставил ладонь ко лбу.

Птицы появлялись всегда перед казнью, и количество их бывало разным. Когда две, когда три, а когда целая стая. Они беззвучно парили над скалой, и рассмотреть, к какому виду эти птицы относятся, было невозможно. Но то что они имели странный вид, становилось ясно при первом же взгляде на них. Туловища пернатых тварей чернели подобно саже, а крылья светились белым. Головы же походили на короткие цилиндры, и казалось, будто птицы надели ведрообразные боевые шлемы.

Марк, наблюдая за полетом воздушной троицы, подумал, что толку от таких наблюдений мало. Но на самом деле толк все-таки был, и заключался он прежде всего в том, что пернатые существа никогда не гадили на площадку, и это было достаточно приятным фактом, принимая во внимание немалую величину крылатых тварей.

Секира находилась на месте. Ее холодное лезвие сверкало в лучах восходящего солнца подобно звезде, обещающей новый прекрасный мир каждому, кто на нее взглянет. Правда, назначение секиры не имело никакого отношения к жизни, потому что создана она была для противоположной цели, и потому появлялась здесь лишь в строго определенные дни.

Сегодня был именно такой день. Деревянная колода ждала на краю площадки, и секира была воткнута лезвием в древнюю, почерневшую от крови древесину. Колода и секира появлялись в ночь перед днем казни, и тогда Марк испытывал множество различных ощущений.

Описать их невозможно, поскольку те, кто попадают в такие ситуации, о чувствах своих – равно как и об ощущениях – если и распространяются, то исключительно психиатрам, причем только во время проведения судебно-медицинской экспертизы. Но на вершине проклятой горы никаких специалистов по отходам человеческой мыслительной деятельности не было, и потому переживания Марка в который раз остались при нем.

Марк бросил взгляд на пещерную входную арку. Отверстие зияло. А почему оно не должно зиять, если оно есть? Он поймал себя на мысли, что все-таки рад перемене, ведь до очередной казни всегда приходилось ждать достаточно долго, и оставалось только копаться в собственных мыслях, которые легко могли привести обычного человека к безумию. Но Марк был обычным человеком всего только раз.

Тогда он ел, пил, командовал, наживал, общался, спал, купался, даже любил, короче – жил! А сейчас? Сейчас он тоже был, но совсем не так.

Марк зашел в пещеру и взял в руки миску с едой. Собрав три пальца щепотью, он быстро вычерпал противную на вид жижу и съел ее. Вытерев пальцы о полу грязной серой туники, в которую был одет, Марк вышел из пещеры и зашвырнул миску в пропасть. Наклонившись туловищем вперед, он крикнул вниз:

– Сегодня ты без завтрака! Оближешь миску, сволочь! Если не разобьется…

Довольно хохотнув, он направился к колоде.

До встречи с жертвами оставалось еще несколько минут. Он вспомнил, что звали его раньше Марком Лицинием Крассом. И что дало это воспоминание? Ровным счетом ничего. Ведь тот, кого звали Крассом, давным-давно погиб, а пещерный затворник Марк продолжал жить. Вроде бы одно и то же существо, но не совсем. Как же это возможно?

Вдруг в глазах Марка потемнело. Но он не испугался, потому что привык. Так происходило всегда перед появлением огненных титров. И в этот раз они не заставили себя ждать. Воздух перед Марком соткался из множества оранжевых жгутов, и в небе возникла гигантская надпись:

КРАСС И ЛУКУЛЛ

Комедия

Прежняя жизнь не отпускала. В памяти тут же возникла дорожка, выложенная розовым камнем. Она бежала среди кустов роз и упиралась в большую беседку, построенную из идеально подогнанных мраморных плит. Там в удобном мягком кресле Красса ждал Лукулл.

Последний был одет в парадную тогу, украшенную багровыми полосами, переплетающимися с геометрическим орнаментом синего цвета, что недвусмысленно давало понять – перед тобой находится триумфатор. В руках бывший полководец держал небольшую золотую чашу, наполненную какой-то коричневой жижей. Маленькой изящной лопаточкой (тоже золотой) Лукулл зачерпывал порцию массы, отправлял ее в рот и медленно двигал челюстями, закатывая при этом глаза и показывая всем своим видом, что в данный момент он испытывает неземное блаженство.

Красс, подходя ровным шагом, внимательно смотрел на Лукулла и в уме выстраивал линию разговора. Он знал, что хозяин беседки ему не рад. Луций Лициний Лукулл был ему врагом. Но случается, что интересы, переплетаясь, заставляют забывать о вражде. И сейчас Красс и Лукулл были нужны друг другу.

Марк шагнул в беседку. Лукулл проглотил порцию непонятной жижи, указал рукой на сплетенное из ветвей кампанской ивы кресло, находившееся по другую сторону столика, уставленного всякими яствами, и торжественно произнес:

– Привет, барыга! Садись и будь моим гостем.

– Здорово, хапуга! – не нырнул в пазуху за словом Красс, усаживаясь в кресло.

Лукулл, отправивший в рот очередную порцию коричневой массы, тут же поперхнулся, но быстро справился с собой, проглотил пищу и хрипло поинтересовался:

– Почему это я хапуга?

Красс не стал спрашивать, за что его самого обозвали барыгой, а просто ответил:

– Потому что в тот час, когда мы с Суллой сражались у Коллинских ворот, ты в Греции занимался чеканкой монеты и снабжением флота. И за это время у тебя вдруг существенно выросло состояние. Откуда?

– Ничего подобного! – взревел побагровевший Лукулл.

– Тихо-тихо, – посоветовал ему Красс. – Не нервничай. А то сердце не выдержит. Вон, толстым каким стал…

Действительно, за последние четыре года, прошедшие со времени возвращения Лукулла из Армении, он из статного мускулистого человека превратился в грузного борова. Это было связано в первую очередь с тем, что Лукулл отказался от дальнейшей политической жизни и не претендовал более ни на какие должности, предпочитая наслаждаться жизнью. Но иногда, повинуясь непонятным рефлексам, он воскресал и надавливал на всякие рычаги, позволявшие ломать другим людям хорошо сложившиеся схемы.

Лукулл был богат. Правда, его богатство ни в какое сравнение не шло с огромным состоянием Красса, в связи с чем по отношению к своему гостю в цензовом плане Лукулл имел гораздо меньший вес. Марк это знал, но Цицерон, сидевший занозой в сенате, был лучшим другом Лукулла, и поэтому приходилось считаться с этим толстым обжорой.

– Зато ты высох от жажды! – наконец ответил Лукулл. – Только жажда твоя не имеет никакого отношения к воде и пище. Жажда твоя – страсть к наживе!

– Ты несправедлив ко мне, – ровным голосом произнес Красс.

В его планы не входила ссора с Лукуллом. Кроме политических дел у Марка к толстяку имелись вопросы, связанные со строительством доходных домов в Риме, и он хотел разобраться с земельными делами, поскольку некоторое количество участков, на которых собирался строиться Красс, принадлежало Лукуллу.

– Ну что ты так несдержан? – спросил Красс. – Подумаешь, правду в глаза сказали. Я – барыга, ты – хапуга. И что с того? Оба мы богаты.

– Я, может быть, и хапуга, – пыхтя от злости, сказал Лукулл, – но не барыга! Если я что-то брал, так это «что-то» само прилипало к рукам. Так сказать – дар богов. Грех не взять, раз боги дают. А основное богатство мое – военные трофеи! Я разгромил Митридата Евпатора! Я победил этого армянского зазнайку Тиграна, объявившего себя царем царей! Я захватил его столицу Тигранакерт! И еще одну… забыл ее название!

Лукулл схватил со столика чашу с вином, сделал из нее несколько жадных глотков и крикнул:

– Все мое богатство нажито честно!

Красс невозмутимо смотрел на Лукулла и молчал.

– А ты! – Лукулл обвинительно ткнул пальцем в Красса. – Ты не гнушаешься ничем! Ты имеешь прибыль от всего! Даже от пожаров!

Красс, которому надоели пафосные речи, с интересом взглянул на чашу, отставленную Лукуллом, и поинтересовался:

– А что это ты ел?

Лукулл, моментально забыв о пафосе, схватил чашу и ответил:

– Паштет из соловьиных язычков. Хочешь попробовать?

Он, зачерпнув золотой лопаточкой часть коричневой жижи из чаши, протянул ее Крассу. Марк взял лопаточку в руку и слизнул кашицу.

Погоняв ее во рту и проглотив, он заметил:

– Паштет как паштет. На говяжью печень похож.

Лукулл вырвал лопаточку из руки Красса и обиженно заявил:

– Плебеем ты был – плебеем и остался! Ничего в еде не понимаешь.

Красс рассмеялся.

Смех его вызван был тем обстоятельством, что оба они (и Лукулл и Красс) принадлежали к одному и тому же роду Лициниев. И род этот был плебейским! В глубине веков потерялось между ними близкое родство. Оба они считались знатными гражданами Рима, и знатность эта была связана с заслугами предков, занимавших когда-то важные государственные должности, но более всего – с цензом, который стал определителем знатности. Есть у тебя достаток – уважаемый гражданин. Нет – проси хлеба и зрелищ.

Но даже сказочное богатство не могло ввести плебея в ранг патриция. И потому Лукулл в свое время женился на дочке одного из Клавдиев. Ее звали Клодией, и поскольку она была старшей из трех сестер, именовали Примой. Та еще была сучка!

Пока Лукулл воевал с Митридатом и Тиграном, она переспала чуть ли не со всем сенатом. Рим, как всегда, полнился слухами, но гордого Лукулла эти слухи не интересовали. Правда, по возвращению из Армении ему пришлось развестись с неверной женой, ибо над ним стал потешаться весь город.

Лукулл тут же снова женился. В этот раз на сводной сестре Катона Сервилии-младшей. Но Рим потешаться не перестал, поскольку Сервилия оказалась такой же шлюхой, как и Клодия. Не повезло Лукуллу с семейными ценностями!

В отличие от Лукулла Красс плевать хотел на патрициев, всадников, плебеев и всех прочих обитателей Рима. Он был женат всего один раз. И то – не по любви, а по обычаю. И женой Марка была вдова его старшего брата Публия, умершего от болезни. Положено обычаем взять в жены вдову брата – Марк тут как тут. Тем более, что вдова ему нравилась. Ни о нем, ни о его жене народ сильно не болтал, так как почти не имел к тому оснований. Марк и Тертулла жили дружно.

Правда, лет двадцать назад по Риму ходили слухи, будто пока Красс восемь месяцев прятался от солдат Мария в одной из пещер Испании, Тертулла духовно сблизилась с неким Аксием, и что именно от философской близости появился на свет первый сын Красса, названный Марком в честь него самого. Но слухи быстро забылись, а лицо сына, так похожее на физиономию этого духовно одаренного Аксия, – совсем не доказательство. Мало ли на кого похож ребенок? Он ни в чем не виноват, потому что внешностью любого человека распоряжаются боги. И больше никто!

– Возможно, – не стал спорить Красс. – Но что же в этом паштете такого необычного?

– А то, что на него пошло три тысячи соловьиных язычков! – заявил Лукулл.

– Только язычков? – удивился Марк.

– Да! – с гордостью кивнул головой Лукулл.

– И все язычки влезли в эту чашу?

– Нет. Еще осталось. Здесь всего фунт. А в целом получилось четыре фунта, но вчера на пиру бо́льшую часть сожрали.

– А тушки птиц куда?

– Пожарили и подали к столу под сливовым соусом.

– Где ты столько соловьев набрал?

– У меня в Кампании на виллах их специально разводят, – Лукулл явно гордился сказанным. – И еще дроздов, мясо которых помогает излечивать множество болезней.

Красс, вздохнув, спросил:

– И не надоело тебе кормить соловьиными язычками бездельников?

– Не надоело, – ответил Лукулл. – Для чего нужно богатство? Для того чтобы оно кормило людей. Я еще библиотеку открыл. Бесплатную. Пусть плебс читает и набирается знаний, кои являются пищей для ума.

– Всех не накормишь, – заметил Красс. – Если кормить всех, сам сдохнешь от голода.

– Ну, я не до такой степени альтруист, – рассмеялся Лукулл. – Я альтруист, пока хватает мне.

– А я вообще к альтруизму никакого отношения не имею, – сказал Красс.

– Да?! – деланно удивился Лукулл. – Зачем же ты тогда выступаешь поручителем перед кредиторами Гая Юлия Цезаря? Что, перспективного политика к своим загребущим рукам прибрать хочешь? Или учуял в нем родственную душу стяжателя? А взять моего бывшего шурина Клодия, мерзавца редкостного?! Почему ты его деньгами снабжаешь?

– Я вообще-то зашел к тебе не за тем, чтобы обсуждать римские слухи, – перебил Лукулла Красс. – Я зашел к тебе по делу.

– Ну-ну, – с ехидством сказал Лукулл. – Говори.

– Ты слышал, что хочет Помпей от Сената?

И здесь случилось именно то, чего ожидал Красс. Лукулла накрыло!

Толстяк вскочил и принялся орать.

– Этот выскочка, укравший у меня победу?! После семи лет, проведенных в сражениях, после того, как я разгромил Митридата во всех битвах, после того, как я разорвал в клочья войска митридатова зятя Тиграна и срыл его столицу, после приезда сенатской комиссии по утверждению новой римской провинции… И что?! Меня отзывают в Рим, а легионы доверяют Помпею! Митридат бегает, как загнанная лошадь (вот-вот откинет копыта и протухнет), Тиграна раздирают парфяне, а Помпей победитель? А я тогда кто?! Три года я не мог добиться триумфа. Но все-таки добился! А теперь? Помпею назначен триумф. За что? За победу в Третьей Митридатовой войне. За какую победу? За мою!

Лукулл схватил золотую чашу с недоеденным паштетом и резким движением руки вышвырнул ее из беседки.

– Ах! – картинно испугался Красс. – Зачем же так разбрасываться деликатесами? Помпею от такого жеста хуже не станет, а бедные соловьи будут проклинать тебя даже в царстве Плутона.

– Плевать я хотел на соловьев! – сказал Лукулл и присосался к чаше с вином.

Напившись, он уселся в свое кресло и спокойно заметил:

– Дело не в соловьях. У меня их – сколько хочешь. А вот Помпей – выскочка! Да еще хочет, чтобы все его распоряжения в Азии остались в силе и были узаконены. И земли для ветеранов требует! Кому земля? Предателям, устроившим бунт против меня? Эти мерзавцы, отягощенные трофеями, отказались повиноваться мне и идти дальше! А Помпей, принявший от меня командование взбунтовавшимися легионами, вместо того чтобы покарать зачинщиков бунта, посюсюкал с ними, дал им еще золота и спустил все на тормозах. И этим детям лупанария землю?! Вот что они получат!

Лукулл, свирепо тараща глаза, показал Крассу неприличный жест гомосексуальной направленности.

– И Помпей получит то же самое! – он показал жест повторно, причем сделал это двумя руками, считая, видимо, что так будет выразительней и Красс лучше его поймет.

Марк понял правильно. Он кивнул головой, утверждая доводы Лукулла, и сказал:

– Совершенно с тобой согласен! Помпей всегда приходит на готовенькое. Так было и со мной. Только я разгромил рабское стадо Спартака и принялся развешивать на крестах эту погань вдоль Аппиевой дороги, как появился Помпей. Он выловил какой-то отрядец, сумевший сбежать от справедливого возмездия, добил его и тут же объявил себя победителем! Пятьсот израненных и загнанных рабов, видите ли, оказались опасностью, которую Помпей и ликвидировал! Из-за этого я не получил права на триумф, а был ограничен всего лишь овацией!

Лукулл, одобрительно кивавший головой, услышав последние слова Красса, встрепенулся и поправил:

– Триумф тебе не дали потому, что восстание рабов не считается внешней угрозой Риму.

Он с достоинством выпрямился в кресле, надулся как индюк, и расправил свою тогу таким образом, чтобы Марку лучше был виден орнамент. Все его существо кричало: «Ты ни разу в жизни не был удостоен триумфа! А я – триумфатор! Триумф ни за какие деньги не купишь! Сюда гляди, засранец! Грызи свое золото и завидуй!»

Красса передернуло от злости, но он сдержался и продолжил спокойно:

– Дело не в этом. Если Сенат утвердит требования Помпея, последний получит слишком много власти. А это опасно для республики. Предлагаю сброситься деньгами и подкупить сенаторов. С Катоном и Метеллом Целером я уже договорился и они в доле. Если к нам присоединишься ты, мы все существенно сэкономим.

Лукулл сдулся, согласно кивнул головой и сказал:

– Я участвую. Но предупреждаю: этой животной скотине Клодию я не дам ни одного асса! Плати ему сам!

– Он же сейчас на Сицилии квестором!

– Как бы не так! Он числится. А торчит здесь. И продолжает баламутить плебс.

Марк, улыбнувшись, задумался, и в голове его быстро пронеслась разудалая история семейства Клавдиев…

Семейка Клавдиев была совсем не богата. Более того – ей грозил вылет из сенаторского сословия в связи с уменьшающимся благосостоянием. И в данном случае патрицианское величие не играло никакой роли. Родов в Риме – сотни. А мест в Сенате хватает не всем. Желающих – сколько угодно.

Главой семейства был Аппий Клавдий Пульхр. И родились у него три сына и три дочери. Если сыновей он назвал согласно традиции Аппием, Гаем и Публием, то на дочерей у него фантазии уже не хватило. И потому все три стали именоваться Клодиями.

Но чтобы не вышло путаницы, хитрый папаша присовокупил к имени каждой из них прозвища. Таким образом, старшая Клодия стала Примой, средняя Секундой, а младшая, соответственно, Терцией.

К тому времени, когда в семье Клавдиев пронзительный свист ценза стал ощущаться не только мозгами всех ее членов, но уже и ушами, дочки подросли и стали тем товаром, который смог отвернуть трубящий рог бедности от дверей фамильного особняка патрициев и направить его в другое место: туда, где не было таких красивых и родовитых сучек.

Клодия Прима вышла замуж за Лукулла, которому благоволил диктатор Сулла Счастливый. Клодия Секунда выскочила за Квинта Марция Рекса, а Клодия Терция – за Метелла Целера.

Лукулл отправился воевать с Митридатом, Марций получил в наместничество Киликию и отбыл туда в роли проконсула, а Целер с тремя приданными ему легионами ушел в Цизальпинскую Галлию.

Три сестры принялись жить!

Прима, жена Лукулла, переспала с третью Сената, Секунда сделала то же самое со второй третью и добавила к этому некоторое количество магистратов (должностных лиц помельче). Третья же (самая в этом плане талантливая), Терция – начала с оставшихся от сестер сенаторов, продолжила магистратами и на закуску переключилась на плебс, разбавляя его особо привлекательными рабами. Причем таланты Терции в еще большей степени проявились в откровенном пьянстве и азартных играх.

Когда Метелл Целер, муж Терции, осознал, что его состояние стало вдруг таять со скоростью падающего в альпийскую пропасть карфагенского слона, он быстренько перекрыл денежный кран, резко ограничив в расходах свою веселую супругу. Но она не сдалась! Терция принялась брать со своих любовников деньгами!

В один прекрасный день кто-то из ее постоянных возлюбленных передал через раба туго набитый кошель, в котором вместо серебра оказались самые мелкие медные монеты, называемые квадрантами. Мало того, возлюбленный трепанул об этом языком. И не где-нибудь, а на портике!

С тех пор Клодия прекратила быть Терцией. Имя ее стало – Квадрантария! Ну, а мужа, соответственно, принялись обзывать Квадрантарием. Правда, в глаза ему этого не говорили, но за спиной посмеивались, отчего Целер в общественных местах теперь находился, будучи в состоянии еле сдерживаемой ярости.

И это было не все. Как оказалось, братец трех сестер Публий Клавдий Пульхр настолько сильно любил своих родственниц, что спал с ними по очереди, время от времени отдавая предпочтение Терции, которую, кстати, именно он и растлил!

Но тогда, когда Лукулл отправлялся на войну, он об этом еще не знал, как, впрочем, и остальные счастливые мужья клавдиевых дочек.

А что же сыновья? Тоже веселая компания!

Средний, которого звали Гаем, оказался наиболее приличным из них. Он решил делать карьеру сам и постепенно добился должности эдила. Далее он кропотливо поднимался по служебной лестнице и не был замешан в скандалах, окружавших остальное семейство плотным шлейфом позорной копоти.

Старший – Аппий Клавдий Пульхр – был спесив как индюк, горд не по цензу, но какая-то часть мозгов в голове у него все-таки присутствовала, и потому с ним можно было иметь дело и даже доверять ему кое-какую государственную службу. Но при этом необходимо было держать его на коротком поводке, чтобы он ненароком не сорвался и не ускакал в дебри превышения данной ему власти.

А вот младший!

Публий Клавдий Пульхр был тщеславен, горд, спесив, амбициозен, жаден, хитер, коварен, порочен и так далее – до бесконечности. Обладая тщедушным телом и далеко не мощным разумом, он знал, что его порочность в отношениях с сестрами осуждаема обществом и потому он никогда любимцем аристократии не станет. Но славы и богатства хотелось сильно. Что может помочь человеку получить желаемое? Только война! А вот и зять Лукулл под боком. Зачем самому с карьерой трудиться, если можно использовать родственные связи?

На войну с Митридатом вместе с Лукуллом отправились оба: Аппий и Публий. Только последний попросил теперь называть его Клодием. Ему так больше нравилось, а окружающие на это чихать хотели. Всем было даже удобнее, потому что Клавдиев развелось – ступить некуда.

Оба братца думали, будто зять сразу же назначит их легатами, но Лукулл, побеседовав с ними на военные темы, решил, что пока делать этого не стоит. На вопрос, когда это «пока» закончится, Лукулл ответил: «Для Клодия – никогда, а для Аппия – видно будет». И понеслась череда военных будней.

Лукулл определил обоих братьев при штабе, где они должны были присматриваться к действиям окружения и выполнять всякие поручения, главным образом касающиеся связи между легионами. Короче – быть на побегушках.

Аппий отнесся к работе серьезно, и спустя некоторое время стало понятно, что он не безнадежен. Зато Клодий без толку совался во все нужные и ненужные места, за что периодически получал от своего зятя по шее. А тем временем умница Лукулл занимался делом!

Он брал города и крепости, разбивал превосходящие численностью войска Митридата и не знал поражений. Обладая колоссальным стратегическим чутьем, Лукулл медлил, где надо, и стремительно атаковал – опять-таки – где надо. В результате Митридат лишился всех своих войск и сбежал в Армению к царю Тиграну, который был женат на его дочери Клеопатре.

Лукулл доложил в Рим о полной победе и потребовал направить в завоеванные земли сенатскую комиссию для организации новой римской провинции. Дело оставалось за малым: послать к Тиграну человека с требованием выдать Митридата.

Тигран не хотел ссориться с Римом и потому запер своего тестя в облупленном старом сарае, находившемся в каком-то захолустном селении. При надлежащем ораторском умении можно было забрать у Тиграна бывшего понтийского царя, и тогда последний стал бы главным украшением триумфа в момент вступления Лукулла в Рим. А можно было заключить с армянским царем союз против Парфии, что тоже устраивало римского полководца.

В последнем варианте было уже не важно, что Тигран сделает со своим тестем: задушит, прирежет или утопит. Триумф в таком случае все равно состоится, и Лукулл будет достойно вознагражден.

И вот посол прибыл! Им оказался Аппий.

Тигран до этого времени никогда не встречался с римской военной машиной. Все его успехи были связаны с войнами в Азии, где у Армении на тот момент не было сильных противников. Империя Селевкидов давным-давно пришла в упадок, Парфию раздирали междоусобицы, а до Египта армянский царь пока еще не успел добраться ввиду большого до него расстояния.

Схватив то, что плохо лежало, он сколотил довольно большое государство, и даже парфяне отдали ему титул «Царя царей» (чтобы не мешал заниматься гражданской резней и не лез далеко на юго-восток). А империя его тестя Митридата развалилась под ударами Рима.

Теперь Тигран сжился с мыслью, что он действительно Царь царей, и все территории вокруг него – законные армянские владения. Вдруг перед ним предстал какой-то тощий дрищ в убогом офицерском плаще, покрытом пылью, и заявил, что вот он, Аппий Клавдий Пульхр, римский патриций и посол Луция Лициния Лукулла, требует (ТРЕБУЕТ У ЦАРЯ ЦАРЕЙ!!!) немедленной и безоговорочной выдачи врага римского народа Митридата Евпатора.

Тигран запустил золотой винной чашей в ближайшего к нему придворного, стоявшего у трона, и приказал вышвырнуть «великого дипломата» Аппия вон. Через несколько минут он, правда, пришел в себя, и послал Аппию дары, но последний ничего не взял из кучи золотых изделий, зато забрал у одного из слуг какую-то серебряную сиротскую чашу для питья, заявив при этом, что римского патриция нипочем не купишь!

Посол ускакал не солоно хлебавши, а Тигран приказал вытащить за уши из сарая своего тестя Митридата и немедленно доставить его во дворец. Тесть с зятем тут же выпили, закусили и Митридат заявил Тиграну, что победить римлян – раз плюнуть. А у самого понтийского царя не получилось это сделать потому, что понтийские греки – дерьмовые воины. Зато у Тиграна бойцы – высший класс! Потому что армяне.

Очень скоро Лукулл узнал, что с победными реляциями он сильно поторопился, так как бойкие армяне вышибли несколько римских гарнизонов из приграничных крепостей. Воевать предстояло снова, в связи с чем решено было Аппия с посольскими миссиями больше никуда не посылать. Сначала Лукулл сильно сердился, но, вспомнив о Клодии, представил себе младшего шурина в роли посла, и у него тут же волосы на голове встали дыбом! Он с радостью понял – в мире все не так уж плохо.

А плохо наступило потом, но еще до этого Лукулл двинул легионы на Тиграна. Разгромив попавшиеся под руку мелкие соединения, римляне осадили Тигранакерт. Тот, чьим именем был назван город, еле успел сбежать.

Царь царей собрал войско и сунулся спасать столицу. Лукулл оставил шесть тысяч солдат осаждать главную армянскую резиденцию, а сам с десятитысячным отрядом отправился навстречу Тиграну. Когда римляне оказались у реки, за которой стоял лагерь царя, разведка донесла, что армян минимум в пять раз больше, и они имеют в составе своего войска тяжелую кавалерию.

Лукулл, плюнув на все, стремительно перешел реку вброд и двинул свои бесстрашные когорты в бой. Армяне, выстроившиеся для битвы, совсем не ожидали такой прыти и наглости. Видимо, они почувствовали в безрассудных действиях римлян какой-то подвох и, наверное, именно поэтому их тяжелая кавалерия, развернувшись, растоптала свою же пехоту и дала стрекача. Драпали все – как зайцы от пожара!

Пехота, ругаясь черными словами, тут же побежала за кавалерией, ну а последним припустил Царь всех на свете царей Тигран, которому ничего больше не оставалось делать, кроме как самому спасать свое величество. Римляне попытались догнать хотя бы хромых, но все армяне были здоровы и бегали значительно быстрее легионеров, а Тигран оказался их чемпионом.

Стащив с головы шлем, Лукулл с огорчением заявил Аппию, стоявшему рядом:

– Знал бы, что передо мной такой сброд, вообще б никуда от Тигранокерты не ходил.

– Здесь бы и моего братца Клодия в роли легата хватило, – сказал Аппий.

– Ну, нет! – подскочил от ужаса на месте Лукулл. – Если б командовал он, легионы при переправе снесла бы река!

Так война дальше и продолжалась. Лукулл взял столицу и принялся привычно гоняться по горам, только теперь уже не за одним царем, а за парочкой. Последние же бегали туда-сюда, применяя извечный хитрый прием разделения следа на два направления. Тем временем парфяне перерезали нужное количество соплеменников, мешавших жить дружно, объединились вокруг одного правителя и вдруг вспомнили, что титул «Царя царей» они одолжили армянам. Решив вернуть свое законное имущество, парфяне прогулочным шагом вторглись в одну из провинций Тиграна.

Но Лукулл уже считал всю Армению римской! Даром воевал, что ли? И вообще, выхватывать куски пирога изо рта голодного человека – нецивилизованное хамство! Римский полководец решил между делом (ловлей Митридата и Тиграна) вразумить парфян, не имевших никакого понятия о культурном решении территориальных вопросов, и отдал приказ развернуть легионы на юго-восток. В процессе похода предстояло взять еще одну армянскую столицу, которых было ровно три по причине запасливости Тиграна. Душа Лукулла запела в предвкушении настоящей драки! Но не тут-то было!

За время существования при штабе Лукулла в роли «принеси – подай, брысь отсюда – не мешай» Клодий пришел к одному очень важному выводу: «Если не можешь достичь значимого положения среди людей своего круга – опустись ниже и попробуй там». Потрепав языком с простыми легионерами, он добавил к первому выводу второй: «Для приобретения любви и уважения необходимо обращаться по тому же адресу». И вот здесь он, наконец, нашел себя!

ПОРЦИЯ ПЯТАЯ

Утром Изя принес обычную порцию паштета. Марк мгновенно вылил содержимое миски в рот, после чего вспомнил о голодовке.

– Вот черт! – воскликнул он с досадой, облизываясь.

Изя с насмешливой улыбкой наблюдал за голодающим, стоя у стола. Марк вскочил с нар и принялся мерить шагами пещеру.

– Так что там случилось с моим отцом? – поинтересовался он на ходу.

– Ты его убил и теперь сам занял освободившееся место, – ответил Изя.

Марк резко остановился и сказал, гневно глядя на Изю:

– Не надо строить из себя прямолинейного идиота! Я интересовался голодовкой, которой занимался мой отец.

– Ах, ты об этом? – Изя понимающе закивал головой.

Марк сразу же понял, что Израиль Кноппер над ним издевается. Он резко подскочил к своему обидчику, схватил того за воротник смокинга и, основательно встряхнув, рявкнул в лицо:

– Да, я именно об этом!

– Руки убери! – затрепыхался Изя. – Сейчас улечу и не буду с тобой общаться!

Марк, отшатнувшись назад, сказал примирительно:

– Ладно-ладно, не обижайся.

Изя раздраженно поправил воротник, утвердил на голове пошатнувшийся цилиндр и заявил:

– Еще раз протянешь ко мне руки, мои товарищи заставят тебя протянуть ноги!

– Это те товарищи, которые влупили в твою задницу двести дружеских пожеланий?

– Да! – взвизгнул Изя. – И не надо меня этим попрекать! Служба есть служба. Думаешь, дубинации проводятся только среди ангелов? Ничего подобного! Твой папаша, кстати, голодал не один раз.

– Ну-ка, с этого места подробнее! – потребовал Марк.

– Да пожалуйста! – крикнул Изя, потирая руки.

Видимо, Марк задел его за живое и потому ангел начал нервно ходить от стола к нарам. Марк же застыл неподвижно на входе и, не спуская глаз с Изи, принялся слушать.

– К твоему сведению, первоначально Марка-старшего обслуживали совсем другие, – говорил Изя. – Я, например, появился здесь всего сорок лет назад. А до меня эту пещеру контролировали разные ангелы. Первым был Элеазар.

– Что-то знакомое, – заметил Марк, пытаясь вспомнить.

– Ха-ха! – рассмеялся Изя. – И вспоминать не надо! Это тот самый Элеазар, которого обокрал твой папаша. Получилось, что Красс-старший хапнул взятку за то, чтобы не грабить Храм, и после этого все равно его ограбил. Это ведь чистая коррупция, когда берут, а не делают. Страшнейшее преступление! Элеазар тогда был начальником ангельского отряда. И он взял на себя контроль за этой горой.

– То есть мой отец столкнулся здесь со своим старым врагом?

– Конечно! – возбужденно проговорил Изя. – Сначала Элеазар попытался превратить твоего папашу в послушного раба, но Красс-старший был не из этой породы. Он так отдубасил Элеазара, что тот неделю ни в одни двери не проходил! После этого Элеазар избрал другую тактику. Он начал харкать в паштет, а другие продукты измазывал дерьмом, летая для этого к навозной куче, которая расположена под горой. Естественно, твой отец не стал есть такую гадость. А поскольку ничего кроме этого ему не подавалось, он принялся чахнуть. Архангелы, заинтересовавшись этим фактом, хотели было насильно заставить Марка-старшего есть, но попробовали пищу, предлагаемую Крассу, и тут же установили причину голодовки. Элеазара подвергли дубинации, лишив его звания начальника отряда, а твоего отца неделю потчевали куриным бульоном и даже водки ему наливали, пока он не пришел в себя.

– И куда подевалась эта сволочь? – поинтересовался Марк-младший. – Я имею в виду Элеазара.

– Он был наказан дубинацией, – ответил Изя, сжав губы.

– А потом?

– Потом его долго не было, – сказал Изя. – Но месяц назад он вдруг снова появился здесь. И не просто так, а в должности архангела.

– Повысили, значит, – констатировал Марк.

– Скорее да, чем нет, – произнес Изя. – Он теперь руководит десятью ангельскими отрядами. И нашим тоже. У каждого отряда есть несколько объектов типа твоего, где находятся очищаемые грешники.

– И что это за место? – спросил Марк. – Земля, или какая другая планета?

– Если честно – не знает никто, – ответил Изя, потирая подбородок. – В том числе и архангелы (по крайней мере, они так говорят). Нам, ангелам, запрещено летать дальше обслуживаемой территории, поэтому мы не знаем, что находится там, за горизонтом! В нашем отряде двадцать объектов. Двенадцать гор, подобных твоей, пять шахт, две трещины в земле и одно болото. Везде сидят грешники, которых необходимо очистить.

– От чего очистить? – спросил Марк, прищурившись.

– От грехов, – ответил Изя.

– А зачем? – поинтересовался Марк.

– Амгму-у, – задумчиво протянул Изя, размышляя над заданным вопросом.

Он сделал шаг в сторону нар и совершенно естественно присел на доски. Задумчивость его на этом закончилась.

– Ай! – вскочил он на ноги, схватив рукой зад. – Ой-ой-ой!

– Настоящая ангельская дружба не позволит забыть о себе! – критически заметил Марк. – Она оставляет следы не только в душе, но и на теле!

– Да пошел ты к черту! – крикнул Изя, устремившись к выходу.

Марк, благоразумно убравшись из прохода, заметил вслед:

– Не богохульствуй, а то награды не получишь.

– Уй! – крикнул напоследок Изя и, выскочив на площадку, взмыл в воздух.

Он так сильно работал крыльями, что за несколько минут вознесся на огромную высоту и превратился в точку. Марк, выйдя на площадку вслед за Изей, посмотрел в небо и усмехнулся.

– Да уж, – сказал он вслух. – Вот и разница между децимацией и дубинацией. В первом случае – смерть в назидание другим. Во втором – не только назидание, но еще и нежелание повторения экзекуции. Все живы и готовы вести себя правильно. Эх, и дураки же были римляне! Столько солдат загубили почем зря!

Слетав к суслику, он аккуратно сбросил вниз миску из-под паштета. Она упала на землю, не разбившись. Посетив это место еще три раза, Марк увидел, что суслик очень доволен. Последний вылизал миску, встал на задние лапы и правой передней конечностью послал своему кормильцу странно знакомый знак. Марк, присев на краешек обрыва, стал думать о жесте суслика.

Больше всего вскинутая вверх лапа походила на фашистское приветствие и одновременно на антифашисткий жест «Но пасаран». И первое, и второе никак не вязалось с образом жизни сусликов, а также с их умственным развитием. Но пустыня под горой, как, впрочем, и сама вершина, были местами необычными и законы привычного земного мира на места эти, по всей видимости, не распространялись.

В мозгу Марка вдруг возникла картинка: суслик в форме штурмбаннфюрера СС зигует правой рукой, а из-под козырька черной фуражки на него смотрит хищная морда с острыми вампирскими клыками.

Марк резко встряхнул головой, и фашистская картинка сменилась другой: суслик в багровом кожаном комбинезоне с задранной вверх правой рукой, согнутой в локте. На тулье матерчатой кепки сверкает красная шестиконечная (!) звезда, а из-под козырька торчит прежняя клыкастая морда, ничем не отличающаяся от той, что была на первой картинке.

Марк, повторно встряхнув головой, произнес вслух утвердительно:

– Вот гады! Точно что-то в паштет подсыпают! Ну не могут трезвому человеку такие хари мерещиться!

Он опять нырнул вниз, но суслика там не увидел. Солнце стояло в зените, и потому было жарко. Плотоядный грызун наверняка спрятался в норе, где спокойно переваривал пищу. Прыгнув еще пару раз, Марк подошел к нише и напился воды.

Постояв немного в задумчивости, он вдруг очнулся и быстро сбросил с себя пиджак, рубашку и майку. Набирая воду ладонями, Марк тщательно вымыл верхнюю половину тела и, встряхнувшись как собака, вытерся майкой. Зацепив лямками майку за краешек обрыва, он уселся рядом с ней, свесив ноги вниз.

Майка, повинуясь легкому ветерку, запарусила в воздухе подобно белому флагу. Марк, нюхнув правую подмышку, заметил вслух:

– Теперь и яйца посолить нечем. Но я все равно не сдамся!

Ему захотелось испытать блаженство от свежевымытого тела везде. Но воды в нише осталось лишь на пару глотков, и Марк решил отложить вторую часть помывки на завтра. Задумавшись, он так и просидел на краю обрыва до тех пор, пока солнце не начало закатываться за горизонт. Стало прохладно.

Марк пощупал майку. Она высохла. С отвращением натянув на чистое тело грязную одежду, он зашел в пещеру и лег на нары. Прислушавшись к ощущениям в области живота, Марк понял, что скоро должен наступить ужин, так как есть хотелось неимоверно. И даже, наверное, не есть, а жрать! В связи с этим обстоятельством голодовку опять решено было отложить. На неопределенное время.

Изя прибыл по расписанию. Он держал в руках громадную вареную свеклу красно-фиолетового цвета.

Положив ее на стол, Изя заявил с сарказмом:

– Кушать подано!

Марк молча взял свеклу в руки и принялся есть. Изя наблюдал за этим действием с улыбкой.

– А ты сегодня что ел на ужин? – поинтересовался у него Марк.

– У нас были макароны с жареными баклажанами, а потом яблочный пирог с компотом, – ответил Изя и облизнулся.

– Да уж, райский ужин! – язвительно заметил Марк, продолжая грызть вареную свеклу.

– Все равно лучше твоего, – констатировал Изя.

– А почему? – спросил Марк. – Ведь макароны и баклажаны совсем не соловьиные язычки. Разве Господь обеднеет, если подарит и мне такой ужин? И завтрак, кстати, тоже. А соловьев пусть оставит себе. И пускай делает с ними все, что пожелает.

– Он и так делает с ними все, что желает, – сказал Изя и вдруг добавил с ожесточением, – нечего было грабить Его Храм!

Марк прекратил жевать, взял в руку наполовину недоеденную свеклу и швырнул ее в Изю. Свекла шмякнула Кноппера по лицу и улетела под стол. Изя, пошатнувшись, достал из кармана брюк серенький платочек и принялся вытирать им щеки.

– Я его не грабил! – заорал Марк, вскочив на ноги. – Его грабил мой отец! А ответственность за деяния, совершенные отцами, ложится на потомков в виде уродств! Физических или моральных! У меня все руки и ноги целы, а сам я ни разу не звался ни Мазохом, ни де Садом, ни даже Кафкой! Значит, с психикой у меня все в порядке. А у самого Господа Бога как с ней?!

– Чур тебя! – воскликнул Изя. – Прекрати!

– Вот тебе! – Марк, подбежав, сунул ему под нос кукиш. – Люди созданы по образу и подобию божию! И потому все мерзавцы, существовавшие на земле и существующие ныне – слепки, сделанные с самого Творца. За что же меня наказывать, если даже я часть самого Бога? И в случае с Храмом получается: Бог сам себя ограбил?!

Изя, отбежав от него на несколько шагов, крикнул:

– Что ты несешь?! Хватит!

– Нет! – твердо ответил Марк, застыв в стойке митингующего пролетария. – Почему я должен жрать свеклу, если для производства макарон требуется гораздо меньше божественной энергии, чем для производства паштета из соловьиных язычков? Почему мне предлагают на ужин всякие вареные кочаны, если каждодневно убиенных соловьев, лишенных языков, кучи? Куда они деваются? Я согласен их съесть жареными без соуса. И даже вареными, пареными, солеными и копчеными. Клянусь! Какого дьявола я должен жрать свеклу за то, что мой досточтимый отец две с лишним тысячи лет назад ограбил какой-то храм, в котором хранились ценности и деньги, презираемые всеми приличными богами и сыновьями божьими?!

– Ты сам занял место отца, – сказал Изя. – По собственной воле.

– Я не собирался занимать никакие места! – воскликнул Красс-младший, поднимая руки вверх. – Я хотел лишь освобождения!

– Вот и получил, – сказал Изя, пятясь на выход.

– Но я не знал, что так выйдет!

– Незнание закона никак не освобождает от ответственности, – заявил Изя, стоя уже на площадке. – Вы же сами это придумали! Римляне, как-никак…

– Гр-р-р! – зарычал Марк.

Изя тут же исчез. Послышалось хлопанье крыльев, и вход в пещеру принял внутрь тонкий лучик луны.

– С-скотина! – выругался Марк, обращаясь неизвестно к кому.

Он уже привычно слазил под стол, подобрал опрометчиво выброшенную свеклу, съел ее до хвостика и сказал вслух:

– Ладно. Вот завтра нажрусь паштета и тут же придумаю, как лучше убиться.

Марк вышел из пещеры, послал хвост свеклы в космос и крикнул:

– Жри, сусляра! И бей поклоны за меня. Кому? Тому, кто тебя создал по своему образу и подобию. С завтрашнего вечера у тебя будет много еды!

После этого он улегся на нары и быстро заснул. Но сны не собирались выпускать его из того ада, в котором он оказался.

*

Сначала он очутился в прохладном тамбуре железнодорожного вагона. Туалет был занят, а ему сильно хотелось по-маленькому. Пританцовывая от переизбытка желания, Марк постучал в дверь и заявил:

– Простите, вы сидите уже полчаса. У вас все в порядке?

Дверь неожиданно распахнулась. Из нее высунулась надутая рожа Генриха Новицкого, которая произнесла хамским голосом:

– У меня всегда все в порядке, а ты тут будешь стоять, пока в штаны не нальешь!

Дверь тут же захлопнулась, а Марк, резко проснувшись, выскочил из пещеры и принялся справлять нужду в пропасть. Закончив дело, он понял, что попал под холодный ливень. Быстро сбросив с себя одежду, он встал в центр площадки и, растопырив руки и ноги, отдался струям, которые хлестали его тело подобно кнутам, пролежавшим некоторое время в морозильной камере.

Дрожа от холода, он все равно чувствовал себя прекрасно, поскольку нет ничего лучше чистого тела, освеженного струями небесной воды. Но ливень прекратился и Марк, с отвращением посмотрев на кучу мокрой одежды, сброшенной впопыхах, юркнул в пещеру. Схватив первую же попавшуюся под руку шкуру, он тщательно вытерся ей. Отплевываясь от шерсти, набившейся в рот, он улегся на нары и укрылся с головой шкурами, оставшимися сухими. И хоть воняли они – гаже некуда, все равно душа Марка была довольна чистотой тела.

Согревшись через некоторое время, он провалился в сон.

На столе, слегка покачивая ногами, сидел какой-то бородатый мужик. Был он одет в длинную черную рясу, а в руках держал топор с широким лезвием, положив его на сгиб левого локтя. По ласковости, с которой мужик поглаживал топорище, Марк понял, что гость очень этот топор любит и относится к нему с уважением. На груди посетителя поблескивал здоровенный медный крест, висящий на медной же цепи с большими звеньями.

Марк рывком сел на нарах и, подтянув шкуру, накрыл ей свой пах.

– Ты кто? – задал он справедливый вопрос.

– Достоевский, – ответил мужик и почесал рукой бороду.

– Федор? – вспомнил Марк. – Классик литературы?

– Михайлович, – кивнул головой гость.

Марк, встряхнув головой, спросил:

– И что же тебе, Феденька, от меня нужно?

– Попрошу без фамильярности! – строго сказал Достоевский, грозно морща высокий лоб. – Старших нужно уважать!

– Это кто здесь старший? – удивился Марк. – По сравнению с любым жителем девятнадцатого века я выгляжу древним анахронизмом.

– Хе, – ухмыльнулся Достоевский. – К твоему сведению, пока ты умучивал в Риме несчастных рабов, я по велению Господа уже прожил огромное количество жизней.

– И все время писал психические бомбы?

– Хм, – Достоевскому явно понравился вопрос. – Представь себе, да! Когда писал, а когда и произносил.

– И потому жил всегда недолго.

– Да, – кивнул головой Достоевский. – Так как я – психическая ипостась Творца! Часть Его огромной совести. Он отправляет меня в мир для того, чтобы я лечил души людские!

«Надо же! – подумал Марк. – Лечил или калечил? Психическая ипостась? После всего, что происходит с моей семьей и со мной лично, я сильно сомневаюсь в том, что совесть Творца дружит со здравым смыслом».

– А здесь вы зачем? – спросил Марк с уважением.

– С той же целью, – борода Федора Михайловича раздвинулась в ехидной усмешке. – Буду тебя править.

– Чем? Речами?

– Нет, вот этим.

Достоевский резким движением снял топор с локтевого сгиба и взмахнул им. Раздался свист, и сталь мелькнула в воздухе холодным лунным отблеском.

– Ну, наконец-то! – обрадовался Марк, вскакивая на ноги.

Шкура упала на пол, полностью обнажив его, но Марку теперь было наплевать на приличия.

– Так куда мне лечь или встать? – спросил он деловито.

– Не торопись! – недовольно воскликнул Достоевский. – Вот молодежь! Все вам подай сразу и быстро! Я буду рубить тебя по частям.

– Психически?

– Психоделически.

– Я согласен, – Марк подпрыгнул от нетерпения. – Куда встать или лечь?

– Лучше всего на стол, – заявил Достоевский, спуская ноги на пол. – Эх, привязать нечем!

Он окинул помещение тревожным взглядом.

– Не расстраивайтесь, Федор Михайлович! – воскликнул Марк. – Я буду лежать смирно. И подставлять руки и ноги стану по вашему желанию.

– Ну, тогда ложись на спину, – уговорился Достоевский.

Марк лег спиной на стол, который оказался коротковат для тела, и потому ноги ниже колен пришлось свесить вниз.

– Так пойдет? – спросил он.

– Нормально, – ответил Достоевский, занося топор над головой. – Начнем, наверное, с правой ноги.

Топор вдруг завис в воздухе, а лоб классика литературы собрался морщинами.

– Или, может, с левой? – спросил он у самого себя вслух.

– Давайте две сразу! – залихватски предложил Марк, сводя ноги вместе. – Лезвие широкое – как раз.

– Хорошо, – согласно кивнул головой Достоевский.

Топор пошел вниз. Марк зажмурился. Раздался удар. Марк открыл глаза и приподнял голову. Ног у него больше не было. Они валялись под столом, профессионально отрубленные чуть выше колен одним ударом, а из обрубков струями хлестала кровь. Но никакой боли не чувствовалось!

«Наверное, болевой шок», – подумал Марк.

– Так, теперь руки, – довольным голосом произнес Федор Михайлович. – Но это уже по-отдельности.

Он в две секунды ловко оттяпал обе руки Марка, бросив их под стол к ногам. И здесь Марк опять не испытал никакой боли. Сильно радуясь этому необъяснимому обстоятельству, он спросил:

– А теперь голову?

– Нет, – покачал головой Достоевский. – Еще одна часть тела осталась.

И взгляд его уперся в детородный орган Марка.

– Э-э-э, – опешил Марк. – Может, не надо?

– Надо! – прозвучал суровый ответ.

– Может, потом? После головы?

– Что за шуточки?! – злобно крикнул Достоевский. – Порядок таков!

Он тут же схватил рукой пенис, свистнул в воздухе топор, и живот Марка пронзила нестерпимая боль!

– А-а-а! – заорал Марк.

– Ага-а-а! – поддержал его радостным воплем Достоевский, крутя над головой окровавленным пенисом.

– У-у-у! – заскулил Марк, вскакивая с нар и держась рукой за низ живота.

Он пулей вылетел из пещеры и принялся справлять в пропасть малую нужду. Оглянувшись в процессе действия, Марк позади себя не увидел никакого Достоевского. Да и руки-ноги были на месте.

– Вот черт! – выругался он вслух. – Неужели они кроме закладки ЛСД в паштет еще и свеклу посыпают какими-то мочегонными препаратами?

Облегчившись, он улегся на нары и укрылся шкурами. Согреться не получилось. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал.

– Заболел, наверное, – пробормотал он. – Ну и хорошо. Сдохну быстрее…

Марк опять провалился в сон, в котором уже ничего интересного не происходило. Новый сон оказался заполнен толпой снующих по пустыне сусликов с маленькими рюкзачками за спинами, на каждом из которых были вышиты красные кресты и полумесяцы. На головах грызунов сверкали белым цветом строительные каски и потому вид суслики имели деловой. Один из них, по всей видимости, предводитель, вдруг остановился и сказал:

– Пневмоко́кия.

А потом добавил:

– Фигня болезнь. Лечится дубинацией за один прием. Употреблять наружно.

И в голове Марка, наконец, стало темно полностью.

*

Что происходило с ним дальше, Марк помнил плохо. Утром его бросило в пот так, что шкуры вымокли, и пришлось скинуть их с нар. Марку на миг показалось, будто Изя поднял шкуры и пытается ими укрыть его, но он, брыкаясь, не дал этого сделать.

– Пить! – требовал он.

И Изя принес ему в раскладном пластиковом стакане холодной освежающей воды, которая почему-то совсем не утолила жажды.

– Пить! – хрипел Марк.

– Сейчас-сейчас! – испуганно обещал Изя. – Потерпи немного, я слетаю за помощью.

Он исчез, а Марк, выскочив из пещеры, подбежал к нише, опустил в нее голову и принялся пить воду. Но вода не утоляла жажду! Тогда он спрыгнул с обрыва и в полете потерял сознание.

Очнулся он на краю площадки, где лежал, выброшенный вверх прежней силой. Его окружила толпа ангелов. Чьи-то грубые руки подняли Марка и отнесли в пещеру, где положили почему-то на стол животом вниз.

– Пневмококия! – сказал незнакомый голос. – Холодный дождь, плюс нечистая дождевая вода. Даже здесь просрали всю экологию! Теперь каждый очищаемый болеет этой гадостью. Акклиматизация. Держите его крепче!

Здесь что-то острое глубоко впилось Марку в зад.

– Уй-о! – вскричал он.

– Терпи, барыжье отродье! – прозвучал ответ.

И тут же зад Марка почувствовал чудовищной силы болевой удар, который случается, когда какой-либо добрый доктор вводит находящуюся в шприце жидкость посредством удара кулака в поршень.

– Ай! – взревел Марк, и тело его выгнулось дугой.

Но цепкие руки ангелов не дали ему вырваться.

– Лежи! – сказал Марку прежний голос. – Еще одна порция. Та была от пневмонии, а эта от кокии. Колется в другую половину жопы. Главное во всей операции – не перепутать половины и порции.

Ангелы дружно заржали, а Марк испытал вторую часть терапии, от которой его опять выгнуло колесом. Ему захотелось вскочить и убить терапевта, но руки врачевателей держали его крепко и потому он просто потерял сознание.

Очнувшись, он обнаружил себя лежащим на нарах. Тело его было укутано шкурами. Принюхавшись, Марк обнаружил, что шкуры продезинфецированы, поскольку воняли карболкой. Перевернувшись набок, он понял, что время суток сейчас ночь и лунный свет, свободно проникая в пещеру, освещает Изю, сидящего на табурете.

Рука ангела упиралась локтем в стол и поддерживала ладонью спящую голову.

– Изя! – тихо позвал Марк.

Израиль Кноппер, встрепенувшись, ответил:

– А?

– На чем это ты сидишь?

– На табурете, – ответил Изя, протирая пальцами глаза. – Я его принес, потому что здесь больше сидеть не на чем. Я твоя сиделка. Или сиделец. Как правильно говорится?

– А зачем?

– Чтоб не умер раньше времени.

– А когда время умирать?

– Не знаю.

Марк, поворочавшись, попытался сесть на нарах, но это у него не получилось, так как зад болел сильно.

– Ом-м! – простонал он, возвращаясь в прежнее положение.

– Ты лежи, лежи, – скороговоркой сказал Изя. – Скоро все пройдет. Ты выздоровеешь и опять все станет нормально. Кстати, кушать хочешь? Я тут принес куриного бульона. Там даже ножка имеется!

Марк, крайне удивившись словам Изи, прислушался к ощущениям.

Есть, конечно, хотелось, но как-то слабо. И хотя куриная ножка рисовалась воображением как крайне заманчивая штука, Марк, вспомнив о своем решении покончить жизнь через голодание, решил проявить твердость характера.

– Я больше ничего не буду есть, – заявил он. – Объявляю голодовку с конечным смертельным исходом!

– Вот спасибо за это! – воскликнул Изя, подвигая к себе высокую глиняную миску, стоявшую на столе.

И не успел Марк опомниться, как Изя ловко выпил из миски бульон, а затем с не меньшей ловкостью обглодал солидную куриную ногу. Сложив тщательно обсосанные косточки в миску, он сытно отрыгнул и заявил:

– Вот спасибо тебе! Давно такой вкуснятины не ел. Куриный бульон полагается только больным. Что ангелам, что очищаемым. А болеют тут крайне редко.

Марк удивленно спросил:

– Но почему? Ведь вырастить курицу гораздо проще, чем соловья! И мяса от нее больше получишь. Почему у вас это такая большая редкость?

– Пути господни неисповедимы, – довольным голосом произнес Изя.

– Судя по тому, как ты принял известие о моей голодовке, тебе плевать, умру я или нет, – констатировал Марк, начиная злиться.

– О нет! – замахал руками Изя. – Не умрешь. Каждый из очищаемых, начиная голодовку, думает, что у него это получится. Все они заблуждаются. А пока они заблуждаются, пропадает пища, доставляемая им. Ладно там свекла какая-нибудь. Но куриный бульон! Никакая ангельская душа не вытерпит, глядя на то, как портится такой деликатес! И я не исключение.

– Погоди! – прервал его Марк. – С чего ты взял, что у меня не получится?

– Из опыта, – махнул рукой Изя, с огорчением заглядывая в пустую миску. – Сначала тебя подвергнут дубинации. И, может даже, неоднократно. Задница заживает быстро. Ну, а если не поможет, вставят в рот кишку и станут заливать туда бульон. А если и это не поможет (бывало, находились такие упорные, которые тут же извергали из себя эту благость), будут вливать в организм витамины. Клизмой. Трехлитровой. Три раза в день. С пробкой, чтобы успевало усвоиться.

– Хватит! – крикнул Марк и схватился зубами за край одной из шкур.

В рот сразу же набилась хорошая порция шерсти, и почувствовался горький вкус карболки. Марк выплюнул шерсть и спросил с упреком:

– А раньше объяснить это нельзя было? До того, как ты сожрал бульон.

– Ах! – всплеснул руками Изя. – Я подумал, что мои объяснения не изменят твоей позиции! Я считал тебя человеком упорным.

– Я, может быть, и упорный, – сказал Марк, – но далеко не дурак.

– Ну, извини, – развел руками Изя. – Не расстраивайся. Пока ты болеешь, куриный бульон положен тебе раз в день. А утром сюда принесут манную кашу, сваренную на молоке. Сладенькую – как в детстве! А в обед – вареную картошку с говяжьей печенью.

Изя восторженно облизнулся и добавил:

– Трехразовое питание! Так что потерпи немножко.

– И где мой обед? – удивился Марк.

– Извини еще раз, – попросил вежливо Изя и скосил глаза.

Они замолчали оба. Марк задумчиво смотрел на Изю, а тот виновато потирал руки.

Наконец Марк спросил:

– Что, несладкая жизнь у ангелов?

– Жаловаться не приходится, – мрачно сказал Изя и отвернул голову. – Да и некому.

– Так кто из нас находится в аду?

Изя, оживившись, фыркнул и ответил:

– У иудеев вообще никакого ада нет. А у христиан и мусульман только суеверия. Еще папа Иоанн Двадцать Второй в четырнадцатом веке издал буллу о том, что ада не существует, потому как в Священном Писании о нем не упоминается. Его, правда, заставили перед смертью покаяться, но в уме никто и никогда этому папе не отказывал. То же самое относится и к раю. Что такое рай? Место, где будет хорошо. Тебе хорошо здесь?

– Нет, – сказал Марк.

– А где тебе хорошо?

Марк задумался, припоминая время, которое он провел, будучи обычным человеком. В любой, даже самой короткой череде событий, которая случалась с ним в земном мире, были радости и горести, но воспринимались они целой картиной, называемой жизнью, и жизнь эта была сладостна и желанна, особенно в сравнении с его нынешним существованием.

– Там, – ответил Марк, глядя мимо Изи на луну, заполнившую своим светом вход в пещеру.

– Вот там и находится рай, – заявил Изя.

– Ад тогда где? – поинтересовался Марк, продолжая глядеть на луну.

– Я же сказал – ада не существует!

Марк молчал. Он чувствовал себя уставшим, как будто разгрузил вагон угля.

– Я, наверное, посплю, – сказал он Изе.

– Да-да, конечно! – воскликнул тот, вскакивая с табурета.

Изя подошел к нарам и заботливо укрыл Марка шкурами.

– Спи и потей, – посоветовал он. – С потом выйдет вся болезнь.

– А ты как? – спросил Марк, отползая к стенке.

– А я на табурете посижу, – бодро ответил Изя.

– Ложись рядом, – сказал Марк. – Говорят – в ногах правды нет. Я уверен, что то же самое относится и к заднице, полирующей табурет. Нары широкие. Как будто на двоих созданы. Ложись.

– Спасибо! – согласился Изя.

Он моментально улегся на нары, не сняв при этом костюм и туфли.

– Ты бы разделся, что ли, – предложил Изе Марк, накрывая его одной из шкур.

– Зачем это? – напряженно поинтересовался Изя.

– Да не бойся! – слабым голосом рассмеялся Марк. – Я не гомик, хоть и голый. А даже если и гомик – сил все равно нет. Спи спокойно, ангельская морда.

– Спасибо, – ответил Изя. – А ты, случайно, не храпишь?

– Нет, – ответил Марк. – Но если и храплю, то негромко. Потому что болею.

– Ну и хорошо, – сказал Изя, подсовывая под голову кулак.

– Спокойной ночи, – тихо сказал Марк. – А ты не заразишься от меня этой… как ее там… пневмококией?

– Нет, я ей уже переболел, – ответил Изя, и так же тихо добавил, – спокойной ночи.

Они заснули, укрытые одной шкурой.

ПОРЦИЯ ШЕСТАЯ

Пока Марк болел, еды хватало обоим. Изя летал и приносил. Правда, он не забывал навещать и ангельскую столовую. Но через неделю это закончилось. Зато наговорились они всласть. И из этих разговоров Марк понял, что ничего хорошего ему не светит. Если, конечно, он не уйдет из жизни сразу.

Одежду, в которой он прибыл на площадку, у него забрали, а взамен оставили выцветшую серую тунику, воняющую дустом, и вьетнамские резиновые шлепанцы.

– Это что такое?! – орал он на Изю, когда обулся во вьетнамки в первый раз для того, чтобы сходить по нужде не босиком, а как культурный человек. – Хоть бы отельные тапки выдали! Я уж не говорю о теннисных туфлях. Это не обувь! Это прокладка для работы с электричеством!

– Да не кричи ты так, – вразумлял его Изя. – Какая тебе разница, в чем справлять нужду? Можно подумать, ты из пещеры выходишь каждый раз в высший свет, где все встречные обсуждают твой гардероб. Здесь кроме меня никого не бывает. Ну, Генрих Новицкий не в счет. А так я всегда готов засвидетельствовать, что ты выглядишь прилично. Особенно по сравнению с теми, кто живет в трещинах.

– Да пошел ты сам в трещину! – кричал Марк.

– Не советую ни тебе, ни мне, – здраво отвечал Изя.

А по вечерам они мирно беседовали, и Марк узнавал много нового о жизни в чистилище.

– Главное что? – спрашивал Изя. – Главное – покориться неизбежному наказанию. Вытерпеть. И все будет хорошо.

– Какому наказанию? – не уставал удивляться Марк. – За что? За то, что сделал мой отец? Вот и разбирайтесь с ним! Да и что он сделал? Обчистил строение, в которое люди сносили все, что у них плохо лежало? И правильно сделал! Если ты относишь что-либо ценное черт знает, или бог знает, куда, значит – оно тебе не нужно! Мой отец взял то, что не нужно было никому. За что его наказывать?

– Ты софистикой не занимайся, – советовал ему Изя. – Тут мораль какая? Не твое – не трогай! Вот что главное.

– Твое-мое… Я здесь при чем?

– При том, что захотел нарушить порядок, установленный Господом.

– Какой порядок?

– Твой отец должен был страдать. А ты – лишь довесок к его мучениям. Вот и страдал периодически.

– Я никогда не страдал, – отвечал Марк. – Только жил всегда, не доживая до сорока лет. И вечно мне голову оттяпывало чем-нибудь. То паровозными колесными парами, то какими-то мечами, рухнувшими со старой стойки на складе… А бывало, что и ядром отшибало.

Он ненадолго задумался и продолжил:

– Два раза. Первый, когда я высунулся из бойницы крепостной стены Монсегюра. Ах, да! Тогда мне оторвало башку камнем, пущенным катапультой. Зато второй раз вышло именно так, как я и говорил. Это было в Индии. Англичане привязали меня к пушке и выстрелили. Поскольку я был раджой, командовавшим повстанцами, меня привязали к пушке головой. А рядовых повстанцев – жопами. Англичане всегда разбирались в рангах.

– Вот видишь, – отвечал ему на это Изя, – нет в тебе смирения. Да пойми ты, бестолковый: раз попал, то попал! И все! Веди себя тихо и тебя простят, может быть.

– Когда?

– Когда-нибудь.

– А я не желаю когда-нибудь! – кричал в запальчивости Марк. – Я желаю сейчас! Да и вообще. За что меня прощать?!

– За все, – отвечал Изя, вздыхая и укутывая Марка шкурами. – Спи и ни о чем не думай.

– Я не согласен! – орал Марк, сбрасывая с себя шкуры.

– Несогласными дороги мостят, – отвечал Изя, терпеливо укутывая разбушевавшегося Марка. – Спи, а то ангелов позову, чтобы тебе повторный укол сделали.

– И ты на это способен? – изумленно спрашивал Марк, видимо, уже считая Изю близким другом, не способным на подлость.

– Ох, как тебя плющит, – говорил Изя, продолжая укрывать его. – Спи, дай Бог вся болезнь улетучится…

И, наконец, это случилось.

Утром Марк перелез через сладко спавшего Изю, умылся холодной водой из ниши, слетал проведать знакомого суслика, (грызун не замедлил послать ему тревожный знак, дескать – жрать нечего), после чего нагло расселся на изиной табуретке и громко крикнул:

– Подъем!

Изя подлетел с нар подобно шарику для пинг-понга. Потирая глаза руками, он встал и посмотрел на Марка.

– Я выздоровел, – заявил Марк. – Дуй за завтраком.

Изя, пожав плечами, ответил:

– И очень жаль.

Он вышел из пещеры и унесся в небо.

Спустя полчаса ангел вернулся с миской, в которой был паштет из соловьиных язычков. Марк молча выпил его, а миску привычно швырнул в пропасть.

– Прощай до вечера, – сказал ему Изя.

– Куда ты? – спросил Марк.

– Раз ты выздоровел, необходимость в присутствии сиделки отпала. Да я и сам еще не завтракал.

Марк ничего не сказал. Он молча проводил улетающего ангела взглядом и приступил к действию.

На самом деле Марк не отступился от прежних планов. Последние дни болезни он потратил на размышления и пришел к выводу, что непростительно бездельничал, находясь в пещере. Дело было в том, что костюм, в котором Марк появился здесь, представлял собой дорогую и качественную вещь, сшитую из натурального хлопка. А раз это было так, в крепости материи сомневаться не приходилось.

Марк корил себя за то, что не использовал брюки костюма для производства из них веревки, способной выдержать вес тела висельника. Теперь костюма не было, зато имелась туника из какого-то странного материала. Сняв ее, Марк подергал ткань. Она немного тянулась, но на вид была достаточно прочной.

Используя зубы и руки, Марк нарвал из туники полосок и за час сплел из них тонкую двухметровую веревку. От туники остался совсем небольшой кусок, годный лишь для набедренной повязки, и Марк решил ее не надевать.

– Какая разница для повешенного – голый он или нет? – спросил он у себя и себе же ответил: – Никакой.

Подергав руками веревку (она тянулась, но не критически), Марк подошел к зубообразному выступу скалы на краешке обрыва, давно выбранному им, и привязал к нему конец веревки. Из второго конца он сделал петлю, надел ее себе на шею и затянул, как следует.

– Эх, жаль мыла нет! – с веселым сожалением произнес он. – Ну, прощай, Изя. С остальными прощаться не хочу, потому что все они сволочи.

С этими словами Марк сиганул с обрыва ногами вниз.

И веревка выдержала!

Более того – она затянулась и так рванула голову, что Марку на секунду показалось, будто шейные позвонки, хрустнув, сломались и сейчас наступит долгожданная смерть! Но не тут-то было.

Подлая веревка, вытянувшись до состояния струны, выстрелила в обратном направлении и Марк с грохотом приземлился на площадку! И здесь сквозь ощущение боли в шее и горле его посетило понимание простого факта, что он продолжает дышать! Ткань веревки была настолько эластична, что не перетягивала шею полностью!

Марк, рассвирепев, вскочил на ноги и что было сил двумя руками дернул веревку от себя. Шее стало немного больнее, но воздух все равно продолжил поступать в легкие.

– Гады! – прохрипел Марк, снова шагая в пропасть.

И так еще десять раз подряд!

Наконец, устав от бесполезности псевдовисельного мероприятия, Марк отвязал веревку, зашел в пещеру и устало рухнул на нары. Веревку он сунул в ворох шкур, а сам, вытянув ноги, уставился на вьетнамские шлепанцы, в которые был обут все это время.

– Надо же, – произнес он вслух. – Ни один не слетел.

В этой позе на закате его и застал Изя.

В руках ангел держал тарелку с десятком яиц и вареную свеклу. Положив еду на стол, он спросил:

– А почему ты голый?

– Я не голый, – хрипло ответил Марк, принимая сидячее положение и указывая пальцем на шлепанцы.

– Хрипишь? – Изя пристально вглядывался в Марка. – Неужели не долечился?

Марк пожал плечами. Но здесь глаза Изи привыкли к полумраку пещеры, и он разглядел на шее у Марка вспухшую от веревки кожу.

– Ах, вот оно что, – покачал он головой. – Тунике, я полагаю, пришел конец?

Марк кивнул утвердительно.

– Что ж ты теперь надевать на себя будешь?

– Вьетнамки, – ответил Марк. – Чудесная цивильная обувь.

– А сам будешь ходить голым, как павиан?

– Павианы тоже создания божии, – злобно ответил Марк.

– Но ты же не павиан. Ты человек!

– Человеки так не живут, – Марк обвел глазами стенки пещеры. – А люди – тем более. Люди живут в домах и квартирах со всеми удобствами, и под дождем не моются.

– Люди живут по-всякому, – не согласился с ним Изя. – Что, даже кусочка от туники не осталось?

Марк молча встал с нар, нашел остаток туники и повязал им бедра.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно заметил Изя. – Если забыть о некоторых принципах, можно превратиться в животное… Кстати, прошу к столу!

И он указал рукой на горку крокодильих яиц и свеклу.

– Да уж, – печально сказал Марк, усаживаясь на нары с зажатой в руке свеклой.

После недели больничного рациона свекла выглядела миниатюрной морской миной, способной взорваться в любую секунду. Сходство это проявлялось в первую очередь шипастым хвостом, которым заканчивался вареный овощ, а также бугристой поверхностью съедобной части.

Марк, посмотрев с отвращением на свой ужин, перевел взгляд на Изю, который уже уселся на табуретку и с удовольствием хрустел первым крокодильчиком.

– Посолить не желаешь? – осведомился Марк, задрав вверх правую руку.

– И так нормально, – ответил Изя, продолжая хрустеть.

– А это кошерная пища?

– Все, что дает здесь Господь верным слугам своим – кошерно.

– Вообще-то яйца даются не ангелам, а нам, грешникам.

– Но ты не ешь такую пищу, а Господь не карает меня за то, что ее ем я. Значит – все в порядке.

Изя было потянулся ко второму яйцу, но вдруг хлопнул себя по лбу, задрал смокинг и вытащил из заднего кармана брюк плоскую бутылку с замысловатой этикеткой, в которой болталась прозрачная жидкость.

– Чуть не забыл! – воскликнул он, ставя ее на стол.

– Что это? – удивленно спросил Марк.

– Водка! – с гордостью ответил Изя.

Марк осторожно взял бутылку в руку и щелкнул по ней ногтем. Бутылка издала глухой звук.

– Ага, как же, – ехидно произнес Изя. – Стеклянную бутылку тебе подавай! Чтоб ты разбил ее себе о голову и осколками перерезал шею. Пластика не хотел?

Марк молча разглядывал этикетку.

– Это на каком языке написано? – осведомился он.

– На иврите, – ответил Изя.

Иврита Марк не знал, потому спросил:

– Пейсаховка?

Изя поперхнулся вторым яйцом, которое уже начал есть.

– Какая пейсаховка?! – вскричал он. – Такого напитка не существует в природе. Его придумал зубоскал Гашек! Это обычная еврейская водка крепостью тридцать градусов.

– А почему не сорок? – удивился Марк.

– Потому что не русская, – возмущенно заявил Изя. – Тебе и тридцати градусов хватит. А если нет – я ее заберу!

– Я тебе заберу! – рыкнул на него Марк, быстро свинчивая пробку.

Свекла уже не казалась ему столь отвратительной, поскольку стала восприниматься как закуска.

– Сколько здесь? – спросил Марк, взвешивая бутылку в руке.

– Триста семьдесят пять граммов, – сообщил Изя.

– Все не как у людей, – заявил Марк. – Нет, чтобы пятьсот налить, а еще лучше – семьсот. И в идеале – литр…

– Цистерну тебе подавай! – с негодованием заметил Изя. – Радуйся и этому! Организму, ослабленному болезнью, много не надо. Поэтому не стоит высасывать все за один присест. И про меня не забудь. Я бы мог и сам выпить, но помнил о тебе.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Марк и сделал небольшой глоток.

Водка вошла в его висельное горло колючкой, но быстро растеклась маленькими потоками по одной ей ведомым дорожкам, и Марк даже не стал закусывать, наслаждаясь сладкой болью давно забытого ощущения. Рука его поставила бутылку на стол, глаза закрылись, а нос перестал дышать.

Изя, с улыбкой наблюдавший за его лицом, сказал:

– Ты закуси. А то быстро опьянеешь.

– Сейчас, – сказал Марк, открывая глаза.

Он опять взял бутылку, сделал второй глоток, передал ее в руки Изи и откусил от свеклы здоровенный кусок сочной мякоти. Ангел также приложился к горлышку, поставил бутылку на стол и закусил все той же свеклой, протянутой ему Марком.

– Только не рассказывай, что водка положена очищаемым, – сказал Марк, щуря блаженно глаза.

– Нет, конечно, – ответил Изя. – На самом деле праздник был вчера. Какой праздник – я не знаю. Нам не сообщают. Но, видимо, большой, потому что архангелы перепились, как пьянчуги в день коронации какого-либо европейского государя, когда народ угощали вином бочками. Наши ангелы вчера тоже хорошо дали. А я был с тобой.

– И потому тебе ничего не досталось, – догадался Марк.

– Вот именно, – кивнул головой Изя. – Но я потребовал причитающуюся мне порцию. А также порцию яиц для тебя. И мне выдали! По всей видимости, у архангела, заведующего продовольственным складом, сильно болела голова, потому что он сунул мне вот эту бутылку и приказал заткнуться.

– Ты, Изя, молодец! – воскликнул Марк, хватая бутылку. – Спасибо тебе.

Ангел, потупив глаза, ответил:

– Не стоит благодарности.

Марк, присасываясь к горлышку, понял, что Изя падок к лести.

Они быстро выпили незначительное количество алкоголя, которое удалось добыть предприимчивому ангелу, доели свеклу и поговорили о жизни. Марк лежал на нарах, а Изя сидел на табурете. Изя рассказывал – Марк слушал.

Оказалось – Изя жил всего один раз. Может, он жил и больше, но совсем этого не помнил. А жизнь его прошла в маленьком хорватском городке, где он торговал мебелью и занимался незаконным ростовщичеством. Смерть Изи наступила еще до прихода фашистов к власти и потому носила чисто криминальный характер. Для сводки новостей, естественно.

На самом же деле все случилось непосредственно перед началом Второй мировой войны, когда в Хорватии сильно активизировались националисты-усташи, во всем поддерживавшие Гитлера и Муссолини. И нежелание Изи отдать кровно заработанные деньги было вызвано именно фактором неприятия нацизма, тень которого медленно, но верно накрывала Европу.

– Да, – говорил он, печально кивая головой. – У каждого еврея есть жилка, которая не позволяет ему легко расставаться с деньгами. Но не надо считать нас дураками. Кочерга ли, паяльник в заднице – плохая вещь. Но еще хуже, когда понимаешь, что этот паяльник все равно окажется в вышеуказанном месте, несмотря на то – отдашь ты деньги или нет. Потому будет гораздо лучше, если эти сволочи не увидят никаких денег. Они получат лишь моральную выгоду от моих страданий, а материальной не насладятся. Неполное удовлетворение – как прерванный оргазм. Хоть в чем-то я оказался сильнее их. А умирать всегда больно. Мне так говорили те, кто испытал смерть не один раз…

Марк, лежа на нарах, во все глаза смотрел на Изю. Он был крайне удивлен. Водка, хоть и в небольшом количестве, сделала свое дело, растекшись по телу слегка хмельной, но теплой и приятной волной. Теперь все вокруг виделось в каких-то других, более глубоких и странных тонах. Хотелось говорить и молчать, думать и не задумываться.

– Извини, – сказал Марк. – Я сначала решил, что ты – натуральный еврей из анекдотов, готовый пожертвовать чем угодно ради денег.

– А сейчас? – с живостью спросил Изя.

– Сейчас я так не считаю, – сказал Марк. – Но я бы на твоем месте сделал по-другому.

– Как? – Изя иронично улыбнулся.

– Я бы порвал зубами веревки! – страстно вскричал Марк. – А если б был закован в железо, искрошил бы зубы об него! Но встал бы вместе со стулом и лбом их! Лбом! А потом ногами! А потом искрошенными зубами! Глядишь – убили бы в бою.

– Нет, – Изя печально качал головой. – Те, кто пришли ко мне – не убивают в бою. Они умеют сделать так, что никуда ты не двинешься. А в бою они не бывают. Им незачем. И если их все-таки заставят – конец очевиден. Хорватский корпус участвовал в боях под Сталинградом на стороне нацистов. Где он? Там же, где и немецкая армия Паулюса.

Они немного помолчали.

– А при чем тут суббота? – вдруг встрепенулся Марк. – Ты мне рассказывал, что не мог ничего сделать из-за того, что евреям в субботу не положено работать.

– Ха-ха-ха! – громко рассмеялся Изя. – Сейчас поясню. Что-то в горле пересохло. Одну минуту.

Он схватил бутылку и выбежал из пещеры. Через пару минут он уже был опять возле стола. Бутылка было полна воды, набранной в нише. Отхлебнув пару хороших глотков, ангел передал емкость Марку.

– Пей, – сказал он. – Это добавка. Водка, конечно, не спирт и потому не имеет такого ярко выраженного эффекта как догонка, когда от воды опять ударяет в голову. Но все равно немного продлевает ощущение алкоголической удовлетворенности.

– Надо же, – сказал Марк, хорошенько хлебнув из бутылки. – А я-то думаю все время: кто же придумывает такие идиотские выражения? Теперь понятно, что во всем опять виноваты евреи. Только вслушаться: алкоголическая удовлетворенность! Уму непостижимо!

– Это потому, что мы все вещи называем своими именами, – улыбнулся Изя.

– А-а-а, – махнул на него рукой Марк. – Лишь бы курить не просили.

– Не понял! – удивился Изя.

– Анекдот есть такой, – пояснил Марк. – Мамаша высовывается из окна дома и зовет малолетнего сына: «Сынок! Ты где?» Сын отвечает: «Здесь, в кустах. Удовлетворяю соседскую шлюху Эмилию!» Мамаша, перекрестившись, кричит: «Слава богу! Смотри, не кури!»

– Ха-ха! – не совсем весело рассмеялся Изя.

– Так что там насчет субботы? – спросил Марк.

– Ничего сложного, – сказал Изя. – В субботу нельзя заниматься действиями, от которых может измениться мир. Например: зажигать огонь, писать что-либо на бумаге и так далее. От зажигания огня мир может сгореть или согреться, а от написания лишней строчки – превратиться в ад. Но если огонь зажжен в пятницу – ничего страшного. Можно им пользоваться. И даже жарить на нем пищу.

– Бр-р-р! – рявкнул Марк. – Ну тебя в баню с твоим еврейством! Ничего не понятно. Расскажи лучше о ком-нибудь другом. Ну, хотя бы о Генрихе Новицком, флаг ему в гузно!

Как оказалось, Генрих жил в большом американском городе, где владел роскошным ювелирным магазином. Был он очень обеспеченным человеком, но о боге нисколечко не забывал. Регулярно посещал синагогу и чтил субботу как положено. Как-то, гуляя в городском парке, он переходил небольшой ручей по ажурному навесному мостику и уронил в воду кошелек.

Ручей был мелок, да и в кошельке находилась незначительная сумма: что-то около трех долларов. Да и лежал он совсем не глубоко. Его можно было легко достать, поскольку он был прекрасно виден в струях чистой прозрачной воды. Но падение кошелька заметили мальчишки, резвившиеся на одном из берегов ручья.

Эти хулиганы тут же бросились к воде, сбрасывая с себя одежду. Выражения лиц просто кричали о гнусных намерениях своих хозяев! Генрих понял, что его кошелек сейчас будет мгновенно выловлен, разорван в клочья и чужое имущество быстро поделится между несовершеннолетними прохвостами!

Он заметался по мосту, пытаясь определить, какой берег ближе, но понял, что все равно не успеет спасти честно нажитые деньги. Тогда Генрих снял с головы котелок, аккуратно надел его на одну из балясин ограждения и отважной рыбкой нырнул головой вниз с моста.

Прыжок вышел потрясающим по красоте, но, к сожалению, ничем Новицкому не помог, кроме моментального зачисления в отряд ангелов. Оказалось – глубина ручья всего один метр, высота моста пять, а дно усеяно крупными булыжниками. Кошелек, кстати, так и не удалось спасти. Пользуясь суматохой, пацаны все-таки вытащили его из воды и благополучно разграбили.

– И это из-за трех долларов? – спрашивал Марк, трясясь от смеха.

– Да, представь себе! – со всей серьезностью отвечал ему Изя. – Дело не в деньгах, и тем более не в их количестве! Дело в принципе. Не твое – не трогай. А нашел – принеси, и тебе вознаградят. Не в этой жизни, так потом.

– Тебя уже вознаградили! – продолжал хохотать Марк. – И твоего дурака Генриха тоже! Ты еще скажи, что найденные кошельки надо в полицию сдавать!

– Именно туда и надо сдавать!

– Ох! Теперь понятно, почему ты был неженатым. Да за такого придурка ни одна женщина замуж не выйдет! Особенно после сдачи найденного кошелька в полицию!

Изя обиделся. Марк, вытирая глаза пальцами и иногда взрыкивая от остаточных позывов веселья, кое-как помирился с ангелом, и устало затих на нарах.

– Ладно, – сказал Изя. – Мне пора. Опаздывать к отбою нельзя.

– У вас что там, и вечерняя поверка есть? – недоверчиво поинтересовался Марк.

– А как же! – с гордостью ответил Изя. – Во всем должен быть порядок.

– Ну-ну, – уклончиво сказал Марк. – Слушай, ответь мне на один вопрос.

– Пожалуйста, – с готовностью ответил Изя.

– Ты говорил, что мой отец не ел яиц. Понятное дело. Но ты сказал как-то, что он не ел паштета по утрам. Он что, на одной свекле и капустных кочерыжках жил?

– Ну, бывает, что на ужин дают несколько вареных картофелин или, скажем, кабачок сырой, – Изя слегка замялся.

– Не верю, – твердо сказал Марк. – Потому что сужу по себе.

– Ну, я таскал из столовой хлеб, – признался Изя.

– Но ведь ты здесь не так давно. А до тебя?

Изе явно не нравились вопросы Марка. Он, косясь на выход из пещеры, сказал:

– Давай завтра, а?

– Нет! – твердо ответил Марк, схватив Изю за рукав. – Говорим так: вопрос-ответ. Идет?

– Не получится, – уныло сообщил Изя.

– Ладно, – напрягся Марк. – Отвечай: как у отца с кормежкой было до тебя?

– По-разному, – пожал плечами Изя. – Об Элеазаре я тебе уже рассказывал. А дальше – в зависимости от ангела. С переменными витаминными впрыскиваниями и насильными кормежками с использованием шлангов и клизм. До меня была еще пара ангелов, с которой он неплохо уживался. Но от этого остались легенды. А из того, что знаю я – отец твой не сахар. Одного из ангелов он связал туникой и на подлете воткнул ногами в кучу дерьма, которая находится с западной стороны горы. Пока другие ангелы спохватились, суслики отожрали ангелу нос и уши и теперь последний никак не может загореть в этих местах, потому что они пластиковые. Отца твоего потом наказывали дубинацией, но уши и нос у ангела все равно не отрасли. Потому что пластик – неизменная вселенская данность. Этот ангел до сих пор в нашем отряде находится.

– И звать его Генрихом Новицким?

– Нет, конечно! Ну что ты всех собак на него вешаешь? Я тебе потом покажу. Хотя, думаю, ты и сам увидишь. Ладно, мне пора. Пока!

– Пока! – помахал рукой Марк.

Изя вышел из пещеры, взлетел и был таков.

Марк сбросил набедренную повязку, вымылся у ниши и брякнулся чистым телом на нары.

– Эх, женщину бы сюда, – сказал он вслух, засыпая.

И она тут же явилась в образе восхитительной Шейлы Уайльдхукер. Одетая лишь в черные кружевные чулки, туфли на шпильке и распахнутую на груди блузку, она вошла раскованным шагом в пещеру и заявила:

– Марк! Ну где ты все это время был? Я по тебе скучала. Да и деньги уже закончились!

Марк рывком вскочил с кровати. Никакой Шейлы в пещере не было, но это никак не повлияло на его потенцию, которой на данный момент было хоть отбавляй.

– Ч-черт! – выругался он.

Марк сел на краешек нар таким образом, чтобы доски впились ему в зад самым немилосердным образом. Но это не помогло. Шейлу Уайльдхукер захотелось еще сильнее. Прислушавшись к своим ощущениям, он понял, что дело не в Шейле! Точнее – не в ней именно. В данную минуту ему хотелось просто женщину. Любую! А еще лучше – несколько.

И вдруг на стене пещеры справа от него возникла красная надпись, сопровожденная буквами поменьше. Надпись эта гласила: «Промискуитет». И прямо под ней имелось пояснение: «Беспорядочные половые связи».

Марк, сжав разом все мышцы тела, вскочил на ноги, в два прыжка вынесся из пещеры и над ночной пустыней разнесся его громкий вопль.

– А-а-а! – орал он, уже падая в пропасть.

Полет продолжался недолго. Но в этот раз он был не совсем обычным. По мере приближения к земле скорость падающего тела замедлилась, и уже на излете Марк плашмя врубился во что-то мягкое и липкое. Густая каша залепила ему лицо, и страшная вонь ударила в ноздри. Тело тут же пошло вверх, но вонь никуда не исчезла, сопутствуя движению.

Марк догадался, что неосознанный ночной прыжок загнал его в тысячелетнюю кучу дерьма, покоившуюся под горой. И если раньше он не долетал до ее поверхности – в этот раз вышла осечка. Видимо, принятый вечером алкоголь дал ход сбою в настройках полета.

Шлепнувшись на площадку, Марк встал на ноги, посмотрел сначала на луну, заливавшую гору желтым светом, потом бросил взгляд на свой живот, заляпанный дерьмом, и вдохнул полную грудь воздуха, наполненного зловонными миазмами. Никаких женщин ему уже не хотелось!

Он встал на четвереньки, подполз к обрыву и принялся изрыгать в пропасть все, что еще оставалось у него в желудке. Над пустыней разнеслась череда зверских звуков, наверняка напугавших до одури всех сусликов в округе.

Закончив дело, Марк подполз к нише с водой и принялся в ней мыться. Но воды было мало, и когда она закончилась, невымытыми остались ноги. Смердело по-прежнему мерзко, и смысла возвращаться в пещеру не было никакого, так как можно было испачкать нары и шкуры.

– У-у-у-у! – в необъяснимом душевном порыве завыл Марк в ночное небо.

И небо откликнулось!

Луну заволокла туча. Хлынул ливень.

Марк, стоя под струями, с жадностью глотал холодную воду и тщательно мыл каждую частицу своего тела. У него даже хватило соображения вымыть нишу, из которой он всегда пил, и убрать подход к ней, заляпанный жидким дерьмом.

Когда дождь закончился, Марк с удивлением обнаружил, что нисколечко не замерз. Более того – он даже вспотел. Но самое главное – мозг его был абсолютно трезв.

С чувством выполненного долга Марк зашел в пещеру, вытерся шкурой, привычно выплюнул изо рта набившуюся туда шерсть и улегся на нары. Закрыв глаза, он мысленно позвал Шейлу Уайльдхукер, но она не явилась, напуганная, видимо, запахом, который не сразу исчезает даже с чисто вымытого тела, и потому Марк заснул, несолоно хлебавши, жалея, что решился на авантюру с ночными полетами в незнакомой местности. И снилась ему всякая чепуха, о которой даже не стоит упоминать.

*

Утром его разбудил Изя.

– Марк! Марк! – возбужденно выкрикнул ангел, переступив порог пещеры.

Ночной летчик, приподняв голову, уставился сонными глазами на Изю.

– Вставай, Марк! – воскликнул Изя.

Он поставил на стол обычную миску с паштетом и теперь делал руками Марку странные знаки.

– Что с тобой, Изя? – удивленно спросил Марк, садясь на нарах.

– На завтра назначена казнь! – крикнул Изя, приплясывая от нетерпения.

– Какая казнь? – Марк непонимающе встряхнул головой.

– Обычная! Время пришло!

Марка будто ударили!

Он вскочил на ноги и хрипло спросил:

– Ты издеваешься надо мной? Я тут всего две-три недели…

– Время здесь идет по-своему, – нетерпеливо отмахнулся от него Изя. – За тот промежуток, который провел здесь ты, в обычном мире пронеслись долгие годы!

– Да ладно! – недоверчиво воскликнул Марк. – Что же ты мне об этом сразу не сказал?

Он медленно стал приближаться к Изе с явно недружественными намерениями.

Ангел, пятясь, произнес скороговоркой:

– Сейчас не время выяснять отношения. На подлете Генрих Новицкий и архангел, отвечающий за завтрашнюю церемонию. Они объяснят тебе ее порядок. Хочешь отсюда выбраться – слушай их внимательно и не перечь!

– Получается, все это время я пытался изуродовать себя зря? – злоба так и распирала Марка. – Выходит, дни летят здесь настолько быстро, что мне не надо было кончать с собой? Достаточно было потерпеть всего две-три недели? Так?!

– Тихо-тихо, – попытался утихомирить Марка Изя.

В этот момент ангел уже вышел на площадку. И здесь ветер, дунув немного в сторону, изменил направление, и от Марка, вплотную приблизившегося к Изе, вынесло на простор ту часть сероводородной вони, которая не сразу исчезает вместе с отмытым в свое время дерьмом.

– Что это? – с брезгливостью воскликнул Изя, начав водить своим носом из стороны в сторону. – Ты обделался в постели?

– Сейчас ты у меня тоже обделаешься! – вскричал Марк.

Он уже не контролировал себя. Схватив Изю под руку, Марк одним мигом подтащил того к краю обрыва и вместе с ним сиганул вниз.

Но Изя, как оказалось, дураком не был, и, по всей видимости, слыл среди ангелов опытным асом воздушного пилотажа. Потому он на половине пути начал работать крыльями и оба прыгуна зависли над кучей дерьма метрах в пяти.

– Давай, сволочь, ныряй! – кричал Марк, пытаясь перевернуть Изю головой вниз.

Последний, даже не брыкаясь, терпеливо ждал и дождался. Обратная сила подхватила обоих летунов и вышвырнула их на площадку.

На вершине горы, прямо возле входа в пещеру стояли двое. Одним из них был Генрих Новицкий, неоднократно появлявшийся здесь ранее, а вот второй был Марку неизвестен.

Быстрый полет вверх произвел на узника пещеры обычное действие, и потому он, часто дыша, отпустил локоть Изи и согнулся, уперев кисти рук в колени. Ангел встряхнулся как собака, отгладил руками переднюю часть смокинга и солидным голосом произнес, обращаясь к архангелу:

– Ваше наисвятейшество! Я вынужден был в очередной раз доказывать наглядным примером невозможность самоубийства. Нынешний очищаемый на редкость упорен и непредсказуем…

– Заткнись! – резко прозвучал голос архангела.

Изя тут же умолк и сделал от Марка несколько шагов в сторону, после чего почтительно замер в стойке небогатого и потому совсем не гордого джентльмена. Марк распрямился, скрестил руки на груди и поднял глаза на голос.

Перед ним стоял высокий и толстый человек, одетый в просторную хламиду, спускавшуюся странными складками от плеч к бедрам. Голову его покрывал кудрявенький седой пушок. Борода тоже была седой, но лопатообразной, благодаря чему дико таращилась волосами подобно пробившимся сквозь препоны огородника росткам сливовой поросли.

Лицо архангела было мордатым – и этим все сказано. Зато глазки его, заключенные в глубоких амбразурах кожи под прикрытием бровных козырьков, сверкали откровенной злобой и были самыми колючими из всех, виденных Марком ранее. Толстые губы архангела кривились в злобной усмешке, а пивной живот его вибрировал подобно мембране, натянутой на барабан военного оркестра.

На правом бедре архангела висела резиновая труба с рифленой рукояткой, и Марк догадался, что видит именно тот дубинал, которым Изю хлестали по мягким частям тела.

– Ага, – презрительно цедя слова, произнес архангел. – Барыжий выкормыш никак утихомириться не хочет?

Вопрос его был обращен к Изе и тот сразу же ответил:

– Работаем! Скоро у него исчезнет желание.

«Вот сволочь! – подумал Марк. – Работяга нашелся».

Но он благоразумно молчал, недобро поглядывая на толстого архангела.

– Это «скоро» должно закончиться завтра! – гаркнул архангел. – Я надеюсь, он понял, что к чему и не станет больше убивать своего папашу, вавилонскую башню им обоим по очереди в…

Архангел закашлялся.

Изя и Генрих Новицкий подобострастно засуетились. Генрих ударил архангела по спине, а Изя, подскочив, протянул носовой платок. Но архангел внезапно прекратил кашлять, выхватил из изиной руки платок, утер им рожу, вернул платок хозяину и жестом показал на точку, куда должен отпрыгнуть Изя. Последний тут же выполнил распоряжение и занял прежнее место рядом с Марком, торопливо засовывая сопливый платок в карман брюк.

– Чтобы завтра – никаких фокусов! – заявил архангел. – Красс-старший должен вернуться к тому, что ему положено получить. А вы контролируйте!

Генрих Новицкий, легкий умом как чугунная свая, поинтересовался:

– Как же нам контролировать, если запрещается присутствовать при казни? Что мы можем сделать?

Архангел резко повернул голову к Новицкому. Хламида колыхнулась, и Марк понял, что никакая это не хламида, а просто сложенные за спиной огромные крылья.

– Мне плевать! – жестко произнес крылатый толстяк. – Но если Красс-старший снова соскочит с моциона, отдубинированы будете оба: – и он ткнул пальцем сначала в Генриха, а затем в Изю.

Посмотрев на Марка, архангел добавил:

– А ты, ублюдок, рожденный не от Красса, запомни: незачем принимать на себя наказание другого, тем более – не родного тебе человека. Чтоб завтра к секире даже не прикасался!

Марк, туго дыша сквозь раздувшиеся от гнева ноздри, медленно пошел на архангела.

– Стой! – страдальческим голосом крикнул Изя, пытаясь схватить его за руку.

Но Марк отмахнулся от ангела, продолжая приближаться к обидчику. Архангел посмотрел на Марка с любопытством, а Генрих с непониманием.

– Ах ты, гнида иерусалимская, – ласково произнес Марк, останавливаясь в шаге от архангела и отводя назад правую ногу. – Знаешь, что такое футбол?

Архангел кивнул головой утвердительно.

– Так вот: в футболе происхождение форварда не имеет значения. Лишь бы он по воротам не мазал.

И с этими словами Марк врезал архангелу ногой в пах.

Толстяк, выкатив глаза, с хриплым вздохом сложился пополам и, покачнувшись, завалился на бок. Изя с Генрихом, остолбенев, молча смотрели на тушу, распластавшуюся в пыли.

– Один-ноль в пользу ублюдков, – спокойно констатировал Марк.

Он зашел в пещеру и растянулся на нарах.

На площадке тем временем стало оживленно. До ушей Марка долетали всякие звуки: рев, визг, ругань и звонкие шлепки, как будто кто-то упражнялся в развешивании оплеух. Но Марку это было совсем не интересно. Он просто лежал и улыбался своим мыслям.

Спустя некоторое время звуки затихли, и в пещере появился Изя. Он был растрепан и краснолиц. Остановившись у стола, ангел с грустью посмотрел на довольного Марка и воскликнул горестно:

– Что ты наделал, Марк!

– А что я наделал? – весело спросил недавний футболист.

– Это же был сам Элеазар! – воскликнул Изя. – Он же относился к тебе с безразличием! Теперь нет. А худшего врага нажить трудно.

– Плевать, – махнул рукой Марк. – Завтра казнь.

– Да нет же! – голос Изи стал страдальческим. – Во-первых, порядок казни будет изменен. А во-вторых, Элеазар теперь совсем не против, чтобы ты остался вместо Красса-старшего!

– Как изменен?! – Марк рывком занял сидячее положение.

– Так. Секиры и колоды не будет. А что будет вместо них – я не знаю! Ну зачем ты его ударил?

– Нечего было обзывать меня ублюдком.

– Но это же правда! Нужно было совсем немного потерпеть…

– Это неправда, – сказал Марк сквозь зубы. – Рим был жесток. Во время сулланских проскрипций трупы убирали возами. Красс-старший мог взять меня за маленькую ножку, грохнуть головой о косяк и никто бы об этом не узнал. А если б и узнал, сам бы был грохнут. Но я жив. Потому он мой отец. И еще к этому: я никогда не слышал от него плохого слова. Я всегда ощущал его заботу и любовь. Он папа. Был, есть и будет. А на вас всех мне чихать! Даже на тебя. Ишь ты – работяга какой! Дрессирует он меня, оказывается… Брысь отсюда!

Изя, обиженно сопя, сказал:

– Я к тебе как к человеку, а ты – вон как!

– Уйди прочь! – крикнул раздраженно Марк.

Изя вышел из пещеры, и стало тихо.

– Эх! – воскликнул Марк. – Наконец-то я отсюда выберусь. И вообще. Семейство Крассов всегда было дружным. Если дело обстоит таким образом, каковым оно обстоит, надо оставаться здесь по очереди. Вот и устрою сюда Публия. Пусть будет его черед.

Марк опять растянулся на нарах.

– И что значат слова «порядок казни изменен»? – спустя минуту поинтересовался он у самого себя. – Нет. Все равно будет какая-то лазейка. Я уверен в этом. И потому нечего беспокоиться. Эта жирная туша, Элеазар, не может быть умнее нашего семейства. Ну, Публий, готовься к встрече с сусликом!

Марк повернулся на правый бок и быстро уснул. Снился ему матерый сусляра. В этот раз он был в мотошлеме и кожаных крагах, натянутых на передние лапы.

Зайдя в пещеру, сусляра заявил человеческим голосом:

– А никуда ты отсюда не денешься.

– Тебя забыли спросить! – ответил ему Марк.

– Забыли – не забыли, все равно, – ответил сусляра и сплюнул на стол. – Маловато отсидел.

– Я тебе сейчас как плюну! – разозлился Марк. – Ну-ка, брысь отсюда!

И суслик исчез. Но вместо него у стола тут же нарисовался Элеазар.

– Спи-спи, – с ненавистью произнес он. – Это твоя последняя спокойная ночь в жизни!

– Врезать по воротам еще разок? – предложил ему Марк.

Элеазар моментально растворился в воздухе, но вместо него на столе уже сидела Шейла Уайльдхукер. Она мотала длинными ногами и водила по столу пальчиком.

– Иди ко мне! – позвал ее Марк.

Изящный пальчик Шейлы вляпался в плевок суслика. Она брезгливо вытерла его об юбку и, показав Марку неприличный жест, сказала:

– Я теперь с ублюдками не сплю.

Марк, опустив руку вниз, нащупал на полу один из вьетнамских шлепанцев. Он схватил его, размахнулся, но Шейлы уже не было в пещере. Выпустив из пальцев шлепанец, Марк повернулся на другой бок.

Странное дело, но желание полежать с Шейлой в постели совсем не пропало! Он выругался, заснул еще крепче, и окунулся в мир эротических фантазий, в котором кроме него самого присутствовали: прелестная Шейла, а также Изя с Элеазаром, стоявшие у стола с горящими свечками, зажатыми в потных ладонях. Их сальные рожи выглядели несколько необычно при столь интимных обстоятельствах, но почему-то совсем не мешали ни Марку, ни Шейле.

Так очищаемый узник и метался во сне по нарам всю ночь перед казнью, нисколько не жалея свой организм.

ПОРЦИЯ СЕДЬМАЯ

Утро вошло в пещеру обычным солнечным лучом. Марк проснулся с ощущением праздника на душе.

Он сел на нарах, потянулся и заметил вслух:

– Надо же, вроде бы спал, а устал, будто вагон картошки разгрузил.

Он вдруг вспомнил сны, которые посетили его в эту ночь, и встряхнул головой.

– Приснится же такое! – проворчал Марк. – Не иначе Элеазар и компания трудится, насылая похабщину всякую.

Он встал, подошел к столу и увидел на нем миску с паштетом. Значит, Изя уже был здесь, но почему-то не разбудил своего подопечного. Этот факт показался Марку странным и он, раздумывая над ним, левой рукой оперся о стол, а правой взял миску и перелил ее содержимое себе в рот. Но пища не доставила удовольствия, так как вокруг что-то было не так.

Марк аккуратно поставил на стол посуду, проглотил последнюю порцию пищи, прислушался к ощущениям и мгновенно вспотел. Левая рука вляпалась во что-то мерзкое и липкое!

Он поднес ладонь к лицу и увидел, что с пальцев свисают бесцветные капли слизи. В памяти Марка тут же появились: сусляра в мотошлеме, хамски плюющий на стол, и следом за ним Шейла, вытирающая испачканный пальчик. Но неужели все это происходило наяву?! Марк зачем-то нюхнул руку и вдруг почувствовал непреодолимое желание исторгнуть из себя только что проглоченный завтрак.

Он выскочил из пещеры и понесся к обрыву. В процессе движения им было обнаружено необычное сооружение, стоявшее на площадке. Мозг Марка успел отметить, что раньше сооружения там не было, но желудок не дал рассмотреть конструкцию более детально.

Марк упал на колени и принялся исторгать из себя пищу в пропасть, пугая ее нижних обитателей зверскими звуками различных тонов и тембров. Закончив дело, он устало приплелся к нише с водой, где быстро отмыл левую руку и напился холодной влаги. Затем Марк вернулся к обрыву, нагнулся и посмотрел вниз.

– Сволочь фашистская! – прохрипел он туда. – Кто тебя воспитывал? Кто учил плевать в помещениях? Вот теперь вместо паштета жри мою блевотину. Приятного аппетита!

Марк плюнул в пропасть и направился к сооружению, ранее виденному им мельком. Но в пути ему в голову вдруг пришла мысль, что паштет, исторгнутый им в бездну, пробыл в его желудке не больше минуты и потому не успел перевариться. А раз так – эта сусличья морда получит к завтраку относительно свежий продукт. Но уж такой несправедливости Марк снести не мог!

Он развернулся, подбежал к месту, где ранее облегчил желудок, и мстительно справил в обрыв сначала малую нужду, а затем, немного подумав, и большую, после чего с чувством выполненного долга приступил к осмотру появившегося за ночь объекта.

Это был фрагмент обычной кирпичной стены не более трех метров длиной и двух высотой. Марк обошел стенку по кругу и заметил, что красный кирпич, из которого она сложена, имеет весьма плачевный вид, поскольку сплошь покрыт трещинами и вмятинами округлой формы. Создавалось впечатление, будто стена эта не раз использовалась для расстрела, и под ней народа полегло – будь здоров!

Марк, повернувшись задом, пнул ее пяткой. Стенка, спружинив, оттолкнула его ногу так резко, что она улетела вперед с дикой силой и чуть не вынудила ее хозяина сесть на продольный шпагат. Пробежав для сохранения равновесия несколько шагов, он увидел, как вьетнамские шлепанцы разлетелись в разные стороны, и стали похожи на воробьев, которых вспугнул кот.

– Черт! – выругался Марк вслух. – Резиновая она, что ли? Но если стена расстрельная, где же то, из чего положено стрелять?

Он подобрал шлепанцы, обулся и услышал шорох крыльев.

На площадке стоял Изя. Лицо его было печально и серьезно. Он держал в руках револьвер.

– На, – сказал Изя, протягивая пистолет Марку рукояткой вперед.

Марк взял.

– Там два патрона, – продолжил Изя. – Советую не делать глупостей. Патроны в барабане заряжены подряд, и первый из них уже стоит как надо. Отдашь пистолет отцу. Или можешь сам застрелить Публия, а потом себя. Отведешь курок назад для мягкости спуска и два выстрела обеспечены. А можешь не отводить… Ты ведь знаешь, как с ним обращаться?

– Разберусь, – ответил Марк, пряча оружие за спину. – Почему не секира?

Изя пожал плечами и ничего не ответил. Он смотрел на Марка с неподдельной грустью и молчал. Марку стало неловко. Ему вдруг захотелось что-нибудь сделать для Изи. Что-то такое, отчего бы ангелу непременно похорошело. И здесь шальная мысль ударила ему в голову.

– Слушай, Изя, – тихо заговорил Марк, зачем-то оглядываясь по сторонам. – Хочешь, я шлепну тебя, а потом себя?

Глаза Изи налились изумлением.

– Да-да! – горячечно шептал Марк. – Ну неужели ты не понял, что ад здесь устроен не только для нас, но и для вас? Разве это жизнь? Давай!

Изя затряс головой.

– Ты что, совсем рехнулся? – спросил он. – А как же твои отец и брат?

– А-а-а! – судорожно взмахнул свободной рукой Марк. – Нашли два патрона – найдут еще!

– Спасибо за предложение, – печально улыбнулся Изя. – Но от Господа никуда не скроешься. Меня все равно вернут. А вот сюда же или нет – другой вопрос.

– Но ты хоть двадцать – тридцать лет поживешь нормально!

– Ты уверен в этом?

– В чем?

– В том, что я поживу нормально?

– Н-ну, – запнулся Марк. – Во всяком случае – все равно лучше, чем здесь.

Он поднял револьвер к виску и почесал стволом ухо. Изю передернуло. Марк опустил пистолет.

– Нет, Марк, – сказал Изя. – Ад можно создать везде. Даже там, куда ты меня зовешь. Но все равно спасибо. С тобой мне было интересней, чем с твоим отцом. Прощай!

Он взмахнул крыльями и взлетел.

Марк долго провожал его взглядом, почесывая дулом пистолета свой нос. Наконец черная птица, в которую постепенно превратился Изя, нырнула в стаю таких же точек и Марк, присев в тень, которую давала стена, прислонился к ней спиной.

Задумчиво посмотрев на револьвер, он лениво крутнул рукой барабан, который тут же провернулся, издав несколько негромких щелчков. Чертыхнувшись, Марк вернул барабан патронами вверх, убедился, что первый патрон встал как раз перед стволом, сунул пистолет за спину и принялся ждать.

*

Первым появился Публий. Он возник на краю площадки с солнечной стороны стены и Марку был не виден. Последний прекрасно слышал шаги брата, но даже не пошевелился, продолжая сидеть в тени.

Публий обошел стену, заметил Марка и уселся перед ним на корточки. На теле его болталась мешком привычная камуфляжная форма, вот только была эта форма вся в дырках и каких-то неряшливых потеках. Зато высокие армейские ботинки сверкали глянцем как новенькие.

– Не получилось? – бытовым тоном поинтересовался Публий.

– Угу, – утвердительно кивнул головой Марк.

– Видишь, я же говорил, что самоубийство не такая простая штука… А я, главное, попал в плен, ну, думаю, опять-двадцать пять та же история! Значит – не сработал твой план. Все, думаю, сейчас голову оттяпают. И вдруг вижу – на расстрел меня тащат. Ух, ты! Получилось! Но они давай в меня стрелять постепенно…

– Что значит «постепенно»?

– Привязали к дереву и позвали расстреливать какую-то пьяную снайпершу. Она, дура, думала, что это будет так же просто, как через оптический прицел. А здесь тебе ни расстояния, ни киноэффекта нет. Есть глаза в глаза и пистолет в руке. Вот ее и затрусило. Как ни выстрелит – то в ногу попадет, то в руку. Я уже и радоваться перестал.

– Почему?

– Потому что топором по шее больно только один раз. А тут все больнее и больнее.

Когда же она попала мне в пах, я вообще захотел все назад вернуть!

– Может, она садистка и ее трясло не от страха, а от наслаждения?

– Не, по ней же видно – впервые в этом деле участвовала! А может, не впервые?..

Публий резко замолчал, и задумался.

– Ну да, – сказал он через несколько минут. – Раз твой план не сработал, а умирать стало больнее, значит – так оно и есть.

Он пересел с корточек на задницу и поинтересовался:

– А ты все это время был здесь вместо отца?

– Да, – ответил Марк.

– Нельзя было в пропасть выпрыгнуть?

– Нельзя.

– Но почему? Сделал шаг и все!

– Вот сам и сделаешь шаг.

И здесь Публий, окинув взглядом Марка, сильно удивился.

– Что это за одежда на тебе? Кусок тряпки? И обувь…

– Тебе не нравится? Обувь называется вьетнамками. Классная штука.

– А где твой костюм?

– Суслики съели.

– Какие суслики?

– Фашистские. В шлемах и крагах.

Публий опять огляделся. Он ничего не понимал. Но обстановку разрядил Красс-старший, который появился на краю обрыва с той стороны стены, где сидели братья. Он уверенной походкой направился к ним и по мере его приближения у обоих сыновей от удивления все более вытягивались лица.

Мало того, что отец был одет в странный костюм-трико вылинявшего синего цвета со вздувшимися на коленях пузырями; мало того, что ноги его были обуты на босую ногу в странную резиновую обувь, напоминавшую обрезанные под форму ступни автомобильные камеры, он был молод. Да-да, именно молод! И на вид ему можно было дать не более двадцати пяти – тридцати лет.

У Марка-младшего и Публия сработала родовая память, и сознание каждого из них наполнилось детскими воспоминаниями, в которых отец был молодым, красивым и любимым. Ну, а походка? Походку же годы почти не меняют. К ним подходил отец, получивший благодаря Марку-младшему вторую молодость. Они оба встали на ноги.

Красс-старший остановился, оглядел сыновей и, обращаясь к Марку-младшему, произнес:

– Спасибо тебе, сынок.

– Я хотел как лучше, – виновато ответил Марк, неловко дернув руками.

Неловкость эта была вызвана тем, что в правой руке его был пистолет. Красс-старший и Публий с интересом уставились на оружие.

– Интересно, – кивнул головой Красс-старший. – То-то мне показалось странным, что меня застрелили. Правда, не из пистолета, но это не важно.

– А из чего? – с любопытством спросил Публий.

– Да какая разница! – нетерпеливо отмахнулся от него Красс-старший. – Хоть из гранатомета…

– С первого раза или со второго? – деловито осведомился Публий.

Красс-старший удивленно взглянул на младшего сына и переспросил:

– Ты считаешь: для того чтобы убить человека из гранатомета нужно в него попасть более одного раза?

– Нет, – ответил Публий. – Я имел в виду, что…

– Да хватит тебе! – прикрикнул на него Марк-младший. – Какая разница, кого как убили? Главное, что мы все опять оказались здесь. А я так вообще никуда отсюда не отправлялся.

Красс-старший с тревогой взглянул на старшего сына.

– Вот оно что! – воскликнул он. – Получилось – моя роль перешла к тебе! Ну что ж, больше так делать не надо. Пусть все идет таким чередом, как было раньше. Жаль только, что я не закончил одно дельце там. Ну и черт с ним. Вы не должны страдать из-за меня. Дай пистолет.

– Подожди, – Марк-младший спрятал револьвер за спину. – Что это за дельце? И вообще, расскажи, чем ты занимался и как тебе понравилась новая жизнь? Ведь ты до этого кроме древнего мира ничего не видел.

Глаза Красса-старшего возбужденно заблестели.

– Это чудесное время! – воскликнул он. – Мне довелось узнать, что такое капитализм. И не просто капитализм, а дикий капитализм! Потрясающая штука! Я просто вовремя не понял его некоторых законов, и поплатился за это, будучи в паре шагов от сказочного богатства. Но если бы у меня появился еще один шанс, поверьте, я б его не упустил!

– И ты в таком виде зарабатывал деньги? – спросил Публий, скептически рассматривая трико отца.

– Да, – ничуть не смутившись, ответил Красс-старший.

– Каким же образом?

– Стоял на проходных заводов и скупал ваучеры.

– Ваучеры? – удивился Марк-младший.

– Да там одну большую страну пустили с молотка, – нетерпеливо пояснил ему Публий. – Поделили ее богатства и обозначили их бумажками.

– А что это за обувь? – Марк смотрел на ноги отца.

– Галоши, – пояснил Публий. – Народная российская обувь. Такая же резина, как твои вьетнамки, но лучше, потому что ноги не промокают.

– Вьетнамки тоже российская народная обувь, – сказал Красс-старший, с пониманием глядя на ноги старшего сына. – Только летний вариант… Короче, я сумел взять большое количество кредитов под липовые обязательства, купил кучу ваучеров и, как человек предусмотрительный, разместил их в надежных местах, выжидая момент для кидалова. Но конкуренты жахнули в мою машину из гранатомета. Я не учел того факта, что дикость русского капитализма заключается не только в скоростном сверхнаваре, но и в методах реализации последнего. Но ничего страшного! Бо́льшая часть ваучеров распихана по таким местам, где их не найдет никто кроме меня. Если, конечно, удастся снова отсюда сбежать.

– «Сверхнавар», «жахнули», «кидалово» какое-то! – схватился свободной рукой за голову Марк-младший. – В твое время, отец, даже понятий таких не было! Да и слов тоже.

– Были, сынок, – улыбнулся ему Красс-старший. – Вы их не знали, потому что не занимались финансовой деятельностью и коммерцией.

– Погоди, отец, – вмешался Публий. – Ну, предположим, сбежишь ты отсюда. Как узнать, где находятся спрятанные тобой бумаги? Ведь мы обретаем прошлую память только тогда, когда попадаем сюда! Там мы рождаемся заново. А какая у младенца может быть память? Никакой!

– Открою вам маленький секрет, – усмехнулся Красс-старший. – Там, среди людей, я всегда знал, кто я такой. Точнее – кем был. И помнил свою прежнюю жизнь. По мере взросления все больше и больше воспоминаний пробуждалось во мне. Видимо, Марк своей выходкой порвал какое-то сухожилие установленного для меня порядка, и благодаря этому сбою память осталась со мной. Эх! Если б вы позволили мне еще разок спуститься к людям! Я бы тогда сумел распорядиться спрятанными активами! Да и за гранатомет надо бы кое-кому ответить. Но я не смею вас просить об этом…

– Да уж, – кивнул согласно Публий. – Кому предъявлять? Пока ты вырастешь, те, кто тебя убил, уже либо помрут, либо будут стариками.

– Такие не помирают, – усмехнулся Красс-старший. – По крайней мере, сами. Они одного со мной поля ягоды. Пока я вырасту, под ними уже будет лежать вся страна. Это называется приватизацией.

– Может быть, – пожал плечами Публий. – Но все равно ничего не получится.

– Получится! – твердо сказал Марк-младший.

Отец с надеждой взглянул в глаза старшему сыну.

– Я понял одно, – продолжил Марк-младший, – троих отсюда не выпустят. Но двоих – пожалуйста. У меня в револьвере всего два патрона. И поскольку отец жил в этой дыре черт знает сколько лет, ему можно будет прогуляться еще. Я здесь тоже побывал. Так что теперь очередь Публия.

– К-как это? – заикаясь от испуга, спросил Публий. – Я не могу! Раз ты, Марк, не смог себя убить, так я и подавно не сумею! Я же говорил тебе о моих принципах!

– Здесь не нужно себя убивать, – ответил ему Красс-старший. – Не получится.

– Тем более! – вскричал Публий. – У меня тоже остались там дела!

– Не ври! – прикрикнул на него Марк-младший. – Ты мужчина. Будь достойным Крассов!

Пристыженный Публий затих.

– Ну что ж, не будем задерживаться, – сказал Марк-младший, выводя руку с револьвером из-за спины.

– Смелей, сынок! – воскликнул Красс-старший, улыбаясь.

Публий, хмурясь, промолчал.

Марк приставил пистолет ко лбу отца и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Красс-старший, отброшенный силой вонзившейся в лоб пули, рухнул спиной на площадку. Марк даже не посмотрел на него.

– Теперь моя очередь, – сказал он.

– Давай пистолет, – протянул руку Публий. – Я застрелю тебя.

– Ну уж нет, – покачал головой Марк.

– Ты мне не веришь? – удивился Публий.

– Верю, – ответил Марк. – Просто не хочу травмировать твою психику. Убийство родственников, знаешь ли, нелегкая вещь. Передавай привет Изе.

– Кто это?

– Скоро узнаешь. Ладно. Прощай.

Публий не ответил. Он, насупившись, разглядывал носки своих блестящих ботинок. Марк приставил пистолет к виску и нажал спуск. Прозвучал резкий щелчок и Публий моментально вскинул голову вверх. Глаза его широко раскрылись.

Выстрела не было!

Марк нажал еще раз. Щелчок! Еще. Щелчок!! Выстрела не было!!!

Марк трясущимися руками отнял дуло от виска и заглянул в него.

– Да не нервничай ты так, – ласково сказал Публий.

Он уже был рядом. Умелыми руками Публий мягко забрал у Марка пистолет.

– Как же так! – прохрипел Марк. – Он сказал, что в барабане два патрона… Там и было два… Я сам видел… Один из них холостой? Неужели надули?.. Гады!

– Тихо-тихо, – сказал Публий. – Сейчас разберемся.

Он открыл барабан.

– Так, это у нас самый обычный кольт тридцать восьмого калибра, – продолжил Публий. – Ага, патрона действительно было два. Один уже выстрелил, а второй еще целый.

– Правда? – с надеждой в голосе спросил Марк.

– Да, братец, – нежно ответил Публий. – Сейчас все будет в порядке. Так, убираем стреляную гильзу и ставим целый патрон за шаг до ударника.

Барабан револьвера щелкнул, заняв положенное место.

– Ох, как хорошо! – Марк с облегчением рассмеялся.

– Видишь ли, брат, – сказал Публий, – у револьверов барабан крутится, подставляя патроны по очереди. Это происходит при нажатии на спусковой крючок, который одновременно взводит курок и вращает барабан. По всей видимости, первый патрон уже стоял под ударником. А нужно было, чтобы он стоял перед стволом. Твое первое нажатие на спусковой крючок подставило под ударник сразу второй патрон, а первый проехал мимо.

– Да-да! – Марк хлопнул себя рукой по лбу. – Я нечаянно крутнул барабан, а потом выставил его неправильно.

– Ну, теперь все в порядке, – Публий свободной рукой взвел курок.

– Слава богу! – Марк выдохнул полной грудью воздух и перекрестился.

– Ты стал верующим? – удивился Публий.

– Нет, – смутился Марк. – В нескольких прошлых жизнях я был христианином и… ну, просто рефлексивно получилось.

– Нет, братец, – покачал головой Публий. – Твоя истинная натура говорит сама за себя. Ты так и остался христианином в душе. Вот и будь им. Потому что в христианстве самоубийство – страшнейший грех!

И он нагло приставил пистолет к своему виску.

– Нет, – Марк неверящими глазами смотрел на брата. – Ты не сделаешь такой подлости! Мне нельзя здесь оставаться…

– Подлость, это когда вы двое решили без меня, кто останется, а кто нет. А по-честному было бы просто бросить жребий.

– Нет!!! – яростно взревел Марк, бросаясь вперед.

Но он не успел. Прогремел выстрел, и Публий рухнул на площадку. Ноги его в процессе падения проделали в воздухе замысловатую параболу, сверкнув блестящими ботинками прямо перед носом одураченного брата, отчего создалось впечатление, будто Публий намеренно попрощался столь издевательским кульбитом.

Марк устало опустился на колени и замер. Но в ступоре он был недолго. Вывели его из этого состояния звуки хлопающих крыльев. С каждой секундой они становились громче и громче.

Марк, очнувшись, не стал глядеть вверх. Он на коленях подполз к трупу Публия, вытащил из судорожно сжатых пальцев брата револьвер и взял его в правую руку. Выставив рукоять вперед, он размахнулся и сильно ударил ею себя в висок. Голова взорвалась болью, мысли закончились, и Марк упал, распластавшись рядом с телами своих родственников.

*

Голова болела жутко. Казалось, будто к правому виску приставлен острый железнодорожный костыль, в который кто-то равномерно лупит молотком, отчего боль толчками врывается в мозг. Марк открыл глаза и увидел перед носом только ровную гладкую поверхность. Он застонал.

– О! – раздался откуда-то сзади возглас, произнесенный смутно знакомым голосом. – Очнулся, монстр футбола!

Марк узнал голос Элеазара.

Он рванулся изо всех сил, но тут же понял, что не может даже пошевелиться, поскольку руки и ноги его накрепко привязаны к той поверхности, в которую упирался нос. Он слегка приподнял голову и увидел, что поверхность эта обрывается через десять сантиметров, а за ней прекрасно виден вход в пещеру.

Повертев головой по сторонам, Марк пришел к выводу, что находится в прежнем месте и лежит на колоде, которая ранее использовалась для рубки голов. Он опять рванулся. И снова безрезультатно. Но тишина вдруг взорвалась дружным хохотом нескольких десятков глоток. Марк заскрежетал зубами от бессилия.

Из-за левого века плавно выплыла громоздкая фигура Элеазара и замерла в нескольких метрах впереди, закрыв вид на скалу с пещерой. Рот архангела растянулся в мерзкой улыбочке, разделившей его бороду на куски желто-серой водопроводной пакли.

– Футбол я люблю, – сказал он. – Но не играю в него из-за комплекции.

Он показал пальцем на свой громадный живот.

– А вот циновки выколачивать от пыли – большой мастер, – продолжил архангел.

Сзади опять загоготали.

– Это у нас здесь вид спорта такой, – пояснил Элеазар, когда гогот затих. – Ты будешь циновкой для тренировки ангелов.

Сзади снова заржали и Марк понял, что там находится весь ангельский отряд, а сам он полностью обнажен и лежит на животе, приготовленный к дубинации. Он рванулся всем телом. Освободиться не получилось.

– Для начала выхватишь обычную норму, – просветил его Элеазар. – Плюс мастер-класс от меня.

Он вытащил из-за пояса дубинал и бросил его куда-то назад. Там, по всей видимости, ловко подхватили это орудие возмездия и зашумели голоса. Марк догадался, что ангелы выстраиваются в очередь. Голова болела невыносимо, но он нашел в себе силы произнести, обращаясь к Элеазару:

– Слышишь, гнида? Я тебе этого не прощу!

– Для того чтобы прощать или не прощать – нужно иметь полномочия, – елейным голосом произнес Элеазар. – В этом месте их нет ни у тебя, ни у меня.

– Плевать! Я тебе отомщу! – крикнул Марк.

– Не понимаешь? – спросил архангел и издевательски покачал головой. – Ничего, это пройдет. После середины тренировки. Приступайте!

Первый удар по ягодицам был хлестким и звонким.

– О! – удивленно вырвалось у Марка.

– А? – шутовски задрал Элеазар брови вверх.

Второй удар был более точным и рассчитанно мощным.

– У-у-у! – вышло у Марко само собой.

– Да ну?! – рифмованно издевался Элеазар с наслаждением.

Зато третий шлепок ввел Марка в состояние натурального изумления, и он понял, что процедура дубинации вышла, наконец, на проектную мощность.

– Ага! – торжествующе воскликнул Элеазар. – Прочувствовал?!

И сразу исчез из поля зрения.

Жгучие удары сыпались один за другим, и каждый следующий из них был болезненней предыдущего, так как ягодицы травмировались больше и больше. Марк, сжав зубы, поклялся себе не издавать более никаких звуков и потому терпеливо сносил экзекуцию, костеря мысленно всех на свете ангелов и архангелов, чертей и богов.

Вдруг в какой-то момент он осознал, что головная боль у него прошла, потому что жжение в заднице перебило ее. Это осознание настолько потрясло Марка, что он истерически рассмеялся.

– Ах, ему весело?! – рыкнул сзади Элеазар. – Ну-ка, увеличить старание!

Сила ударов возросла, хотя еще несколько секунд назад казалось, будто это невозможно, что больнее уже не будет, что задница уже отвалилась от костей и размазалась по колоде подобно ливеру.

В череде ударов возникали паузы (ангелы меняли друг друга), но были они коротки и никак положение Марка не улучшали. Наконец он впал в состояние болезненного шока и когда уже подумал, что вот именно сейчас умрет, все неожиданно прекратилось, сменившись долгожданной тишиной.

И в этой тишине перед лицом Марка опять возник Элеазар, державший в руке дубинал.

– Я же говорил, что ты прочувствуешь! – рявкнул он. – А теперь и от меня десяточек. Напоследок, так сказать…

Он взял дубинал обеими руками и поднял его над головой. На секунду Марку показалось, будто в руках архангела застыл двуручный меч вороненой стали. Элеазар мелькнул в сторону, раздался свист опускаемого орудия, и глаза Марка распахнулись так, что мир, увиденный ими, приобрел явную в своей неоспоримости форму сферичности.

Так мощно и больно его не били никогда!

– Мму-ух! – непроизвольно вырвалось у него изо рта.

И сознание покинуло Марка, не став дожидаться окончания ангельского мероприятия, а душа его, рассыпавшись на осколки, вывалилась хламом в самую затхлую часть мусорной корзины мироздания.

*

Марк лежал на нарах животом вниз и смотрел на Изю, сидевшего на табуретке за столом. Ангел был мрачен и пьян. По случаю казни у них состоялся праздник и, судя по степени изиного опьянения, налито им было от души.

После экзекуции Марка положили на нары и оставили мучиться в одиночестве. Он даже не стал смотреть на свой многострадальный зад, боясь увидеть жуткую картину полного разрушения столь важной части тела. Так он и пролежал весь день, пока не появился Изя.

Ужин он не принес, потому что отдубиналенным еда в день процедуры не полагалась. Да и никакой необходимости в этом не было, поскольку Марк, страдающий от дикой боли в ягодицах, все равно ничего не смог бы съесть. Зато стакан водки ангел умудрился украсть, и Марк с благодарностью его высосал маленькими глоточками.

На площадку уже давно пришла ночь, но Изя принес с собой толстую сальную свечу, и потому в пещере было относительно светло. Свеча горела, медленно оплывая, а Марк, радуясь тому, что у него не болит голова, говорил следующее:

– Какая же ты сволочь, Изя!

– Почему? – не понимал ангел.

– Как ты мог затесаться в это свинство? Ведь тебя самого недавно подвергли такой же процедуре! Разве можно участвовать в откровенном варварстве? Тем более что все это происходило по отношению к близкому тебе человеку!

– Какому близкому? – удивлялся Изя. – Ты мне кто: брат, сват, раввин?

– Друг!

– Друг? Гм…

– Человека ни за что лупят дубиной! А ты…

– Как это ни за что? – возмутился Изя. – Подло ударить ногой по яйцам – это ни за что? Да еще старика!

– Старик он или нет – значения не имеет, так как я тоже не молод. Мы с этим чертовым Элеазаром практически ровесники, потому что обоим по две с лишним тысячи лет. Один старик другого по яйцам двинул. Подумаешь – преступление! Да по всем канонам архангелам не положено яйца иметь. Они существа бесполые.

– Ты ничего не знаешь! – помотал пальцем Изя. – Архангелы бывают двух рангов. Элеазар – архангел второго ранга и потому у него все как у человека.

– Ага, – кивнул головой Марк и тут же поморщился от боли, рванувшей ягодицы. – Как крейсера первой мировой войны. Бронепалубные крейсера первого ранга! А здесь бронепалубные архангелы. Так если Элеазар бронепалубный… хотя нет, скорее – броненосный, ему тогда грех жаловаться! Подумаешь, в бронированные яйца пнули! Почесал и забыл. Кстати, Изя, а у тебя яйца есть?

– Что за вопрос?! Есть, конечно!

– Тоже бронированные?

– Иди ты!

– И что ты с ними тут делаешь? Просто звенишь по праздникам?

– В смысле?

– Ну, зачем они тебе здесь?

– А тебе?

– Один-один!

Этот бессмысленный разговор мог бы продолжаться долго, но вдруг снаружи послышалось громкое хлопанье крыльев, и вслед за этим раздался звук, похожий на шлепок куска мяса о железный поварской стол. Скала вздрогнула. Видимо, кто-то не рассчитал посадочную скорость и впечатался в препятствие. Донеслась неразборчивая ругань и на пороге пещеры возникла чья-та громоздкая туша.

– Ага! – сказала туша голосом Элеазара. – Палим казенные свечи в неположенных местах?

Изя подлетел с табуретки как ужаленный и замер в строевой стойке, прижав руки к бедрам. Марк даже не пошевелился, а просто повернул голову на звук голоса.

Элеазар, шатаясь, вошел в пещеру, оглядел обоих приятелей и гаркнул Изе:

– Пшел вон отсюда!

Изю в секунду выдуло наружу. Элеазар, кряхтя, уселся на пригретый ангелом табурет, вытащил из-под мышки здоровенную (литра в три) бутыль виски, водрузил ее на стол и молча уставился на Марка.

Вид Элеазара был страшен!

Всклокоченные волосенки на черепе и растрепанная окровавленная борода свидетельствовали о том, что кто-то совсем недавно таскал архангела, как говорится, по всем кочкам. И не только по кочкам, о чем свидетельствовало еще и лицо. Лицо это, а точнее – рожа, было набито весьма качественно.

Нос разбух и превратился в сине-зеленую сливу, под левым глазом наливался огромный синяк, а порванная правая щека чернела свеженаложенным хирургическим швом. Картину случившегося с архангелом мордобоя довершало опухшее правое ухо, торчавшее из черепа перпендикулярно, напоминая тем самым ручку от самовара.

Марк, с интересом рассматривавший Элеазара, пришел к выводу, что последний, по всей видимости, столкнулся с «броненосным архангелом первого ранга» и потому потерпел в бою полное поражение, поскольку второй ранг существенно ниже первого и вооружен, соответственно, гораздо хуже. Калибр не тот. Как оказалось впоследствии, Марк полностью угадал.

– Тпру-у-у! – протяжно рявкнул Элеазар. – Приехали оба! И ты и я…

Следующий вывод Марка был таким: архангел пьян в доску! И Марк опять нисколечко не ошибся.

Архангел скрутил пробку, хлебнул из бутыли и поставил ее на стол. Марк молчал, ожидая прояснения ситуации, поскольку не имел понятия о цели позднего визита.

– Что ж ты наделал, паршивец?! – начал разговор Элеазар.

Он поставил на стол локоть, оперся о ладонь здоровой щекой, отчего рожу его перекосило до невозможности и она стала похожа на свеклу, которую Марку подавали обычно на ужин.

– Ты снова выпустил чудовище! – произнес Элеазар, подняв вверх указательный палец свободной руки. – Ты отправил к людям спрута, способного оплести своими мерзкими щупальцами весь мир!

Марк сразу же догадался, что Элеазар говорит совсем не о Публии. Но промолчать у него не получилось, потому что папочку он любил.

– Мало ли в мире спрутов? – спросил Марк. – В любое время любой эпохи их хватает с избытком. Таковы люди. И не надо переводить стрелки на кого-то одного.

– Нет! – жутким голосом провыл Элеазар.

На площадке что-то упало, но архангел не услышал этого звука, а Марк догадался о том, что снаружи оступился Изя, подслушивавший разговор.

– Ты ничего не понимаешь! – крикнул Элеазар. – Твой отец – чудовище, вобравшее в себя все, что Господь отринул. Все пороки, связанные с обогащением, собрались в его душе. Твой отец суть гениальная машина, собранная неизвестно кем. И предназначена она для отбора денег у населения. И не только у населения. Для отбора любых денег, запах которых она учует!

– У денег нет запаха, – сказал Марк.

– Еще как есть! – покачал пальцем Элеазар.

Он ненадолго присосался к бутыли, потом отрыгнул и продолжил:

– Они не пахнут, они смердят! И твой отец чует их за многие мили. Посуди сам: по оценкам тех экономистов, которые живут сейчас, состояние Красса-старшего в Древнем Риме оценивается в двести миллиардов долларов! И это все приблизительно, поскольку увиливать от налогов он умел не хуже любого колумбийского наркобарона. Какие Морганы, Джобсы и Баффеты могут сравниться с ним? Никакие. Где этот сказочный лидийский царь Крез? В помойной яме истории. А твой отец – вот он, жив и здоров…

Архангел сделал новый здоровенный глоток, и глаза его съехались к переносице. Но это никак не помешало разговору.

– Ты думаешь, это ад для него? – он обвел рукой пещеру. – Нет. Это ад для всех, присутствующих здесь. Для этих жмотов, которых называют ангелами, считающих, будто их поощрили за чудовищную скаредность. Да и для меня тоже. А за что? За то что я не уберег казну Храма. А как бы я ее смог уберечь от хищного зубатого волка, уже порвавшего клыками весь окружающий его мир?! Но Господу ничего не докажешь, и потому наказание его справедливо, и не нам его обсуждать…

Элеазар сел ровно, сжал кулаки обеих рук и, задрав подбородок к потолку, взвыл дурным голосом.

– Ав-ву-у-у-у!

На площадке опять что-то рухнуло. Видимо, Изя слишком близко подобрался и потому не выдержал неожиданной звуковой атаки.

Элеазар вытер кулаком набежавшие слюни и продолжил:

– И ты, гаденыш, портишь все на свете! Запомни одну вещь: больше тебе не позволят выпустить чудовище. А если это случится – дубинация для тебя станет вечной. Уж я организую все как надо. Я уже продумал. Пять отрядов ангелов будут чередоваться…

– Так у меня от задницы ничего не останется, – заметил Марк. – Одни кости тазобедренного сустава.

– Значит, будут лупить скелет, – заявил Элеазар, икнув. – В труху! Но жив останешься. Понял?

– Понял, – кивнул головой Марк.

Стакан водки, принесенный Изей, выполнил роль обезболивающего средства и потому он чувствовал себя нормально.

– Следующая казнь случится сразу после того, как ты встанешь на ноги, – сообщил Элеазар.

– Как это? – удивился Марк. – Разве успеют вырасти мои родственники?

– Ха! – повеселел Элеазар. – Во власти Господа управлять здесь временем так, как ему угодно. На то он и Господь. Потому – готовься. И никаких фокусов. Твой отец должен остаться в пещере, потому что людской мир в опасности. Но если опять вместо него я увижу тебя – не помогут никакие молитвы. Ничего личного, кстати. Удар по яйцам не считается. Заслужил я, потому что расслабился. А расслабляться здесь нельзя. Тем более рядом с таким мерзавцем, каковым являешься ты! Футболист римский…

Он тяжело поднялся на ноги и, забыв о бутылке на столе, полной на две трети, потопал к выходу. Через минуту раздалось хлопанье крыльев. Марк, сглотнув сухим горлом, посмотрел на бутыль. Нужно было встать, чтобы дотянуться до нее, но дубинированная утром задница вызывала обоснованные опасения. Поэтому он решил дождаться Изи.

Последний не заставил себя долго ждать. Он вошел и стазу же упал на табурет. Сначала Изя жадным взглядом впился в бутыль, а затем схватил ее и хищно присосался к горлышку, как будто имел на это полное право.

– Эй, хорош! – строгим голосом произнес Марк. – О товарище не забывай.

Изя, облизнувшись, передал бутыль Марку.

Она была пластиковой, но на качестве напитка это не сказалось. Марк, сделав несколько хороших глотков, сказал:

– Дай-ка пробку.

Изя подал. Марк, завинтив горлышко, сунул бутыль в ворох шкур и заявил:

– Все. На сегодня хватит.

– И это после того как я, рискуя репутацией и задницей, принес тебе водку, которую мог бы выпить сам? – удивился Изя.

– Водку ты принес, чтобы искупить свою подлость, – сообщил Марк, – и она выразилась в том, что ты как животное, обязанное за кормежку плясать в цирке, влупил в мою многострадальную задницу десять ударов дубиналом.

– Но я не мог отказаться! – воскликнул Изя.

– Мог! – категорично заявил Марк.

– Ну да, – насупился Изя. – И что потом? Знаешь? Так я тебе сообщу. Потом бы меня развернули задом, и вся толпа прошлась бы дубиналом по моей пятой точке! А зачем мне это надо?

– Вот так у тебя все. Скажут копать себе могилку перед расстрелом, покорно пойдешь выполнять работу. А чтобы отказаться – нет. Ведь расстреляют сразу. А так можно еще минут двадцать-тридцать пожить. И что нового дадут эти тридцать минут? Ничего. Тем более – в яме, где хоть с бабой, хоть с коньяком, а все равно в яме.

– Ты несешь чушь! – вскричал Изя, вскакивая на ноги. – Ну и провались ко всем чертям!

Он выбежал на площадку и вслед за этим раздался шелест крыльев.

Марк вытащил бутыль из вороха шкур, хлебнул из нее и сказал вслух:

– Подумаешь, еврея в трусости обвинили! Я и сам теперь еврей. Если учесть историю Всемирного Потопа. Но в яме с лопатой не буду! Пусть меньше проживу…

Он, кряхтя, медленно поднялся с нар и пошел на выход. Анестезия, полученная от употребления алкоголя, сделала свое дело. Зад вроде бы шевелился и не ввергал Марка в пучину боли.

Подойдя к обрыву, Марк справил туда малую нужду. Подумав немного, он пришел к выводу, что в справлении большой нужды необходимости никакой нет, так как справлять ее нечем. Весь день он ничего не ел.

Он нагнулся и крикнул вниз:

– Прости, сусляра. Сегодня мы с тобой страдаем вместе в голодном тандеме!

Он напился из ниши чистой воды и вернулся в пещеру. Относясь к своему заду как к секретному документу особой важности, Марк решил не изучать его, а потому улегся на нары животом. Хлебнув перед сном из бутыли, он засунул ее поглубже в шкуры и закрыл глаза. Тут же в голову ему пришла мысль, что Элеазар не такая уж жуткая сволочь и можно было бы его простить хотя бы за забытую бутыль с пойлом, но сердце не позволило сделать этот благовидный поступок и пожелало кровавого возмездия. Марк, сжав от ненависти зубы, заснул. И снилась ему всякая чертовщина.

Особенно это касалось Шейлы Уальдхукер. В эту ночь она была неугомонна!

Приставая к Марку с нескромными и откровенно мазохистскими желаниями, она хотела вытянуть из него все жизненные соки. Но Марк не сдавался, догадываясь краем мозга, что ее активность связана в первую очередь с поврежденной задней частью его тела, отчего передняя стала проявлять наибольшую активность.

Марк во сне послал Шейлу не менее ста раз по известному всем взрослым людям сексуальному адресу, но она не уходила, и потому он вынужден был проснуться и даже слетать вниз.

После того как он попал под холодный дождь, она исчезла на короткое время, но появилась под утро в виде заботливой жены в коротком халатике и пушистых тапочках с помпончиками, готовая мазать зад мужа вазелином до утра, лишь бы он употребил ее хоть разок по прямому женскому назначению, а потом купил шубу в цвет тапочек. В результате Марк не выспался опять.

НА СЛАДЕНЬКОЕ

На следующий день Марк, наконец, смог рассмотреть свои спину и задницу. Ничего неожиданного он не увидел. Синь как синь. Какие-то ровные и кривые полосы, вмятины густой фиолетовости, плюс участки с явно обвисшей в виду оторванности кожей багрового цвета.

Боли особой не чувствовалось. Видимо, процесс дубинации был болезненным на самом пике его проведения, а потом плавно переходил в категорию излечения, и потому не нес разрушительных последствий для организма в целом.

Марк, стоя на площадке, вдыхал грудью воздух и мечтал о завтраке.

Изя немного припозднился. Держа в руках чашку с паштетом, он приземлился, схлопнул крылья и сказал:

– Извини, проспал.

Лицо его было – в гроб краше крадут. Видимо, смешивание водки с виски пагубно отразилось на его здоровье.

– Н-да, – сказал Марк, принимая миску с паштетом. – Бедняга.

Он быстро съел свою порцию, выбросил глиняную посуду в пропасть и, вытерев ладонью рот, спросил:

– Хочешь, я тебя вылечу?

– Как? – поинтересовался Изя.

– Похмелю.

Ангел сдержал рвотный позыв и одобрительно кивнул головой.

– Пойдем, – сказал Марк, заходя в пещеру.

Достав из вороха шкур бутыль с виски, наполненную немногим больше чем наполовину, он свинтил крышку и протянул сосуд Изе. Тот с жадностью присосался к горлышку. Марк еле смог вырвать бутыль из его рук!

– Хватит пока! – рявкнул он.

Изя застыл, тяжело дыша. Глаза его заметались по сторонам в поисках закуски. Марк тут же задрал левую руку вверх и ехидно предложил:

– Лизни подмышку, она соленая и пахучая.

Изя, отдышавшись, ответил:

– Нет, спасибо.

– Видишь, какой я добрый? – спросил Марк, сам хлебнув из бутыли. – Вместо того чтобы с наслаждением наблюдать за мучениями, я тебя лечу. Кого? Того, кто вчера лупил меня дубиналом от всей души, показывая свое рвение начальству!

Изе, видимо, стало легче, потому что он осмелел и заявил:

– Это вообще-то не твой виски. Тебе он не положен.

– Как и тебе, – парировал Марк.

– Вот сейчас слетаю и настучу, – пообещал Изя.

– Тогда ни тебе, ни мне ничего не достанется, – констатировал Марк. – Такая ситуация характеризуется следующими словами: назло жене пенис отморожу.

Он поставил бутыль на стол и решил присесть на нары. Изя собирался что-то ответить, но не успел. В зад Марка, опустившийся на нары, врезались тысячи молний!

– А-а-а! – взревел он от боли.

Резким рывком вскочив на ноги, Марк вылетел из пещеры и, не останавливаясь, спикировал в пропасть, продолжая орать. На подлете к земле он увидел как суслик, заканчивавший облизывание разбитых черепков выброшенной ранее миски, удивленно задрал вверх голову.

Встретившись с ним глазами, Марк перестал орать и выдал осмысленную фразу:

– Чтоб ты подавился, нахлебник чертов!

Обратная сила пришла в движение, и Марк понесся вверх. Суслик, проводив его одобрительным взглядом, продолжил свое нехитрое дело.

Оказавшись снова на площадке, Марк вошел в пещеру и увидел там Изю, крепко присосавшегося к бутыли. Выдрав сосуд из его рук, Марк убедился в том, что горло у Изи – будь здоров! За короткое время полета запас виски существенно уменьшился.

Марк хлебнул сам и спрятал бутыль в шкуры.

– Ох, и жадный ты, – сказал Изя развязно. – В отличие от своего папаши.

Он смачно икнул.

Марк молча развернул Изю лицом к выходу и от души пнул его ногой в зад. Пинок был такой силы, что Изя, вылетев из пещеры, для достижения равновесия вынужден был расправить крылья, отчего унесся в воздух подобно истребителю, запущенному с палубы авианосца специальной катапультой.

Вечером Изя с виноватым лицом протягивал Марку вареную свеклу и просил:

– Ну дай хлебнуть, а? Немножко.

– Твое нынешнее состояние называется запоем, – отвечал ему Марк, вгрызаясь в свеклу. – Лечится полным отказом от алкоголя. Правда, не исключено появление белой горячки, но тебя от нее избавят быстро. Два укола а разные половинки жопы – и ты здоров! Твои друзья – лучшие адские доктора.

– Я к тебе – всей душой! – злился Изя. – А ты?

– А я тебя лечу, – не сдавался Марк. – Считай меня хирургом, который причиняет боль, но в итоге восстанавливает здоровье.

– Если ты мне сейчас не нальешь, превратишься из хирурга в патологоанатома!

– Ничего с тобой не случится. От запоя в аду еще никто не помирал.

– Ах, так?! – взвизгнул Изя. – Ну тогда знай, что в этот раз тебе не удастся провести никого! Все предусмотрено! Прощай!

Он направился к выходу.

– Стой! – вскричал Марк. – Расскажи, что знаешь, и я тебе дам хлебнуть.

Изя остановился и, обернувшись, покачал пальцем.

– Не-е-ет, – протянул он. – Сначала дай.

Марк слазил в шкуры и протянул ангелу бутыль. Изя, сделав добрый глоток, блаженно прикрыл веки. Марк тут же отобрал у него виски.

– Короче, по слухам, казнь состоится через три дня, – сказал Изя.

Марк дал ему хлебнуть еще раз и опять отобрал бутыль.

– В этот раз дадут полуавтоматический пистолет, чтоб ты не путался с барабаном.

Изя требовательно протянул руку. Марк снова дал ему глотнуть.

– Чтоб ты не остался здесь и не оставил своего братца Публия – придумана специальная штука…

Изя замолчал, с улыбкой глядя на бутыль. Марк, не выпуская сосуд из рук, всунул горлышко в рот ангела. Тот протяжно хлебнул.

– Ну! – гаркнул Марк, убирая бутыль.

– Дубинал гну! – крикнул Изя и рассмеялся, вытирая рот рукой. – А что за штука, я не знаю! Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля!

Он запел какую-то песенку.

Марк поставил бутыль на стол, схватил Изю за ухо и выволок его из пещеры.

– Сволочь пронырливая! – выругался Марк.

Он хотел повторить свой утренний трюк и отправить Изю в полет пинком, но последний оказался к этому готов. Извернувшись ужом, он вырвался и, отбежав на несколько шагов, поднялся в воздух.

– Ха-ха-ха! – пьяным голосом рассмеялся Изя сверху.

Марк нагнулся в поисках камня и зашарил руками по площадке. Изя тут же вознесся выше и полетел прочь, хохоча во все горло. Обидный смех долго звучал в вечернем небе, постепенно удаляясь от скалы.

*

Публий появился первым. Марк, как и в прошлый раз, сидел, подпирая спиной расстрельную стенку. Наблюдая за Публием, он заметил, что младший брат, оказавшись на площадке, остановился на несколько секунд, а затем оглянулся и внутренне собрался, как будто готовясь к бою, спонтанному и потому непредсказуемому.

Одет он на этот раз был в какую-то униформу со многими карманами. Вот только ноги его были босыми и голову ничто не покрывало. Форма выглядела если и не новой, то хотя бы отстиранной.

Прошлепав босыми ногами по площадке, Публий подошел к Марку и сказал:

– Здравствуй, брат.

Марк ответил:

– Ну, не знаю, как насчет всего остального, но могу сказать, что с братьями обычно так не поступают.

– Ты о чем, о прошлой ситуации? – спросил Публий, усаживаясь на корточки. – Какая мелочь! Ведь минуло двадцать пять лет. Можно было и забыть.

– Ага, – согласно кивнул головой Марк. – Вот ты и забудь. А я буду помнить.

– Да ладно тебе, – махнул рукой Публий. – Что там у нас на этот раз? Меня убили необычным способом. И я подумал, что порядок изменился.

– Ты прав, – сказал Марк. – Порядок действительно изменился. И я тебе сообщу о нем. Но сначала расскажи, как ты очутился здесь в этот раз.

– Представляешь, меня сварили в котле!

– И съели?

– Не знаю, что там было после того как сварили, – удрученно махнул рукой Публий. – Я был наемником в одной из африканских стран. Там нравы всякие… Ну, поймали меня, связали и сунули в котел. В форме и ботинках. Вон, видишь, как выварилась? Хоть чистой стала.

Он показал пальцем на свой френч.

– А почему ты бос? – спросил Марк.

– Ботинки были сделаны из свиной кожи, – ответил Публий. – Выварившись, они ужались так, что размер их стал детским.

– Да уж, – Марк задумчиво покачал головой. – С каждым разом хуже и хуже.

– Вот и я о том же, – с согласием произнес Публий. – Слушай, давай прекратим заниматься отсебятиной? Оставим отца здесь. И все вернется. Он будет нам чикать головы раз в двадцать пять – тридцать лет. Зачем бороться с тем, что нельзя побороть?

– Знаешь, я, наверное, мог бы согласиться с тобой, – кивнул утвердительно головой Марк. – Если б ты не надул меня в прошлый раз! А теперь – вот это видел?

И Марк сунул под нос Публию кулак с оттопыренным вверх средним пальцем. Младший брат молча отвел кулак от своего лица в сторону.

– Думаешь, здесь все сахаром намазано! – Марк уже кричал, обводя руками площадку. – Ты считаешь, только тебе одному можно заниматься любимым делом? А другие пусть дубинируются и с сусликами воюют во сне?!

– Ду… чего? – удивился Публий. – С какими сусликами?

– С во-от такими зубами! – Марк развел руки в стороны на всю их длину.

Публий со страхом глядел на брата, кипевшего бешенством.

– Что с тобой? – испуганно спросил он.

– Ничего! – ответил Марк, резко успокаиваясь. – И потому тебе предстоит самому узнать, как здесь здорово жить. Уж в этот раз я об этом позабочусь!

– Зачем вы кричите? – раздался вдруг тонкий детский голосок.

Это было так невообразимо, что оба брата застыли, пораженные этим голосом. Ребенок? Здесь? Не может быть! Они повернули головы на звук и увидели, как из-за стенки вышел мальчик неопределенного возраста.

Выглядел он десятилетним, но глаза его были совсем не детскими. Крайняя худоба и бледность говорили о болезненном состоянии ребенка, а белая длинная сорочка обнажавшая тощие босые ноги, свидетельствовала о больничной койке, с которой мальчик слез перед тем, как попасть сюда. Осторожно опираясь рукой о стенку, мальчик сполз по ней и уселся рядом с Марком.

– Эй, пацан! – удивленно воскликнул Публий. – Ты как здесь оказался?

– Так же, как и ты, Публий, – ответил пацан. – Или почти так же.

– Отец? – спросил Марк, и рот его приоткрылся от изумления.

– Да, Марк, – ответил мальчик. – Рот закрой, а то селезенку продует.

Марк захлопнул рот и вытаращил глаза.

– Чушь собачья! – не поверил Публий. – Ну какой это отец? Малолетний дрищ!

Но Марк, помнивший Публия в десятилетнем возрасте, видел перед собой почти полную его копию! Ошибиться в этом было нельзя.

– Да, – сказал он тихо. – Он как две капли воды похож на тебя, Публий.

– Не верю! – вскричал Публий и вскочил на ноги.

Он принялся ходить взад-вперед перед стенкой.

– И как теперь к тебе обращаться? – спросил Марк у мальчика, повернув к нему голову. – Для отца ты явно молод.

– Как хотите, – махнул рукой ребенок. – Хоть никак не обращайтесь.

– Что ты помнишь?

– Все.

Мальчик осмотрел Марка с головы до ног и поинтересовался:

– Так кто из вас остался здесь в прошлый раз? Должен был Публий, но я вижу, Марк, по твоей набедренной повязке и вьетнамках, что это снова был ты. Почему?

– Потому что Публий обманул меня и застрелился сам, – ответил Марк.

Публий никак не отреагировал на слова Марка, продолжая ходить взад-вперед.

– А ты смог завершить дело, ради которого рвался отсюда? – задал вопрос Марк.

– Нет, – покачал головой ребенок. – Я болел с детства. Чем только не хворал! Меня лечили от всего, от чего только можно лечить. И вот в десятилетнем возрасте я угорел от газа (кто-то забыл закрутить до конца вентиль в баллоне) и впал в кому. Сколько лет я пробыл в бессознательном состоянии – не знаю. Но, видимо, опять кто-то что-то не докрутил в медицинском оборудовании, в результате чего мои мучения там закончились, и мне пришлось отправиться сюда.

Он поежился и зябко передернул плечами.

– Тебе холодно? – с тревогой спросил Марк. – Ну конечно! Ты же босой. Надень мои вьетнамки!

– Ха-ха-ха! – рассмеялся вдруг Публий, резко остановившись. – От твоих вьетнамок он тут же согреется. Черт, знал бы, что так получится, захватил бы с собой мои уваренные ботинки. Они как раз ребенку впору. Ботинки здесь пригодятся лучше, чем твои шлепанцы, раз ему все равно придется остаться.

– Не придется! – злобно произнес Марк. – В этот раз тебе не удастся никого обмануть!

Он вытащил из-за спины пистолет.

– О! – с уважением воскликнул Публий. – «Глок семнадцать»! Хорошая пушка. Ну, давай, стреляй. Сначала в него, а потом в себя.

Его палец указал на бледного мальчика, с интересом слушавшего диалог. Рука Марка с зажатым в ней пистолетом непроизвольно опустилась вниз.

– Что, не можешь убивать детей? – с ехидством осведомился Публий.

– А ты можешь? – спросил Марк, нахмурившись.

– Я две тысячи лет наемник, – с язвительной ласковостью пояснил Публий. – А наемники, обвешанные гуманистическими принципами, долго не живут и потому не нужны никакому работодателю.

– Марк, – вмешался в разговор мальчик. – Отдай ему пистолет. Пусть он застрелит тебя и себя. А я останусь здесь. Ведь это мое место.

– Никогда! – гневно вскричал Марк. – Это несправедливо! Публий еще ни разу тут не отсиживался. А тебе вообще нельзя оставаться здесь в таком хилом виде. Страшно подумать, что с тобой сделает эта адская банда!

– Какая банда? – глаза Публия сверкнули любопытством.

– Сусликов! – хором ответили ребенок и Марк.

Публий задумался.

– Сделаем так, – принял решение Марк. – Пистолет заряжен двумя патронами, как и в прошлый раз. Один уже находится в стволе. Ты выстрелишь мне в висок, а потом сразу же себе в то же место. Смотри! Ни при каких обстоятельствах не давай пистолет в руки Публию. Понял?

– Понял, – кивнул головой ребенок.

Он взял обеими руками пистолет, протянутый ему Марком, и с видимым усилием поднял его стволом вверх. Руки мальчика дрожали от напряжения, настолько он был слаб. Публий насмешливо наблюдал за действиями немощного ребенка и губы его вдруг стали растягиваться в широкую улыбку.

Заметив это, Марк помог незадачливому мальчику поднять пистолет к своей голове и приставить его дулом к виску.

– Смотри! – строго сказал он, косясь глазом на Публия. – Как только я упаду от первого выстрела, не приставляй пистолет к своей голове. Я вижу, силенки у тебя на исходе… Потому просто вставь дуло в рот и большим пальцем выжми спусковой крючок. Понял?

– Да, – ответил пацан, щурясь от напряжения.

– Только пистолет Публию не да…

Грянул выстрел!

Тело Марка отбросило в сторону, и оно завалилось под стенку. Отдача чуть не вырвала пистолет из рук ребенка, но каким-то чудом ему удалось удержать его. Согнув ногу в колене, он опустил на нее пистолет рукояткой вниз, нагнулся и собрался было ртом накрыть ствол оружия, но Публий, как оказалось, совсем не дремал. Он был уже рядом!

Левой рукой Публий без труда (одним движением) выхватил пистолет у мальчика, а правой отпустил тому звонкий подзатыльник, отчего голова ребенка мотнулась из стороны в сторону, а глаза распахнулись шире линии горизонта.

– Оружие детям не игрушка, – ворчливо заметил Публий, разглядывая пистолет. – Вон, посмотри, что наделал. Человека убил! Ха-ха-ха!

Он заржал как лошак.

– Эх, сынок-сынок, – грустно сказал мальчик своим детским голоском.

– Какой я тебе сынок?! – зло спросил Публий, оборвав смех. – Тряпичный медвежонок тебе сынок! Ладно. Прощай, папаша. Нашелся тут… Надо же?!

Он приставил пистолет к своему виску и грянул второй выстрел.

Мальчик подполз к трупу Марка, снял с его ног шлепанцы и обулся в них сам. Они были, конечно, велики ему, но наличие хоть какой-то обуви позволяло перемещаться по площадке с бо́льшим удобством.

Вершина горы тем временем наполнилась ангелами, но мальчик, прислонившись спиной к расстрельной стенке, смотрел не на них, а на солнечный диск, продолжавший свое закатное движение, и потому не заметил, как один из ангелов юркнул в пещеру.

– Га-га-га! – раздался вдруг громкий гогот.

Мальчик повернул голову на звук. Перед ним стоял Генрих Новицкий.

– Добро пожаловать домой! – сказал он, явно издеваясь. – Ура! Красс вернулся! Только разве ж это Красс? Да это не Красс, а Крассик какой-то!

Вокруг дружно заржали. Красс молчал.

– Будет тебе теперь на орехи! – довольно произнес Новицкий. – Чего расселся? Брысь отсюда, шкет дистрофический! Работать мешаешь!

Мальчик встал, подошел к обрыву и уселся на край его, свесив ноги вниз. Ангелы принялись за дело. Через несколько минут трупы и расстрельная стенка исчезли. Исчез и пистолет с двумя выброшенными затвором гильзами. Лишь два начавших чернеть пятна крови напоминали о трагедии, случившейся здесь несколько минут назад. Площадка опустела, и Красс подумал, что остался один. Но мысль эта оказалась заблуждением, которое тут же и рассеялось.

Из пещеры с зажатой под мышкой бутылью разболтанной походкой вышел Изя. Прищурившись от яркого света, он осмотрелся и, заметив Красса, направился к нему. Молча усевшись рядом, он свинтил с горлышка крышку и поднес бутыль к глазам.

– Еще пару глотков есть, – заметил он вслух, даже не поздоровавшись. – Твой сын Марк молодец. Оставил почти треть. Но я уже немного постарался.

– Дай мне, – протянул руку Красс.

– Иди ты! – Изя спрятал бутыль за спину. – Детям алкоголь противопоказан. Тем более – таким хилым как ты. Сейчас хлебнешь и помрешь. А кто виноват будет? Ясное дело – Изя, кто же еще!

Он быстрыми глотками высосал остатки виски и швырнул бутыль с крышкой в пропасть.

– Суслику по кумполу, – сообщил Изя радостно. – Ну, чего грустишь? Домой ведь вернулся!

– Эх, дал бы я тебе сейчас в ухо! – мечтательно произнес Красс. – Да сил нет.

– Хэ! – хохотнул Изя. – Ты теперь осторожней с языком будь! А то уши накручу!

Кстати, а детское питание тебе положено? Интересно. Надо будет узнать. А то со сладеньким у нас в столовой совсем беда: – и он отрыгнул алкогольными парами.

– Что, несчастного ребенка обкрадывать собрался? – спросил Красс.

– А ты скольких обокрал, когда Храм грабил?

– Опять-двадцать пять! Я же не у детей крал, а у Бога.

– Так родители жертвовали в Храм деньги, на которые можно было бы сладостей купить! Вот и получается: дети без сладостей, а Красс – мерзавец!

Изя рассмеялся, явно довольный своими логическими построениями.

Красс, поморщившись, ответил:

– Иди ты со своей софистикой к тому идиоту, который тебя обучал. А еще лучше – в задницу к Элеазару.

– Вот сейчас точно договоришься, – разозлился Изя. – Ухо оборву!

Сверху послышался мощный звук хлопающих крыльев. Изю с обрыва как ветром сдуло! Он уже стоял, заняв строевую стойку и вытянув руки по швам. Красс даже не пошевелился.

Естественно, это был Элеазар. Приземлившись в центре площадки, он, не глядя ни на кого, направился к нише в скале, откуда узники обычно пили. В руках архангел держал солидный пучок каких-то веток. Опустив их в воду, Элеазар отряхнул руки и подошел к Изе. Посмотрев на мальчишеский затылок своего давнего врага, он перевел взгляд на ангела.

Глаза Элеазара светились блаженством, а сам вид архангела выражал столько радости, сколько не могла вместить даже туша его тела. Потому эта радость выплескивалась через край волнами, подобно пивной пене, рвущейся наружу из кружки от перелива, допущенного неопытным барменом.