Читать книгу: «Космополиты»

W. Somerset Maugham

Cosmopolitans

Collected Short Stories

* * *

© Royal Literary Fund, 1936

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Предисловие¹

Рассказы, включенные в этот сборник, были написаны по заказу. Первый – в 1923 году, последний, кажется, в 1929-м. Когда я был в Китае, я кратко записывал обо всем, что привлекало мое внимание; вернувшись домой, я просмотрел свои заметки и понял, что, если объединю их в единое повествование, они потеряют первозданную непосредственность. Я отказался от этой мысли и решил опубликовать свои зарисовки в том порядке, как они шли, под общим названием: «На китайской ширме». Так случилось, что их прочел Рэй Лонг, который был в то время редактором журнала «Космополитен», и пришел к заключению, что какие-то из моих заметок представляют собой вполне законченные рассказы. Если вы писатель, любой человек, показавшийся вам интересным, может подсказать сюжет рассказа, а события, в которых иные увидят лишь нагромождение не связанных между собой случайностей, ваше воображение сплетет в единый узор.

Читатели журналов не любят, погрузившись в рассказ, вдруг натыкаться на отсылку: продолжение на сто какой-то странице. Писатели этого тоже не любят, они с тоской представляют себе, как раздосадованный читатель отвлечется и, скорее всего, забудет о его рассказе. Но тут уж ничего не поделаешь. Да будет всем известно, что деньги, выручаемые от продажи журнала, не окупают затрат на его издание, без рекламы он просто не мог бы существовать. Рекламодателям представляется, что их рекламу скорее прочтут, если ее поместили на одной странице с чем-то более интересным, как они скромно, но зачастую ошибочно полагают. И потому в иллюстрированных журналах принято предварять рассказ или очерк рисунком, который, по их мнению, его иллюстрирует, а перед продолжением помещать рекламу. Ни читатели, ни писатели не должны сердиться. Читателям предоставляется возможность купить журнал гораздо дешевле его истинной стоимости, а писатели получают за свой труд гонорар, о каком и мечтать бы не могли без рекламы. Мы должны помнить, что выполняем роль приманки. Мы заполняем пробелы и окольным путем убеждаем читателей покупать запасные части и бюстгальтеры, поступать на курсы заочного обучения. Однако не будем огорчаться. Самый лучший рассказ, с точки зрения рекламодателей, – это рассказ, который особенно нравится читателям. Рэй Лонг предположил, что читатели обрадуются, если получат возможность прочесть хотя бы один рассказ целиком, не выискивая продолжение среди рекламных объявлений, и заказал мне несколько новелл в том же духе, какие я включил в «Китайскую ширму». Они должны быть короткие, чтобы уместиться на журнальном развороте и оставить достаточно места для иллюстраций.

Новеллы, которые я написал, ему понравились, и он заказал мне очередную порцию. Я писал их и писал, пока врожденное многословие не одержало надо мной верх и рассказы не вырвались за пределы отведенного мне пространства. И тогда мне пришлось остановиться.

Но думаю, я многому научился, сочиняя их, и рад, что на мою долю выпала такая работа. Цель состояла в том, чтобы выразить задуманное определенным количеством слов, которое ни в коем случае нельзя превысить, и в то же время убедить читателя, что тема исчерпана до конца. Именно это меня и увлекало. К тому же я получил ценный урок. Я лишился права на слово, без которого можно обойтись. От меня требовалась сжатость. Я был поражен, как много наречий и прилагательных, оказывается, можно вычеркнуть без всякого ущерба для смысла и для стиля. Мы часто вставляем в предложение необязательные слова, чтобы оно, так сказать, лучше звучало. Я прошел хорошую школу, стараясь построить точно сбалансированную фразу, не используя ни единого слова, которое бы не было нагружено смыслом.

Конечно, для короткого рассказа годится не всякий сюжет, бессмысленно брать тему, которую можно раскрыть только в сложном развитии интриги; а я к тому же по своей природе тяготею к завершенности, и потому мне хотелось, чтобы рассказ, даже ограниченный тесными рамками заданного объема, имел начало, середину и конец. Я не любитель композиционно не оформленной прозы. На мой взгляд, недостаточно, когда писатель представляет вам факты, как они есть, увиденные его глазами (а это, естественно, означает, что факты вовсе не таковы, какие они есть, а искажены его собственными предубеждениями); писатель должен объединить их общей идеей. Конечно, все мои новеллы – рассказы о каком-то происшествии. Если происшествия интересны и хорошо рассказаны, они от этого только выигрывают. Рассказ о добром самаритянине – происшествие, к тому же очень увлекательное. Увлекательное происшествие – основа литературы. Неугомонные писатели порой навязывают литературе совершенно чуждые ей формы, но, покорившись на какое-то время невнятице, вычурности, требованиям выполнять роль пропагандиста, она вдруг сбрасывает гнет и неизменно возвращается к интриге.

Недавно Колумбийский университет любезно прислал мне книжицу под названием «Современная литература», написанную двумя профессорами этого университета. Я прочел ее с интересом и не без пользы. Она оказалась лучшим из всех известных мне путеводителей по окутанным туманом болотным топям и трясинам, по сияющим высотам; райским оазисам и безотрадным пустыням романа мистера Джойса «Улисс». Возникает желание перечитать все произведения, которые разбирают авторы этой книги. Они проявляют широту взглядов, проницательность, они умеют увлечь. И все же эта книга очень удивила меня. Анализ романов, которые выбрали авторы, в высшей степени поучителен. Они скрупулезно разбирают манеру письма. Оценивают значение книг с психологической, социологической, нравственной ценности. Но я не нашел ни слова о том, какое удовольствие просто читать эти книги. Насколько я могу судить, за все годы, что эти два профессора учат алкающую знаний молодежь, которая приходит к ним на лекции, они ни разу не обмолвились о главном: о том, что романы следует читать ради удовольствия. Да, роман может пробудить мысль. Доставить эстетическое наслаждение. Взволновать душу. Но если читать его неинтересно – значит, это плохой роман. Только лентяи обращаются к романам за сведениями о том, чем занимаются ученые. К знанию нет короткого пути, и вы лишь напрасно потеряете время, если будете искать его в литературном произведении. Если вас интересует психология, читайте литературу по психологии. Если социология – обращайтесь к социологам. Автор имеет право пользоваться любыми уловками, чтобы приковать интерес читателя, это его дело. Например, «поток сознания» – забавный трюк, но его никак нельзя считать более значительным достижением литературного гения, чем «роман в письмах», столь модный в восемнадцатом веке. И одна форма, и другая – лишь искусные приемы, с помощью которых писатель стремится как можно правдивее показать жизнь. Считать, что эти приемы обладают научной ценностью, как утверждают некоторые критики, по меньшей мере смешно. Писатель рассматривает отдельный случай, который выбирает как наиболее соответствующий своему замыслу. Эти случаи могут служить подтверждением закона, но вывести закон на их основе нельзя. Писатель делится с вами своими сокровенными представлениями о мире. Он предлагает вам интеллектуальное развлечение. И главное, что требуется от развлечения, – оно должно развлекать.

Надеюсь, читатель не упрекнет меня в самонадеянности за то, что я пустился теоретизировать в предисловии, которое должно представить небольшой сборник коротеньких рассказов. Я просто хочу признаться ему, что жду лишь одного: пусть они его развлекут. Я понимаю, прочесть сборник за один присест было бы тяжело, однако надеюсь, что, если он будет читать на досуге по два-три рассказа, он получит такое же удовольствие, какое они доставляли читателям журнала «Космополитен», когда появлялись на его страницах раз в месяц.

Исходный материал²

Я долго вынашивал мысль написать роман, где главным персонажем был бы карточный шулер, и поэтому, странствуя туда-сюда по миру, всегда высматривал представителей данной профессии. Поскольку в глазах большинства людей подобная деятельность считается немного позорной, то занимающиеся ею лица не желают публично это признавать. Их скрытность заходит так далеко, что лишь после довольно близкого с ними знакомства или пары-тройки встреч за ломберным столиком вы узнаете, каким образом они зарабатывают себе на жизнь. Но даже и в этих случаях они не склонны вдаваться в тайны своего ремесла. Эти люди имеют слабость выдавать себя за кавалеристов, коммивояжеров или землевладельцев. Из-за своего снобизма они становятся группой, плохо поддающейся изучению. Я был везунчиком, и мне на моем жизненном пути посчастливилось встретить нескольких джентльменов подобного рода. Они все были любезными, обаятельными и обязательными, но стоило лишь намекнуть на то, что я интересуюсь (естественно, профессионально) деталями их занятия, как они шарахались в сторону и замыкались в себе. Любое мимолетное замечание о подтасовке мгновенно делало их похожими на плотно сомкнувшую створки устрицу. Однако меня трудно заставить свернуть с избранного курса, и, поняв путем экспериментов, что напрямую мне узнать ничего не удастся, я двинулся обходным путем. Я начал вести себя с ними подобно ребенку – ласково и даже заискивающе. Очень скоро я заметил, что не только привлек их внимание, но и стал вызывать некоторую симпатию. Они честно признавались, что не прочитали ни единого написанного мною слова, но их интриговало просто то, что я – писатель. Полагаю, они подспудно чувствовали, что я, подобно им, занимаюсь делом, к которому разного рода филистеры относятся без какого-либо снисхождения. Тем не менее я был вынужден собирать фактуру для романа обходным путем, что требовало от меня терпения, усилий и изобретательности.

Представьте, каким энтузиазмом я загорелся, познакомившись с парой джентльменов, которые, судя по их виду, могли существенно пополнить мои пока скромные запасы информации. Я сел на французский лайнер в Хайфоне, а они поднялись на борт уже в Гонконге. Джентльмены почтили своим присутствием бега и теперь возвращались в Шанхай. Я тоже держал путь в Шанхай, чтобы оттуда проехать в Пекин. Вскоре я узнал, что путешествие они начали в Нью-Йорке и сейчас тоже направляются в Пекин, чтобы оттуда отплыть в Америку – по счастливой случайности на том же судне, на которое я заранее приобрел билеты. Они были приятными парнями, и мы сблизились, но полную радость от знакомства я получил лишь после того, как один из попутчиков предупредил меня о том, что джентльмены – профессиональные игроки. Я вовсе не рассчитывал, что они кинутся откровенно обсуждать со мной тонкости своего интересного ремесла, но, возможно, что из косвенных намеков и случайных замечаний мне удастся узнать кое-какие весьма полезные вещи.

Одному из них – его звали Кэмпбелл – было под сорок. Он был невысок, но настолько строен и хорошо сложен, что не казался коротышкой. У Кэмпбелла были большие печальные глаза и необыкновенной красоты руки. Если бы не преждевременная лысина, то его можно было бы назвать более чем просто привлекательным мужчиной. Он прекрасно одевался, говорил медленно и негромко, а все его движения были размеренными и неторопливыми. Другого же изготовили по совершенно иной модели. Это был высокий, крепко сбитый детина, с мощными ручищами, красным лицом и курчавой жесткой шевелюрой черного цвета. Его манера держаться отличалась воинственностью. Звали его Петерсон. Достоинства подобного содружества были для меня совершенно очевидны.

Элегантный, изысканный Кэмпбелл обладал тонким умом, способностью разгадать характер человека и ловкими руками; однако жизнь шулера полна опасностей, и когда дело доходило до потасовки, кулачищи Петерсона могли оказаться бесценными. Не могу до сих пор понять, почему так быстро по судну распространился слух, что Петерсон одним ударом способен вырубить любого мужчину. Но во время недолгого перехода из Гонконга в Шанхай они ни разу не предложили сыграть в карты. Возможно, они неплохо подзаработали за неделю бегов и решили, что заслужили небольшие каникулы. Кэмпбелл и Петерсон полностью использовали те возможности, которые им предоставило пребывание в стране, где не было сухого закона, и думаю, что поступлю по отношению к ним справедливо, если скажу, что большую часть пути они пребывали в состоянии, весьма далеком от состояния трезвости. Каждый из них неохотно говорил о себе, но с удовольствием распространялся о другом. Кэмпбелл сообщил мне, что Петерсон является одним из самых известных горных инженеров Нью-Йорка, а Петерсон заверял, что Кэмпбелл – знаменитый банкир, обладающий сказочным состоянием. Кто я такой, чтобы не принять бесхитростно все то, что они мне поведали? Но при этом думал, что Кэмпбелл проявляет некоторую небрежность, не украшая себя драгоценностями, поскольку это, несомненно, больше соответствовало бы образу богача. И то, что он пользуется простым серебряным портсигаром, казалось мне верхом неосторожности.

В Шанхае я задержался лишь на день. В Пекине я снова встретился с этой парой, но был там настолько занят, что встреча оказалась весьма короткой. Мне показалось несколько странным, что Кэмпбелл проводит все свое время в отеле. Думаю, он не покинул его даже ради того, чтобы осмотреть Храм Неба. Но в то же время я прекрасно понимал, что с профессиональной точки зрения Пекин не представляет для него интереса, и нисколько не удивился, когда парочка возвратилась в Шанхай, где, как мне было известно, состоятельные торговцы играли на большие деньги. Я встретился со своими друзьями на пароходе, который должен был перенести нас через Тихий океан, и не мог им не посочувствовать, заметив, что остальные пассажиры не проявили склонности к азартным играм. Среди них просто не оказалось богатых людей. Это была унылая публика. Кэмпбелл, естественно, предложил перекинуться в покер, но никто не решался на ставку более двадцати долларов, и Петерсон не присоединился к компании, видимо, решив, что игра не стоит свеч. Хотя во время всего плавания мы регулярно играли как после полудня, так и по вечерам, он сел с нами за стол только в последний день. Полагаю, ему захотелось компенсировать свои расходы в баре, совершенные за время путешествия. Должен сказать, это ему удалось за один присест. Но Кэмпбелл, видимо, любил игру как таковую, что вполне естественно. Ибо невозможно добиться успеха в деле, которым ты зарабатываешь себе на жизнь, если не испытываешь к нему подлинной страсти. Ставки не имели для него никакого значения, и он играл ежедневно и подолгу. Я словно зачарованный следил за тем, как Кэмпбелл сдает карты своими изящными руками. Он делал это очень медленно, и казалось, что его взгляд сверлит насквозь рубашку каждой карты. Кэмпбелл много пил, но оставался спокойным, продолжая прекрасно владеть собой. Его лицо было совершенно непроницаемым. Я понимал, что он прекрасный игрок, и мне страшно хотелось увидеть его за работой. Мое мнение о нем повысилось, когда я увидел, что он столь серьезно относится даже к той игре, которая служила для него лишь разрядкой.

Расстался я с этой парой в Виктории, решив, что никогда ее не увижу. Я принялся сортировать свои впечатления и делать наброски некоторых эпизодов, которые, как мне казалось, могли впоследствии пригодиться.

Когда я приехал в Нью-Йорк, меня там ожидало приглашение от моей старинной знакомой на обед в отеле «Ритц».

Встретив меня в отеле, она сказала:

– Людей будет немного. Придет человек, который, как я думаю, тебе понравится. Он известный банкир, и, насколько я знаю, с ним будет его друг.

Едва она успела произнести эти слова, как я увидел, что к нам направляются Кэмпбелл и Петерсон. И в этот миг мне открылась истина: Кэмпбелл действительно был состоятельным банкиром, а Петерсон – знаменитым инженером. Карточным шулерством они никогда не занимались. Я горжусь тем, что не изменился в лице, однако, любезно пожимая им руки, я злобно бормотал себе под нос:

– Самозванцы!

Мэйхью³

Жизнь большинства людей определяется их окружением. Обстоятельства, в которые ставит их судьба, они принимают не только с покорностью, но и охотно. Они похожи на трамваи, вполне довольные тем, что бегут по своим рельсам, и презирающие веселый маленький автомобиль, который шныряет туда-сюда среди уличного движения и резво мчится по деревенским дорогам. Я уважаю таких людей: это хорошие граждане, хорошие мужья и отцы, и, кроме того, должен же кто-то платить налоги; но они меня не волнуют. Куда интереснее, на мой взгляд, люди – надо сказать, весьма редкие, – которые берут жизнь в руки и как бы лепят ее по своему вкусу.

Может быть, свобода воли нам вообще не дана, но иллюзия ее нас не покидает. На развилке дорог нам кажется, что мы вольны пойти и направо, и налево, когда же выбор сделан, трудно увидеть, что нас подвел к нему весь ход мировой истории.

Я никогда не встречал более интересного человека, чем Мэйхью. Это был адвокат из Детройта, способный и преуспевающий. К тридцати пяти годам он имел большую и выгодную практику, добился независимого материального положения и стоял на пороге великолепной карьеры. Он был умен, честен, симпатичен. Ничто не мешало ему стать видной фигурой в финансовом или политическом мире.

Как-то вечером он сидел у себя в клубе с друзьями; они немного выпили. Один из них, только что побывавший в Италии, рассказал о доме, который он видел на Капри, – это был дом в большом тенистом саду на холме над Неаполитанским заливом. Выслушав описание красот самого живописного острова в Средиземном море, Мэйхью сказал:

– Звучит превосходно. А этот дом продается?

– В Италии все продается.

– Пошлем им телеграмму, предложим цену.

– А что, скажи на милость, ты будешь делать с домом на Капри?

– Буду в нем жить, – сказал Мэйхью.

Он послал за телеграфным бланком, заполнил его и отправил. Через несколько часов пришел ответ. Предложение было принято.

Мэйхью не был лицемером и не скрывал, что в трезвом состоянии никогда не совершил бы такого безумного шага, но, протрезвев, не жалел об этом. Он не был ни импульсивен, ни излишне эмоционален, это был очень честный и искренний человек. Мэйхью не стал бы упорствовать из чистой бравады, если бы, подумав, расценил свой поступок как безрассудный. Но тут он не счел нужным менять принятое решение. За большим богатством он не гнался, а на то, чтобы жить в Италии, денег у него было достаточно. Ему пришло в голову, что, пожалуй, не стоит тратить жизнь на улаживание мелких дрязг незначительных людей. Никакого определенного плана у него не было. Просто ему захотелось уйти от привычной жизни, потерявшей для него всякий интерес.

Друзья, вероятно, решили, что он спятил; некоторые, я думаю, не жалели сил, чтобы отговорить его. Он привел в порядок дела, упаковал мебель и уехал.

Капри – это суровая скала неприступного вида, омываемая темно-синим морем, но живая зелень виноградников украшает ее и смягчает ее суровость. Это ласковый, спокойный, приветливый остров. То, что Мэйхью обосновался в таком чудесном месте, удивляет меня, ибо я не встречал человека, менее восприимчивого к красоте. Не знаю, чего он искал там – счастья, свободы или просто праздности, – но знаю, что он нашел. В этом уголке Земли, столь притягательном для чувств, он жил чисто духовной жизнью. Дело в том, что на Капри все дышит историей; и над ним вечно витает загадочная тень императора Тиберия. Из своих окон, выходивших на Неаполитанский залив, Мэйхью видел благородные очертания Везувия, меняющего цвет с каждой переменой освещения, и сотни мест, напоминающих о римлянах и греках. Прошлое завладело его мыслями. Все, что он видел здесь впервые – а он никогда раньше не бывал за границей, – волновало его и будило творческое воображение. Мэйхью был человек действия. Вскоре он решил написать исторический труд. Некоторое время выбирал тему и наконец остановился на втором столетии Римской империи. Эпоха эта была мало изучена и, как ему казалось, выдвигала проблемы, сходные с современными.

Он начал собирать книги и вскоре стал обладателем огромной библиотеки. За годы своей адвокатской деятельности Мэйхью научился читать быстро. Он принялся за дело.

Вначале он часто проводил вечера в обществе художников и писателей в маленькой таверне на площади, но потом отдалился от них, увлеченный работой. Он успел полюбить купание в этом тихом, теплом море и далекие прогулки среди кудрявых виноградников, но мало-помалу, жалея времени, отказался и от прогулок, и от моря. Он работал больше и усерднее, чем когда-либо в Детройте. Начинал в полдень и работал весь день и всю ночь, пока гудок парохода, который каждое утро ходит с Капри в Неаполь, не давал ему знать, что уже пять часов и пора ложиться.

Тема постепенно раскрывалась перед ним во всем своем объеме и значительности, и мысленно он уже видел труд, который поставит его в один ряд с великими историками прошлого. С годами он все больше сторонился людей. Его можно было выманить из дому, только соблазнив возможностью сыграть партию в шахматы или с кем-нибудь поспорить. Его увлекали поединки интеллектов. Он был теперь широко начитан, и не только в области истории, но и в философии, и в естественных науках; он был искусный полемист – быстрый, логичный, язвительный. Но он оставался человеком добрым и терпимым, и хотя победа доставляла ему вполне понятное удовольствие, он не радовался ей вслух, щадя самолюбие противника.

Он приехал на остров крепко сбитым, мускулистым человеком, с шапкой черных волос и черной бородой, но постепенно кожа его приобрела бледно-восковой оттенок, он стал худым и слабым. Странная вещь: этот логичнейший из людей, убежденный и воинствующий материалист, презирал тело, смотрел на него как на грубый инструмент, который должен лишь исполнять приказания духа. Ни болезнь, ни усталость не могли помешать ему продолжать работу. Четырнадцать лет он трудился не покладая рук. Он исписал тысячи карточек. Он сортировал и классифицировал их. Он изучал свою тему вдоль и поперек, и наконец подготовка была закончена. Он сел за стол, чтобы начать писать. И умер.

Тело, с которым он, материалист, обошелся так неуважительно, отомстило ему. Огромные накопленные им знания погибли безвозвратно. Не сбылась его мечта – нисколько не постыдная – увидеть свое имя рядом с именами Гиббона и Моммзена.

Память о нем хранят немногие друзья, которых с годами, увы, становится все меньше, а миру он после смерти неизвестен так же, как был неизвестен при жизни.

И все же, на мой взгляд, он прожил счастливую жизнь. Картина ее прекрасна и законченна. Он сделал то, что хотел, и умер, когда желанный берег был уже близок, так и не изведав горечи достигнутой цели.

Немец Гарри⁴

Я находился на острове Четверга⁵, и мне страшно хотелось попасть в Новую Гвинею. Я знал, что единственный способ осуществить мечту – это уговорить охотника за жемчугом переправить меня через море Арафура на люггере⁶. Сезон в тот момент был не самый благоприятный для добычи жемчуга, а потому в гавани стояла на якоре целая флотилия этих аккуратных и маленьких парусных судов. Я нашел шкипера, которому нечем было заняться (путешествие до Мерауке и обратно заняло бы у него не меньше месяца), и вот мы вместе сделали все необходимые приготовления. Шкипер нанял в качестве команды четверых обитателей с островов в проливе Торрес (судно его было водоизмещением девятнадцать тонн), затем мы опустошили местную лавку, скупили почти все консервированные продукты. За день или два до отплытия ко мне подошел владелец нескольких охотников за жемчугом и спросил, не смогу ли я по пути сделать краткую остановку на острове Требукет и оставить мешок муки, мешок риса и с десяток журналов для проживающего там отшельника.

Я заинтересовался. Выяснилось, что отшельник жил в полном одиночестве на этом далеком крохотном островке вот уже лет тридцать, и провизию ему покупали и доставляли добрые люди от случая к случаю, когда выпадала такая возможность. И еще этот человек сказал, что отшельник этот датчанин, но местные жители почему-то прозвали его Немцем Гарри. Давняя то была история. Тридцать лет тому назад он был опытным мореходом, плавал на парусном судне, которое потерпело крушение в этих предательски опасных водах. Спасшиеся заняли две шлюпки и после долгого и трудного плавания высадились на маленьком необитаемом островке под названием Требукет. Находился он в стороне от оживленных морских путей, лишь через три года с проплывавшей мимо шхуны заметили на берегу людей. На остров после кораблекрушения высадилось шестнадцать человек, но когда владелец шхуны, сбившейся с курса в результате непогоды, пристал к берегу, он нашел там лишь пятерых. Переждав шторм, он взял на борт четверых и по прошествии некоторого времени доставил их в Сидней. Пятый, Немец Гарри, наотрез отказался покинуть остров. И объяснил это тем, что за время трехлетнего пребывания здесь насмотрелся таких ужасных вещей, что теперь просто боится бывших своих товарищей и никогда и ни за что не станет с ними больше жить. Вдаваться в подробности он не стал. И был непоколебим в своем намерении остаться один-одинешенек на этом забытом Богом островке. Время от времени ему выпадала возможность уплыть, но он ни разу ею не воспользовался.

Странный человек, странная история. Я узнал о нем больше, пока мы плыли морем. Пролив Торрес весь испещрен мелкими островками, и по ночам мы бросали якорь возле одного из них. Сравнительно недавно неподалеку от Требукета были обнаружены рифы, богатые жемчужными раковинами, и по осени охотники за жемчугом устремлялись туда, ну и заодно привозили Немцу Гарри разные необходимые вещи, чтобы сделать его жизнь более сносной. Они доставляли ему газеты, мешки с мукой и рисом, мясные консервы. У отшельника была лодка, изготовленная из китовых шкур, он выходил в ней рыбачить, но теперь возраст давал о себе знать, недоставало сил управляться с этим тяжелым и неповоротливым плавательным средством. На рифе, окружавшем его островок, жемчужных раковин было в избытке, и он добывал жемчуг и выменивал на него табак у приплывавших ныряльщиков; порой ему случалось добыть какую-нибудь особенно крупную и красивую жемчужину, за которую он выручал довольно приличную сумму. Ходили слухи, будто у этого человека, спрятавшегося ото всех и вся, собралась коллекция совершенно потрясающих жемчужин. Во время войны ныряльщики в море не выходили, и на протяжении нескольких лет Немец Гарри не видел ни единой живой души. И по всей видимости, вообразил, что некая ужасная эпидемия уничтожила всю человеческую расу и что единственным выжившим является он сам. Позже его спрашивали, что он тогда подумал.

– Думал, что-то случилось, – лаконично отвечал Немец Гарри.

У него кончились спички, и он страшно боялся, что, когда погаснет огонь, не удастся развести новый, поэтому он спал лишь урывками и то и дело подкидывал в костер топливо – и днем и ночью. Запасы провизии тоже иссякли, и он питался рыбой, цыплятами и кокосовыми орехами. Иногда удавалось поймать черепаху.

За последние четыре месяца этого года приплывали всего два или три ныряльщика и частенько, закончив работу в море, заглядывали к Немцу Гарри на огонек и проводили с ним вечер. Они пытались напоить его, а потом расспросить, что же все-таки произошло в те три года после того, как две шлюпки с потерпевшими кораблекрушение приплыли на этот остров. Как получилось, что высадилось шестнадцать человек, а осталось всего пятеро? Но он не произносил ни слова. Пьяный или трезвый, он всегда замолкал, когда речь заходила об этом, а если кто начинал настаивать, страшно злился и уходил.

Прошло четыре или пять дней, сколько точно, не помню, прежде чем вдалеке показалось маленькое царство отшельника. Ненастье и шторм, поднявшийся на море, заставили нас искать убежища, и мы провели на островке пару дней. Требукет – остров невысокий, примерно с милю в окружности, сплошь зарос кокосовыми пальмами, едва поднимается над уровнем моря да вдобавок еще окружен рифом, так что приблизиться к нему можно было только с одной стороны. Риф тянулся сплошной подводной стеной, а потому люггеру пришлось бросить якорь примерно в миле от берега. Мы уселись в шлюпку, погрузили провиант. Дул сильный ветер, и даже внутри рифа море было неспокойным. Еще издали я разглядел маленькую хижину в окружении деревьев – жилище Немца Гарри. И вот мы подплыли и увидели, как он медленно ковыляет нам навстречу, к кромке воды. Мы прокричали приветствие, но он не ответил. То был мужчина за семьдесят, совсем лысый, с продолговатым лицом, острыми чертами и седой бородой. И шел он характерной походочкой, вразвалку – сразу было видно, что старая морская крыса. От темного загара голубые глаза казались совсем выцветшими и еще были окружены паутиной морщин – точно на протяжении долгих лет он проводил нескончаемые часы, всматриваясь в даль, в пустую морскую гладь. На нем были мешковатые штаны из грубой бумажной ткани и фуфайка, сплошь в заплатках, но опрятные, чистые. Дом, куда он провел нас, состоял всего из одной комнаты и был покрыт крышей из рифленого железа. В комнате стояла кровать, несколько грубо сколоченных стульев, которые, по всей видимости, изготовил он сам, стол, по стенам развешана различная хозяйственная утварь. Перед домом, под деревом, стояли стол и лавка. За домом виднелся сетчатый загон для кур.

Не могу сказать, чтоб он был рад видеть нас. Все наши подношения принял как должное, даже спасибо не сказал, лишь поворчал немного из-за того, что мы не привезли каких-то нужных ему вещей. Человеком он был молчаливым, замкнутым. Похоже, новости, о которых мы рассказывали, ничуть его не интересовали, как и весь остальной внешний мир; единственное, что его волновало, так этот маленький островок. Он окидывал его ревностным взглядом собственника, называл «мой курорт для поправки здоровья» и высказывал опасение, что обилие кокосовых пальм с орехами рано или поздно может привлечь сюда какого-нибудь предприимчивого дельца. На меня смотрел подозрительно. Хотя было видно: ему любопытно знать, чем я занимаюсь в этих забытых людьми краях. Слова подбирал с трудом, говорил скорее сам с собой, нежели с нами, и было несколько неловко слышать, как он бормочет что-то себе под нос, словно нас здесь нет вовсе. Взволновала его лишь одна новость, когда шкипер сказал, что умер какой-то старик, того же возраста, что и он, с которым он был давно знаком.

– Старина Чарли умер… скверно, скверно. Надо же, старина Чарли мертв.

Он повторял эти слова снова и снова. Я спросил его, читает ли он что-нибудь здесь.

– Немного, – равнодушным тоном ответил он.

Похоже, ничто его не занимало, кроме еды, собак и кур. Если то, что пишут в книгах, правда, столь долгое общение с природой и морем должно было бы открыть ему многие неуловимые и недоступные другим тайны. Так вот, ничего подобного. Он был сущим дикарем. Он был и остался не кем иным, как ограниченным, невежественным и сварливым матросом. Глядя на его морщинистое злобное старое лицо, я гадал, что же за история произошла здесь в те страшные три года после высадки, что заставило его добровольно согласиться на это пожизненное заключение. Всматриваясь в эти блекло-голубые глаза, я хотел понять, что за тайны унесет с собой в могилу этот странный старик. А какой постигнет его конец, я уже понял. Однажды высадится на остров какой-нибудь охотник за жемчугом, но Немец Гарри, молчаливый и подозрительный, уже не будет ждать его, не выйдет навстречу к кромке воды. Ловец жемчуга пойдет к хижине. И увидит, что он лежит на кровати, неузнаваемый, обезображенный, увидит, что осталось от того, кто некогда был человеком. И наверняка перевернет и перероет все вверх дном в поисках целой горы драгоценнейших жемчужин, клада Немца Гарри, занимавшего умы многих искателей приключений. Но мне кажется, так ничего и не найдет: уж кто-кто, а Немец Гарри сумеет позаботиться о том, чтоб сокровища его так и остались ненайденными, и жемчужины сгниют в этом тайнике. Тогда охотник за жемчугом вернется в свою шлюпку, и островок вновь станет необитаемым.

Счастливый человек⁷

Направлять жизни других людей – занятие чрезвычайно опасное, и меня часто поражает самоуверенность политиков, реформаторов и им подобных, готовых навязать своим собратьям меры, призванные изменить уклад их жизни, привычки и мировоззрение. Меня всегда одолевают сомнения, когда кто-то испрашивает моего совета: чтобы посоветовать другому, как поступить, нужно его знать не хуже себя самого, верно? Бог свидетель, я и себя-то плохо знаю. Что говорить о других? Мы можем только догадываться, что у соседа на уме, что творится в его душе. Каждый из нас – узник в одинокой башне, он поддерживает связь с другими такими же узниками, из которых состоит человечество, путем общепринятых символов, которые лично для него значат не совсем то, что для остальных. А жизнь, увы, дается человеку только один раз, ошибки часто оказываются непоправимыми. Кто я такой, чтобы учить другого, как ему строить свою жизнь? Жизнь – это тяжелая работа, мне и свою собственную с трудом удается вести полноценно и достойно, и соблазна наставлять соседа у меня никогда не возникает. Но есть люди, которые топчутся в начале пути, дорога представляется им затянутой туманом и полной опасностей, и порой при всем моем нежелании я был вынужден направлять перст судьбы. Да, иногда мне задавали вопрос: как поступить? И я на мгновение представлял себя закутанным в темный плащ вершителем судеб.

Однажды мой совет оказался удачным.

Я тогда был молод и жил в скромной лондонской квартире неподалеку от вокзала «Виктория». Как-то ближе к вечеру, когда я решил, что на сегодня хватит и самое время передохнуть, в дверь позвонили. Я открыл – передо мной стоял совершенно незнакомый человек. Он спросил, как меня зовут. Я ответил. Тогда он попросил разрешения войти.

– Пожалуйста.

Я провел его в гостиную, предложил сесть. Казалось, он чуточку смущен. Я угостил его сигаретой, и он не без труда зажег ее, потому что при этом мял в руке шляпу. Когда он все-таки справился с этой задачей, я подсказал – положите шляпу на стул. Он послушался, но тут же уронил на пол зонтик.

– Извините, что нагрянул без приглашения, – заговорил он. – Меня зовут Стивенс, я доктор. Мы ведь коллеги?

– Да, но я не практикую.

– Знаю. Я только что прочитал вашу книгу об Испании и решил расспросить вас об этой стране.

– Боюсь, книга получилась не очень.

– Во всяком случае, вы знаете об Испании хоть что-то, а мне больше не у кого спросить. Я подумал, вам будет не жалко со мной поделиться.

– Пожалуйста, охотно поделюсь.

Минуту он помолчал. Потянулся за шляпой, взял ее и рассеянно погладил другой рукой. Видимо, это придало ему уверенности.

– Надеюсь, вы не сочтете странным, что со своим вопросом я пришел к совершенно незнакомому человеку. – Как бы извиняясь, он усмехнулся: – Не думайте, что я намерен рассказывать вам историю своей жизни.

Когда я слышу такое, то знаю: именно историю жизни мне и предстоит выслушать. Я не возражаю. Собственно, это мне даже нравится.

– Меня вырастили две пожилые тетушки. Я никогда нигде не бывал. Ничего в жизни не совершил. Вот уже шесть лет я женат. Детей нет. Я врач в больнице Камберуэлла. И жить так больше нет сил.

В этих коротких, обрывистых фразах было что-то очень волнующее, слышался сигнал тревоги. Поначалу я окинул его лишь мимолетным взглядом, но теперь посмотрел с явным любопытством. Невысокий, плотный и кряжистый, лет тридцати, на круглом и красном лице – угольки темных глаз. Черные волосы на круглой голове коротко пострижены. Синий костюм порядком износился – на коленях мешки, карманы неопрятно топорщатся.

– Вы же знаете, что такое быть врачом в больнице. Каждый день – одно и то же. И так до конца жизни. Вы считаете, ради этого стоит жить?

– Но это источник существования, – заметил я.

– Да, конечно. Платят неплохо.

– Я не очень понимаю, почему вы пришли ко мне.

– Хочу узнать ваше мнение: может ли английский врач найти работу в Испании?

– Почему в Испании?

– Не знаю. Испания мне нравится.

– «Кармен» – это еще не Испания.

– Но там есть солнце, хорошее вино, краски, там можно дышать полной грудью. Не буду ходить вокруг да около. Случайно я узнал, что в Севилье нет английского врача. Как вы считаете, я смогу там заработать на жизнь? Или менять надежную, сытую работу на неопределенность – чистое безумие?

– Что об этом думает ваша жена?

– Она готова.

– Тут есть немалый риск.

– Знаю. Но если вы скажете: рискните – я рискну. Скажете: не стоит – я останусь.

Его темные с искринкой глаза впились в меня, и я понял: он не шутит. Я на миг задумался.

– Речь идет о вашем будущем, поэтому решение принимайте сами. А скажу я вам вот что: если вы не гонитесь за большими деньгами, если готовы довольствоваться малым – поезжайте. Тогда вас ждет прекрасная жизнь.

Он ушел, и пару дней я о нем думал, но вскоре перестал. Этот эпизод полностью выветрился из моей памяти.

Много лет спустя, никак не меньше пятнадцати, я оказался в Севилье и, почувствовав легкое недомогание, спросил у гостиничного носильщика, есть ли в городе английский врач. Оказалось, что есть, и мне тут же дали адрес. Я на такси подъехал к дому, и из него вышел невысокий толстяк. Увидев меня, он заколебался.

– Вы ко мне? – спросил он. – Я английский врач.

Я объяснил цель визита, и он пригласил меня войти. Он жил в обычном испанском доме с внутренним двориком, в который выходил его врачебный кабинет, заваленный бумагами, книгами, медицинскими инструментами и всяким хламом. Привередливый пациент пришел бы в ужас. Когда консультация закончилась, я спросил, сколько я ему должен. Он покачал головой и улыбнулся:

– Нисколько.

– Это почему?

– Вы меня не помните? Да я здесь благодаря вам. Благодаря вам изменилась вся моя жизнь. Я – Стивенс.

Я не имел ни малейшего понятия, о чем идет речь. Он напомнил мне о нашем разговоре, повторил свои тогдашние слова, и постепенно, откуда-то из полутьмы, выплыло тусклое воспоминание.

– Вот не думал, что увидимся, – сказал он. – А так хотелось вас поблагодарить за то, что вы для меня сделали.

– То есть все кончилось хорошо?

Я взглянул на него. Толстый, лысый, но в глазах веселый блеск, а на мясистом красном лице явно читалось добродушие. Да, одежда на нем была до неприличия заношенная, явно от местного портного, а на голове он носил широкополое испанское сомбреро. Судя по всему, он был ценителем хорошего вина. Была в нем какая-то расхлябанность, но он, безусловно, вызывал симпатию. Может, свой аппендицит вы бы ему и не доверили, но с превеликим удовольствием посидели бы с ним за стаканом вина.

– Вы ведь были женаты? – спросил я.

– Да. Но моя жена в Испании не прижилась, вернулась в Камберуэлл, там ей было комфортней.

– Сочувствую.

В его черных глазах сверкнула улыбка кутилы. Он и вправду чем-то напоминал Силена, божество пьянства.

– Жизнь – это не только потери, – промолвил он.

Не успел он это сказать, как в дверях появилась испанка, особа уже не первой молодости, но все еще будоражащая воображение и сладостно красивая. Она заговорила с ним по-испански, и я не мог не понять, что она – хозяйка этого дома.

Прощаясь со мной в дверях, он произнес:

– В ту нашу встречу вы сказали: если я готов довольствоваться малым, меня ждет здесь прекрасная жизнь. Знайте – вы оказались правы. Бедным я был, бедным и останусь, но, клянусь небом, жить здесь для меня – наслаждение. И я не поменяюсь местами ни с каким царем на свете.

Сон⁸

Случилось так, что в августе 1917 года работа, которой я тогда занимался в Нью-Йорке, потребовала моего присутствия в Петрограде. По соображениям безопасности мне посоветовали добираться туда через Владивосток. Самолет приземлился рано утром, весь день был свободен, надо было чем-то занять себя. Транссибирский экспресс, насколько я помню, отправлялся только в девять вечера. Я решил пообедать в привокзальном ресторане, один. Народу там было битком, пришлось разделить маленький столик с мужчиной, внешность которого меня изрядно позабавила. То был русский, высоченный господин, и при этом еще очень полный, из-за огромного живота он был вынужден сидеть, отодвинувшись от стола. Руки, казавшиеся по контрасту совсем маленькими, тонули в валиках жира. Волосы, длинные, темные и редкие, были аккуратно зачесаны поперек черепа, чтобы скрыть лысину. А крупное болезненно желтоватое лицо с огромным двойным подбородком и чисто выбритое почему-то производило впечатление непристойной оголенности. Нос совсем крохотный, эдакая смешная пуговка, теряющаяся в море плоти, черные блестящие глазки тоже маленькие. Зато рот большой, с полными красными чувственными губами. Одет он был довольно прилично, в черный костюм. Изношенным его нельзя было назвать, скорее неопрятным; такое впечатление, что костюм ни разу не гладили и не чистили, с тех пор как он впервые надел его.

Обслуживание там было хуже некуда, привлечь внимание официанта практически невозможно. И вот вскоре мы завели разговор. По-английски этот русский говорил хорошо и довольно бегло, с сильным, но не удручающим акцентом. Он задавал массу вопросов обо мне и моих планах, на которые – в ту пору род моих занятий предполагал соблюдение определенных мер предосторожности – я отвечал довольно честно, но сдержанно. Сказал ему, что по профессии журналист. Он спросил, пишу ли я прозу, и тогда я признался, что, да, в свободные моменты грешу этим занятием. И он тут же заговорил о современных русских романистах, причем говорил весьма умно и интересно, из чего я сделал вывод, что он человек образованный.

Но вот наконец мы упросили официанта принести нам по тарелке супа с капустой, и тут мой новый знакомец достал из кармана бутылку водки и предложил мне выпить. Уж не знаю, то ли водка развязала ему язык, то ли пускаться в излишние откровения с первым встречным является характерной чертой русских, но вскоре он без всяких просьб и понуканий начал рассказывать о себе. Как выяснилось, он был благородного происхождения, по профессии юрист, по взглядам – радикал. Какие-то неприятности с властями вынудили его провести долгое время за границей, но теперь он возвращается домой. Во Владивостоке его задержал некий бизнес, но через неделю он собирался выехать в Москву. И выразил надежду, что, если я приеду туда, он будет счастлив со мной увидеться.

– Вы женаты? – спросил он.

Я не совсем понимал, какое ему до того дело, однако ответил, что, да, женат. Он вздохнул.

– А я вдовец, – сказал он. – Жена моя была швейцаркой, родом из Женевы. Очень культурная, образованная женщина. Английский, немецкий и итальянский – все эти языки знала в совершенстве. Ну и разумеется, французский, что и понятно, ведь то был ее родной язык. По-русски тоже говорила довольно прилично, куда лучше других иностранцев. Акцент был почти не заметен.

Он подозвал официанта, пробегавшего мимо с подносом, сплошь уставленным тарелками, и спросил его – так мне, во всяком случае, показалось, ведь по-русски я почти не понимал, – долго ли нам ждать следующего блюда. Официант ответил коротко, но, по всей видимости, обнадеживающе, заспешил дальше, а мой новый друг вздохнул.

– После революции ожидание в ресторанах превратилось в настоящую муку.

Он закурил уже, наверное, двадцатую сигарету; я, взглянув на часы, прикинул, успею ли до отхода поезда съесть что-нибудь основательное.

– Жена моя была женщиной замечательной во всех отношениях, – продолжил меж тем мой новый знакомец. – Учила языки в одной из лучших школ Петрограда, куда принимали дочерей аристократов. И на протяжении многих лет мы жили в дружбе и согласии. Вот только нрав у нее был вспыльчивый, ревнивый. И к сожалению, любила она меня просто до безумия.

Я слушал и старался не поднимать на него глаз. То был, пожалуй, один из самых уродливых мужчин, каких только доводилось видеть в жизни. И в то же время этот цветущий жовиальный господин обладал определенным шармом, вот только тучность и рот сатира портили впечатление.

– Не стану кривить душой, я далеко не всегда был ей верен. Вышла она за меня уже далеко не девочкой, вместе мы прожили десять лет. Она была маленькой, худенькой, с очень скверным цветом лица. И крайне несдержанна на язык. То была женщина, обуреваемая какой-то манией собственника, она просто не выносила, когда кто-то или что-то, кроме нее разумеется, привлекал мое внимание. Она ревновала меня не только ко всем знакомым женщинам, но и к моим друзьям, коту, даже книгам! Однажды в мое отсутствие она выбросила мое пальто – лишь потому, что оно нравилось мне больше других. Но и я не уступал ей в пылкости нрава. Не стану отрицать, порой она страшно раздражала меня, но я старался принимать ее желчные выпады как нечто ниспосланное мне небесами и считал, что восставать против этого столь же глупо, как сетовать на плохую погоду или простуду. Я отвергал все сыпавшиеся на мою голову обвинения, насколько хватало терпения, а когда не хватало, просто пожимал плечами и закуривал сигарету.

Постоянные сцены, которые она закатывала, не слишком трогали меня. Я старался жить своей собственной жизнью. И лишь иногда задавался вопросом: являются ли те чувства, что она испытывала ко мне, страстной любовью или же равно страстной ненавистью? И мне начинало казаться, что, действительно, от любви до ненависти один шаг.

И так бы мы и жили дальше, до гробовой доски, если б однажды ночью не произошла очень странная вещь. Меня разбудил пронзительный крик жены. Я испугался и спросил, что случилось. И она рассказала, что ей приснился кошмар. Ей снилось, что я пытаюсь ее убить. Мы жили на верхнем этаже большого дома, и лестничный проем был довольно широк. И вот ей приснилось, что мы поднимаемся по ступенькам к своей квартире и когда доходим до нужного этажа, я хватаю ее и пытаюсь сбросить вниз через перила. Жили мы на шестом этаже, пол внизу был каменный, и это означало верную смерть.

Она долго не могла прийти в себя. Я как мог старался ее успокоить. Но наутро и на протяжении двух-трех следующих дней она возвращалась к этой теме снова и снова, а я лишь отмахивался и смеялся, но при этом видел: страшный сон засел у нее в голове. Да и сам я не раз мысленно возвращался к этому ночному кошмару жены, ибо он открыл мне нечто такое, о чем я прежде не подозревал. Моя супруга считала, что я ее ненавижу, думала, что я буду счастлив избавиться от нее. Конечно, она понимала, что порой бывает просто невыносима, и рано или поздно ее должно было посетить опасение, что я способен ее убить. Люди порой мыслят непредсказуемо, иногда в голову лезут такие идеи, что в них стыдно признаться даже себе самому. Временами я мечтал о том, чтоб она сбежала с любовником, иногда о том, чтоб безболезненная и скоропостижная смерть жены даровала бы мне свободу. Но никогда, клянусь, ни разу не приходило мне в голову самому избавиться от этой невыносимой ноши.

Сон произвел на нас обоих неизгладимое впечатление. Он очень напугал жену, и она стала меньше придираться ко мне, язвить, стала проявлять больше терпимости. А я, всякий раз поднимаясь к себе в квартиру, не мог удержаться, чтоб не посмотреть вниз, в лестничный проем, и всякий раз при этом отмечал, как легко осуществить приснившийся ей сон. Перила были такими опасно низкими. Всего один резкий неожиданный толчок – и дело сделано. Никак не удавалось выбросить эту мысль из головы. Прошло несколько месяцев, и вот однажды жена снова разбудила меня ночью. Я устал, страшно хотелось спать. Лицо жены было бело как снег, она дрожала. Ей снова приснился тот же сон. Она разрыдалась, а потом спросила, за что я ее так ненавижу. Я клялся всеми святыми русского календаря, что люблю ее. И вот наконец она успокоилась и заснула снова. Нет, я просто не в силах был более этого выносить. Долго лежал без сна. А перед глазами стояла картина: она падает вниз, в лестничный проем, я слышу ее крик, затем – страшный глухой звук падения тела на камни. Меня сотрясала дрожь.

Русский умолк, на лбу выступили крупные капли пота. Он, несомненно, был наделен даром рассказчика, я слушал его историю внимательно, не перебивая. В бутылке еще оставалась водка, он вылил все в стакан и допил залпом.

– Ну и как же в конце концов умерла ваша жена? – спросил я после паузы.

Он достал из кармана довольно грязный платок, вытер лоб.

– По странному стечению обстоятельств однажды вечером ее нашли у подножия лестницы. Она была мертва, шея сломана.

– Кто нашел?

– Нашел один из жильцов, он возвращался домой вскоре после того, как произошло несчастье.

– А где были вы?

Невозможно описать взгляд, которым он одарил меня в ответ, столько в нем было хитрости и злобы. Маленькие черные глазки сверкнули.

– Я провел вечер в гостях у друга. Пришел только час спустя.

Тут наконец подошел официант, принес мясное блюдо, которое мы заказали, и русский с аппетитом набросился на еду. Жадно запихивал огромные куски в рот, смачно жевал, глотал.

Я был потрясен историей и терялся в догадках. Неужели он в плохо завуалированной манере рассказал мне о том, что убил свою жену? Этот неопрятный толстяк не слишком походил на убийцу; лично мне казалось, ему просто не хватило бы храбрости. Или же он решил просто подшутить надо мной таким вот нетривиальным образом?

И вот через несколько минут пришло время распрощаться, если я хотел поспеть к поезду. Я оставил его в ресторане, и с тех пор мы не виделись. Но доселе я так и не смог понять, говорил ли он всерьез или выбрал меня объектом не слишком удачной шутки.

На чужбине⁹

Я легок на подъем, но путешествую вовсе не затем, чтоб увидеть величественные памятники, вид которых почему-то навевает на меня скуку; не затем, чтоб любоваться красотами пейзажа – занятие, по моему мнению, весьма утомительное; я путешествую для того, чтоб видеть людей. Я стараюсь избегать великого. Мне будет лень перейти дорогу, чтоб познакомиться с президентом или королем; писатель интересен мне лишь своими книгами, а художник – картинами. Но я не поленюсь пройти сотни лье, чтобы повидать миссионера, о котором я слышал странную историю; я готов прожить две недели в совершенно отвратительной гостинице, чтоб возобновить знакомство с бильярдным маркером. Скажу вам более – я ничуть не удивлюсь встрече с человеком в месте, где подобных людей водиться вроде бы не должно вовсе, и всякий раз такая встреча вызывает у меня радостное любопытство, никогда не устаю дивиться человеческим странностям. Существует, к примеру, довольно распространенная порода – пожилая женщина, англичанка, как правило довольно обеспеченная, и ты вдруг встречаешь ее то в одном, то в другом уголке мира, в самых неожиданных местах, где она живет в полном одиночестве. И ты не удивляешься, когда вдруг слышишь, что живет она на вилле на холме, вблизи маленького итальянского городка, единственная англичанка во всей округе; и ты почти готов к этому, когда кто-то показывает тебе одинокую асиенду где-нибудь в Андалусии и говорит, что на протяжении долгих лет здесь проживает одна английская леди. Еще более удивительным кажется тебе, когда слышишь, что единственным белым человеком в китайском городке является англичанка, причем не миссионер, и почему она поселилась именно здесь, никто не знает. Есть еще одна, она обитает на острове, где-то в южных морях, и третья, та поселилась в бунгало, на окраине большой деревни, в самом центре Явы. Они ведут уединенную жизнь, все эти женщины, без родных и друзей, к незнакомцам относятся настороженно и неприветливо. Несмотря на то что на протяжении многих месяцев, а то и лет, они не видели ни одного представителя своей расы, повстречав вас на дороге, они пройдут мимо, словно не замечая вовсе. И если, возлагая надежды на то, что ты как-никак ее соотечественник, вдруг осмелишься постучать в дверь к такой даме, она, скорее всего, откажется тебя принять. Ну а если вдруг примет, тебе нальют чашку чая из серебряного чайника и подадут шотландскую ячменную лепешку на старинной вустерской¹⁰ тарелке. Они будут говорить с тобой вежливо и сдержанно, точно принимают и развлекают в доме кентского викария, но когда ты соберешься уходить, не выкажут ни малейшего желания продолжить знакомство. Остается лишь гадать о том, что за неведомый инстинкт заставил их отделиться от рода и племени, поселиться вдалеке от родной земли, национальных интересов и традиций в чужой незнакомой стране. Чего они искали, романтики или свободы?

Но из всех этих англичанок, с которыми я встречался лично или о которых только слышал (как я уже упоминал, попасть к ним в дом весьма непросто), в памяти наиболее живо сохранилась одна, пожилая женщина, проживавшая на полуострове Малая Азия¹¹. Я прибыл сюда, в маленький городок, после довольно утомительного путешествия. Именно отсюда предполагалось начать восхождение на знаменитую гору. Меня отвезли в небольшую гостиницу, примостившуюся у самого подножия. Прибыл я поздно вечером, вписал свое имя в регистрационную книгу. А затем прошел в свой номер. Там было страшно холодно, раздеваясь, я весь дрожал. Но через минуту в дверь постучали и вошел переводчик.

– Синьора Николини просила передать, – сказал он.

И к моему изумлению, протянул бутылку с горячей водой. Я с благодарностью принял ее.

– А кто она такая, эта синьора Николини? – с любопытством осведомился я.

– Хозяйка гостиницы, – ответил он.

Я попросил поблагодарить ее от моего имени, и переводчик удалился. Последнее, чего я ожидал, так это узнать, что убогую гостиницу на полуострове Малая Азия содержит пожилая итальянка, любезно приславшая мне на ночь эту замечательную бутылочку с горячей водой. Последняя пришлась как нельзя более кстати (если бы всем нам не надоели до смерти истории о войне, я б рассказал еще одну, о том, как шестеро мужчин рисковали своими жизнями ради того, чтоб раздобыть бутылочку горячей воды из какого-то замка во Фландрии, подвергшегося в тот момент бомбардировке). И вот наутро я решил поблагодарить добрую женщину лично и спросил, могу ли я видеть синьору Николини. И пока ждал ее, судорожно напрягал мозги, пытаясь сообразить, как будет по-итальянски бутылка с горячей водой. Через минуту она появилась. То была полная женщина небольшого росточка, держалась не без достоинства и носила черный фартук, отделанный кружевом, а на голове красовалась маленькая черная шапочка, тоже кружевная. Она стояла передо мной, скрестив руки на груди. Меня удивила ее внешность – больше всего она походила на экономку в большом английском доме.

– Желали поговорить со мной, сэр?

Она оказалась англичанкой, в этих первых нескольких словах я уловил отчетливый акцент кокни.

– Просто хотел поблагодарить вас за бутылку с горячей водой, – несколько смущенно ответил я.

– Из книги записей я поняла, что вы англичанин, сэр. И я всегда готова послать на ночь бутылку горячей воды английскому джентльмену.

– Очень трогательный обычай, поверьте.

– Много лет я прослужила в доме ныне покойного лорда Омскирка, сэр. И он, путешествуя, никогда не расставался с бутылкой горячей воды. Могу я сделать для вас что-нибудь еще, сэр?

– На этот момент – нет, благодарю вас.

Она вежливо кивнула и удалилась. Я же стал ломать голову над тем, как, скажите на милость, эта странная пожилая англичанка могла вдруг оказаться владелицей маленькой гостиницы на острове Малая Азия. Познакомиться с ней поближе было непросто, ибо она знала свое место, как сама позже выразилась, и старалась держаться от меня на почтительном расстоянии. А я никак не мог удовлетвориться ответом, что некогда она служила в знатной английской семье. Однако я был настойчив, и в конце концов мне удалось получить приглашение на чашку чая. Синьора Николини приняла меня в маленькой своей гостиной. И вскоре я узнал, что была она горничной у леди Омскирк и что синьор Николини (она предпочитала называть своего покойного мужа только так, не иначе) служил шеф-поваром в доме его светлости. Синьор Николини был красавцем мужчиной, и за несколько лет между ними возникло «понимание». И вот когда каждый из них скопил определенную сумму, они поженились, уволились со службы и стали искать подходящую гостиницу. И купили именно эту, по объявлению, потому как синьору Николини всегда хотелось повидать мир. Было это тридцать лет тому назад, а синьор Николини вот уже лет пятнадцать как отправился в мир иной. И с тех пор его вдова ни разу не побывала в Англии. Я спросил ее, скучает ли она по родному дому.

– Не скажу, чтобы мне никогда не хотелось съездить туда, домой, посмотреть, что и как. Наверняка многое изменилось. Но семье моей не понравилось, что я вышла замуж за чужестранца, и с тех пор я с ними ни разу не разговаривала. И писем не писала. Конечно, многое здесь совсем не так, как было дома, но просто удивительно, до чего быстро привыкаешь. Я много чего повидала. И наверное, уже не смогла бы жить в этом сумасшедшем доме, который они называют Лондоном.

Я улыбнулся. То, что она говорила, находилось в странном несоответствии с ее манерами и умением держаться. Я бы назвал ее образцом воспитанности. Странно, что эта женщина, прожив тридцать лет в совершенно чуждой, дикой, почти варварской стране, ничуть не изменилась. Хотя турецкого я не знал, а она говорила на нем свободно, мне почему-то казалось, что говорит она не только с ошибками, но и с акцентом кокни. Полагаю, она так и осталась все той же сдержанной исполнительной горничной английской леди, знающей свое место, спокойно смотрящей на все превратности судьбы и привыкшей ничему не удивляться. В этой жизни она воспринимала все как должное. А на всякого, кто не был англичанином, смотрела как на иноземца, человека умственно неполноценного, и потому была готова снисходительно простить ему все мелкие слабости. Небольшим штатом своих сотрудников она правила деспотически, железной рукой – уж кому, как не ей, было знать, что главному в доме слуге должны подчиняться все остальные слуги – и в маленькой ее гостинице царили чистота и порядок.

– Я стараюсь, – сказала она в ответ на эти мои комплименты. Затем встала и, почтительно скрестив руки на груди, добавила: – Нет, конечно, нельзя ожидать от иностранцев, чтоб они имели те же идеи и понятия, что и мы, но его светлость часто говорил мне: наш долг, Паркер, наше предназначение в этой жизни – выжать максимум из того, чем наделила нас природа.

Но самый большой сюрприз она приберегла на канун моего отъезда.

– Рада, что вы уезжаете только завтра, сэр. Повидаете двух моих сыновей.

– Не знал, что у вас есть дети.

– Сейчас их нет, уехали по делам, но вот-вот должны вернуться. Вы удивитесь, когда увидите их, сэр. Я воспитала их своими собственными руками, если так можно выразиться. И когда уйду, они будут вместе содержать гостиницу.

И вот буквально через минуту в прихожую вошли двое высоких смуглых и широкоплечих молодых парней. Глаза англичанки так и засияли от радости. Они подошли к матери, обняли ее, крепко, от души, расцеловали.

– По-английски они не говорят, сэр, только немного понимают. Ну а по-турецки – не хуже местных. И еще знают греческий и итальянский.

Я пожал руки молодым людям, синьора Николини что-то сказала им, после чего они скромно удалились.

– У вас красивые сыновья, синьора, – заметил я. – Вы, должно быть, ими очень гордитесь.

– Да, сэр, как не гордиться, добрые, славные мальчики. Ни разу за всю жизнь ничем не огорчали, и потом оба они просто копия синьора Николини.

– Должен заметить, никогда бы не догадался, что мать у них англичанка.

– Я им не родная мать. Специально отослала их, потому как знала, вы об этом спросите.

Признаться, я несколько смутился.

– Это сыновья, которые родились у синьора Николини от девушки-гречанки, она работала у нас в гостинице. И поскольку у меня самой детей не было, я их усыновила.

Я не знал, что и сказать.

– Надеюсь, вы не думаете, что я хоть в чем-то виню синьора Николини, – сказала она и гордо выпрямилась. – Мне не хотелось бы, чтоб вы так думали, сэр. – Она снова скрестила руки на груди и со всей гордостью, прямотой и даже неким торжеством добавила:

– Синьор Николини был очень полнокровным мужчиной, да, сэр.

Завтрак¹²

Я заметил ее во время спектакля, чуть позже она жестом подозвала меня, и во время антракта я подошел и уселся рядом. Мы с ней не виделись очень давно, и если б один из присутствующих не назвал ее по имени, думаю, что не узнал бы эту женщину вовсе. Она обратилась ко мне с веселой улыбкой:

– Давненько же мы не виделись, сколько воды утекло! Как быстро летит время! И оба мы, увы, не молодеем. Помните нашу первую встречу? Вы пригласили меня на завтрак.

Помнил ли я?..

Было это двадцать лет назад, я тогда жил в Париже, в крошечной квартирке в Латинском квартале, окна которой выходили на кладбище. А зарабатывал я в ту пору так мало, что едва удавалось сводить концы с концами. Она прочла какую-то из моих книг и написала мне письмо. Я ответил, поблагодарил и вскоре получил от нее еще одно письмо, где говорилось, что она будет в Париже проездом и что ей хотелось бы встретиться и поболтать со мной. Вот только во времени она ограничена, и свободен у нее лишь вторник на следующей неделе; утром она будет в Люксембурге, может, потом я приглашу ее в «Фойо» на ленч. «Фойо» – это ресторан, где обычно обедают сенаторы; учитывая скудость средств, я и помыслить не мог о том, чтобы пригласить в такое заведение даму. Но я был польщен этим предложением и слишком молод – не научился еще говорить женщинам «нет». (Должен добавить, лишь немногие мужчины способны научиться этому вообще, ну разве что к старости, когда уже не представляют особого интереса для этих самых женщин.) У меня было восемьдесят франков (золотых франков), их должно было хватить до конца месяца, а скромный ленч, как я решил, не должен стоить больше пятнадцати. И если отказаться от кофе на протяжении двух последующих недель, то я вполне могу себе это позволить.

Я ответил, что буду ждать свою новую подругу – по переписке – у входа в «Фойо» во вторник, в половине первого. Она оказалась старше, чем я ожидал, и ее можно было бы назвать скорее интересной, нежели привлекательной. Если уж точно, то была женщина лет сорока (возраст, конечно, достойный, но не тот, что может вызвать внезапную всепоглощающую страсть с первого взгляда). И еще показалось, что зубов у нее, белых, крупных и ровных, больше, чем необходимо любому нормальному человеку для практических целей. Она была болтлива, но поскольку писала, что хочет поговорить со мной, я приготовился стать самым внимательным слушателем.

Я был потрясен, когда принесли меню: цены здесь оказались куда выше, чем я предполагал. Но она поспешила меня успокоить.

– Я почти ничего не ем на ленч, – сказала она.

– О, не говорите так! – благородно возразил я.

– Никогда не ем больше одного блюда. Вообще, мне кажется, люди в наши дни едят куда больше, чем следует. Возможно, немного рыбы. Интересно, есть ли у них семга?

Для семги было еще рановато, в меню она не значилась, однако я все же спросил официанта, есть ли у них эта рыба. О да, только что привезли превосходную семгу, первого улова, свежайшую. Я заказал порцию для моей гостьи. Официант спросил, хочет ли она чего-нибудь еще, пока рыба будет готовиться.

– Нет, – ответила она. – Никогда не ем больше одного блюда. Ну разве что немного икры. Немного икры никогда не повредит.

Сердце у меня упало. Я знал, что не могу позволить себе икру, но говорить ей об этом как-то неловко. И сказал официанту, чтобы принес икры. Для себя же выбрал самое дешевое в меню блюдо – баранью котлету.

– Считаю неразумным есть мясо, – заметила она. – Не представляю, как вы будете работать после такой тяжелой пищи, как бараньи котлеты. Лично я предпочитаю не перегружать желудок.

Затем встал вопрос о напитках.

– Я никогда ничего не пью за ленчем, – сказала она.

– Я тоже, – радостно подхватил я.

– Кроме белого вина, – продолжила она, не обратив внимания на мою ремарку. – Эти белые французские вина такие легкие. И невероятно полезны для пищеварения.

– Так что вы предпочитаете? – спросил я, продолжая строить из себя гостеприимного и щедрого кавалера, что, впрочем, удавалось плохо.

Она ответила ослепительно яркой и приветливой улыбкой.

– Мой врач рекомендовал пить только шампанское, ничего больше.

Наверное, я побледнел. И заказал полбутылки, заметив при этом, что мой врач, напротив, категорически запретил мне пить шампанское.

– Что же тогда вы будете пить?

– Воду.

Она ела икру, потом ела семгу. И оживленно болтала об искусстве, литературе и музыке. Я же думал только о счете, который мне скоро подадут. Когда принесли баранью котлету, она мрачно покосилась на мою тарелку и с самым серьезным видом заметила:

– Вижу, вы привыкли к тяжелому плотному ленчу. Уверена, это роковая ошибка. Почему бы не последовать моему примеру и съесть что-то одно? Уверяю, вы будете чувствовать себя гораздо лучше.

– Я и ем только одно, – возразил я, и тут снова подошел официант с меню.

Она небрежно отмахнулась.

– Нет-нет, я никогда ничего не ем на ленч. Ну разве что самую чуточку, да и то скорее для поддержания приятной беседы, а не с какой другой целью. Мне вполне достаточно, я просто не в состоянии съесть что-то еще. Ну разве что немного гигантской спаржи, если, конечно, у них есть. Никогда себе не прощу, что была в Париже и не попробовала спаржи.

Тут я уже окончательно впал в уныние. Я видел спаржу в лавках и знал, что стоит она чудовищно дорого. Хотя при созерцании этого лакомства слюнки так и текли.

– Мадам желает знать, нет ли у вас гигантской спаржи, – сказал я официанту.

Мысленно я изо всех сил пытался заставить его сказать «нет». Счастливая улыбка расползлась по его широкой, слащавой, как у священников, физиономии. И он поспешил заверить меня, что, да, спаржа у них есть, причем превосходная, такая крупная, нежная, свежая, словом, настоящее чудо, а не спаржа.

– Лично я совсем не голодна, – вздохнула моя гостья. – Но если вы так настаиваете… то не возражаю. Пожалуй, съем немного спаржи.

Я заказал.

– А вам принести?

– Нет. Я вообще не ем спаржу.

– Знаю, есть люди, которым она не нравится. Но дело тут вот в чем. Вы просто разрушили свои небные вкусовые сосочки этой чудовищной мясной пищей.

Мы ждали, пока приготовят спаржу. Меня охватила паника. Уже не важно было, сколько денег останется у меня до конца месяца, я боялся, что вовсе не смогу оплатить счет. Какой ужас, стыд и позор, если вдруг не хватит десяти франков и придется занимать у гостьи. Нет, я никогда не смогу! Я точно знал, сколько у меня при себе, и решил, что если счет превзойдет эту сумму, то полезу в карман, потом вскочу с трагическим вскриком и скажу, что меня обчистили по дороге в ресторан. Нет, конечно, будет очень неловко, если и у нее не окажется при себе денег, чтоб оплатить счет. Тогда придется оставить часы в залог и сказать, что я приду и расплачусь позже.

Принесли спаржу. Она действительно была очень крупная, сочная и такая аппетитная на вид. Запах тающего масла щекотал мне ноздри, как ноздри Иеговы некогда щекотали соблазнительные предложения добродетельных семитов. Я смотрел, как эта странная женщина забрасывает в необъятный свой рот спаржу кусок за куском, с аппетитом жует, глотает. И просто из деликатности перевел разговор, заговорил о драме на Балканах. И вот наконец она доела все.

– Кофе? – спросил я.

– Да, только мороженое и кофе, – ответила она.

Мне уже было все равно, так что я заказал кофе и для себя. А ей – кофе с мороженым.

– Знаете, я свято верю в одну вещь, – сказала она, поедая мороженое. – Человек должен вставать из-за стола с ощущением легкого голода.

– Так вы еще голодны? – слабым голосом спросил я.

– О нет, не голодна. Я, видите ли, вообще практически никогда не обедаю. Утром чашка кофе, вечером ужин, а на ленч никогда не ем больше одного блюда. Я о вас говорю.

– Понимаю…

А затем случилось нечто ужасное. Пока мы ждали кофе, возник старший официант с интригующей улыбкой на лживой физиономии, подошел к нам с большой корзиной огромных персиков. Они напоминали розовые щечки невинной девушки, покрытые золотистым пушком; было в этом оттенке нечто от роскоши итальянского пейзажа. Но ведь наверняка сезон персиков еще не наступил? Одному Господу известно, сколько они стоят. И я узнал, но чуть позже, когда моя дама, продолжая болтать, рассеянно взяла один.

– Вот видите, вы набили живот огромным количеством мяса – какая-то одна несчастная котлетка! – и уже не можете проглотить ни кусочка. А я просто заморила червячка и теперь с удовольствием съем персик.

Подали счет, и, оплатив его, я обнаружил, что денег у меня осталось лишь на неприлично маленькие чаевые. Она на миг остановила взгляд на трех франках, что я оставил официанту. И я понял: она считает меня скупердяем. Выходя из ресторана, я думал только о том, что впереди целый месяц, а в кармане у меня ни гроша.

– Следуйте моему примеру, – сказала она, пожимая мне руку, – и никогда не ешьте на ленч больше одного блюда.

– Я пойду дальше, – парировал я. – Сегодня на ужин не съем ни кусочка.

– Шутник! – весело воскликнула она, запрыгивая в кэб. – Нет, определенно чувством юмора вы не обделены!

И вот он настал, час отмщения. Вообще я не считаю себя человеком мстительным, но когда в дело вмешиваются бессмертные боги, простительно созерцать результат с чувством злорадного удовлетворения. Сегодня эта дамочка весит двадцать один стоун¹³.