Читать книгу: «Исповедь победителей»

Name: Исповедь победителей
Author: Валерий Петраков
ISBN: 978-5-6048916-5-0

Валерий Петраков

Шрифт:

Мои переправы
Документальная повесть

Алексей Митрофанович Галушко 30.03.1924 г.р.

Судьба солдата-сапёра, который не сделал ошибки

1945 г.

1948 г.

Детство, юность

Я родился в селе Лизогубовке Унечского района нынешней Брянской области, в семье крестьянина-середняка. Отец Митрофан Анисович 1896 года рождения. Мать Сенклета Степановна родилась в 1894 году. Детей в семье было шестеро, но два моих брата умерли. Родители работали в колхозе «Сознание», где за рабский труд почти ничего не платили. Разве можно считать оплатой 200 граммов зерна за целый день работы от зари до зари. До коллективизации в 1928 году у нас была лошадь, корова, разная живность. Мы работали на себя и жили гораздо лучше. Пять-шесть лет НЭПа дали деревне приличный уровень жизни, свободу, предпринимательство. Крестьяне обулись в сапоги и ботинки, стала доступна шерстяная и суконная одежда.

Власть в это время стала проводить коллективизацию и «раскулачивание». Невиданное бедствие – у крестьян стали отбирать их собственность и рушить вековые устои. Мужики ходили понурые, угрюмые, а женщины плакали и причитали, как по покойнику. Особенно когда повели из дворов наших животных: лошадей, коров, овец и свиней в колхозное стадо. Вся Лизогубовка причитала, ревела, ржала, мычала, блеяла и хрюкала. Забрали и наши земельные наделы. Оставили на семью только 25 приусадебных соток. Буквально за всё надо было платить налоги. Только на кур налога не было, но надо было обязательно сдать сотню яиц в потребкооперацию. Много было рабского труда в колхозе, но жили мы впроголодь, раздетые и разутые.

Особенно трудно было переносить весенний период: хлеба ни крохи, картошки после посева огорода – ни единой! В пищу годилось всё: почки деревьев и кустарников, молодые листья липы, крапива, лебеда, листья одуванчиков, затем щавель – это уже деликатес!

Все эти годы, вплоть до начала войны, сопровождались постоянным недоеданием, а в отдельные периоды и голодом. Однако в колхозе выращивались и собирались неплохие урожаи зерновых, картофеля, имелась молочная и свиноводческая фермы, овцы. Ещё колхозу достались от помещика два больших яблоневых сада. Безусловно, такое многоотраслевое хозяйство было доходным. Колхоз по всем обязательствам своевременно рассчитывался с государством, оплачивал поступающую сельхозтехнику, инвентарь, услуги машинно-тракторных станций (МТС). Почему в богатом колхозе «Сознание» работающие в нём колхозники жили в нищете и вечно голодные?

Во время уборочной страды и до самой зимы приезжали из различных властных структур уполномоченные. Они осматривали кладовые, не обмолоченные скирды снопов, и настойчиво требовали поставок сельхозпродуктов сверх норм и обязательств. Правление колхоза и председатель были вынуждены уступать такому давлению Власти под ропот недовольства бесправных колхозников. Собранный урожай отправлялся государству, а на трудодни нечего было дать колхознику.

Лето 1933 года сложилось очень неблагоприятное, шли непрерывные дожди, погиб урожай зерновых и картофеля. Лето провели на подножном корме, очень выручали грибы, а как прожить зиму? Назревал голод.

И тут пришла «спасительница», народная Советская власть. Руководство на самом верху нашло выход – переселение крестьян на Украину. Наша семья, среди 30 семей из Лизогубовки, тоже переселилась. Власти обманули крестьян-переселенцев, показав нашему представителю «потёмкинское» образцовое село и хорошие условия жизни там. Однако привезли переселенцев совсем в другое место и условия. Власти спасали не нас. Просто руководству надо было заполнить вымершие, безлюдные сёла Украины после страшного голода 1932 года. Власть этот голод сама и спровоцировала, отправив всё собранное зерно в Германию. Не знаю, кто меня научил, но по просьбе мужиков я пел им частушку:

Украина моя хлебородная
Хлеб весь немцам отдала,
А сама голодная.

Съели всю живность, не редки были и случаи людоедства на Украине. Переселенцы промучились, поголодали несколько лет и вернулись опять в Лизогубовку. В моей памяти ничего хорошего о жизни в селе Александровка, на Украине, не осталось. Там мне ещё пришлось переболеть малярией.

Постоянные нехватки во всём, особенно тяжко было с одеждой, бельём. На посевы льна и конопли, из которых мы делали себе домотканую одежду, земли уже не было. В магазинах хлопчатобумажной ткани и швейных изделий завозилось мизерное количество, да и приобрести их колхозникам было не за что. Денег никаких за трудодни не платили. Я считал за счастье, если на лето удавалось приобрести трусы и майку. За покупками ткани и галош моя старшая сестра ездила в Москву, где выстаивала огромные очереди. Однажды мне, подростку, на лето купили майку большого размера, а трусов не досталось. Я застёгивал низ майки булавкой между ног, обвязывался пояском и так проходил всё лето до полного износа майки. Ходили мы все босоногими от Благовещения до Покрова дня. Это с 7 апреля до 14 октября, а в холодное время обували лапти.

В школу я ходил в изношенных солдатских галифе со сплошными заплатками. Наш зять Миша учился в военном училище связи и прислал мне двое таких штанов, конечно списанных по непригодности. Они очень «гармонировали» с моими лаптями и вызывали насмешки. Позже, через шибко грамотных односельчан, мне стало известно, что был такой генерал во Франции – Галифе, который заказал изготовление подобных штанов.

Власти обещали народу, что благодаря колхозному строю и «мудрому» руководству партии большевиков-коммунистов «будем жить хорошо и богато», надо только потерпеть. Терпели долго и много работали, но «счастливое будущее» так и не наступило. Однако какие-то проблески культуры стали проникать и в село. В доме помещика Горового была открыта начальная школа. В школе, в зимнее время, работали курсы «ликбеза». А в конюшне того же помещика открыли «Народный дом» – очаг культуры.

Однажды по селу разлетелась странная весть – в «нардоме» будут показывать кино! Кино было немое, американское, приключенческое. Царские фильмы по политическим соображениям показывать было нельзя, а советских картин ещё не было. Фильм «Броненосец Потёмкин» привезли в Лизогубовку только года через три. Какое потрясение испытали зрители – это невозможно передать. Билет стоил немало, целый рубль, сколько и килограмм серого хлеба. Мы, мальчишки, пробирались в зал через подкоп, и нас особо не гоняли. В тридцатые годы кино стали привозить чаще. Позже появилось ещё большее чудо – звуковое кино. Фильмы «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» демонстрировали на открытой площадке у клуба. Показ фильмов оплатил колхоз, и все жители смогли их бесплатно посмотреть.

Крестьяне-колхозники, полуголодные, в тряпье и лаптях, видели в кино живых вождей Ленина и Сталина, которым простодушно верили. Видели на экране, что Ленин и Сталин также едят картошку в мундирах. Простые, доверчивые люди верили – на экране не артисты, а настоящие вожди, «творцы народного счастья». Надеялись – потерпим, дождёмся сытой жизни, придёт конец буржуям всего мира.

После финской войны я закончил семь классов и думал о будущей профессии. Был влюблён в железную дорогу, мне очень нравился паровоз «ФД» (Феликс Дзержинский). Даже выходил за Унечу на магистраль и смотрел на эти паровозы «ФД». Паровозы того времени вызывали гордость и считались лучшими в мире. Это «СО» – Серго Орджоникидзе, «СУ» – Сормовский усиленный, «ИС» – Иосиф Сталин. И форма железнодорожная меня очень привлекала, ведь ходили мы в лаптях, да в латанной домотканой одежде. Знал ещё, что железнодорожники могли бесплатно поехать в отпуск в любое место страны.

С целью стать железнодорожником я поступил в Брянский железнодорожный техникум на отделение «паровозное» хозяйство. Выбрал профессию техник-механик паровозного хозяйства. С большой радостью я проучился два месяца, но вышло постановление Правительства о платном обучении (1940 г.). Пошло массовое отчисление, преимущественно сельских ребят, тех, кто не мог платить за учёбу. Забрал и я свои документы, ведь мои родители ничем мне помочь не могли.

Но я не хотел отказываться от своей мечты. Поехал в Унечу, где поступил в железнодорожное ремесленное училище по специальности слесаря по ремонту паровозов. Проучился до декабря, но было объявлено постановление Правительства о создании ремесленных и железнодорожных училищ с двухгодичным обучением. Учащиеся должны быть не старше 16 лет. По этой формальной причине (был на несколько месяцев старше), я с другими учащимися был опять отчислен.

Пошёл в райком комсомола, получил их рекомендацию и завербовался по оргнабору рабочей силы в город Новочеркасск Ростовской области в 11-ю строительную контору «Севкавтяжстроя». Там начиналось строительство большого алюминиевого завода, очень нужного авиастроительной промышленности. Мы приехали в Новочеркасск в декабре 1940 года. Стройка шла ускоренными темпами, напряжёнными усилиями многих тысяч рабочих. Преобладал тяжёлый физический труд.

Война народная

Наступило 22 июня 1941 года, воскресенье, но для нас это был обычный рабочий день. Заканчивалось полугодие, а план не был выполнен, и мы работали без выходных. Ближе к полудню забегала администрация и объявила: «Собраться всем в 12 часов у заводоуправления». Это объявление вызвало у нас большое недоумение. Гадали разное, но чувствовали, что-то произошло серьёзное. Вышло наше начальство: руководители стройки, несколько военных чинов и партийный лидер. Парторг строительства завода объявил митинг открытым. Сообщил нам: «Сегодня в 4 часа утра фашистские полчища, вероломно, без объявления войны, напали на нашу Родину». Началась Война! Выступающие на митинге командиры производства, ИТР и рабочие были уверены, что война не продлится долго, максимум две недели и враг будет разбит. Особенно оптимистично выступил бригадир нашей бригады каменщиков Трофим Дюндя. Настрой выступающих активистов был: «Шапками закидаем!». Народ слушал молча, со склонёнными головами, в полушоковом состоянии. Но к концу митинга немного взбодрились и поверили в скорый разгром зарвавшегося агрессора. А я подумал, что в этом разгроме мне не придётся участвовать, меня призовут в армию только через два года.

Темпы работ были ещё больше увеличены. Установили 10-часовой рабочий день, отменили выходные. Уже с этого дня началась мобилизация рабочих призывных возрастов в Красную Армию.

В июле все оставшиеся рабочие, в том числе и женщины, были объявлены мобилизованными. Нас, с имеющейся техникой, направили на строительство оборонительных сооружений на левом берегу Днепра. Однажды нас, строителей, погрузили в эшелон и, когда стемнело, повезли по направлению к фронту. Надо было создавать непреодолимые для врага, рубежи обороны. Ехали не быстро, часто останавливались на станциях – зелёную улицу давали только воинским эшелонам. Наша бригада землекопов, в полном составе, расположилась по правой стороне вагона на двух ярусных нарах. Напротив нас бригада плотников дяди Саши. Все они были завербованы из города Ельца. Меня они считали земляком, т. к. Брянск и Елец тогда входили в состав Орловской области. К утру доехали до Ростова. Второй день мы двигались в том же темпе, и вот достигли Донбасса.

К вечеру наш эшелон остановился на крупной узловой станции: Иловайская или Ясиноватая. Его загнали на самый дальний от станции путь. Все остальные пути были забиты воинскими эшелонами. В эшелонах были стрелковые части воинского соединения, которые следовали на фронт. Эти воинские части были сформированы из мобилизованных шахтёров Донбасса. Здесь я увидел тех, кто, по мнению многих, должен был «шапками закидать» гитлеровских агрессоров. Крепкие, здоровые мужики средних лет были в полной экипировке, с оружием, в касках, в новом обмундировании, с сапёрными лопатками, противогазами, котелками, фляжками. Стемнело, наступала ночь, строго соблюдалась светомаскировка. И вдруг до нашего слуха донёсся гул немецкого самолёта.

Раздались крики и сигналы «Воздушная тревога!» Подавали их трубачи-сигнальщики воинских эшелонов, и машинисты паровозов стали давать душераздирающие гудки. И какой же переполох начался на станции. Жуть и страшная паника. Беспредел! Самое страшное явление на войне, особенно при массовом скоплении войск. Паника! Солдаты из эшелонов стали разбегаться во все стороны. Это произошло не в боевой обстановке, а в глубоком нашем тылу, и от гула всего лишь одного самолёта. Он не сделал ни одного выстрела, просто возвращался на свой аэродром. Вскоре службы ПВО разобрались в обстановке и дали сигнал «Отбой воздушной тревоги!» Началась обратная беготня военных, шум, крики, невнятные команды командиров, розыск своих эшелонов и вагонов. Постепенно обстановка на станции нормализовалась. Воинские эшелоны, один за другим, стали покидать станцию. К рассвету на путях остался только один наш эшелон.

Мы спали, когда на рассвете раздался стук в дверь вагона. К нам обратились представители военной комендатуры станции с просьбой помочь собрать на путях и прилегающей территории оружие и боеприпасы, брошенное «вояками» при ночной воздушной тревоге. Подняли строителей и из других вагонов. До сих пор удивляюсь и не могу забыть, сколько же валялось брошенных винтовок, подсумков с патронами на ремнях, касок, сапёрных лопаток, противогазов, фляжек! Мы прошли не только по путям, а и по кустарнику за станцией. Везде валялось оружие, брошенное дезертирами. Мы несли к комендатуре по 3–5 винтовок каждый. Образовалась целая гора оружия. Массовая трусость, дезертирство и предательство. Сотни винтовок было брошено, без боя, ещё не видя живого немца! Вот тебе и «сознательный» пролетариат, рабочий класс – шахтёры Донбасса.

Мы следовали в Мелитополь, но разгрузились на станции Федоровка. Цемента не было, царил беспорядок. В Федоровке мы попали под вражеский авианалёт. Многие рабочие, пользуясь неразберихой, и тем, что паспорта у нас не изъяли, уходили домой.

Первая ночь была беспокойной, спали на соломе во дворе под навесом. Из-за Днепра была слышна канонада орудий. С наступлением темноты был совершен массированный авианалёт на Мелитополь. Через час-полтора налёт повторился. Активно вели огонь наши зенитки, рыскали по небу лучи прожекторов, были видны зарева пожаров. Город горел!

Наступило утро, нас накормили и вывели в степь, где уже был размечен противотанковый ров на огромном расстоянии. Массы людей, мужчины и женщины, строители всех специальностей, стали землекопами. Кроме нас, строителей, сюда были доставлены тысячи граждан, кавказцев, местных жителей. Мы выбрасывали грунт в обе стороны противотанкового рва десятиметровой ширины. Громадный ров уходил до горизонта и гораздо дальше. Работа шла до изнеможения, от зари до зари, вручную, лопатами, с двойной и стройной переброской грунта.

Котловое довольствие, на первых порах, было избыточным, что давало нам силы выдерживать физические перегрузки. Такие сложились обстоятельства. Наш Вождь и Учитель Сталин дал приказ (3.07.41 г.) всё ценное вывезти в тыл из районов, которым угрожала оккупация. А что было невозможно вывезти – уничтожить. Коров, овец, свиней эвакуировали само перегоном, большими табунами. Их гнали по пыльным степям и дорогам, по сути баз пищи и воды, ведь подножного корма, водоемов, практически не было. Сколько может пройти в таких условиях, например свинья? Перегонщики говорили, что не более десяти километров, после чего она садилась на зад и – ни с места. Ей, свинье – безразличны указания Вождя и распоряжение властей следовать в тыл за сотни километров. Такая же картина наблюдалась с овцами и коровами, хотя они могли проходить больше, чем свиньи. Сопровождавшие стада колхозники подходили к нам и с мольбой, просили взять на убой и пищу ослабевших свиней и других животный. Мы, окопники и не отказывались, варили и жарили отменное мясо.

Ежедневно, по несколько раз в день, пролетали вражеские самолёты, которые обстреливали нас из пулемётов, с целью запугать, воздействовать на нервы. Но иногда их самолёты летели вдоль всей трассы рва, ведя огонь из пулемётов. При обстреле с фланга, нам укрыться во рву не удавалось и мы разбегались кто куда. А однажды на нашем участке сбросили авиабомбу, которая летела со страшным воем и свистом. Бомба упала на землю недалеко от нас, но взрыва не последовало. «Знатоки» определили, что она с взрывателем замедленного действия. Через час нашёлся смельчак, который подошел и обнаружил, что это не бомба, а бочка с отверстиями. При падении эти отверстия в бочке и издавали такой страшный вой. Но чаще всего немцы сбрасывали с самолётов листовки с призывами прекратить сопротивление и сдаваться в плен. Обещали сохранить жизнь, обеспечить хорошие условия и сообщали, что к ним в плен уже сдались многие сотни тысяч красноармейцев и командиров. В одной из листовок, с фотографией, немцы сообщали, что им, добровольно сдался в плен старший сын Сталина, якобы полковник, командир танковой части.¹

За неделю напряжённого труда противотанковый ров был готов, нам приказали перейти на новый рубеж. Работа многих тысяч человек для обороны нашей земли прошла впустую – «мартышкин труд». Сам по себе противотанковый ров не является серьёзным препятствием для вражеских танков. Чтобы они не прошли, нужно перед рвом установить минные поля, надолбы и другие препятствия. А за рвом оборудовать окопы, огневые точки и артиллерийские позиции. Этого сделано не было.

Позже, отступая, создавали и укрепляли оборону на других рубежах и участках. В том числе в направлении на Сталинград. Рыли противотанковые рвы, траншеи, устанавливали заграждения – противотанковые ежи и надолбы, сооружали блиндажи, ДЗОТы², реже ДОТы³.

Создавая оборонительные сооружения, я со своими товарищами-строителями, совершил большой круг: Новочеркасск, Мелитополь, Старобельск, Калач, Серафимович, и опять Новочеркасск. Так закончилась моя восьмимесячная эпопея на оборонительных работах, связанных с неимоверными трудностями и лишениями. Только пешком было пройдено полторы тысячи километров, от Днепра до Волги.

В декабре 1941 года наши войска освободили Ростов на Дону. Зимой 1942 года фронт стабилизировался. Значительную часть наших рабочих отправили на Урал, на восстановление и пуск эвакуированных из Европейской части СССР, заводов. А нашу молодёжную строительную бригаду в марте 1942 года направили на восстановление предприятий Ростова-на-Дону. Определили работать на деревообрабатывающий завод, который производил столярку и пиломатериал. В субботу, 22 марта, нас пропустили через санпропускник, поселили в общежитии и объявили, что все мы приняты на работу. Завтра воскресенье – дают день отдыха, а в понедельник выходить на работу, нас распределят по рабочим местам. Но так не получилось…

В воскресенье выспались, администрация предприятия накормила нас завтраком. Объявили, что в дальнейшем питание будет в заводской столовой на условиях, которые нам завтра объявят. Позавтракав, я решил, в одиночку познакомиться с городом, в котором предстояло жить и работать. (Как потом оказалось, и воевать). Город стал судьбоносным в моей жизни. Вышел на главную улицу имени Энгельса в районе перпендикулярного к ней проспекта Будённого, и пошел по ней вверх. Ч ерез два-три километра достиг драмтеатра имени Горького на театральной площади. Погулял там немного, и пошел в обратную сторону по другой стороне улицы Энгельса.

Город Ростов на Дону растянулся на большом расстоянии вдоль реки Дон, на его правом берегу. Улицы города также проходили вдоль Дона, а перпендикулярно им шли улицы и несколько проспектов, а так же Линий под номерами. Позже, в мою память и судьбу, навсегда врежется 29 Линия! Пройдя несколько кварталов, на перекрёстке одной из таких Линий, я заметил интенсивное движение людей. Повернув влево, и увидел вход на центральный рынок города. Хотя денег у меня было маловато, всё же решился зайти. До этого, шагая по городу, я заходил в магазины, где обнаружил почти полное отсутствие продовольственных товаров, одежды и обуви (война, карточная система).

А здесь на рынке сразу же бросилось в глаза обилие овощей и фруктов, молочных продуктов, домашней выпечки и других товаров. Основная масса торговцев были армяне. Были и другие кавказцы, и ещё казаки из пригорода. Посмотрел на это изобилие с открытым ртом, и у меня пошла слюна. Я приобрёл пару печёных пирогов с капустной начинкой, полулитровую банку молочнокислого продукта – варенца. Здесь же у прилавка и съел то, что купил, с огромным удовольствием. Банку мне надо было вернуть торговке. Не успел я ещё облизать губы, как на рынке началась беготня туда-сюда и даже паника.

Узнаём, что рынок оцеплен милицией и военными патрулями для проверки документов и выявления дезертиров, уклонистов от призыва в армию и других преступных элементов. Облава! Все проходы были оцеплены, и для проверки документов надо было идти через центральный вход.

Я чувствовал себя спокойно – все документы при мне. Когда народа на рынке значительно поубавилось, я пошел к центральному входу. Думал, что проверят мои документы и вернусь, без проблем, в своё общежитие. На входе стояли вооружённые автоматами сотрудники НКВД, милиции и военные патрули с винтовками. У всех выходивших с рынка проводили проверку документов. Остановили и меня, с требованием: «Предъявите ваши документы!». Предъявил им своё временное удостоверение. Задают вопрос: «Почему не в армии?». Отвечаю: «Работал на строительстве оборонительных сооружений, да и 18 лет мне нет» (по Закону, раньше призывали в армию с 21 года, после 1940 года с 19 лет, а с начала войны с 18 лет). Опять задают вопрос: «Почему живёте без прописки?». Отвечаю: «Только вчера приехал и поселили нас в общежитии, сказали, что завтра пропишут». Похоже, мои ответы их удовлетворили, подумал, сейчас меня отпустят с миром. Однако свидетельство мне не отдали и показали куда пройти. А там уже стояла группа молодых людей под охраной вооружённых солдат. Осмотрелся, по другую сторону от входа находилась более многочисленная группа людей разного возраста, под охраной милиции и сотрудников НКВД с автоматами. Нетрудно было догадаться, что это криминальные элементы.

Когда рынок опустел, группу, в которой я оказался, отправили в Кировский райвоенкомат города Ростова. Нас сопровождали без особых строгостей, не конвойные, а простые солдаты гарнизонной комендатуры. Завели во двор военкомата, окружённый высоким забором, и велели ждать. Стали вызывать по одному в кабинет. Вызвали и меня, после краткой беседы выписали повестку. Завтра, 24 марта 1942 года, к 8 часам утра, мне надо явиться сюда же, в военкомат, для призыва в Красную Армию, «иметь при себе…» Когда вечером вернулся в общежитие, ребята меня спросили, куда я пропал? Рассказали, что к ним приходил лейтенант из военкомата, провёл беседу и выписал, выдал всем повестки, завтра явиться на призыв к 8 часам в Кировский райвоенкомат. Друзья мне сказали: «Вон на тумбочке и твоя повестка лежит!». Вот так, в один день, получив две повестки, я на следующий день был призван на военную службу в Красную Армию.

В Красной Армии

Мы прибыли в 189-й запасной стрелковый полк, расположенный в типовом военном городке на западе города Ростова. Запасной полк – это такое формирование военного времени, где наскоро обучали, «сколачивали» маршевые роты, которые отправляли на фронт для пополнения воинских частей. Контингент в маршевых ротах собирался очень разношёрстный: необученная молодёжь, вроде нас, призывники старших возрастов из запаса, излечившиеся раненые и больные из госпиталей, амнистированные заключённые и пр. Вот из такой толпы надо было за 30 суток обучить и создать солдат, способных выполнять приказы и воевать.

Штабной командир построил нас и объявил: «Кто до призыва работал на стройках каменщиком, плотником, землекопом и по другим специальностям, выйти из строя!». Смотрю, многие наши ребята вышли из строя, и я сделал три шага. Спрашивает: «Все вышли?». Тут из строя один солдат выкрикнул: «Назовите специальности!». Командир произнёс: «Кто спрашивает? Как ваша фамилия?». Солдат ответил: «Блинов я». Командир: «Разобьём немцев, невесту себе будешь выбирать, а здесь армия, война идёт!». И взглянув в список, скомандовал: «Красноармеец Блинов – три шага вперёд! Все вышедшие из строя поступают под командование старшего лейтенанта!».

Вышедший к строю старший лейтенант скомандовал: «В колонну по три становись! Равняйсь! Смирно! Шагом марш!». Остановились у казармы. Старший лейтенант объявил: «Я командир сапёрной роты, в которую вы распределены. Будем готовить из вас сапёров, которые очень нужны фронту. Теперь вы – учебный взвод, которым будет командовать младший лейтенант Мансуров, и представил его нам. Это был вчерашний студент третьего курса строительного института. Тогда у меня не было никакого понятия о военной специальности сапёра, которые были во всех родах войск. Многому нам ещё предстояло научиться, и всего за месяц напряжённой учёбы.

Строевая, огневая и тактико-специальная подготовка были основными в учёбе. Распорядок дня: 6 часов сна, 1 час на приём пищи (питание 2-х разовое). В остальное время бегаем, прыгаем, ползаем, копаем, занимаемся строевой подготовкой. Обнаруживаем, обезвреживаем и сами устанавливаем мины, стреляем, взрываем, подрываем заряды, и много чего другого делаем.

Так началась моя военная служба в Красной Армии. С нами провели первые стрельбы из трёхлинейных винтовок. Сразу два упражнения: первое «с колена» на 50 метров я выполнил на оценку «4», а за второе «лёжа» на 100 метров, я получил оценку «5». Половина солдат взвода вообще не попала в мишени. Вернулись в казарму, а на стене уже висит «Боевой листок» с призывом: «Стрелять так, как красноармеец Галушко!». В нём же была ведомость оценок всего взвода, и список «мазил». Был я впереди и по другим военным наукам.

Неожиданно для себя и на гауптвахте я оказался раньше всех. Случилось это так. Пришла рота на обед, нас запустили в столовую, а столы не накрыты – хлеб не привезли. Возили его лошадьми на военных повозках, целыми обозами. Запоздал обоз, но вскоре хлеб привезли. За столами мы сидели по двадцать человек. Дежурный командир подошёл к нашему столу у прохода и поднял десять солдат на разгрузку хлеба. Среди них был и Василий Блинов, с которым я подружился. Эти десять солдат получали с повозок по пять буханок хлеба, и относили их в окно хлеборезки. В одну из ходок шустрый Блинов не донёс хлеб, а все пять буханок выложил напротив меня на наш стол. Буханки солдаты расхватали и спрятали, зажав под столом между колен. Машинально и я проделал то же самое. Запахло свежим, горячим хлебом, еды нам, при таких больших нагрузках, не хватало. Дежурный командир заметил нарушение, задержал Блинова, а нам скомандовал «Встать!». Все десять солдат встали, а те, у кого был зажат хлеб коленями, его отпустили и буханки упали на пол. Я же, потомственный крестьянин, не мог такого допустить, что бы хлеб упал на пол, и свою буханку выложил на стол.

Дежурный сразу ко мне: «Ваша фамилия!». Отвечаю: «Галушко». Все пять буханок хлеба собрали и отнесли в хлеборезку. На вечернем построении командир роты командует: «Блинов и Галушко – выйти из строя!» Мы вышли из строя с понурыми головами. Не привожу слов из уст ротного. Стыдно! Передам его решение: «Блинову трое суток ареста на гауптвахте, а Галушко одни сутки ареста». Больше никого не наказали.

Гауптвахта соответствовала всем требованиям Устава, в камере голые 2-х ярусные нары. Посередине камеры стоит параша, которую выносят под конвоем утром и вечером. Питание: через день только хлеб и вода. Сон 5 часов. Из чтения только Дисциплинарный Устав и Устав внутренней службы. Больше за всю свою многолетнюю службу в армии, я на гауптвахту не попадал.

Служба продолжалась, мы прошли месячный курс обучения и приняли Присягу. Наш полк вывели в лагерь, в район станицы и железнодорожной станции Персияновка. Здесь случилось у нас происшествие. В нашем взводе был солдат Болотов, который был амнистирован из заключения. (В 12 лет он убил одноклассника, был осуждён на 10 лет заключения). Я, Болотов и Шило во главе с сержантом исполняли обязанности наряда по роте. Старший наряда сержант и солдат Шило ушли в столовую для подготовки к завтраку. Я подметал казарму, а Болотов исполнял обязанности дежурного у пирамиды с учебным оружием.

Неожиданно в казарму вошёл командир в морской парадной форме и с кортиком, в звании старшего лейтенанта. Болотов так оторопел от его вида, что не поприветствовал и не отдал ему честь. Морской командир это воспринял с гневом. Стал с него требовать исполнения Устава и распекать за плохое выполнение своих обязанностей. Реакция оторопевшего Болотова была неожиданной. Он, в ярости, выхватил из пирамиды винтовку с примкнутым штыком и, угрожая ему штыком, замахнулся с криком: «Заколю!». Старший лейтенант испугался, побежал вдоль казармы, прыгая с койки на койку, и выпрыгнул в окно. (Он был назначен политруком нашей роты, но не был представлен её личному составу). Политрук больше в роте не появлялся, а его назначение отменили. Болотов был арестован, а я проходил по делу свидетелем. Был ли суд, и что было дальше не знаю.

Нас направили ближе к передовой, на станцию Хопры, в 174-й отдельный армейский инженерный батальон. На базе нашего взвода была создана учебная группа по подготовке инструкторов понтонно-переправочных средств. Получили материальное обеспечение: один блок понтонного моста, надувную лодку и специальное техническое оборудование. Начали учебный процесс в Таганрогском заливе у станции Хопры.

Обучение осуществлял старший сержант сверхсрочной службы Мухин, который отлично знал сапёрное дело. Весь май мы много занимались. Нам дали необходимый минимум подготовки и отправили в город Ростов. Сложилась тяжёлая обстановка на Южном фронте. Немцы начали своё новое наступление и добились значительных успехов на южном направлении. Создалась угроза Ростову со стороны Ворошиловграда (ныне Луганск) и для Воронежа. Немцы прорвали нашу оборону и устремились к Сталинграду и на Кавказ. Наша понтонно-мостовая рота получили задачу обеспечить переправу отступающих войск и мирного населения.

Переправа. Зелёный остров

Воды Дона южнее города расходятся на два русла, которые, соединяясь, образуют Зелёный Остров. Этот уникальный уголок природы был длиной около четырёх километров, а в широкой части примерно полтора.

Здесь в Ростове, на Зелёном Острове, я принял боевое крещение в июне-июле 1942 года. В 174-м отдельном инженерном батальоне мне пришлось действовать как сапёр, минёр, разведчик, понтонёр, стрелок.

Переправа (два наплавных моста), через старое и новое русло Дона, была наведена по пологому спуску от 29-й Линии и проходила через Зелёный остров. Плавучими опорами моста на старом русле служили стальные трубы большого диаметра, длинной примерно шесть метров. Их изготовили на заводе, заварив с одной стороны конусными обтекателями, для уменьшения сопротивления течения воды. Другая часть трубы была заварена плоскими заглушками. Крепились понтоны на расстоянии двух метров друг от друга с помощью двух мощных стальных тросов, протянутых с берега до Зелёного острова. Поверх понтонов был настил из брёвен и досок. Переправа через новое русло Дона была устроена таким же образом, только в качестве понтонов использовались деревянные пивные бочки. Кроме нашей вспомогательной переправы, ниже по течению находились ещё два больших моста, которые не успевали восстанавливать после вражеских налётов.

Наша понтонно-мостовая рота должна была поддерживать эту переправу в рабочем состоянии днём и ночью. И не только обеспечивать переправу, но и оборонять её от диверсионных, десантных групп, которые часто захватывали важные объекты.

Наша команда расположилась на островной, северной части берега, где слева от моста были старые тополя. Под их кронами мы и расположились со своим имуществом. Справа от моста стоял домик бакенщика. Слева, на берегу города были причалы, за ними элеватор. На этой территории находились люди в форме войск НКВД с автоматами.⁴ Мы выкопали окопы, стрелковые ячейки, годные для стрельбы с колена. Вырыть глубже не давала вода. Началась наша напряжённая работа на переправе. Быстро израсходовали имевшийся запас стройматериалов для ремонта переправы. Разобрали для этой цели и домик бакенщика. Вылавливали, собирали доски и брёвна, которые несли воды Днепра.

Однажды мы наблюдали воздушный бой двух истребителей над Зелёным Островом. Немцы в 1942 году продолжали господствовать в воздухе. Их самолёт Мессершмит по своим боевым характеристикам превосходил наш основной истребитель той поры И-16. У фронтовиков он получил прозвище «ишак». Обычно И-16 терпел поражение или уклонялся от поединка с Ме-109. Этот бой отпечатался в памяти – наш лётчик на И-16 яростно, самоотверженно и геройски атаковал «мессера». Долго кружились, атаковывали друг друга, применяли сложные фигуры высшего пилотажа. В конце боя противники сошлись на встречных курсах и стали стремительно сближаться. Казалось, таран был неизбежен. Одновременно оба лётчика открыли огонь из пулемётов. Самолёты загорелись и с рёвом рухнули вниз. Лётчики спаслись, успели покинуть их, и спустились на парашютах недалеко друг от друга. Вскоре обоих лётчиков, русского и немецкого, провезли по нашему мосту на открытом автомобиле «Шевроле», в сторону Ростова.

Ростов усиленно подвергался бомбёжке вражеской авиацией. Доходило до одной тысячи самолётовылетов за сутки. Интенсивно бомбили город и в ночное время, сбросив предварительно осветительные бомбы. Почти при каждом налёте 4–5 вражеских самолётов прицельно бомбили и нашу переправу, два наплавных моста. Бомбометание велось фугасными авиабомбами, они пробивали настил, а попадая в трубы, уходили на рикошет и взрывались, уже достигнув дна. При этом часть настила разлеталась в щепки. Но мы быстро устраняли нанесённые повреждения и восстанавливали движение. Через час, после вражеского налёта, наша переправа начинала действовать.

Бомбовые налёты продолжались больше месяца. При бомбёжке часть бомб попадала не в реку и нашу переправу, а на берег, где стояли дома. После каждого налёта вражеских бомбардировщиков наш красноармеец Спирин бегал к своим родным, которые жили недалеко, узнать, живы ли они. Однажды он обнаружил, что все они погибли. Кроме отца, который был на фронте. Страшное горе! Две его сестрёнки, мать и бабушка укрывались в погребе под домом – их дома не стало, прямое попадание авиабомбы!

С нашей едой на Зелёном Острове положение осложнилось. Котловое питание было нарушено по многим причинам. Какое то время мы питались сухим пайком: сухари, тощая крепко-солёная селёдка, каша-концентрат перловая, кабачковая икра и консервы говядины. Этот паёк на 7-10 дней доставлял нам старшина Барабан. Целыми днями, после частых, жестоких бомбёжек, мы восстанавливали переправу и расходовали максимум своей энергии. Хотелось нормально поесть, не всухомятку, а что-то существенное, для восстановления сил. Была мысль, может добыть рыбу? Но у нас нет для этого времени, нет даже простейших снастей для её лова, нет ни одной гранаты, что бы оглушить рыбу. А как, на чём и кто приготовит? Бои шли на значительном протяжении Дона и через нашу переправу проплывали, вверх брюхом, сазаны, лещи, толстолобики, сомы, но они уже протухли. Говоря о рыбе, расскажу невероятную историю, то, что сам увидел во время боевых действий.

Четыре штурмовика Ю-87 отбомбились по нашей переправе, а затем, сделав второй круг, обстреляли наших солдат, замеченных на острове. Под обстрелом оказался и всадник-связной, который следовал в Батайск. Он остался жив, а лошадь его была убита и лежала в низине, метрах в сорока от Дона. С лёгким седлом за спиной он вернулся в Ростов через нашу переправу. На наши вопросы отвечать не стал, сказал только, что спешит доложить о случившемся.

Юнкерсы идут на бомбёжку.

Через три дня, на рассвете, я шел из тополиной рощи через дорогу за домом бакенщика. Вдруг заметил в густой, мокрой траве огромное, почти размером с человека, движущееся существо в сторону Дона. Рассмотрел сома, скользившего от места, где лежала убитая лошадь в свою водную стихию. Выделялись большие усы, над ними светились блестящие серебром глаза, по бокам работали в направлении вперёд-назад, мощные плавники и двигался раздвоенный хвост. Сомги-гант дополз до ивовых кустов и плюхнулся в воду.

Через нашу переправу, неравномерно, шел поток гражданских лиц. Везли тележки, подводы и детей на них. Вскоре, когда людской поток резко увеличился, мы спросили, почему Вас так много? Беженцы нам рассказали, что власти открыли тюрьмы и выпустили на свободу уголовников. Начались массовые грабежи, насилия и убийства. Множество людей уходило в тыл, в первую очередь от резни и разбоя распоясавшихся уголовников.

Однажды мы, как всегда, занимались восстановлением разрушенного бомбёжкой настила моста. Неожиданно на мост заскакивает группа людей в военной форме НКВД, вооружённые автоматами. Автоматы в боевых частях, в это время были редкостью, только у командиров рот, и не у всех командиров взводов. Прозвучала команда: «Всем освободить переправу!» У меня возникла мысль, что мы подверглись атаке переодетых диверсантов. А наше оружие находилось на берегу. Мы, сапёры и солдаты инженерных частей, были вооружены не отечественными, а новыми трофейными немецкими винтовками Маузер, калибром 7, 92 мм. Но ситуация прояснилась: на мост, под усиленной охраной и с громким лаем сторожевых собак вступила колонна политзаключённых. По остаткам одежды на них можно было определить, что это были репрессированные командиры Красной Армии.

На середине моста один из заключённых, с криком «За Родину!», перепрыгнул через перила и нырнул в воду. Он вынырнул метрах в пятнадцати ниже по течению и опять скрылся под водой. Последовала команда заключённым: «Ложись!» Часть охранников открыла огонь из автоматов по беглецу, который уплывал всё дальше по течению. Временами он показывался над водой и опять нырял. Отважный беглец мог бы уйти от охранников НКВД, если бы поплыл к берегу города, а он повернул кострову. Один из командиров охраны побежал по берегу острова, куда подплывал сбежавший заключённый. На бегу достал из кобуры пистолет ТТ и выпустил всю обойму – расстрелял выходившего из воды заключённого. Постоял, наблюдая, как мёртвое тело воды Дона унесли вниз по течению. Убрал свой пистолет и трусцой побежал к лежащей на мосту колонне. Прозвучала команда «Встать!», и колонна пошла дальше, в сторону Батайска.

В моей голове не укладывалось, как получилось, что уголовников просто отпустили на свободу, и даже не в армию, а командирам Красной Армии не дали возможности защищать свою Родину!

Наша работа на переправе по поддержанию её в рабочем состоянии продолжалась, но вскоре поток отступающих и беженцев прекратился. Все подходы и подъезды к нашей переправе, на всю ширину улиц и тротуаров были забиты брошенной военной техникой: автомобилями, прицепами гружеными снарядами и военным имуществом, тракторами С-100, артиллерией всех калибров. Личный состав отсутствовал, солдаты всё бросили и разбежались. Если бы всю эту тяжёлую технику, оружие и войска использовали для обороны города, немцы не взяли бы Ростов с хода. И не видать бы им Кавказа. Но не было грамотного командования, раз направили сюда всю эту тяжёлую технику, которую не могла бы выдержать наша переправа. Опять повторился 41-й год!

Немцы вошли в Ростов-на-Дону во второй раз с начала войны! После захвата Крыма и Севастополя у них освободились войска, и они начали наступление на нашем направлении. Нам приказали оставить переправу, и мы ушли, по Зелёному Острову, ко второй переправе. Там нас встретил командир роты и повар на телеге с ужином в термосах. Осмотрели мост, он был исправным и в полном порядке.

А Ростов был освещён множеством ракет, фейерверков. Раздавались крики, ружейно-пулемётная стрельба вверх очередями. Немцы праздновали свою победу! В полночь мы расположились на привал. Вдруг, сквозь сон, я услышал голос ординарца командира роты, который расталкивал спящих солдат и спрашивал: «Где Галушко?» Я его слышу, но не отзываюсь, однако ему показали, где я лежу, и он меня растолкал. Приказал: «Срочно явиться к командиру роты!» Пришёл на указанное место, увидел, сидят на раскрытой плащ палатке: командир роты, незнакомый мне капитан и старший сержант Мухин. Комроты сказал мне: «Слушай Приказ! Сейчас подплывёт старшина роты на лодке. В ней взрывчатка, которую надо доставить к переправе, с которой мы два часа как ушли. Надо взорвать переправу! Там тебя встретит старший сержант Мухин, у него будут запалы для подрыва. Ты поступаешь в его полное распоряжение».

Я обдумал свой маршрут по реке: надо проплыть два километра, вверх по течению, обогнуть восточную часть Зелёного Острова и проплыть такое же расстояние по старому руслу Дона до основной переправы. Надо ещё успеть заложить подрывные заряды, что бы уничтожить нашу переправу. Тёплая летняя ночь коротка. Я отплыл в час ночи, понимая, что надо поторопиться, что бы доставить взрывчатку до рассвета. После устроенного немцами фейерверка, в городе установилась тишина. Обогнул остров и вошел на лодке в старое русло. Грести по течению стало легче.

Вдруг я услышал впереди приглушенные крики и шум на воде. Рассветало, и я заметил толпы людей плывущих в донской воде. Вплавь переправлялась, какая-то воинская часть. Заметили мою лодку, и многие солдаты стали просить помочь им переправиться. Отвечаю: «В лодке взрывчатка, у меня приказ срочно её доставить по назначению». В ответ услышал многократные проклятья в свой адрес. Тяжело у меня было на душе, но я плыву дальше, – не могу им помочь, у меня приказ.

Наступил рассвет, подплываю к своей переправе. Она уже рядом, до неё несколько десятков метров. Вдруг услышал гул самолёта. Встал в лодке, развернулся в сторону переправы и увидел, что летит мне навстречу, немецкий истребитель М-109. С нервным напряжением смотрю на него. Каким-то обострённым чувством я заметил наклон носовой части самолёта к моей лодке, и нырнул в воду к острову. Под водой я услышал пулемётную очередь. На какую-то секунду я опередил действия вражеского лётчика и почувствовал холодок смерти! Вынырнул метрах в десяти от лодки. Она была пробита пулями во многих местах и тонула. Самолёт пролетел дальше и стал обстреливать солдат, которые переправлялись в двух километрах от меня. Подплыл к лодке, забрал винтовку, ремень с подсумками и гимнастёрку. Доплыл до берега и положил их там. Собрался плыть опять к лодке, чтобы отбуксировать её к берегу.

Но услышал возглас: «Солдатик, солдатик». Повернулся и подошел к тому, кто меня звал. С удивлением узнал в нём Мухина, который как-то странно выглядел. Одет он был в поношенную солдатскую гимнастёрку, на ногах не сапоги, а ботинки с изношенными обмотками, и без головного убора. Голова была забинтована с засохшим пятном крови на левой лобной части. Мы недавно расстались, и если бы его ранило, кровь на бинте была бы свежей. Никаких запальных трубок у него не было. Попросил доложить командиру роты: «Передай, что я ранен». Мухин не был обычным сержантом, обладал обширными знаниями, общался на равных с командирами. Загадка, понять его маскарад с переодеванием и «ранением головы» я не мог. Возможно, он получил какое-то задание? Хотел бы сдаться в плен, не стал бы встречаться со мной. Да и не такой он человек. Не могу поверить в его предательство.

Я вернулся в расположение роты, возле переправы из бочек на новом русле. Доложил старшему лейтенанту Герасименко о не выполненном задании и о ранении Мухина. Командир был в подавленном состоянии, он сказал: «Какое задание?», махнул рукой и пошел на мост. Повар Бурьянов дал мне поесть пшённой каши из котелка. Я сел у дороги под куст и принялся за еду. Вдруг появились штурмовики Юнкерсы. Они развернулись в круг и давай бомбить с пикирования. Мост разнесли в щепки, многие люди и кони были убиты и ранены, некоторые бултыхались в воде. Дальше провал. Очнулся от ожога руки, которая касалась крупного осколка. Лежал я, присыпанный землёй, в воронке, в которую попал после взрыва бомбы. Никакого куста и моего котелка, уже не было. Оказалось, что бомба угодила с другой стороны куста и глубоко ушла в мягкий, песчаный грунт. Осколки этой бомбы меня не задели, но я был контужен, плохо слышал, пошатывался. Потом несколько дней приходил в себя. В этот день 23 июля 1942 года я дважды был на волосок от смерти, и стал верить, что должен выжить в этой войне.

Атакуют немецкие штурмовики Ю-87.

Приказ «взорвать мост на старом русле» мы не выполнили. Стальные тросы и металлические трубы-понтоны остались на месте. Но его сильно повредила вражеская авиация, взрывами бомб был снесён настил моста. Мост на новом русле реки разрушили сами фашисты. Тросы были разорваны взрывами, а бочки и фрагменты моста уплыли вниз по течению. Так или иначе, а переправа перестала существовать.

Отступление. Лето 1942 года

Наша команда, с Зелёного Острова, помогая раненым и не умеющим плавать, переправилась вплавь через новый рукав Дона. Шли в сторону Батайска, через болотистый луг, который весной, в паводок, заливался водой. Теперь луг обильно зарос травами, созревшими для сенокоса. Полевые цветы, травы, ароматный, чистейший воздух, – не надышаться! Мы отступали, в какой уж раз за войну, и нам было не до этих красот на лугу. По этому лугу, в том же направлении, шли вне строя группами и поодиночке, множество отступавших солдат. На открытом пространстве немецкие истребители расстреливали нас из пулемётов. Их авиация не только безнаказанно обстреливала нас, но и оказывала на отступающих солдат психологическое воздействие, демонстрируя свою силу и преимущество.

Мы вышли на автостраду Ростов – Армавир. Перешли ближайшую к Дону небольшую речушку Кагарлык, объявили первый привал. Меня и моего друга красноармейца Шило вызвал старший лейтенант Герасименко. Рассматривая топографическую карту, он поставил нам боевую задачу: «Пройти вдоль реки Кагарлык два километра и уничтожить там мост». Добавил, если мост деревянный, то его надо сжечь! Потом вернётесь по шоссе в станицу Кущёвка, где у нас будет ночной привал с батальонной кухней.

Мы прибыли на этот мост, спустились к реке, осмотрели всё и установили, что мост сооружён из монолитного бетона. Никаких средств и возможности его уничтожить у нас не было. Осматривая конструкцию моста с берега, увидели подъехавшую автомашину ГАЗ-АА (полуторку). Из её кабины вышел командир, капитан, а сидевшие в кузове два солдата встали, держа в руках автоматы. Командир громко скомандовал нам: «Ко мне!» Это оказался передвижной заградительный отряд НКВД, который патрулировал в прифронтовой полосе. Их задача была обнаруживать и задерживать диверсантов, дезертиров, трусов, паникёров и других нарушителей. Мы подошли ближе, поступила новая команда: «Положить оружие и подойти к машине! При попытке бежать вы будете расстреляны!» Начальник патруля увидел, что винтовки у нас немецкие, и по его лицу было видно, что мы именно те, кого надо задержать. «Предъявите ваши документы!» Подали свои красноармейские книжки, комсомольские билеты, а у меня было ещё свидетельства: о рождении и об окончании 7 классов. Документы не помогли, прозвучала команда: «Садитесь в кузов машины!» Мы отказываемся, говорим, что выполняем приказ командира и нас ждут в части. Идут угрозы применения оружия (расстрел на месте), если мы не подчинимся их приказу.

Нам помог счастливый случай. Навстречу, от станицы Должанская, следовала машина нашего батальона с продовольствием. В ней находился начальник продовольствия (начпрод) и старшина Барабан, который меня хорошо знал. Мы стали махать руками и кричать и они остановились. Объяснили обстоятельства, почему оказались вдвоём у моста, а старшина Барабан подтвердил, что мы солдаты нашей части. Так мы избежали ареста и вернулись в своё подразделение в Кущёвку.

Наутро марш нашей роты продолжился. А дня через два, на очередном привале, когда весь инженерный батальон был в сборе, политрук зачитал приказ И. В. Сталина № 227. В этом приказе, названном в войсках «Ни шагу назад», гневно осуждалась сдача Ростова-на-Дону, сообщалось, что учреждаются штрафные роты и батальоны. Будут строго караться дезертиры, трусы, паникёры и другие военные преступники. Однако главный виновный в сдаче Ростова, возникшей панике и громадных потерь на Южном фронте не понёс никакого наказания. Командующего-Семёна Михайловича Будённого, «стратега Сталинской школы побеждать», назначили командовать новым Северо-Кавказским фронтом. А Южный фронт был ликвидирован.

Больше всех, как всегда, оказался виновным солдат, и строже всего его в упомянутом «Приказе» наказали! За малейшую провинность – штрафная рота или расстрел, что означало почти одно и то же. Что касается меня, я приобрёл второй страх на войне, длившийся до самой Победы. Первый страх – это плен. Второй – штрафная рота. Но Бог миловал.

Об этом приказе уже знали местные жители. Когда мы проходили через хутора и станицы, они упрекали нас. «Куда же вы уходите, на кого нас бросаете? Как нам жить? Вам же приказали не отступать – ни шагу назад!» Тяжело было у нас на душе, в ответ мы кричали: «Ждите! Мы скоро вернёмся!»

Мы ускоренным маршем шли к предгорьям Кавказа, где можно было создать оборону. На привалах нас часто настигали немцы на бронемашинах или мотоциклах, а над головами кружили вражеские истребители. Поэтому мы шли через посевы подсолнечника, кукурузы и лесозащитные полосы. По пути вдоволь поели фруктов.

Вскоре мы достигли станции Тихорецкой и города Кропоткин, где был очередной привал. Рано утром и город, и станция подверглись жестокой бомбардировке вражеской авиации. Загорелись бензохранилища, жилые дома, завод и его продукция – подсолнечное масло. Пламя, жар от него, клубился чёрный дым, треск стоял кругом. Света не стало, наступила ночь. А мы продолжили свой марш. Теперь уже не по главной Кавказской дороге, а повернули в сторону Краснодара. В один из августовских дней нас встретила батальонная автомашина с командиром. Он приказал посадить на неё группу старшего лейтенанта Герасименко и доставить её к месту решения основной боевой задачи.

Переправа на реке Кубань

Так 10 августа 1942 года мы прибыли в станицу Пашковская, на берег реки Кубань. Там была построена переправа, которую мы должны были обслуживать и оборонять, а при необходимости и взорвать. Была она как запасная, но для Краснодара – это была основная переправа.

На войне постоянно, часто непредсказуемо, меняется обстановка, и выполнить поставленную задачу непросто. Никто не мог знать, что нас ждёт завтра. Прибыв на переправу мы сразу же окопались. По левому берегу реки Кубань проходила защитная дамба от паводковых вод. На ней вырыли стрелковые ячейки в полный рост. Закончили рытьё окопов и решили искупаться. Была в этом острая необходимость. Как ушли с Дона, более двух недель, мы не мылись, и это в пыли, на жаре, совершая длительные марши.

Зайдя в воду, сразу же обнаружили резкое отличие, особенности рек Кубани и Дона. Прежде всего, скорость течения Кубани высокая, а Дон то «тихий». Но главное – очень холодная вода, которая течёт с ледников Эльбруса. Подумал – вплавь преодолеть такую преграду даже тренированному пловцу просто немыслимо. Тем более солдату с оружием и амуницией.

Пашковская переправа была сооружена весной этого года, после стока паводковых вод. Это был 70 метровый наплавной мост деревянной конструкции. Опорами его были большие плоскодонные лодки – баркасы, на которых лежали высокие бревенчатые квадраты. Конструкцию моста в единое целое связывали балки. Сверху лежал настил из прочных брусьев. Всё сооружение ещё пахло свежим деревом и смолой. Проезжая часть – одноколейная с уклоном от правого крутого берега к более низкой дамбе на левом берегу. Высота моста в центре – четыре метра над водой. Столько же была и глубина реки. Утром 11 августа по переправе проследовала вторая рота нашего батальона, которая направилась в посёлок Горячий Ключ.

Вернулся из Краснодара наш лейтенант, командир взвода, который доставил взрывчатку, бочку нефти и копну соломы. Мы сразу же приступили к минированию моста.

Подготовить мост к подрыву и взорвать его – в спокойной обстановке дело не сложное. А осуществить подрыв во время боевых действий – задача трудная и ответственная. Произвести его надо в момент, когда наши войска уже отойдут, и совершенно невозможно дать врагу захватить мост в исправном состоянии. Очень тонкая грань – момент подрыва! Сложность действия зависит от способа, метода его исполнения. Таких способов в инженерно – сапёрной науке известно было три: электрический, дистанционно – детонирующий и огневой. Из технических средств, что мы имели, возможен был только огневой способ подрыва зарядов. Установили 16 зарядов, по 4 на каждый баркас. Два заряда внизу для разрушения баркаса и два вверху, что бы перебить несущие пролётные балки. Для подрыва назначили команду из восьми сапёров. Выбегать на подрыв к зарядам должны были четыре сапёра, ещё четыре сапёра были в резерве, на случай нашей гибели. По команде необходимо подбежать, или проползти под обстрелом, и каждому надо было поджечь по два бикфордова шнура.⁵

Итак, мы приступили к минированию моста и одновременно пропускали отступающие тыловые подразделения, обозы и гражданское население. Из боевых частей прошла только батарея 57-мм автоматических орудий, годных стрелять и по самолётам, и по танкам. Тягачами орудий были новейшие американские Виллисы. Этой техникой, которую поставили союзники, наше командование дорожило, если отводили её в тыл в первую очередь.

Закончили все работы по подготовке моста к взрыву, провели инструктаж, распределили объекты. Мне надо было поджечь запалы самой дальней опоры. Бежать придётся дальше и быстрее всех по открытому настилу моста. Старший лейтенант Герасименко вывел нас на мост и расставил каждого над своим баркасом. Затем, для надёжности поджога запалов, мы принесли по охапке соломы и полили её нефтью. Ещё заложили солому, пропитанную нефтью, по деревянным конструкциям моста. Провели две учебные тренировки по подрыву переправы. Командир сказал, что с берега нам будет оказана огневая поддержка, а бросок к своим запалам разрешил совершить без оружия. Сказал: «Быть готовыми в любую минуту выполнить Приказ».

Наступило тревожное утро 12 августа. От станицы Пашковская доносилась ружейно – пулемётная стрельба, а из Краснодара артиллерийская канонада. Неожиданно к нам прибыли средства усиления – речной катер, пропахший рыбой и нефтью. На нём прибыл капитан из штаба армии, ответственный за ликвидацию переправы, рулевой, мужчина лет под пятьдесят и юнга, подросток Петя. Ещё на борту были два бойца, расчёт противотанкового ружья, на тот случай, если на мост прорвутся немцы на бронетехнике. Катер был нужен для переправы задержавшихся, опоздавших бойцов, после уничтожения переправы. Расчёту ПТР мы уступили окоп в центре нашей оборонительной позиции на дамбе.

Примерно в полдень послышался шум моторов автомобилей, подъехавших к переправе на противоположном берегу. Стало ясно, что это пожаловали немцы, мотопехота. Их поведение было странным: вместо того, чтобы броситься к переправе и захватить её, они, спрыгнув с машин, бегом бросились в противоположную сторону к дачному посёлку. Машины развернулись и ушли. Минут через двадцать всё повторилось, вторая партия немецких солдат, покинув машины, бросилась не к переправе, а к дачному посёлку, где шёл напряжённый бой.

А один из фашистов подкатил свой пулемёт на край высокого обрыва берега, напротив наших окопов. Развернул пулемёт, встал на колени и стал поливать нас огнём из него. Мы начали стрелять по нему из винтовок, но не попадали. И тут наводчик противотанкового ружья прокричал: «Прекратите стрельбу, сейчас я его проучу!» Немец стрелял длинными очередями, не прицельно. Было видно, какой перезарядил ленту, продолжая стоять на коленях, его грудная клетка по пояс выступала над щитком пулемёта. Возможно, он был пьян – и демонстрировал своё геройство. Боец из ПТР прицелился и грянул выстрел. Вражеский пулемётчик вскочил вверх во весь рост и замертво упал на пулемёт.

И тут прозвучала команда подрывникам: «Приготовиться», а затем «Вперёд!» Мы устремились по мосту к зарядам, действовали быстро и слаженно, как было отработанно. Убитого немецкого пулемётчика никто не заменил и пулемёт молчал. Подбежали к зарядам, подожгли бикфордовы шнуры и вернулись в свои окопы без потерь. Какое то время надо было подождать взрыва моста и приказ командования будет выполнен! Никто из нас тогда не знал, что дальше произойдёт жуткая трагедия…

За нашими спинами раздался страшнейший грохот, напоминавший раскаты грома в сильную грозу. Оглянувшись назад, я увидели большой столб дыма и пыли, а над нашими головами на высоте примерно сто метров, прошелестели, вереницей чёрные предметы. Это был залп трёх гвардейских миномётов (Катюш). После залпа они моментально развернулись и покинули позицию. Через мгновение в прибрежном посёлке раздался грохот разрывов, там были фашисты, которые прибыли на автомашинах.

Из дачного посёлка, объятого пламенем пожара от разрывов реактивных снарядов (Катюш), разнеслось мощное «Ура!» Наши воины смяли заслон вражеских солдат и, с оружием наперевес, вбежали на ещё целый мост.

Мост до середины был заполнен нашими прорвавшимися солдатами, когда раздалась серия взрывов. Переправа расчленилась на секции, охваченные огнём, опоры сваливались и уходили под воду. Никто из множества наших воинов, бывших на мосту, не спасся, никто из них не достиг берега. Я не берусь описать своё состояние, когда видел весь этот ужас. Выполняя поспешный приказ нашего командования (их представителя, штабного капитана), мы взорвали своих солдат!!! Болела душа, – как будто мы их предали…

А на том берегу местами шел рукопашный бой. К уничтоженной переправе всё больше выходило наших солдат. Как им переправиться через стремительную, ледяную воду Кубани?

На их выручку отправили замаскированный ниже по течению речной катер. Моторист стоял за штурвалом, с ним был молодой лейтенант из нашей роты. Юнгу Петю оставили на берегу. Тихоходный катер не дошёл до места причаливания. Он был обстрелян фашистами, загорелся, и пылающим факелом, неуправляемый, пошёл вниз в сторону Краснодара. Лейтенант и моторист были убиты. А на подходе к взорванной переправе, рядом с горящим дачным посёлком, всё шёл бой наших частей, оставшихся в окружении. Переправы не было, но сапёрам, было приказано не оставлять позиции и не дать возможности врагу переправиться через Кубань. Однако немцы в этот день и не предпринимали никаких попыток переправиться через реку Кубань.

Ночью мы ушли с бывшей переправы и вошли в адыгейское селение, где нас ждала автомашина. Под интенсивным миномётным обстрелом этого села поехали в сторону гор по трассе Краснодар – Горячий Ключ. Вскоре в придорожной лесополосе мы соединились с жалкими остатками своего батальона, а Барабан и Бурьянов угостили нас горячим ужином. Утром продолжили марш и на второй день вошли в предгорье Кавказа правее посёлка Горячий Ключ. Нам предстояло подготовить рубеж обороны, первый на пути отступления от Ростова-на-Дону.

Бои на Кавказе

Так начался Кавказский период моего участия в войне. Он был самым трудным из всего моего пребывания на фронте, особенно в оборонительных боях, длившихся полгода. Наш инженерно-сапёрный батальон с другими частями обеспечивал оборону на протяжённом участке Джубга – Геленджик. В горах, между этими пунктами, войск для надёжной обороны было мало. На стыках наших обороняющихся частей имелись не прикрытые участки, через которые враги могли выйти к Чёрному морю и перерезать прибрежное шоссе. Вот эти бреши в обороне и должен был закрывать наш батальон. Мы делали различные сооружения и препятствия, устанавливали проволочные заграждения, минные поля и др. В горах, поросших лесом, устраивали лесные завалы, валили лес «крест-накрест», переплетали сваленные деревья колючей проволокой, ставили мины-растяжки, фугасы. Преодолеть такие препятствия схода было невозможно. Создавая их, мы постоянно маневрировали, передвигались по фронту и в глубину. На проезжих участках гор, когда удавалось, использовали автотранспорт, а на вершины взбирались только пешком. Шли мы предельно загруженные, всё приходилось тащить на себе. Тяжкие физические усилия солдата-сапёра на войне!

При этой работе мы несли потери в людях и в автотранспорте от действий вражеской авиации. Особенно нам досаждала «рама» (FW-189), так называли наши солдаты этот самолёт с двойным фюзеляжем, который использовался для разных целей. Основное его назначение было: воздушная разведка, корректировка огня артиллерии и наводка на цели своих самолётов. Кроме того, «рама» имела мощное пулемётно-пушечное вооружение и комплект небольших бомб. Поэтому, она иногда бросалась в атаку и штурмовала обнаруженные цели.

Как-то рано утром мы выехали на автомобиле ЗИС-5 по шоссе из Джубги в сторону Геленджика. Вскоре свернули вправо и въехали на подъём в горы. Начался самый неудобный и опасный участок дороги – слева обрыв в пропасть, а справа отвесная стена. Послышался рокот моторов и из-за гор вынырнула «рама». Заметив нас, она произвела разворот на боевой курс. Стало ясно, будет штурмовать нашу цель, и легко мы не отделаемся. Мы остановились, Герасименко скомандовал: «Воздух!» Мы выпрыгнули из кузова и разбежались в разные стороны. А Герасименко, водитель и ещё двое солдат укрылись под машиной. Это была роковая ошибка командира роты. Раздалась длинная очередь крупнокалиберных пулемётов, послышались крики и стоны укрывшихся под машиной. «Рама» расстреляла наш автомобиль и улетела. Два солдата были убиты, а наш командир Герасименко был тяжело ранен разрывной пулей. Ему раздробило тазобедренную кость. Разбитая автомашина ЗИС-5 горела, пришлось её столкнуть с дороги в обрыв, чтобы дать проехать встречному автомобилю Студебеккер. На него мы погрузили тяжелораненного командира с санинструктором, убитых, и ещё двух наших солдат в помощь. Отправили их в Джубгу. Оставшиеся солдаты с командиром взвода лейтенантом Шевчуком, со спасёнными техническими средствами, продолжили свой путь в заданный район.

Кормили нас плохо, с неделю солдатам не давали хлеба. Старшина Барабан собрал группу солдат и повёл нас в горы собирать подножный корм. Защита от цинги и просто для пропитания. Отошли примерно с километр и старшина Барабан прокричал: «Галушко! Ко мне!» Приказал мне вернуться в батальон и взять на кухне, у повара Бурьянова, три мешка под дикие яблоки, груши и другие плоды. И показал рукой-догонишь нас вон на той сопке. Я прибегаю на кухню и застаю поразившую меня картину «чаепития» повара Бурьянова с бывшим юнгой Петей, которого он взял себе помощником на кухню.

Они пили чай, держа в руке по большому куску хлеба с намазанным сверху слоем сливочного масла. Я попросил дать мне три мешка для сбора подножного корма. Не прерывая «чаепития-чревоугодия», повар указал на кусты и сказал: «Там, в кустах, стоит телега, в ней возьмёшь три мешка». Я подошел к армейской повозке, откинул полог и увидел, что её кузов набит доверху буханками хлеба по 600 грамм. Столько хлеба, когда мы голодали, и увиденное чревоугодие при «чаепитии» меня поразили. Я не удержался и в мешки замотал три буханки хлеба. Не считал это воровством, брал не для себя, а на всю нашу группу солдат. Нам не давали хлеба, при фронтовой норме 800 грамм в сутки на каждого солдата. Повар Бурьянов, детина двухметрового роста, отложил своё «чаепитие», подошел и сказал, что это командирский паёк⁶ – как ты смеешь его брать. Отобрал три буханки и дал мне хорошего пинка по заднему месту.

С мешками я вернулся к группе старшины Барабана. Однако до вечера мы мало что нашли съестного, а что нашли, сами и съели. Я думал, доложит ли повар Бурьянов командиру о взятых мною буханках хлеба или нет. Он сделал гораздо хуже, через головы всех командиров, доложил комиссару батальона. После ужина, который был опять без хлеба, прибежал посыльный и вызвал меня к комиссару. Подошли к большой палатке, я остался у входа, а посыльный вошёл внутрь. Затем вышел и позвал меня в палатку. Вхожу в палатку и докладываю: «Товарищ батальонный комиссар, красноармеец Галушко по Вашему приказанию прибыл!»

Палатка была большая, продолговатая, двухслойная: брезент снаружи, а внутри с тёплым ворсом, она отапливалась печкой. Стояли столы в виде буквы «Т», в центре стола сидел сам батальонный комиссар Баранов. За его спиной висела штора, закрывавшая спальное место. На столе стояло несколько телефонов.

Нос у него был с горбинкой, на петлицах гимнастёрки красовались по две шпалы. Комиссар сразу спросил, откуда родом, был ли я в оккупации⁷, кто мой отец, его возраст. Ответил: С Орловской области, Унечский район, в оккупации я не был, отец есть, 1896 года рождения.

Понял, что мой отец находится на оккупированной территории, сказал: «Наверняка у немцев служит?». Отвечаю ему: «Это исключено!». Спрашивает: «Откуда такая уверенность?». Говорю: «Он тяжело болел». (Отец умер через три месяца после начала оккупации).

Комиссар говорит мне: «Как же так, народ голодает, а ты хлеб воруешь! Таких людей, как ты, надо расстреливать! И у меня есть такие права – завтра тебя расстрелять! Пока иди, а утром я решу, что с тобой делать».

Нелегко для меня прошла ночь. Меня не расстреляли, и даже не наказали, а комиссара я больше не видел.

Шёл октябрь 1942 года, было тепло и сухо. Самыми тяжёлыми месяцами в Кавказской компании были ноябрь и декабрь. Шли непрерывные дожди, часто с грозами. Земля насквозь пропиталась влагой, начались оползни, разрушались окопы, землянки, блиндажи. Дорог не стало, продукты нам доставить не могли, и много суток мы были голодными и не могли обсушиться. Единственным спасением были костры. Вокруг них солдаты вращались, как на вертеле, пытаясь обсушиться. От костра влага с шинелей испарялась, а с противоположной стороны они продолжали поливаться дождём.

Шли бои местного значения: то мы отвоюем у немцев их позиции, то они выбьют нас. В горах основная борьба идёт за высоты, за позиции на них. Нет сплошной линии фронта, и кто захватит возвышенность, тот и контролирует местность внизу. Ухудшилось продовольственное снабжение, питание и рацион солдат. Например, долгое время мы ели манную кашу (ее где-то добыл начальник продовольствия), приготовленную на морской воде. Медики рекомендовали её во избежание цинги. Соль у нас вовсе отсутствовала и, применяя морскую воду, мы «убивали двух зайцев сразу». Море всё время штормило, поэтому в каше был морской песок и мелкие камушки. Они оседали в желудке, и ещё больше усиливали пищеварение. У солдат было полуголодное существование, и желудок мгновенно перерабатывал, что удавалось добыть и съесть. Наш подножный корм был: орехи, корни растений, хвойные шишки и др. Кроме нашей «экзотической» каши бывала, иногда, в солдатском котле и конина. Гибли лошади от обстрелов и отсутствия сена.

К концу 1942 года было замечено, что немцы как-то снизили свою боевую активность. Действовали на врагов новости об успехах Красной Армии в Сталинградском сражении. Начались разговоры, а затем и действия по подготовке к наступлению и на нашем Закавказском фронте.

У сапёров дел многократно прибавилось. Рота вела непрерывную визуальную разведку обороны немцев. Обнаруживали наблюдательные пункты и огневые точки, узлы сопротивления на отдельных сопках. Но самым сложным, ответственным и опасным для жизни была разведка, снятие обнаруженных минно-взрывных заграждений. Немцы установили множество мин – до 1200 мин на 1 км. фронта. (Из книги маршала Гречко – Битва за Кавказ). В горах враги применяли, в основном, противопехотные мины, а на дорогах и объездах устанавливали и противотанковые мины. Ещё очень важно для батальона было обеспечить безопасные маршруты движения наступающим частям. Имевшиеся дороги пришли в негодность, раскисли от дождей и проходящего транспорта. Батальону было приказано обеспечить пропуск войск, боевой техники, обозов через горы, по маршруту от Джубги до станицы Смоленская. По этому маршруту, на трудных участках, сооружали дорожные покрытия из брёвен. А уже на выходе из гор, вблизи станицы Смоленской, нашей роте приказали соорудить мост через горную реку с быстрым течением.

Переправа на горной реке

Место было узкое, оба берега крутые, подсыпка грунта для подходов к нему не требовалась. Ширина реки в этом месте была менее двадцати метров. Дно было каменистое, прочное. Глубина воды зависела от погоды. Когда было тепло и шли дожди, уровень её повышался, а в морозную погоду, становился менее метра.

Конструктором оригинального, но трудоёмкого, моста был старший лейтенант Шевчук. Мы вырубили растущие по кромке берега ольховые деревья, Пожилые сапёры срубили из них ромбовидные опоры, срубы были высотой два метра. Установили две такие опоры. Удерживая нижний ромбовидный венец из брёвен на дне реки, загружали его камнями до заполнения. Затем, поставив второй венец, заполняли его. Так, наращивая венцы из брёвен, делались обе опоры. Молодёжь, сапёры моего возраста, вытаскивали из воды камни и выносили их на берег. Если опора была рядом, то камни сразу забрасывали туда. Сапёры постарше, этими камнями заполняли срубы-опоры. На них укладывали продольные брёвна, и поперечный бревенчатый настил.

Вроде всё легко и быстро, если рассказать словами, как мы мост сооружали. Но это же было зимой, в морозном январе, а камни извлекались нами со дна реки. Первые камни брали стоя по колени в реке у берега, опуская руки в воду по самые плечи. Выбрали камни тут, и нам пришлось опускаться под воду всё глубже и глубже, по самую шею. Через каждые 15 минут такой ледяной работы, не чувствуя своего тела, мы выходили на берег к костру для обогрева. Другая группа меняла нас и заходила в воду. Так мы работали, смена за сменой, несколько световых дней, пока не загрузили камнями опоры. Мост был сооружён нами в срок из подручных материалов. Это была тяжёлая работа даже для того, сурового, военного времени.

Мы ещё не успели полностью закончить мост, как по подготовленному сапёрами маршруту подошли три английских танка. Они были невысокой проходимости и огнеопасные, так как их моторы работали на бензине. На фронте их называли «Валентинами». Танки остановились, их экипажи подошли к костру, дали нам закурить махорки (самокрутку на двоих). Поговорили о том, о сём, стали соображать, как преодолеть реку, танкисты попросили нашей помощи. Мост наш не был рассчитан на танки, максимум на вес трёхтонного автомобиля ЗИС-5. Предложили танкистам преодолеть реку вброд, выше по течению, где мы камни не выбирали. Столкнули с их пути крупные камни, чтобы они не порвали гусеницы, и танки благополучно переправились.

Немного отъехав от нас, они пошли по косогору вдоль небольшого обрыва. Два танка прошли косогор, а третий стал сползать влево, сорвался в обрыв и перевернулся вверх гусеницами. Водитель успел выключить зажигание и танк не загорелся. Мы поспешили к ним на выручку. Экипаж выбрался наружу через люк механика-водителя. Подошли экипажи двух остановившихся танков, перекачали бензин, вытащили боекомплект. Мы пытались перевернуть танк, поставить его на гусеницы. Но без специальной техники нам этого сделать не удалось, и два танка ушли (для наступления) на исходную позицию, в сторону Краснодара.

В начале февраля 1943 года наша сапёрная рота занималась полным снятием своих собственных минных полей. Делали проходы и в немецких минных полях. Чувствовалось, что в ближайшее время начнётся наступление нашей черноморской группы войск. Со стороны Моздока наступление уже шло полным ходом.

В одну из морозных ночей, при переходе роты на другой участок, объявили ночной привал. Выставили пост боевого охранения. Нарубили веток для постели, хвойных деревьев не было, и часа четыре мы мертвецки спали. Обмундирование всё сырое, в качестве одеяла часть плащ-накидки. Обут я был в английские жёлтые ботинки с разорванными носами, подвязанными телефонным проводом. Всё влажное, а портянки сохли только от тепла ног. Ещё не рассвело, скомандовали «Подъём!» и марш на новую позицию продолжился. На этом переходе я ощутил боль пальцев на левой стопе. Думал, отходят от ночного охлаждения. Боль утихла, марш продолжался, но через неделю нога болела уже сильно. Когда разулся, увидел ужасное состояние (гниение) двух первых пальцев, на большом пальце даже оголилась косточка фаланги. Не стал обуваться, попросил солдат помочь мне допрыгать до палатки санинструктора.

Санинструктором был крепкий мужчина лет тридцати, единственный представитель от медицины в батальоне. Находился он чаще всего в той роте, которая выполняла задачи в зоне боевых действий – и, таким образом, держался подальше от начальства. Оказывал помощь раненым, больным, оформлял бумаги на убитых солдат. Но прославился он больше всего не этим, а своим беспробудным пьянством. Нам, солдатам, «наркомовских» 100 грамм водки в зиму 1942–1943 гг. не давали (на Кавказском фронте), а он получал спирт для обработки ран. И вот я у него в палатке. Он осмотрел мою ногу и говорит: «Что же ты, брат, так запустил стопу, у тебя обморожение и до гангрены один шаг». Обработал рану, перевязал и сказал, что завтра отправит меня в полевой госпиталь. Оказывается, госпиталь находился недалеко, в долине, надо только было преодолеть очередной перевал.

Госпиталь

В госпиталь ППГ-5201 я поступил 21.02.1943 года. Он располагался в двух длинных бараках, без перегородок внутри. До войны в них был лагерь заключённых, которые заготовляли древесину и добывали камень в карьере. По долине протекала горная река, а бараки стояли на двухметровых сваях, от паводковых вод. Эти помещения были переполнены ранеными, которые там накапливались с осени. Невозможно их было вывезти ни на автомобилях, ни на конных повозках. Машины по раскисшим дорогам не пройдут, повозки тоже, к тому же почти всех лошадей съели из-за плохого снабжения. Каждое утро санитары выносили из бараков по несколько умерших солдат. Медикаментов, перевязочных средств, как и медперсонала, было мало.

В эти дни был освобождён город Краснодар, и появилась надежда спасти обречённых тяжелораненых. Возле речки была небольшая площадка, на которую мог садиться лёгкий самолёт ПО-2. Каждый день прилетал один такой самолёт, привозил мешок риса и медикаменты, а улетал, взяв одного тяжелораненого. Когда госпиталь был закрыт плотным туманом (это было часто), самолёт не садился, а сбрасывал мешок риса, который не всегда удавалось найти. Спасение пришло накануне 8 марта, нас выручили американские трёхосные автомашины высокой проходимости – Студебеккеры. Из Краснодара пришла их целая колонна. Я попал на первый рейс и уже к вечеру был в Краснодаре.

Разместили нас в уцелевшем здании у железнодорожного вокзала. Назавтра накормили, сделали перевязки, сообщили, что к вечеру мы будем эвакуированы в Армавир. Вечером подошли тоже американские автомашины Шевроле, но не столь проходимые. Целый авто батальон доставил на передовую снаряды с железнодорожной станции, а на обратном пути вывез раненых. Сопровождающих назначено не было, а истории болезней выдали нам на руки. Через два-три часа пути колонна остановилась, наш водитель ушел вперёд, а вернувшись, сказал, что впереди пробка и будем стоять до утра. Скорее всего, водители сильно устали и договорились остановиться на отдых, сославшись на затор. От них узнали, что через поле находится казачья станица и там можно переночевать. Ходячие, легкораненые так и сделали, ушли туда. Я не мог с ними уйти, стопа была забинтована, ботинок был привязан снаружи, и мне раскисшее поле было не преодолеть. Остался с другими ранеными в машине, и мёрзли в кузове до утра. Когда раненые вернулись, то хвалились, что их хорошо приняли и накормили варениками. А я тогда ещё и не знал, что такое вареники.

Приехали на станцию Кавказская, к грузовой железнодорожной платформе, где из вагонов солдаты выгружали ящики со снарядами. После выгрузки боеприпасов, в эти же вагоны, разместили нас, раненых. На следующий день мы прибыли в Армавир. Тяжелораненые остались у вокзала, а ходячие раненые и я с ними, пошли в ближайший госпиталь. Там нам в приёме отказали, в городе карантин, вспышка тифа, и посоветовали срочно уехать. На вокзале попали в специальный поезд (госпиталь на колёсах), который следовал из Ростова в Махачкалу. По пути следования, в Минводах и далее, раненых стали выгружать группами в расположенные там госпитали. На железнодорожной станции Хасавьюрт, с очередной партией раненых, 8 марта 1943 года, я попал в госпиталь ЭГ-1807. Размещался он в двухэтажном здании школы, где классы стали палатами для раненых. Тяжелораненых разместили на койках, остальные плотно лежали на полу. Но у каждого был комплект постельных принадлежностей, халат, тапочки, полотенце. Пусть скромное, но трёх разовое питание. Иногда шефы близлежащих колхозов угощали нас простоквашей, но без хлеба (сами не ели).

Наступила райская благодать для души и тела, истомившихся за два года войны. Отогрелся и отоспался вволю: ни стрельбы, ни разрывов, даже не верилось, что где то идут бои. А тут ещё весна пришла, всё оживает и расцветает – ЖИЗНЬ!

Такая радостная жизнь не может длиться долго, 13 мая меня выписали из госпиталя. Направили в город Невинномысск (на десять дней), в батальон выздоравливающих. Оттуда я, с большой группой солдат, опять попал в станицу Пашковская, в летние лагеря запасного полка. Так замкнулся большой круг моего фронтового пути.

Полковая школа

При распределении прибывших солдат штабисты отправили меня в полковую школу на трёхмесячную, напряжённую учёбу. По её окончании, нам должны были присвоить звание сержанта с назначением в стрелковую часть на должность командира отделения. Решил, что с тяжёлой сапёрной специальностью я распрощался.

По организационной структуре школа представляла собой учебный батальон трёх ротного состава. Командовал учебным батальоном капитан Петров, сын командующего Северо-Кавказским фронтом. В батальоне мы его видели не часто. Он больше находился в штабе фронта в Краснодаре, у отца, куда ездил на мотоцикле. Начались занятия, курсанты были молодые, уже повоевавшие на фронте. Учебная программа отвечала требованию: «Учить тому, что нужно на войне, и так, как нужно на войне». Все штатные офицеры и сержанты владели боевым опытом. По строевой и физической подготовке не обходилось без муштры. По тактической подготовке было много марш- бросков с полной выкладкой, форсированием водных преград, с занятием и оборудованием рубежей. Отрабатывались навыки боя в горно-лесистой местности. По огневой подготовке нас научили стрелять из всех видов (отечественного и трофейного) стрелкового оружия, включая ручные и станковые пулемёты. Использовали ручные и противотанковые гранаты, приёмы ближнего боя и т. д. Питание было регулярное, но по тыловым нормам, появился и «второй фронт», – так, с юмором, мы называли американскую тушёнку.

Была и политическая подготовка: беседы, доклады, политинформация. Кроме этого, в полку выступали различные военные ансамбли и фронтовые бригады, артисты разных жанров. Нас, курсантов, привлекали на судебные процессы военного трибунала по различным воинским преступлениям (трусость, дезертирство, предательство). И даже на исполнение высшей меры – расстрелов. Помнится расстрел трёх офицеров-интендантов за воровство и реализацию на рынке продовольствия (в частности, муки).

В результате такой политико-воспитательной работы мы были в курсе событий на фронте и в тылу, были убеждены в правоте нашего дела и в нашей Победе.

Ещё нам приходилось выполнять не свойственные солдатам-курсантам милицейские задачи. Через час – полтора после отбоя звучала команда: «Подъём!». Как по тревоге, мы выбегали строиться с оружием на плац. Туда уже подавались машины и везли нас в Краснодар. Там получали инструктаж от оперативных работников, и нас распределяли на группы по три человека. Старшими были солдаты внутренних войск. В глухую ночь эти группы проходили по улицам, и стучали в двери и окна частных домов. На вопрос: «Кто там?»-отвечали: «Комендатура».

Открывали неохотно и не сразу. Входили в дом, часть группы оставалась во дворе у дверей и окон. Был приказ стрелять на поражение при попытках убежать. Проверяли домовую книгу, паспорта и прописку, заглядывали под кровати, кладовки, подвалы, чердаки – осматривали всё. Так мы задерживали дезертиров, уголовников, уклонявшихся от призыва в армию и всех подозрительных.

Одна из групп нашей роты, делая через 3–4 недели повторный обход, обнаружила, такую же обстановку, как и в прошлый раз: в гробу лежал покойник, над ним горела лампадка, у гроба сидела старуха в траурном одеянии, а остальные спали не раздеваясь. Ясное дело, «покойника» толкнули под ребро, с перепугу он засмеялся и вскочил как ошпаренный. Оказался «покойник» дезертиром.

Было ещё памятное событие, участие моей роты в похоронах по высшему военному ритуалу – члена военного совета Северо-Кавказского фронта, бывшего секретаря Днепропетровского обкома ВКП(б) Украины. Умер он своей смертью и был похоронен в Краснодаре. Рота промаршировала в траурном эскорте перед трибуной с высоким командованием, а в самый пик ритуала произвела трёхкратный ружейный залп из винтовок. В заключение, вместо поминальной трапезы, мы совершили шестикилометровый марш-бросок в станицу Пашковскую.

Очень запомнилось мне, как отмечалась юбилейная дата запасного полка. По этому поводу состоялось торжественное построение и парад.

На это мероприятие прибыл командующий Северо Кавказским фронтом генерал-полковник Петров Иван Ефимович. Самолёт ПО-2 с ним на борту приземлился на плацу, прямо перед строем полка. Оркестр сыграл «Встречный марш», командир полка отдал рапорт. После этого они обнялись. Командующий поздоровался с полком, в ответ раздалось, тысячекратное приветствие солдат: «Здравия желаем!». Вместе они поднялись на трибуну, ею послужил устланный кумачом кузов автомобиля.

Командующий произнёс пламенно-патриотическую речь, в ней мне запомнились слова: «Товарищи солдаты, доблестные воины! Сколько же можно терпеть, что эти вшивые румыны насилуют наших прелестных кубанских казачек!». Призвал нас проявлять мужество в боях и разбить всю фашистскую нечисть.

Далее прошла церемония награждения, которая вызвала удивление и восторг воинов. Ничего подобного ни один из командующих фронтами не делал. Первыми наградил ветеранов – участников Первой Мировой войны.⁸ Был награждён орденом Боевого Красного Знамени наш командир полка, полковник П. Н. Кицук. Командующий сказал: «С ним я воевал в Первую Мировую войну. Потом в Гражданскую, и на этой войне мы вместе». Затем объявил: «Выйти из строя участникам Первой Мировой войны!». Таких нашлось с десяток пожилых солдат, в основном ездовые, повара, каптенармусы и др. Им вручил ордена Красной Звезды.

По Великой Отечественной войне объявил: «Кто пять и более раз ранен и не имеет наград, выйти из строя!» Два года уже идёт жестокая война и такие израненные солдаты нашлись. Тоже были награждены орденами. Пожелал успехов и с этого же плаца улетел на самолёте ПО-2.

И. Е. Петров смелый, мужественный, честный генерал, единственный Командующий фронтами, кто не был удостоен маршальского звания, а званием Героя Советского Союза был награждён только в 1956 году, к 60-летию своего рождения. В 1941 году, он возглавлял героическую оборону Одессы, затем, 250 дней, героическую оборону Севастополя. Командовал Северо Кавказским фронтом, затем 4-м Украинским.

А я, всё ещё курсант, продолжаю овладевать военной наукой, действиями в масштабе взвода в различных условиях войны. В центре внимания нашей учёбы тема – «наступление». В конце июля 1943 года закончилось наше обучение, провели зачёты по военной подготовке. Специальным приказом командира полка, курсантам присвоили звание «сержант». В процессе учёбы нам не раз говорили крылатую фразу бывшего наркома обороны Ворошилова: «Красной Армией командую я, нарком, и сержант – командир отделения, а все остальные инстанции только передают мои приказы и распоряжения для их исполнения».

В эти дни во всю мощь гремела Курская битва, и мы, младшие командиры, полагали, что наше место там. Но нас отправили в войска нашего Северо Кавказского фронта, на так называемую «Голубую линию» (на Таманский полуостров). Там шли упорные бои – немцы никак не хотели оставлять Новороссийск, Анапу, Темрюк.

При распределении меня неожиданно вызвали к начальнику штаба батальона, там был и командир нашей учебной роты. Стали расспрашивать меня, как настроение, где хотел бы продолжить службу? Ответил: «На фронте, на передовой, как все». Нас, сержантов, отправляли с маршевыми ротами и ни с кем подобных бесед не вели. Мне эта беседа показалась странной. И тут выяснилось: мне предложили остаться в штате учебного батальона, на должности инструктора, командира отделения. Я стал отнекиваться, было чувство, что, как бы увиливаю от фронта и от передовой. Однако меня убедили, что это предложение большое доверие и честь для меня. Из всего выпуска, единственного из 300 сержантов, меня выбрали. Ещё добавили, если я подготовлю для фронта два выпуска сержантов, то мне присвоят офицерское звание младшего лейтенанта. Состоялся приказ и с 5 августа начались мои занятия с новым набором курсантов.

Курсанты моего отделения были обстрелянные, повоевавшие солдаты с боевым опытом. В основном они были моими ровесниками или немного моложе, с образованием 5–7 классов. Русские и украинцы, уроженцы Дона и Кубани. Отношения с ними установились доверительные, хорошие, кроме одного курсанта. Это был армянин из Ростова Окопов Акоп, 1925 года рождения, но выглядел старше, возможно он уклонялся или откупался от призыва. Попал в армию, но от передовой уклонился, по болезни попал в госпиталь, затем к нам в полковую школу и в моё отделение. Полный сачок и лентяй, никакая работа с ним не приносила результата: его наказывал и я, и взводный, и ротный командиры, а толку никакого. Так и отправили его в маршевую роту рядовым. Остальные курсанты хорошо учились, соблюдали дисциплину и порядок.

Шла вторая половина сентября, полк из лагерей возвратился на зимние квартиры в город Краснодар. Учебный батальон был размещён в казармах, в лучших условиях, чем другие подразделения полка. Сержантов, командиров отделений, зам. командиров взводов поместили в отдельной, просторной, хорошей комнате. Смотрел я на все эти блага и думал: «Неужели в таком блаженстве я проведу всю зиму?» И страшным кошмаром вспоминал прошлую зиму в горах Кавказа. Не зря я сомневался – заболел малярией и 21.09.1943 года оказался в госпитале. Там прошёл первый цикл лечения – акрихином. Через восемь дней меня временно, на четыре дня, до второго цикла лечения, выписали из госпиталя. Мог бы вернуться в свой учебный батальон и продолжить службу. Но я предпочёл вернуться на фронт.

Судьба быть сапёром

Я спрятал свою справку из госпиталя и был включён в маршевую роту, направляющуюся на фронт. В эти дни на нашем Северо Кавказском фронте шло большое и успешное наступление. 16.09.1943 года был освобождён Новороссийск. Вскоре должно было закончиться освобождение Таманского полуострова. Наши войска остро нуждались в пополнении. Был установлен такой обычай – накануне отправки маршевых рот давался большой концерт ансамбля песни и пляски. Хор исполнил песни «Священная война», «Ой Днипро, Днипро», «Вася Василёк», «Соловьи» и другие. Сатиру на Гитлера и его сатрапов – «Часы пока идут». Когда уходили за ворота военного городка, духовой оркестр исполнил берущее за душу «Прощание славянки». Маршевая рота 300 штыков, и я в её составе, форсированным маршем следовала на передовую. В новом обмундировании, с 3-х дневным сухим пайком, с новым котелком, фляжкой на поясе. По дорогам было интенсивное движение военной техники, и наша колонна шла по обочине, а населённые пункты проходили обязательно строем.

На второй день пешего пути объявили пункт очередного ночного привала, и номер полевой почты воинской части, в которую мы следовали. Такая информация дала возможность частично использовать попутный транспорт. Мы должны были прибыть в район города Темрюк, но потом место дислокации военной части оказалась железнодорожная станция Крымская. Там же была одноимённая казачья станица Крымская. Прибыв на станцию к вечеру, мы решили искать полевую почту утром. Переночевали в скверике разбитой железнодорожной станции.

Утром разыскали полевую почту при штабе дивизии. Нашу группу отправили в строевой отдел штаба, отметили в списках, велели выйти и подождать нужного командира. Вскоре нас позвали и распределили по воинским частям. Ко мне обратился командир с вопросом: «Ну, а тебя, сержант, куда?» В стрелковый полк, говорю, месяц назад окончил полковую школу и готов командовать стрелковым отделением.

Нет, брат, говорит мне командир – вот у меня лежит заявка сапёрного батальона, я давно не могу её исполнить. Там почти не осталось сержантов – «пойдёшь туда!» Я же не сапёр, толком не знаю, что это такое, пытался отказаться от назначения. В ответ выслушал: «Ничего, там научат, тем более дивизию вывели в резерв, на пополнение, вот и станешь сапёром».

Вот так, зарекался я быть сапёром, даже получил другую военную специальность, – но не вышло. Такого не должно было быть! И опять я сапёр! Разве это не судьба? Так я оказался в 119 отдельном сапёрном батальоне, в дивизии, которой только что присвоили звание гвардейской, за её заслуги в обороне и освобождении Кавказа. Она была переименована в 128 Гвардейскую Туркестанскую горно-стрелковую дивизию.

Определён был в первую роту и назначен на должность командира сапёрного отделения. Ротой командовал старший лейтенант Песочинский, еврей по национальности, добрейший и душевный человек. А моим взводом командовал лейтенант Васильев. Во всей роте был только один сержант по фамилии Крючко, кубанский казак, лет так под сорок, опытный сапёр, шутник и балагур.

Раз я опять сапёр, то вынужден был признаться командиру роты, что являюсь опытным сапёром, чему он очень обрадовался. Расспросил, где и какие задачи выполнял в 174 отдельном инженерном батальоне. Стало известно, что части дивизии эшелонами перевезут на новое место. А куда – военная тайна, так было принято в Красной Армии: конспирация и дезинформация. К этому времени завершилась Курская битва и разворачивалась битва за Днепр. Стали гадать, может туда?! Но, вряд ли, ведь дивизия горно-стрелковая, а там равнина и Украинские степи.

На второй день погрузились в несколько эшелонов и поехали. Миновали Краснодар, станцию Кавказскую, но на Ростов не повернули. Значит, решили – едем не на фронт. Следуем дальше в восточном направлении и долгая стоянка в Армавире. Затем поехали в южном направлении по дороге на Туапсе. «Знатоки» сразу определили, что дивизию возвращают в Иран. Там она находилась с 1940 года. А когда немцы пёрли на Кавказ, и была реальная угроза захвата Баку, дивизию срочно доставили из Ирана на Терек, к Моздоку. Откуда началось её успешное наступление до Темрюка. Но эшелоны, миновав станцию Белореченскую, остановились на следующем полустанке. Последовала команда на выгрузку. Недалеко Горячий Ключ, Джубга, Майкоп, хорошо знакомые мне горы и долины, где годом раньше, хлебнули мы лиха.

После больших потерь дивизия должна была укомплектоваться личным составом, техникой, специальным оборудованием, отработать боевую выучку и подготовиться к новым боям. Пришло пополнение и в наш сапёрный батальон, в основном это были вылечившиеся раненые из госпиталей. Сапёров среди них оказалось мало, и нужно было готовить их с нуля. Моё отделение пополнили до десяти солдат. Только трое солдат в моём отделении были обучены сапёрному делу. Это Убогий и Яремко, призванные в Армию полевым военкоматом в Ставрополье. И Киреев, призванный ещё до войны, который был с дивизией в Иране. Было в отделении и несколько солдат старших возрастов: Баркалов 1894 г. р., участник Первой Мировой войны, Рыбченко 1898 г. р., Лопатин 1900 г. р., мордвин Фёдоров 1903 г. р.

Началось обучение сапёрному делу. Занимались ещё и строевой подготовкой, ведь предстояло вручение дивизии гвардейского Знамени. Для этого существовал воинский ритуал, завершающий прохождением торжественным маршем перед высоким начальством и развёрнутым гвардейским Знаменем. Особые хлопоты доставлял рядовой Фёдоров – так и не смог овладеть искусством ходить строевым шагом и делать повороты. Он не симулировал, был человеком честным, тружеником и абсолютно неграмотным. Даже винтовку свою с трудом разобрать мог, а вот собрать – ну никак. Зато не было ему равных солдат в земляной работе с лопатой. Окоп в полный рост выкапывал в один миг, и делал ещё нишу, подкоп в сторону, куда не залетали осколки. В такой нише и нашла его смерть в 1944 году, уже в Прикарпатье. Немцы бомбили передний край и одна, двухкилограммовая бомба угодила прямо в его окоп. Ниша не помогла. Судьба! – На войне от неё не скроешься.

Вернёмся опять на Кавказ, в Адыгею, к реке Белая. Прошел праздник в дивизии, настали будни боевой учёбы. А учились мы только тому, что требовалось на войне. Еженедельно марш-бросок с полной выкладкой по пересечённой местности с преодолением горного перевала в составе всех частей дивизии. Генерал на «Виллисе» впереди, вся дивизия, поротно, за ним. В остальные дни недели отрабатывали действия в наступательном бою, в составе взводов и рот. Прошел месяц напряжённой боевой подготовки и все части и подразделения дивизии приобрели необходимую выучку и боеспособность.

На фронт

В первый день октября 1943 года трубач проиграл «Большой сбор». Мы собрали свои солдатские пожитки, погрузили возимое имущество в машины и ускоренным маршем пошли на станцию Белореченскую. Туда уже были поданы эшелоны под погрузку. В эту же ночь застучали колёса – на фронт! На этот раз долго размышлять не пришлось, проехали Армавир, повернули на Краснодар. Ясно, следуем на Таманский полуостров и будем форсировать Керченский пролив в Крым. А там горы по всему южному побережью, и не зря наш генерал Колдубов устраивал марш-броски по горам и перевалам.

Днём подолгу стояли на станциях, а паровоз цепляли к хвосту эшелона, чтобы немецкая воздушная разведка считала – поезд идёт на восток. Днём из вагонов солдатам выходить запрещалось. Готовилась большая операция. Применялась максимальная маскировка, скрытность, а с наступления темноты эшелонам давалась «зелёная улица». Проехали Краснодар, Крымскую, и на станции Варениковской мы выгрузились. Дальше железная дорога ещё не была восстановлена. Рассредоточились, в целях маскировки, по кустам и камышовым зарослям в пойме реки Кубань. С наступлением вечера совершили марш-бросок на Темрюк. Миновав его, оказались в открытой, солончаковой степи, поросшей бурьяном, и перекати поле. До рассвета нас накормили горячей кашей и приказали весь день лежать, без перемещений.

На западном горизонте хорошо просматривались очертания Керченского полуострова. В голове тревожные мысли, – какая встреча ждёт нас там при десантировании? Всё началось в ночь на 4 ноября 1943 года. Шло освобождение оккупированной территории и стало актуально к великим датам и праздникам доложить Родине, партии, и её вождю об успехах на фронте. За это стремление «доложить», к наступающей дате, за такую поспешность партийного аппарата, часто расплачивались солдатскими жизнями. Несколькими днями раньше было доложено об освобождении Киева. Теперь предстоит форсировать Керченский пролив и высадить десант в Крым. В канун 26 годовщины Октября, это событие было очень значимое.

С наступлением темноты наши подразделения подтянули к основанию косы Чушка, глубоко вклинившейся узкой полосой в Керченский пролив. Несколько левее располагался мыс Тузла. Эти два пункта были наиболее близки к Крымскому берегу. На них была сосредоточена артиллерия, сооружены временные причалы, с которых мелким судам предстояло взять на борт десантников. Более крупные суда загружались в Новороссийске, Анапе, Тамани. Кроме частей нашей дивизии прибыли и другие войска. Командир роты собрал командиров взводов и всех сержантов и сообщил, что наша дивизия будет форсировать пролив вторым рейсом. Что будет, примерно, на исходе ночи.

И тут всё вокруг загремело и загрохотало. Начались громовые раскаты артподготовки, залпы многих сотен орудий и миномётов. Сплошные блики разрывов на Крымском берегу вселяли надежду, что десант будет удачным. Через час артподготовка прекратилась – значит, наш десант достиг берега. В наступившей тишине стали слышны пулемётные и автоматные очереди. Десантники вступили в бой на том берегу пролива. Артиллерия опять заговорила, но уже реже, по целям, передаваемым корректировщиками огня. Пройдёт час, полтора и наступит наш черёд. Стали проверять снаряжение и экипировку. На душе было тревожно от того, что нас ожидало, но в большей степени от состояния моря. Ещё вечером стал усиливаться ветер, а за полночь разыгрался и всё усиливался шторм. Командование Отдельной Приморской армии (командарм И. Е. Петров) приняли решение десантирование прекратить. Суда за нами не пришли, они укрылись от шторма в лиманах у Тамани. Мы на рассвете ушли с причалов на исходные позиции.

Освобождение Крыма

Только через двое суток в ночь с 5 на 6 ноября, море успокоилось, и пришел наш черёд переброски на Керченский полуостров. Посадка на суда осуществлялась в центре косы Чушка. До Крымского берега было рукой подать. Суда были не военные, а всё что могло держаться на воде и как то плыть. Нашей роте достался небольшой деревянный катер (мотобот) пропахший нефтью и рыбой. Была на нём каюта и подсобные помещения, в которые мы натолкались «под завязку».

Меня, с отделением, разместили на палубе. Солдаты были с винтовками Мосина, а я с автоматом ППШ. Кроме боекомплекта каждому молодому солдату я вручил по две цинковые коробки с патронами, а пожилым солдатам, в заплечные мешки – по чурбаку сухого дерева. На вопрос: «Зачем?». Ответил – чтобы Ларионову (повару батальона), было на чём сварить кашу. А на самом деле, если мотобот затонет от попадания снаряда, подорвётся на плавающей мине, или мы не сможем подойти близко к берегу, тогда эти чурбаки сыграют роль поплавков. Помогут спасти жизнь. Солдаты, которые не видели раньше море, а некоторые не умели плавать, и так испытывали нервное напряжение, и я не хотел добавлять им страха.

Однако высадка прошла очень благополучно. Ночь была тёмная, небо закрывали облака, и немцы не обнаружили приближение наших плавательных средств. Да и берег, местами до километра, был уже занят нашим десантом. А с горы Митридат ночью они ничего видеть не могли. При подходе к берегу один моряк из команды катера длинным шестом со ступенек носового трапа измерял глубину. И в нужный момент подал команду: «Стоп!». Началась высадка по взводам и отделениям. Сначала из внутренних помещений, затем солдат прикрытия с палубы, готовых, если понадобиться, открыть огонь. Пришла очередь и моего отделения. Я первым спустился по трапу, спрыгнул с него и оказался по грудь в воде. Дно было прочное и каменистое. Поддерживал каждого из своих пожилых солдат, пропустил всё своё отделение и вышел через 25–30 метров на берег. Прошли вперёд и вправо метров на 300 вдоль берега. Прозвучала команда: «Раздеться и выжать намокшую одежду и портянки. Потом, мы вышли по оврагу на открытое место, и там нам приказали окопаться. С этого момента и началось моё участие в освобождение Крыма. На его освобождение потребовалось полгода ожесточённых, кровопролитных боёв.

В первые дни нашей высадки немцы нас не очень активно атаковали. Это было связано с тем, что был высажен и второй десант морской пехоты Таманской гвардейской дивизии. Западнее Керчи, в районе морского порта, они захватили плацдарм, но успеха в его расширении не достигли. Однако создавали большую опасность и немцы направляли все силы, чтобы сбросить этот десант в море. Это благоприятствовало успеху нашего десанта в расширении захваченного плацдарма. Мы овладели большой территорией Керченского металлургического комбината имени Войкова. Так наш десант стал основным. Из второго десанта, с боем, прорвалась к нам, только меньшая часть бойцов.

По мере расширения Керченского плацдарма, работы нам, сапёрам, всё прибавлялось. Необходимо обезопасить стрелковые части и специальные подразделения от множества мин, различных минно-взрывных заграждений, собрать и уничтожить разбросанные и неразорвавшиеся авиабомбы и снаряды, извлечь фугасы и мины вдоль всего Керченского плацдарма (а это 41 км.). Кроме того, подготовить командные и наблюдательные пункты (основные и запасные) для командира дивизии, а для его штаба – блиндажи и землянки. А материалов то нет, плацдарм безлесный. Выручали сохранившиеся к этому времени жалкие остатки конструкций завода имени Войкова: покорёженный металл различных профилей и кровельное железо. Это была уже третья битва за оборону и освобождения Крыма: 1941, 1942, и теперь 1943 гг. Все работы производились ночью, днём нам не давала работать вражеская авиация и артиллерия. Были у нас сапёров и потери личного состава, убитые и раненые.

Однажды нашему взводу, в составе двух отделений, было приказано тщательно обследовать, обнаружить, извлечь и уничтожить мины и фугасы на площади 300 на 100 метров вдоль берега. Значительная часть этой полосы, на толщину примерно 30 сантиметров, была покрыта камнем, голышами-окатышами, уплотнёнными набегавшими волнами. Было понятно: мы готовили удобную площадку для выгрузки на плацдарм тяжёлой техники

Вооружение сапёра для разминирования – миноискатель и щуп. Первый подаёт в наушники звуковой сигнал на металлические предметы. По сигналам миноискателя откапываем: куски ржавого металла, осколки снарядов и авиабомб, прострелянные каски, детали оружия, и всё это не глубже 50 сантиметров от поверхности. Им хорошо работать, когда нет грохота артиллерии, разрывов снарядов, мин и ружейно-пулемётной трескотни. А щуп был плохим помощником, так как не прокалывал голыши-окатыши. Всё обследовали, ничего взрывоопасного на обследуемой площадке не обнаружили. Так и доложили командованию – приказ выполнен!

Ранним утром, когда рота уже завтракала, появился взволнованный командир роты Песочинский, приказал нашему взводу через пять минут построиться и прибыть на разминированную площадку. Вскоре мы оказались там и увидели жуткую, и очень обидную для сапёров, картину. В десяти метрах от берега в самом центре площадки стояла, накренившись на правый борт, любимая всеми, Катюша, израненная и искалеченная. Ночью она подорвалась на мощном фугасе, наехав на него правым передним колесом. Никого из её боевого расчёта рядом с ней не было, ни живых, ни мёртвых. Отсутствовал и боекомплект.

Нам поставили задачу: провести тщательную проверку места происшествия и найти причину подрыва. К решению этой задачи были подключены опытные офицеры батальона, инженерная служба дивизии и более высокие инстанции. Было решено снять весь слой голышей-окатышей на всей длине площадки по линии подрыва фугаса. А грунт под ним прослушать миноискателем и прощупать щупом. Сапёрный щуп – длиной полтора метра, имел бамбуковую или деревянную рукоять. Он, как и малая сапёрная лопатка, очень хорош был и в рукопашном бою.

Вскоре последовал результат – щупом был обнаружен твёрдый деревянный предмет, диаметром около двадцати сантиметров. Откопали песок глубже, одели, затянули петлю и вытащили деревянный чурбак. Очистили воронку на всю глубину и обнаружили крупнокалиберный артиллерийский снаряд и ещё две противотанковые мины. На взрыватель одной из них, служившей детонатором, и опирался деревянный чурбак. Ну а дальше было уже проще, действуя тем же методом, мы извлекли десять таких фугасов.

Никого из сапёров не привлекли к ответственности за происшествие, а мы этого ожидали. Наверное, учли, что немцы применили новый и хитрый способ минирования: наш миноискатель не обнаруживал заряды на такой глубине, а щуп не проходил через слой камней.

Что касается Катюш (Б – 13), то на Керченский плацдарм они так и не поступили, и такое решение было правильным. Реактивный миномёт (Катюша), оружие не только эффективное, а и очень маневренное. Таких условий на плацдарме не было.

Я был комсоргом роты и кандидатом в члены ВКП(б). Оживил и организовал комсомольскую работу в роте, что и было замечено. Замполит батальона Родников и парторг Поштарук побеседовали со мной и сделали предложение занять штатную должность комсорга батальона. Пообещали перспективу присвоения офицерского звания младший лейтенант. Второй уже раз мне светил такой «карьерный» рост. В итоге я согласился. Начальник вещевого склада выдал мне офицерскую полевую сумку из кирзового материала и пообещал вскоре выдать сапоги. А пока я, в истоптанных английских ботинках и выцветших от морской соли белых обмотках, стал заниматься комсомольской работой в батальоне. Оформлял приём в комсомол, рекомендации в партию, всё время проводил в массе сапёров, вёл партийно-политическую работу.

Всё шло нормально и успешно, но не долго, менее двух месяцев. Не получил не только звания младший лейтенант, но и обещанных сапог. Всё тот же Родников сообщил мне, что моя должность в батальоне сокращается. А я рекомендован помощником командира взвода инженерной разведки. В роте Песочинского создается такой взвод. Ответил по Уставу: Спасибо за доверие. Разрешите идти».

Доложил командиру роты Песочинскому о своем прибытии. Он был доволен моим возвращением, знал меня как надёжного сержанта. Я был назначен пом. ком. взвода и одновременно командиром первого отделения.

ОТДЕЛЕНИЕ САПЁРОВ – РАЗВЕДЧИКОВ. Сейчас я построю и представлю Вам своё отделение сапёров-разведчиков. Февраль 1944 года, в моей памяти, все они стоят перед глазами, и ещё живы, здоровы, и полны надежды, дойти до Великой Победы. Вот они, сапёры-гвардейцы:

– Ефрейтор Колесников Иван, мой заместитель, 1925 г.р., уроженец Ростовской области. Подорвался на трёхъярусной противотанковой мине-фугасе 12 декабря 1944 года, в Чехословакии у города Кошице, когда в слякотную, тёмную ночь разминировал проходы на минном поле.

– Ефрейтор Тарасов Тихон, 1917 г.р., надёжный и безупречный воин. Дошел до Победы.

– Рядовой Убогий Михаил, 1925 г.р., из Ставрополья. Боевой путь: Кавказ, Кубань, Крым, Карпаты, Закарпатье, Чехословакия. «Родился в рубашке» – не имел ни единого ранения. Стал полным кавалером всех трёх степеней ордена Славы, участник парада Победы в Москве 24 июня 1945 года.

– Рядовой Турсунбаев, 1924 г.р. Казах, честный и исполнительный воин, подорвался в апреле 1944 года на противопехотной осколочной мине в одном из скверов города Ялта, где и похоронен.

– Рядовой Диденко Владимир, 1925 г.р., уроженец г. Прохладный на Ставрополье. Сапёром стал после ранения кисти в стрелковом полку, что ограничивало владение стрелковым оружием. Погиб 11 мая 1944 года на мысе Херсонес.

– Рядовой Филатов Юрий, 1925 г.р., бывший стрелок, хорошо овладел сапёрным делом, смел и решителен. Погиб 11 мая 1944 года на мысе Херсонес.

– Рядовой Киреев Михаил, 1921 г.р., родился в Киргизии, прекрасный сапёр. Погиб 11 мая 1944 года на мысе Херсонес.

– Рядовой Пономарев Николай, 1926 г.р., из Казахстана. Добросовестный, смелый и решительный воин. Дошел до Победы.

– Рядовой Бондарь Иван Иванович, 1925 г.р., способен выполнять любые задачи, верный воин. Убыл из отделения по ранению в октябре 1944 года, дальнейшая его судьба неизвестна.

– Рядовой Березин Дмитрий, 1925 г.р., хороший сапёр, способный выполнять любые задачи, верный воин. Убыл по ранению в октябре 1944 года, дальнейшая его судьба неизвестна.

Вот таков был первый состав моего отделения во взводе инженерной разведки. Все они были награждены медалями «За отвагу» и орденами Красная Звезда. Меня и рядового Диденко (посмертно), наградили орденом Отечественной войны.

В феврале бои на Керченском полуострове приняли ожесточённый характер. Наши войска затрачивали много сил, чтобы прорвать оборону немцев и выйти вглубь Крыма, но этого сделать не удавалось. Несмотря на большие потери, немцы цепко держались за Крым.

В эти дни прошла молва, что к нам на фронт прибыл представитель Ставки маршал Ворошилов. В его свите был генерал Ерёменко, которого он своим приказом назначил командовать Отдельной Приморской Армией вместо генерала Петрова.

НА НАБЛЮДАТЕЛЬНОМ ПУНКТЕ. В марте 1944 года мне пришлось выполнять несвойственную для сапёра задачу. Командир роты Песочинский направил меня на две недели в распоряжение начальника разведки дивизии. Меня принял его заместитель в звании капитана. Он проверил, как я могу читать и пользоваться топографическими картами. Владел я этими навыками хорошо, о чём знал мой командир роты, который меня и порекомендовал. Капитан развернул передо мной карту, и я рассказал по ней, где, в каком квадрате расположены возвышенности и впадины, ручьи и тропы, строения, посадки и т. д. Капитан остался доволен, дал мне стереотрубу и показал как ею пользоваться. Объявил своё решение, приказ: «Будешь сержант дежурить в светлое время суток, на запасном наблюдательном пункте командира дивизии. И всё, что заметишь у немцев, особенно перемещение людей и транспортных средств, будешь записывать в этот журнал». Протянул мне журнал и добавил, что бы приходил к нему с наступлением темноты и докладывал свои наблюдения. «Слушаюсь, товарищ капитан!» ответил я и отправился выполнять приказ.

Управление боем командир дивизии осуществляет из командного пункта. Их должно быть не менее двух-основной и запасной. Кроме КП, важную роль в бою выполняют и НП – наблюдательные пункты. В полосе боевых действий дивизии их может быть несколько. Золотое правило командира любого ранга в бою знать, где противник и что он делает. Вот один из таких наблюдательных пунктов и был определён мне. Это был окоп размером 1,5 на 1 метр на возвышенности обрыва, с перекрытием сверху брёвнами и амбразурой для наблюдения. Он был хорошо замаскирован от взоров противника и соединён с ходом сообщения.

Интересно было наблюдать за фрицами в стереотрубу через амбразуру. Было хорошо видно на два километра, занятой врагом территории: дорога, повозки, машины, немецкие солдаты. Вечером я сжурналом шёл в штаб. Капитан просматривал журнал, задавал вопросы, давал советы и записывал те данные, которые его интересовали.

Из штаба, я шел в свой батальон и ужинал. На фронте было двухразовое питание: на рассвете и вечером в сумерки. Затем встречался и беседовал с ефрейтором Колесниковым, который командовал моим отделением, пока я отсутствовал. На ночь я отправлялся в катакомбы, о которых надо сказать особо.

Северо-Восточнее Керчи на значительной площади образовался веками спрессованный, 5–6 метровый слой ракушечника, который легко выпиливался блоками и использовался как строительный материал. От разработки его образовались многокилометровые туннели в различных направлениях. Эти туннели представляли собой целый подземный город.

Ночью там кипела солдатская жизнь тыловых и резервных подразделений, свободных от службы солдат из близлежащих окопов. Выступали артисты, демонстрировались кинофильмы. Мне довелось слушать в катакомбах академический хор Армении, ансамбли фронтовых бригад. Однако кухни завозить туда не разрешали из-за опасности задымления.

Там в 1941–1942 годах погибли тысячи наших воинов от голода и газов, которыми немцы «выкуривали» их из подземелья.

Время моего нахождения на наблюдательном пункте пробежало незаметно. Настал день, когда мне сказали: «Спасибо за службу! Возвращайтесь в свой батальон».

НА НЕЙТРАЛЬНОЙ ПОЛОСЕ. На плацдарме март, весна, стало тепло, и ожила, зеленела исковерканная снарядами природа. Она пробуждалась и мы чувствовали, что скоро пойдём вперёд освобождать от врагов нашу землю. Усилилась работа сапёров по разминированию известных минных полей и разведка новых.

Я приступил к исполнению своих прямых обязанностей командира отделения во взводе инженерной разведки. Командир роты Песочинский показал на карте, и дал мне задачу взять под наблюдение один из участков обороны горно-стрелкового полка. Приказал тщательно его изучить, наметить ориентиры, подготовить моё отделение и через сутки произвести разведку этого участка. Добавил, что в этой вылазке он лично примет участие. Есть сведения, что у немцев на противотанковых минах появился новый взрыватель. Необходимо добыть для изучения взрыватель новой конструкции.

Осмотрев указанный мне участок, я убедился, что для немцев он находится на танкоопасном направлении. Здесь не было препятствий для наших танков: рвов и оврагов, заболоченных мест, крупных камней и т. д. Минное поле так и просится на это место, наверняка, немцы установят там противотанковые мины. Наметил несколько ориентиров и место, где разместится группа прикрытия, а с ней и командир роты.

Когда в назначенное время мы вылезли из окопов пехотинцев и поползли от нашего переднего края вглубь нейтральной полосы, то заметили, что немцы уже несколько минут не освещают свой передний край. Обычно их часовые-наблюдатели методично освещают ракетами нейтральную полосу перед своими окопами, а тут полнейшая темнота. Мы проползли ещё несколько метров вперёд. Я в центре группы, Пономарев и Бондарь слева, Колесников и Диденко справа. Турсунбаев, Филатов, Убогий вместе с Песочинским остановились сзади, в качестве группы прикрытия.

В темноте нам удалось заметить немецких сапёров, которые устанавливали мины перед своими окопами. Автоматы в наших руках в положении «на изготовку», но огня открывать нельзя, только в крайнем случае, если обнаружат. У нас была совсем другая задача.

Ждём. Тишина. Ночь тёмная, но силуэты немцев просматриваются. Когда они закончили минирование и удалились, мы быстро поползли вперёд к их минному полю. Хотя немецкие минёры замаскировали и утрамбовали сапёрными лопатками места установок мин, мы их легко обнаружили с помощью щупов. Ещё и свежевскопанная земля выдавала места минирования. Каждый выкрутил один, два взрывателя, а Колесников ещё прихватил с собой и противотанковую мину. Мы быстро вернулись в наши окопы и почти сразу стали взлетать немецкие осветительные ракеты. Поиск, разминирование и добыча образцов новых взрывателей прошли успешно. Когда изучили эти новые взрыватели, поняли, что они были значительно совершенней тех, которые применялись раньше.

Прежний взрыватель приводился в действие от нажатия на него гусеницы танка, колеса автомобиля или копыта лошади. Новый, более совершенный взрыватель, срабатывал ещё от вибраций моторов, выхлопных газов и пр. Полученные сведения о них, нам сапёрам, очень пригодились, так как при минировании мы часто использовали не свои, а трофейные мины.

Наступило 11 апреля. Обстановка на передовой была обычная. Когда наступил вечер противник начал массированный артиллерийский и миномётный обстрел всего нашего плацдарма. Примерно в полночь всё стихло и установилась абсолютная тишина. Наступило самое благоприятное время поспать. Часовые заметили необычное поведение немцев: ими не выпущено ни одной осветительной ракеты, и не было ни единого выстрела с их стороны. Добудились до командиров, те обратились к старшим по чину, и родилось «мудрое» решение – послать разведку. Пока «раскачались», уже к рассвету, разведчики обнаружили, что вражеские окопы пустые. В военном искусстве, так оторваться от противника без боя означает – сохранить свои войска от больших потерь. Умело оторвались и успешно «сбежали» наши враги.

Сов. информбюро дало такое сообщение по этому поводу. Отдельная Приморская армия после многодневных ожесточённых боёв (это правда), прорвала глубоко эшелонированную оборону немцев (немцы сами сбежали), и успешно продвигается вперёд (истинная правда). Суть отступления врагов была в том, что 4-й Украинский фронт прорвал оборону немцев на Перекопе и Сиваше и занял Джанкой. Если бы немцы не убежали с Керченского полуострова то, где то в Алуште им был бы «котёл» и полный «капут».

Так, 12 апреля 1944 года начался стремительный бросок нашей Отдельной Приморской армии вдоль Черноморского побережья, с преодолением незначительных заслонов врага. Механизированных подвижных частей у нас не было, только стрелковые части. Танков в армии были единицы. Наши войска шли денно и нощно до изнеможения, а спали на ходу. До Ялты, трое суток не было ни одного ночного привала.

Навстречу нам в наш тыл шли сопровождаемые конвоем небольшие колонны пленных фрицев. Многочисленные колонны пленных румын шли без конвоя, управляемые своими командирами.

В первый день марша мы стали свидетелями необычного происшествия. Навстречу нам следовала колонна пленных немцев, примерно сто человек. Идущий впереди офицер конвоя распорядился, чтобы мы отклонились вправо. Мы не только отклонились, но и остановились, желая посмотреть своим врагам в глаза. Солдаты нашей дивизии из стрелкового полка, находясь на привале по другую сторону дороги, тоже смотрели на пленных.

Вдруг один из этих солдат бросился бегом на колонну пленных, схватил одного из них, вытащил из строя и стал его избивать. Конвойных, солдат внутренних войск, было мало и они не сразу успели среагировать. Командир конвоя остановил колонну. Нападавший объяснил, что среди пленных он опознал своего станичника, служившего у немцев полицаем во время оккупации Кубани. Выслуживался перед оккупантами, проявлял насилие и жестокость к семьям фронтовиков Красной Армии и партизан. Избитого предателя с тёмно-бурой физиономией конвойные затолкнули в строй и движение продолжилось.

На второй день мы достигли Акмонайских позиций, линии от Феодосии к Азовскому морю, где в 1941–1942 годах наши войска полгода держали оборону. Но не устояли тогда и уступили Крым врагу. Предполагали, что немцы остановятся на этом рубеже, но им было не до того, – наши войска с Перекопа были уже в Симферополе.

На марше сапёрных дел провели не так много, значительным было только разминирование полевого аэродрома западнее Керчи. По всему его полю были разбросаны и заминированы авиабомбы и склад с ними. Ввиду срочности работ по разминированию нам подбросили на автомашине вторую роту батальона и уже во второй половине дня на аэродром сели наши ИЛ-2, «летающие танки»

При очистке аэродрома во второй роте не обошлось без курьёза, который чуть не закончился трагедией – расстрелом солдата. В кухонной кладовке были обнаружены мясные консервы, галеты, пачки чая и канистра с какой-то спиртовой жидкостью. «Знатоки-дегустаторы» предположили, что это ром, выпили его и продолжили выполнять боевую задачу.

Наша первая рота приблизилась ко второй и мы увидели, что четверо солдат несут на плащ-накидке бойца. Когда его опустили на землю, он пошевелился. Солдат не стонал, крови на нём не было. Узнал в нём своего сверстника с хорошо запоминающейся фамилией – Дудкин. Познакомился я с ним в январе этого года. Призвали его в Красную Армию в 1942 году. Воевал на Южном и Северо-Кавказском фронтах. В боях был ранен и тяжело контужен. Как последствие от контузии у него исказилась речь, стал сильно заикаться, с большим напряжением произносил слова. Его кровеносные сосуды и вены сильно напрягались, лицо багровело. Оказывается, он принял участие в дегустации рома, как и другие солдаты, выпил в пределах 150 грамм. Все были чуть навеселе, а он потерял сознание – сказались последствия контузии.

Вдруг, в этот момент подъехала легковая машина штаба дивизии, а в ней и наш комбат майор Семенченко. Увидев в непристойном состоянии лежащего Дудкина и выслушав невнятный доклад командира роты, приказал: «Расстрелять разгильдяя!» Сел в машину и уехал. Дудкин лежит без сознания – что делать?

Последовала команда: «Приготовиться к построению и маршу!» Тут подъехал и остановился наш грузовик ЗИС-5, который доставил утром сюда вторую роту. На нём следовали штабные со своим имуществом, старшины-кладовщики, ротные писаря и повар с котлами и черпаками. Потеснили их и втащили туда в кузов нашего солдата Дудкина. Удивительно – после двух суток без сознания, он очнулся в полном здравии, и что поразило всех, с отменно произносимой речью!

Рано утром 16 апреля было воскресенье Пасха, мы вошли в Ялту. Поразило множество расстрелянных немцами своих лошадей в пароконной упряжке. Их трупами и повозками были завалены вся набережная и прилегающие к ней улицы. Добровольно сдавшиеся румыны распрягали повозки, грузили на эти же телеги убитых лошадей и вывозили их за город.

Пока был привал с завтраком, подошли танки из Симферополя. По два-три солдата из моего отделения сели на первые в колонне танки, чтобы разминировать при необходимости дорогу. Кроме нас на броне танков уже были группы автоматчиков, бойцов танковой армии. Наши ноги отдохнули, и мы получили неожиданную передышку. Прокатились с ветерком три часа по маршруту Ялта – Сапун Гора. Двигались мы по верхней трассе, была ещё дорога нижняя вдоль берега моря. Находясь на броне наших мощных танков Т-34, мы испытывали душевный подъём, гордость и уверенность в нашей скорой Победе!

По нашей колонне огонь противник не вёл, а наш головной танк иногда производил выстрелы из танковой пушки по удиравшим машинам и разбегавшимся вражеским солдатам. При угрозе быть раздавленными, водители автомашин и ездовые конных упряжек в панике, со страха сворачивали влево и летели в обрыв.

Мин на дороге не было, их трудно было установить в бетон дороги. Но в одном узком проходе немцы успели сделать подкоп под полотно дороги и взорвать мощный фугас. Эту большую воронку от взрыва, мы сапёры, с помощью автоматчиков быстро заполнили камнями и грунтом и продолжили наш путь. На выходе из гор колонна остановилась, танки с автоматчиками отправились на своё место сосредоточения. Я со своим отделением ушли в укрытие и стали ожидать подхода своего инженерно-сапёрного батальона. Позже, за успешное сопровождение танковой колонны по разведанному маршруту, меня и рядового Филатова наградили орденом Красная Звезда.

Впереди слева была Балаклава, от неё вправо гряда голых гор, с Сапун Горой в центре, прикрывающих Севастополь. На этих удобных позициях немцы закрепились, что бы дать возможность эвакуировать свои войска через причалы Севастополя, а будет возможность и удержать этот плацдарм. Требовалось ещё немало усилий для окончательного разгрома немецкой группировки и полного освобождения Крыма. Отдельная Приморская Армия перестала быть отдельной, она вошла в состав 4-го Украинского фронта. Нашу дивизию отвели в Ялту на доукомплектование и подготовку к завершающему сражению за Крым.

Расположились лагерем в горно-лесистом массиве у подножия Ай-Петри. Наш отдых продолжался больше двух недель. Заключался он в том, что был спокойный, полноценный сон и трёхразовое питание. Всё светлое время суток мы занимались разминированием скверов, парков, отдельных служебных и санаторных зданий, различных складов. Кроме того собирали и уничтожали разные боеприпасы, которые оставили немцы на своих позициях по всему побережью. Не обошлось и без потерь, погиб боец моего отделения Торсунбаев – не заметил растяжку противопехотной мины в траве одного из скверов. Был ранен мой друг, командир второго отделения, младший сержант Хурсевич Иван.

Ялта. Галушко, Гринёв, Мальцев, Киреев (сидит). 7 мая 1944 г. Через 4 дня Киреев погиб.

На снимке мы в чужих фуражках (для красоты) и без оружия – нам запрещалось фотографироваться с ним. Глупый приказ.

Накануне штурма (7 мая) группа офицеров нашего батальона во главе с командиром выехала к Сапун-Горе на рекогносцировку местности, Надо было определить для каждой части исходные рубежи предстоящих боевых действий. В этой группе оказались замполит майор Родников и парторг капитан Поштарук, которые всегда держались в тылу подальше от передовой. Я подумал, что это они вдруг решились наконец-то «понюхать пороху». Но вскоре стала известна позорная причина, оказалось, что дело гораздо серьёзней и им грозит трибунал. Суть дела.

Во многих воинских частях в период войны содержались и воспитывались дети от 8 до 15 лет в статусе «сын полка». В нашем сапёрном батальоне в таком статусе была девчонка Валя, которой шел 13-й год. Она исполняла обязанности почтальона, а её обучение и воспитание взяли на себя замполит Родников и парторг Поштарук. Чтобы учебно-воспитательный процесс шёл непрерывно и успешно, они жили все вместе, втроём. В летний период в палатке или шалаше, зимой в землянке с буржуйкой и лампой. Стали заметны изменения в форме фигуры Валентины, её походка, цвет лица и пр. Получилось, что «учителя-воспитатели», руководящие коммунисты батальона, как-то своеобразно преподавали воспитаннице нормы и принципы «коммунистической морали». Итогом стало увольнение Валентины по форме – 40 (ф – 40 беременность), не путайте с ф – 20 (вшивость).

1.Старший лейтенант Яков Джугашвили командовал артиллерийской батареей, в бою был ранен, и попал в плен. (От автора).

2.Дерево-земляная огневая точка.

3.Долговременная огневая точка.

4.Элеватор немцы не бомбили. Уже после войны я узнал, что элеватор был захвачен немецкими диверсантами задолго до сдачи города нашими войсками. (А. Галушко).

5.Был ещё один способ подрыва моста, который можно было тогда применить: закрепить по гранате к зарядам и подрывать их, выдёргивая чеку из гранат с помощью верёвок. (А. М. Галушко).

6.Командирский, позже назывался офицерский дополнительный паёк, включал: 1200 гр. сливочного масла, 600 гр. печенья или галет, 3 банки рыбных консервов на месяц. Многие младшие офицеры, на передовой, отдельно его не ели, а делили этот паёк со своими солдатами.

7.Быть в оккупации считалось большим грехом перед Советской властью, хотя эта власть, своими действиями, и сдала врагу огромную территорию, с проживавшим там населением. (От автора).

8.Первая Мировая война большевиками-коммунистами признавалась как империалистическая, царская, «чуждая интересам трудящихся». Был даже у большевиков предательский призыв-лозунг в пользу немецких интересов: «Бороться за поражение России в этой войне». Упоминать о ней, и признавать её участников патриотами, ставить их в пример, а тем более награждать орденами – значило идти в разрез с «линией партии». В то время, это было очень опасно и не только для карьеры, – для своей жизни! (От автора).

Бесплатный фрагмент закончился.