Читать книгу: «Моя тюрчанка»

1.Сыч на развалинах

Это была моя двадцатая осень. Не сулящая радостей затерянному в мегаполисе одиночке.

Я усвоил привычку: за утренним чаем смотреть с моего второго этажа на три горбатых дерева под окном, которые роняли желтые, пурпурно-красные и ржаво-коричневые листья. Я думал: эти деревья – такие же несчастные, как я сам. Если налетит вихрь и обломает им ветки – никому до того не будет дела. Так и со мной: нет в целом свете ни души, беспокоящейся обо мне. Когда умру в своих четырех стенах – никто не спохватится. Пока соседи не уловят просочившийся на лестничную клетку трупный запах.

Родителей я потерял. И голым бобылем жил в унаследованной от них квартире – которая, впрочем, так и не стала вполне моей. Дело в том, что комиссия авторитетных психиатров установила: я – частично недееспособный. Помимо прочего, это означало: я не имею права ни на какие сделки с жилплощадью. Я не могу ни продать квартиру, ни обменять, ни сдать в аренду; ни прописать никого на своих квадратных метрах.

Я был вроде зарывшегося в землю крота или слепого сыча на развалинах. Ни с кем не поддерживал отношений. Не учился и не работал. Из института я пробкой вылетел еще при жизни мамы и папы. Накаченные алкоголем и предрассудками сверстники-студенты, да кивающие лысыми головами – как китайские болванчики – профессора вызывали у меня рвотный рефлекс и желание бежать, роняя ботинки. Не задалось и с трудоустройством – хотя я даже побывал на паре ярмарок вакансий. Фирмы и частные предприниматели искали сотрудников, у которых горели бы от энтузиазма глаза, имелся бы приличный стаж и не было бы особых вопросов по зарплате. А я?.. У меня была моя молодость – и только. Больше – ни одного конкурентного преимущества. Так что я тихонечко жил на ту воробьиную пенсию, которую государство назначило мне как инвалиду.

Моя психическая болезнь заключалась в том, что я, как кошка воды, боялся всех вокруг и не меньше презирал. Мне казалось: хомо сапиенсы, от мала до велика, одержимы жаждой наживы. И всегда готовы столкнуть ближнего в придорожную канаву. Осенью и весной – моя мизантропия обострялась. Хотелось волком с железными зубами вгрызаться в стену – и выть, выть на воображаемую луну.

Выходя из дому за продуктами, я втягивал голову поглубже в плечи. Ладони потели, лицо пылало. Я чувствовал на себе ледяные взгляды прохожих – меня аж пробирало до мурашек.

В супермаркете я хватал первую попавшуюся тележку и летел по рядам – сметая с полок товары первой необходимости. И заранее трепетал при мысли, что продавщица на кассе может мне нагрубить, а я не сумею достойно ответить. Я покупал: сахар, кофе, молоко, макароны, крупы, дешевые консервы. Скромненькая такая потребительская корзинка: на инвалидскую пенсию – не пожируешь. Я очень люблю мармелад и грецкие орехи, но позволял себе раскошелиться на эти лакомства строго раз в двадцать восемь дней. Именно в ту дату, когда ездил показаться участковому психиатру.

Психиатр был плечистый и огромный, как племенной бык. Смотрел на меня через стекла здоровенных роговых очков, плохо пряча чувство гадливости – будто я размазанный по полу клоп.

Каждый раз задавал мне примерно одни и те же каверзные и страшные вопросы. Не хочу ли я купить снайперскую винтовку и расстрелять толпу, гуляющую по бульвару?.. Нет горю ли желанием похитить из морга труп – и расчленить?.. Не считаю ли я, что мною, как бессмысленной марионеткой управляет, святой дух, черт или ангел?.. Я что-то мямлил в ответ, пытаясь объяснить, что я невинный, как овечка Долли. Я даже политиков никогда не ругал, не травил анекдоты про нашего общенародного любимца-президента. Я не революционер и не каннибал – а просто парень, нуждающийся в лечении.

Психиатр хмыкал, глазами как бы приколачивал меня к стулу – и выдавал мне три коробочки. В одной был нейролептик, во второй – антидепрессант, в третьей – снотворное. Таблеток должно было хватить до следующего моего визита к врачу.

Я честно глотал свои «колеса». Но не сказал бы, что они мне помогали. В голове у меня был студень или холодец вместо мозга, в мышцах – скованность. Разбитому апатией – мне ничего не хотелось делать. Иногда я мог пролежать на не заправленной скомканной постели цельный день.

Такой была моя двадцатая осень – начавшаяся точно так же, как и девятнадцатая, и вгонявшая меня в такие же меланхолию и тоску. Я думал: идеально было бы превратиться в сурка – и проспать даже не до весны, а до лета. Но эта глупая мечта – конечно же – не сбылась. Моя двадцатая осень преподнесла мне сюрприз совсем другого рода.

2.Слезы в лесопарке

Дни напролет я червяком валялся дома – перед экраном ноутбука. Если только не выбирался за продуктами или к врачу. Но было в городе место, притягивавшее меня, как магнитом – раскинувшийся в двух километрах от моего дома лесопарк.

Даже на центральных аллеях здесь не бывало людно. Разве что мамаша прокатит коляску с ребенком да пробежит собачник за своим доберманом – несущим мячик в страшных зубах. Но я, по едва заметным тропинкам, залезал в самую лесопарковую глушь. Туда, где меня никто бы не увидел и не услышал. Деревья сплетали надо мной ветви. Я шатался, как пьяный, спотыкаясь о корни. И плакал – плакал в голос.

Я лил слезы по своей неудавшейся жизни. О том, что от вселенского пирога – мне достались лишь жалкие крохи. Я задавал себе вопрос: кто я?.. И сам же отвечал: мелкий жук, амеба, слизняк. Когда я увяну – как последний лист на осеннем дереве – под луной от меня не останется и следа.

А еще – мне безумно не хватало нежности и человеческого тепла. Видимо, я был не такой уж и мизантроп. Грусть пробирала меня оттого, что в свои девятнадцать лет я ни разу не держался ни с одной девушкой за руку. Тем паче – не целовался. Я думал, что раньше стану мотающим сопли на кулачок сморщенным дедом, чем завоюю хоть одно женское сердце. Какая девушка согласится глянуть на такого, как я – психа и нищеброда?.. У меня даже нет денег сводить даму в приличное кафе – где подают трюфели и лимонад с кубиками льда. Да что там!.. Поход в пиццерию – и то больно ударил бы по моему дырявому бюджету.

Обо всем этом я и жаловался деревьям – бродя одному мне известными лесопарковыми дорожками.

Мои перспективы рисовались мне вот какими. Я так и буду есть и спать в родительской квартире. Возможно, в одну из двух комнат впущу съемщиков – хоть при моей частичной недееспособности это и незаконно. Арендная плата, которую я стану стричь с жильцов – будет мне неплохим подспорьем. Пенсия-то у меня – с гулькин нос. А дальше я отращу арбузное брюшко и начну терять волосы. Пока окончательно не превращусь в брюзгливого старика – который вечно сидит на лавочке у подъезда и шипит вслед проходящей молодежи…

Таблетки, которые выписывал мне мозгоправ, сильно тормозили работу моего мозга – от чего я чувствовал себя овощем. Я заваливался спать сильно после полуночи, еле отлепившись от ноутбука, на котором резался в какую-нибудь дебильную видеоигру – а вставал, когда у нормальных людей обед.

Ну вот какая девушка бросит хотя бы мимолетный взгляд на такое ничтожество?.. А главное: где средство ее случайный интерес удержать?.. Но, как я и сказал, от своей двадцатой осени я получил неожиданный подарок.

3.Красавица-тюрчанка

В пятнадцати метрах до калитки, за которой начинался лесопарк – кубом белело бистро с потемневшей от дождей и снегов вывеской «Горячая выпечка – пиво – кофе». Я частенько проходил мимо – когда шел в лесопарк или возвращался с прогулки домой. Но отчего-то не заглядывал под грязноватую вывеску, пока однажды в сентябрьский вечер не захотел отведать дымящихся – с пылу, с жару – пирожков.

Я зашел в бистро. Четыре стола. Посетителей – ноль. А за прилавком – девушка, которая сразу показалась мне чистым ангелом или скатившейся с неба звездой. Смуглая, темноглазая красавица. Длинные черные волосы – струились потоком. Передо мной была нежная тюрчанка – точь-в-точь такая, о какой лили кровавые слезы персидские поэты вроде Саади и Рудаки. Челюсть у меня так и отвисла. Я разул глаза – и все не мог насытить взгляд лучистым обликом девушки, похожей на цветок.

Она была, разумеется, иностранка. Когда Расея стала независимой унитарной республикой – правительство взяло курс на укрепление духовности и тотальную русификацию; отмежевалось от национальных окраин. В результате доля граждан-славян возросла до девяносто семи процентов. Правда, были еще «не славяне», «не граждане», «понаехавшие», которых никто не считал – рабочие-мигранты из Булгарии, Западного и Восточного Туркестана и из других южных и заволжских республик, вплоть до далекой Качадалии.

Расейский обыватель смотрел на этих людей с презрением, называл «гастарбайтерами», «чурками» и «хачами».

За копеечную зарплату «гастеры» выполняют самую неблагодарную и грязную работу: гребут зимою снег и метут улицы, стоят за кассой в ресторанах быстрого питания, таскают тяжести. Мигрант – настоящий объект охоты для полиции. Если гастарбайтера остановит патруль, а у бедолаги просрочена рабочая виза – на невезучего наденут наручники; с ближайшим поездом «преступник» будет отправлен на родину, с которой сбежал из-за нехватки денег и хлеба.

Я нескромно разглядывал хорошенькое личико продавщицы-тюрчанки. Чувствуя, как в сердце вонзается игла, я подумал: не дело для такой красавицы стоять за прилавком, подавать капризным покупателям жареные пирожки. Нет!.. Влюбленные безумцы должны носить ее в паланкине. А стихотворцы – слагать оды и сонеты во славу ее ослепительной красоты.

Но на деле моя тюрчанка работает в бистро, где не имеет возможности лишний раз присесть. Терпит хамство переборщивших с пивом клиентов. А еще, наверняка, и несправедливые придирки начальства. Зарплата у красавицы копеечная, так что девушке не по карману снять даже тесную, как клетушка, комнату, и приходится ютиться на узком койко-месте в прокуренной коммуналке, в которой обитает человек двадцать обоего пола и всех возрастов. Только занавеска или ширма отделяет постель моей тюрчанки от чужих глаз, от враждебного бурливого мира. А чтобы нормально искупаться, девушка выстаивает длиннющую очередь в ванную. Да и то – в дверь будут ломиться и кричать: «Вылезай скорее!.. Не трать воду!».

Задумавшись о печальной судьбе прекрасной тюрчанки, я забыл, для чего пришел в бистро. Мне хотелось плакать о красавице, которую я и по имени не знал. Такой уж я сентиментальный зеленый юнец!.. А девушка –мелодичным голоском спросила:

– Что будете заказывать?..

– Два пирожка с капустой и молочный кофе, пожалуйста, – выдавил я.

Девушка кивнула мне, щипцами взяла с витрины пирожки и сунула в микроволновку греться. А я любовался каждым движением моей тюрчанки. Она была грациознее пантеры. Иногда наши взгляды скрещивались. Тогда девушка заливалась румянцем и потупляла голову, а я спешил уткнуть глаза в пол или стол. Я сгорал на костре стыда – ведь впервые я так беззастенчиво пялился на девушку.

Но я понял: вопреки всей своей социофобии, я буду частым гостем в бистро. Не ради обжорства –

а чтобы еще раз глянуть на прелестницу-тюрчанку.

4.История Ширин

Ее звали Ширин. Потихоньку она ко мне привыкала. Когда я входил в бистро, привечала меня кивком головы. А если, кроме меня, посетителей не было – мы с Ширин даже разговаривали. Это было поразительнее, чем в сказке. Как удалось мне – такому зажатому рохле – так быстро найти мостик к дружескому общению с привлекательной девушкой?.. Наверное – между нами вспыхнула та самая искра.

Я с самого начала дал себе установку: не лгать Ширин. На лжи – отношений не построишь. А я хотел – чертовски хотел – серьезных отношений с нежной тюрчанкой. Ее имя означало «сладкая» или «нектар». А я тогда был шмелем, который порхает на своих прозрачных крылышках над раскрывшимся цветком, и вот-вот опустится ниже – чтобы напиться нектара из чаши нежного бутона.

Я честно выложил Ширин, что доктора вынесли мне приговор: частично недееспособен. Я не имею права водить авто, вступать в брак или участвовать в сделках, связанных с недвижимостью. Я боялся, конечно, что честность сослужит мне плохую службу: Ширин испугается – и перестанет общаться со мной как с добрым приятелем. Но мои горькие излияние не отвратили девушку от меня. Наоборот: она стала со мною внимательнее и ласковее. Позволила проводить себя с работы домой, а потом и вовсе продиктовала мне свой номер телефона.

Я вознесся на седьмое от счастья. У красавицы и умницы Ширин было все для того, чтобы подцепить не считающего доллары «папика» на дорогущей машине. Но луна-тюрчанка обратила взгляд на меня.

Свою историю Ширин рассказала кратко.

Моя гурия приехала из Западного Туркестана. Ее родной аул находился в ста пятидесяти километрах от столицы. Ширин была старшая – но далеко не самая любимая – дочка фанатично религиозных родителей. Отец моей тюрчанки закончил западно-туркестанский филиал каирского исламского университета – и лет десять прожил настоящим дервишем, пока не обзавелся семьей. В детстве Ширин наслушалась столько разговоров о грозном и всевидящем боге – что тот стал казаться ей лохматым клыкастым чудовищем, которое со скрупулезностью бюрократа ведет счет даже самым мелким твоим грешкам.

Когда Ширин немного подросла – она совсем разуверилась в боге. Откуда на Земле столько несчастных людей – нищих, калек или просто одиноких стариков?.. Если бог милосердный и всемогущий – как тогда допускает столько горя и боли?.. Если бог добрый – значит он не всемогущий, раз не положит конец людским страданиям. А если он в силах подарить всем нам сытую жизнь без моральных терзаний, но не делает этого – значит он явно немилосердный.

Ширин исполнилось восемнадцать. Тогда-то отец и мать огорошили ее новостью: с родительского благословения, доченька, ты станешь четвертой (самой младшей) женой друга семьи – проповедника-ишана.

Старый – с огромным брюхом и нечесаной бородой – ишан?.. Ширин было тошно и вообразить себя в объятиях такого «завидного жениха». А тот зачастил в гости. В обязанности Ширин входило подливать отцу и ишану душистого – заваренного на травах – чаю, подавать виноград, халву и курагу. Ишан таращился на Ширин похотливым сальным взглядом – от которого внутри у бедной девочки все переворачивалось. Толстый – с длинными волосатыми ручищами – ишан напоминал ей гигантского тарантула.

Но Ширин не смирилась со злой участью. И однажды ночью – когда из родительской спальни доносился мерный отцовский храп – собрала в сумочку вещи первой необходимости: паспорт, анальгин, телефон, пачку прокладок, немного денег – села в такси и укатила в столицу.

В столице моей тюрчанке повезло. Красавица сразу нашла работу – посудомойкой в кафе – и сняла комнату. Комната была заставлена сломанной мебелью, со стен местами были ободраны обои – и все-таки это был достаточно уютный уголок, в котором можно было спрятаться от всего мира. За неделю Ширин очень выматывалась. Выходные проводила у себя в четырех стенах: читала интересную книжку или любовалась в окно на деревья в летнем цвету.

Ширин старалась жить тише, чем прорастает травинка. Но девичье сердце глодал неотступный страх: что если родители и старый ишан до тебя все-таки доберутся?.. Отец мог привлечь к поискам полицию. Конечно, буквой закона принудительные браки в Западном Туркестане запрещены – но на деле, в полном соответствии с государственным курсом на возрождение традиционных ценностей, полиция помогала патриархальным родителям в охоте за беглыми, не пожелавшими вступить в брак по указке, дочками.

При всей своей религиозности – папа и мама Ширин были люди с прижимистой пятерней. А важный ишан – не любитель отказываться от «законной добычи» – мог посулить за невесту немаленький калым. Так что отец хоть планету вывернет наизнанку – но найдет тебя и сам положит в постель к дурно пахнущему ишану.

Но небеса точно решили помочь терзающейся опасениями Ширин: девушке позвонили из Расеи. Собеседник «представителем динамично развивающейся многопрофильной компании», которая имеет филиалы в крупнейших расейских городах. По всей Расее и сопредельным странам компания вербует уборщиц, официанток, нянь. Трудоустройство официальное – проблем с миграционной полицией не будет. Для того, чтобы отдел кадров рассмотрел твою кандидатуру – скачай анкету на сайте, ответь на все вопросы и отправь нам по электронной почте. Что Ширин и сделала: отправила на «мейл» компании заполненную анкету, к которой прикрепила свою фотографию и скан паспорта. А через пару дней получила от компании официальное приглашение в Расею.

Дело оставалось, вроде бы, за малым: с распечатанным приглашением пойти в расейское консульство – и получить там рабочую визу. Но оказалось: это не такое уж и легкое дело. Ширин выстояла долгую очередь к инспектору – а тот одним махом перечеркнул красной ручкой единственную лишнюю запятую в бумагах девушки, дорисовал недостающие точки над буквой ее: «Идите – и переписывайте прошение». Ширин чуть не расплакалась.

Трижды моя тюрчанка являлась в консульство – трижды возвращалась в слезах, не солоно хлебавши. И только на четвертый раз похожий на страдающего ожирением слона, что-то пережевывающий инспектор не нашел, к чему придраться.

Ширин ликовала. Продав в ломбарде свои золотые и серебряные украшения, купила билет. И скоро уже мчалась в покачивающемся вагоне поезда дальнего следования. Прибыв в столицу Расеи – прямо с вокзала направилась в офис той пообещавшей кисельные берега и молочные реки компании.

Но Ширин ждали разочарование и страх: двери офиса были отгорожены натянутой красно-белой лентой. Оцеплением стояли полицаи – каждый здоровее быка; при полной экипировки, с пистолетами в блестящих кобурах и электрошокерами на поясе. Здесь же суетились два десятка журналистов с диктофонами и видеокамерами. Бюрократ в полосатом галстуке, бардовом пиджаке и овальных очках – давал в микрофон интервью.

Ширин беспокойно озиралась и топталась на месте. Что предпринять?.. Наконец – набралась смелости и спросила амбала-полицейского: что тут творится?..

Бугай в униформе скосил на Ширин налитый кровью глаз и, и не отвечая на вопрос, потребовал предъявить документы.

– А ты помнишь, девочка, – железным голосом поинтересовался полицай, – что твоя виза действительна только полгода?.. И продлить ее возможно только по заявлению твоего работодателя?..

Ширин была, разумеется, в курсе насчет визы. Но все равно – сникла, как цветок под ледяным дождем. Бедная девушка была совсем одна в чужой стране, как отбившаяся от стаи птичка. В кармане – ни гроша. Что делать?.. Куда идти?.. И почему проход к дверям офиса закрыт лентой?..

Насчет дверей, впрочем, растолковала бойкая барышня с диктофоном – журналистка. Выяснилось: власти прикрыли фирму, которая поставляла в Европу и Америку проституток. Преступная компания рассылала приглашения красивым девушкам по всей Расее и другим странам бывшей Конфедерации, обещая работу техничкой, гардеробщицей, секретаршей. А потом продавала наивных соискательниц в сексуальное рабство – в публичные дома «цивилизованных» западных стран. Ширин аж затряслась при мысли о том, какого жребия избегла. Что если бы она приехала на неделю раньше?.. Не отправилась ли бы тогда в какую-нибудь «культурную» страну в последней партии проституток?..

Одно утешало Ширин в этой тяжелой ситуации: в сумочке лежала виза, действительная до середины февраля. «У меня есть полгода, – думала моя тюрчанка, – чтобы освоиться в Расее, встать на ноги». Виза действовала несмотря на то, что фирма, по заявке которой эта виза была оформлена – со скандалом закрылась. Такой подарок сделал всем мигрантам расейский президент: виза «работает», хотя бы хлопотавшая о выдачи визы компания на другой день обанкротилась. Связано это было с тем, что «юридические лица», нанимавшие мигрантов, часто в самом деле оказывались однодневками. «Доброе» расейское государство позволяло мигранту оставаться «визовым», «легальным» – пока ищешь новую работу.

Ночь Ширин провела на вокзале. Стала невольной свидетельницей того, как полицейские гоняли бомжей. Назавтра утром на последние деньги сняла койко-место, а вечером – устроилась в бистро, продавщицей румяных пончиков и пирожков.

Это, конечно, не была работа мечты. Хозяин забегаловки объявил, как отрезал: об оформлении по трудовому кодексу – не проси; обращаться в миграционную полицию за продлением тебе визы – я тоже не буду.

– Ничего личного. Я просто не хочу платить налог за привлечение иностранной рабочей силы.

Так Ширин и жила – с ужасом думая о том, что будет через полгода, когда срок действия визы истечет. Старалась быть тише мышонка и такой же осторожной, как воробышек – который клюет соринки, не попадаясь на глаза крупным птицам. В одной комнате с Ширин ютилась вдова-булгарка с целым выводком ребятишек. Дети вечно шалили, ссорились, поднимали гам. Родная мама – и та не всегда могла их приструнить. Ширин не знала покоя даже ночью.

5.Царевна Несмеяна

Ширин рассказывала свою историю урывками – когда кроме меня в заведении не было посетителей и когда босс не прикатывал с проверкой. Мое сердце кусала крыса-тоска. Я все думал: как же мне помочь Ширин?.. Считал месяцы по пальцам: Ширин приехала в Расею тринадцатого августа, сейчас на дворе сентябрь… а в середине февраля – если не продлить визу – мою ненаглядную депортируют на родину. Где бедную девочку подкарауливает волосатый ишан, у которого изо рта разит гнилью.

Единственный шанс для Ширин – найти работу с официальным оформлением. Но если б это было так просто!.. Начав трудиться в бистро, моя красавица продолжала мониторить вакансии. Потенциальные работодатели точно соревновались во вредности: почти все требовали от будущей работницы «строго славянскую внешность». Некоторые подыскивали девушку, готовую оказывать начальнику интим-услуги. И полным-полно было жлобов – предлагавших позорно низкую зарплату, с которой не рассчитаешься за койко-место.

Вот когда я пожалел, что меня лишили дееспособности!.. Будь я – с юридической точки зрения – здоров, я сделал бы Ширин совладелицей моей квартиры. Иностранец, имеющий в Расее недвижимость – это «почти гражданин», которому не нужно возиться с продлением визы. Главная проблема моего тюркского ангела была бы решена. А потом я бы женился на Ширин – хотя бы фиктивно. И она, по браку, в упрощенном порядке получила бы расейское гражданство.

Но я прибивал шкуру неубитого медведя к стене в гостиной воздушного замка. Я знал, что не имею права ни дарить долю своей квартиры, ни привести в дом жену. Я ведь никчемный – тронутый на голову – инвалид. Все, что я сделал для Ширин – позвал ее жить к себе. Она с благодарностью согласилась. Я не хотел брать с красавицы никаких денег – но она настаивала, что должна платить хоть небольшую сумму. Так что мы остановились на том, что вскладчину будем погашать счета за воду, электричество и прочую коммуналку.

Теперь у Ширин была отдельная комната. Я предоставил в распоряжение новой соседке свой ноутбук. Она могла теперь красавица могла сколько угодно листать интернет-вакансии. А я тем временем сидел у себя в спальне – и держал пальчики скрещенными за Ширин. Впрочем, моя тюрчанка мало показывалась дома. Она пропадала на своей работе в бистро. К вечеру я ждал ее с ужином – как я называл бурду, которую у меня получалось сготовить.

Честно скажу: мне было весьма и весьма неловко, когда Ширин впервые переступила порог моего жилища. Я аж почувствовал, как от стыда у меня розовеют уши. Посреди заставленной допотопной рухлядью пыльной прихожей, освещенной одной тусклой лампочкой – Ширин показалось мне розой на куче мусора. Но моя красавица не смутилась. Один из своих выходных дней она выделила на генеральную уборку.

Разнообразный хлам – вроде толстых журналов времен юности моих родителей и разбитого магнитофона – который мне до сих пор почему-то жалко было выбрасывать, Ширин собрала в шесть или семь черных полиэтиленовых мешков и велело мне унести это «добро» на помойку. Пока я перетаскивал мусор в ржавый контейнер на углу улицы – моя тюрчанка подмела, выскоблила и вымыла всю квартиру. Не пощадила и дохлых тараканов, обнаружившихся под плинтусом.

Когда я принялся хвалить Ширин за наведенную чистоту – красавица опустила глаза и легонько кивнула. Впервые я подумал: за все время нашего знакомства – Ширин еще ни разу не улыбалась. Она была настоящая царевна Несмеяна. Конечно, Ширин тяготили мысли о том, что будет в феврале. Я тоже ломал голову над тем, как мне помочь девушке, которую я втайне любил. И вот однажды октябрьским утром – когда Ширин, после кофе и бутербродов, уже летела на работу – у меня родилась великолепная (так я считал) идея.

Главным препятствием, из-за которого я не способен был оказать Ширин полноценную помощь, была моя недееспособность. Я субъект, потенциально опасный для себя и других. Не имею права управлять авто и построить семью. И вообще обязан раз в двадцать восемь дней показываться грубияну-психиатру, отсчитывающему мне «волшебные пилюльки». Так постановили медицинские эксперты. Но разве они не могут пересмотреть свое решение?..

Я готов был разворотить горы и сорвать с небес луну – лишь бы убедить ученую комиссию аннулировать свой прежний вердикт. Да что там гора и луна!.. Ради того, чтобы меня допустили в строй «нормальных людей», я согласен был почаще выходить на улицу и не шарахаться от случайных прохожих. Больше того: устроиться на работу.

И вот когда дипломированные врачи признают меня дееспособным – я по-настоящему позабочусь о Ширин. Сначала сделаю мою звездочку совладелицей квартиры. А шагом номер два – мы фиктивно поженимся, чтобы Ширин получила по браку расейское гражданство. О, я бы хотел, чтобы наш брак был подлинный, а не фиктивный. Я бы тогда юлою кружился от счастья. Но я боялся вспугнуть Ширин, как робкую лань. Я же не знал, что чувствует ко мне моя зазноба.

В тот день, когда меня посетила «гениальная» идея – я никак не мог дождаться возвращения Ширин с работы. Не в силах был усидеть на месте: стулья подо мною точно ощетинивались рядами иголок остриями вверх. Но Ширин пришла на два часа раньше обычного – вся в слезах. Первым моим порывом было по-дружески обнять ее. Потом я налил ей чаю с лимоном и тихо спросил, в чем дело.

Сегодня жирный, как свинья, клиент бистро начал домогаться до Ширин. Щипать за бедра и ягодицы, класть руку на грудь, хватать рачьей клешней за запястье. Пытаясь защититься – моя девочка выплеснула на лысину обидчика картонный стакан горячего кофе. Разразился скандал. Клиент громко ругался и требовал платы за ожоги и неуважение. Как будто что-то почувствовав, примчался на иномарке хозяин бистро. Не мучая себя долгими разбирательствами, шеф признал виноватой Ширин. Боссу было проще выставить с работы одну сотрудницу-«азиатку» и нанять другую – более безропотную – чем ссориться с богатым толстуном-клиентом, который мог и в инспекцию по правам потребителей написать.

Так за один день Ширин прошла через унижение и лишилась работы. Как мог – я пытался утешить красавицу. Но это было сродни потугам разъезжающего на печке Емели-дурачка развеселить ту самую царевну Несмеяну.

Я пустился излагать свой «безупречный» план. Слушая меня, Ширин притихла. Я подошел к самому щекотливому моменту:

– И потом мы поженимся… Для того, чтобы тебе получить гражданство… Поженимся – фиктивно, конечно…

– Фиктивно, да?.. – переспросила Ширин. – А скажи: я разве тебе нисколечко не нравлюсь?..

– Очень нравишься!.. – от души признался я.

Ширин не сказала больше ничего. Впервые – хоть и совсем слабенько – она мне улыбнулась. Сплела руки на моей шее и поцеловала в губы. Пульс у меня разом подскочил. Одно поцелуя хватило, чтобы сдерживающая мои чувства плотина обвалилась. Я ответно осыпал Ширин поцелуями – в щеки и губы, в плечи… чуть помедлив, осмелился поцеловать и грудь. Взялись за руки, мы не сговариваясь прошли в спальню. Не стыдясь друг друга – разделись догола. И сплелись на старенькой – видавшей виды – кровати, которая под нами нещадно заскрипела.

Ширин время от времени громко вскрикивала в моих горячих объятиях, или протяжно стонала. Иногда нельзя было понять: хорошо ей или больно. Но она с пылом отзывалась на все мои неумелые ласки. Плотно приникала ко мне. Наше любовное сражение длилось долго, пока мы – утомленные страстью – не уснули в обнимку.

Проснулись поздним утром. После вчерашнего наслаждения – я парил по квартире, как на крыльях. На радостях – сделал нам по чашке молочного кофе. Ширин по-прежнему была неулыбчива. Она прятала от меня глаза. Но я не мог не заметить густого румянца, играющего на ее щеках.

Я должен добиться, чтоб меня признали дееспособным. Тогда откроется путь к оформлению гражданства для Ширин. На исполнение этого «блестящего» замысла было, как мы думали, полно времени. Несколько долгих месяцев – пока действует рабочая виза Ширин. Мы решили, что можем отложить все проблемы в сторонку – и хоть один денек посвятить только друг другу.

Мы вышли на прогулку. Я хотел показать любимой столь обожаемую мною лесопарковую глушь. Удивительно, но по дороге в лесопарк я почти не боялся спешащих мимо людей. Разгадка крылась, наверное, в том, что со мною была Ширин. С дорогой мне девушкой я из трусливого шакала превратился в грозного льва. Я готов был ногтями и зубами порвать любого, кто глянул бы косо на мою милую.

Кривые черные деревья лесопарка стояли в желто-красном пламени увядающей листвы. Ветви сплетались над нашими головами, образуя как бы арки. Я думал ознакомить Ширин с каждым уголком своего «царства». Под ногами у нас шуршало обилие палых листьев, трещали обломки сучьев. Всю прогулку я старался развеселить мою девочку – травил бородатые анекдоты про русского, немца и поляка. Но Ширин оставалась царевной Несмеяной – и больше слушала, чем говорила.

Из глуши я вывел милую к пруду – где гоготали и хлопали крыльями утки. Мы задержались здесь подольше – кормили водоплавающую братию щепотками от заранее припасенного хлебного батона. Вдоволь насмотревшись на ярких селезней и скромных самок, двинулись наконец к выходу из лесопарка. Когда калитка была уже видна, Ширин остановилась и, держа меня за руку, не шутя сказала:

– Если я умру раньше тебя – сожги мое тело, а пепел рассей по этому лесопарку. Мне здесь очень понравилось.

– Нам нет и по двадцати лет, – воспротивился я. – Зачем ты говоришь о смерти?..

Точно не расслышав мой вопрос, любимая сказала:

– Я буду считать, что ты дал мне обещание.

Оставив лесопарк за спиной, мы зашли посидеть в кафешку (не в ту, разумеется, где до недавнего времени работала моя милая). Устроившись на дырявом диванчике, отведали капустных пирожков с гнильцой и жирных пончиков. Придя домой – укутались в плед и, хрустя соленым попкорном, посмотрели с ноутбука какую-то выжимающую слезы мелодраму. Мы пораньше легли в постель. Не потому, что хотели спать, а чтобы предаться любовным утехам. Я не знал: судьба отмерила нам совсем немного счастья.

6.Визит к психиатру

Назавтра мне надо было посетить психиатра. Получить новую партию таблеток – а заодно потрясти его, как грушевое дерево, на предмет признания меня дееспособным. Ширин поехала со мной за компанию.

В диспансере мы встали в хвост длинной очереди. Весь холл был забит согнутыми в три погибели дедами и сухими, как валеная вобла, старушками в клетчатых платках. Мы слышали со всех сторон глухое ворчание. Долетали отдельные обрывки фраз: «нерусская», «азиатка», «понаехали тут», «соблазнила русского парня». Я уловил: стариков раздражали мы с Ширин – славянин и тюрчанка, держащиеся за руки. Насколько мы были счастливее глупого старичья, у которого во всем и всегда виноваты иноверцы и инородцы!.. Пусть я частично недееспособен, а Ширин – покинувшая родину беглянка. Все равно!.. Мы только крепче сплетали наши пальцы и надеялись на лучшее.

Наконец и до нас дошла очередь переступить высокий порог кабинета. Сидевший к нам спиной мозгоправ крутанулся в своем кресле – чтобы, по своей привычке, состроить мне презрительную гримасу. Но он увидел Ширин – и переключился на нее. Он рассматривал мою любимую с некрасивым любопытством. И, казалось, в собаку превратился бы – дабы обнюхать мою девочку со всех сторон.

– Извините… – начал я, отважившись сразу приступить к главному. – Я хочу восстановить свою юридическую дееспособность… Что мне для этого нужно сделать?..

– Ты?.. Дееспособность?.. – доктор расхохотался, продемонстрировав крупные, прямо-таки лошадиные, зубы. А вдоволь насмеявшись – показал толстым пальцем на Ширин: – Что за восточная краля с тобой?..

– Это моя… невеста… – чувствуя, как лицо наливается краской, не очень внятно ответил я.

– Что ж, – здоровяк-доктор удобно развалился в кресле, как бы расплылся медузой. – Комиссия, которая займется вопросом от твоей дееспособности – несомненно, учтет вашу романтическую связь…

Психиатр распечатал мне на принтере пошаговую инструкцию по возвращению статуса «полноценного» гражданина. Я пробежал листок глазами: я должен был собрать кучу медицинских справок плюс меня ждал сеанс с клиническим психологом. И мне надо будет доказать комиссии, что я без проблем обслуживаю себя в быту и хожу на работу.

В первую минуту я сник. До сих пор я прозябал почти как хикикомори. А теперь от меня требуется резко поменять образ жизни. Это болезненно – как оторвать от затянувшейся раны присохшие бинты. Мне предстоит устроиться на работу – а значит, и общаться с немалым числом людей. Но – ради нашей с Ширин любви – я готов был перешагнуть через свою социофобию.

Психиатр не забыл выдать мне три коробочки с лекарствами: с нейролептиком, антидепрессантом и снотворным. Мы с моей девочкой уже выходили из кабинета, когда доктор громогласно бросил нам вслед:

– А все-таки, не видать тебе дееспособности, как ослу своих ушей.

Это прозвучало будто проклятие.

7.Рыба на крючке

Мы с Ширин – как бы поменялись местами. Пришел мой черед зависать за компьютером – просматривая вакансии. Но моя девочка была деятельнее меня. Пока я торчал перед монитором – она подметала, скребла и мыла в каждом уголке квартиры. Ходила в магазин. Денег у нас было в обрез – но и из самых дешевых продуктов моя милая готовила такие вкусные блюда, что пальчики оближешь. О том, как продвигаются мои поиски работы – любимая деликатно не спрашивала.

Дела, вроде бы, потихоньку поправлялись. Но две вещи выбивали у меня почву из-под ног. Первая – отсутствие улыбки на лице у Ширин. Она мне всего раз и улыбнулась – в тот памятный день, когда мы впервые заключили друг друга в жаркие объятия. Но мне важно было, чтобы она поддержала меня улыбкой и теперь, когда я ищу работу, борюсь за свою дееспособность. Ведь я делаю это, в конце концов, для того, чтобы обеспечить нам обоим спокойную жизнь.

Второй вещью был мой мозг, превращенный – возможно, от нейролептика – в полужидкий студень. Я не мог сосредоточиться на поставленной задаче. Бессмысленно, не читая, я пролистывал интернет-вакансии. Курьер, разносчик пиццы, сторож, оператор колл-центра… В голове моей нещадно гудело. Я то и дело отвлекался от поиска работы на тетрис, оправдывая себя тем, что мне надо немного расслабиться.

Впрочем, я позвонил по некоторым зацепившим меня объявлениям. Два раза меня даже пригласили на интервью – но в обоих случаях я с треском провалился, что бы не сказать «крупно обделался». Проблема была не столько в задирающих нос потенциальных нанимателях – сколько во мне самом, круглом дураке. Менеджеры по подбору персонала печенкой чуяли: я боюсь и в самом деле быть принятым на работу – хотя и запрятал этот страх в самые недоступные закоулки души. Да – я боялся ломать привычный образ жизни. Боялся, что ежедневно, по восемь или девять часов, мне придется находиться рядом с другими людьми, которые – как рисовало мне нездоровое воображение – обязательно будут шептаться насчет меня и плевать мне в спину.

Но без хвастовства скажу: я не сдался.

Я стал совершать короткие прогулки – один, без Ширин. Чтобы привыкнуть: вокруг меня океаном шумит толпа, но ничего ужасного не происходит. С каждым разом мои прогулки становились длиннее – я все меньше опасался незнакомых людей. Не спросив мозгоправа, я по собственному почину перестал пить таблетки. Полные «колес» коробочки – так и остались белеть на кухонном столе. Через пару недель наступило просветление: я больше не чувствовал, что под моей черепной костью – вместо мозга желе. Мысли постепенно пришли в порядок. И только тогда я решился снова звонить по объявлениям о работе.

На сей раз мне быстро повезло. Я смотался на два собеседования – а третье закончилось моим трудоустройством. Меня взяли курьером. Не самая лучшая работенка – при моих-то фобиях. Целый день кататься общественным транспортом, дышать одним воздухом с незнакомыми людьми – все это было для меня непросто, как сражаться с Медузой Горгоной. Но я твердил себе: я делаю это ради Ширин, ради нашей любви. Я сравнивал себя с циркачом, ступившим на битое стекло или раскаленные угли. Он должен не опозориться и неторопливым шагом дойти до финиша.

Освоившись на работе и получив свой первый аванс, я бросился в поликлинику сдавать анализы. Я обошел всех врачей, которые были перечислены в выданной мне психиатром инструкции. Если б не Ширин – я бы, возможно, бросил это муторное дело на полпути. Но моя звездочка – пусть и совсем не улыбалась – добавляла мне сил уже тем, что была рядом со мной. Свое утро я начинал с того, что крепко целовал свою красавицу. И я заранее знал: поздним вечером – когда я приползу с работы – мы вкусно поужинаем, затем сойдемся в жаркой любовной битве, а потом, в обнимку, сладко уснем.

Помню: за окном падал снег вперемежку с желтыми и алыми листьями. В тот день я – наконец – отважился позвонить психиатру по поводу созыва комиссии, которая признает меня дееспособным. Доктор расхохотался в трубку. Мне живо представились его лошадиные зубы. Все еще давясь противным смехом, мозгоправ дал мне характеристику.

– А ты упорный малый – как муравей!.. – И продолжил: – Тебе предстоит последнее из предварительных испытаний: беседа с медицинским психологом. Если выйдешь из кабинета, не расплакавшись – считай, что ты почти победил. Назначаю твое свидание с психологом на четверг, на два часа.

На четверг я отпросился с работы. Мы с Ширин поехали в диспансер. Моя милая была «группой поддержки» в одно лицо. Впрочем, я не то что б чересчур волновался. Я думал: визит к психологу – чистая формальность. Главное – я собрал в поликлинике все листки с подписями и печатями. Как у нас в Расее говорят еще с дедовских времен: «Без бумажки – ты букашка. А с бумажкой – человек».

Но когда, оставив Ширин в коридоре, я открыл тяжелую дверь в кабинет психолога – моя самурайская смелость вмиг испарилась без следа. В глубине кабинета сидел тощий, как вытянутая змея, человек. Это и был медицинский психолог. Глаза его тоже напоминали змеиные. Одним косым небрежным взглядом – он точно загипнотизировал меня. Подцепил, как рыбу на крючок.

Психолог указал мне на кресло. Я покорно сел. Заранее припасенные слова и фразы превратились в моем мозгу в винегрет. У меня тряслись руки. Я молча таращился на психолога. А он начал:

– Итак, вы тот самый больной юноша, который надеется восстановить свою юридическую дееспособность и жениться на нерусской девушке?..

– А о том, как люди, общество посмотрят на ваш – эм… – брак, вы, конечно, не подумали?.. – елейно улыбнулся психолог.

Я хмыкнул что-то в ответ, что должно было обозначать: а какое обществу дело, на ком я женюсь?..

– Ох, вы еще совсем-совсем инфантильный подросток, – с театральной грустью покачал головой психолог.

А дальше он пустился плести невообразимую словесную паутину. Он доказывал мне: всему свету известно, что союз славянина и тюрчанки не может стоять на любви. Одной из сторон – непременно движет корысть.

– Будь вы олигархом – и разговор был бы другой, – «растекался мыслию по древу» психолог. – Никто бы не возражал, что вы катаете на личной яхте целый букет содержанок: азиаток, мулаток, европеек и прочих. Но вы ведь нищий!.. У вас ничего нет, кроме квартиры!.. Вот тюркская пронырливая девица и позарилась на вашу жилплощадь…

Я что-то мямлил, пытаясь спорить. Но ловкий иезуит-психолог сбивал меня с толку, как сам дьявол. И все сводил к одному: мол, ты, приятель – наивный дурачок, попавшийся в сети хитрой смазливой бестии.

– Идеальный вариант для вашей нерусской барышни: упечь вас в интернет для душевнобольных, –

давил на меня психолог. – А сама она королевой останется в ваших хоромах – и будет приводить туда по двадцать любовников в день.

Гадкие слова психолога резали меня, как осколком стекла. Все, что говорил о Ширин вертлявый иезуит – было ложью, чудовищной ложью. Но я оказался настолько слабым, что не мог защитить честь любимой девушки. Я не выдержал – и заплакал. А треклятый мучитель забил мне в гроб последний гвоздь:

– Выводы сделайте сами. Вы не способны просчитывать последствия собственных поступков. Ваша психика деформирована. О том, чтобы признать вас дееспособным, не может быть и речи. Незачем собирать комиссию…

Захлебываясь слезами, я выбежал в коридор. Ширин поднялась мне навстречу. Мне не пришлось ничего объяснять моей девочке. Мы просто обнялись – и заплакали вместе. С разбитыми сердцами, морально опустошенные –покинули негостеприимный диспансер. Сели в как раз подошедший автобус – и поехали домой. Когда автобус сделал остановку возле торгово-развлекательного центра – я неожиданно предложил:

– Сойдем?..

Я думал: в знакомых стенах квартиры наша тоска вырастет снежным комом. Мы расцарапаем ногтями щеки и будем плакать, плакать. Волчком вертеться, как бесноватые монахини. Прежде чем направиться домой – нам нужно хотя бы немного развеяться.

– Сойдем, – тихо согласилась Ширин.

Мы высадились из автобуса. Перейдя дорогу, ступили за стеклянные вращающиеся двери ТРЦ и слились с веселой разношерстной толпой.

В ресторанном дворике мы выбрали неприметный столик в углу. Заказали у официанта две порции картофеля фри, луковые кольца и вместительное картонное ведро, заполненное жареными куриными крылышками в хрустящей панировке. Голодными собачатами мы набросились на еду. И не успокоились, пока дочиста все не умяли. Мы, видимо, пытались «заесть» обрушившееся на нас горе. Обильную трапезу – запили здоровенными стаканами безалкогольного пива.

Встав из-за стола, мы пустились шарить по ТРЦ. Заходили в павильоны, где продавались смартфоны, часы, сувениры, праздничная одежда. Примеряли обувь элитных брендов, которая была нам явно не по карману. Долго стояли перед огромным аквариумом, любуясь на снующих туда-сюда золотых рыбешек. Мы тянули время – лишь бы не ехать домой.

Дело было к ночи, когда мы все-таки вернулись усталыми птицами в свое «гнездо». Каким тусклым показался мне свет лампочки в прихожей!.. Едва мы сняли верхнюю одежду, Ширин прильнула ко мне котенком. Наши губы слились в долгом жгучем поцелуе. Похоже, женский инстинкт подсказал мое девочки: утопить печаль возможно только в море нежности и страсти. Мы не заметили, как переместились в спальню. Там мы проворно обнажились и упали на постель. Снова под нами скрипела и чуть ли не разваливалась старенькая кровать. Мы занимались любовь до умопомрачения – пока не уснули, не разомкнув объятий, на скомканной простыне.

Мы даже не сделали попытки поговорить о взявших нас в кольцо проблемах.

8.Слон в комнате

Так мы с Ширин и зажили – избегая разговоров о скором мрачном будущем. Как две катящиеся по небосклону звезды, которые знают: падения не предотвратить. Срок действия визы Ширин быстро истечет. И тогда мою милую отправят на родину в Западный Туркестан – к жадным родителям и сутулому старику-ишану. А я останусь в Расее в качестве сумасшедшего. И до гроба буду вспоминать золотые деньки своего короткого счастья с Ширин.

Я бросил свою курьерскую работу. А Ширин не предпринимала новых попыток трудоустройства. Зачем?.. Наша воля была сломлена. Мы были точь-в-точь арестанты, которых под надзором полиции выпустили погулять перед казнью. Не экономя, мы расходовали мою инвалидскую пенсию. Заказывали на дом пиццу и роллы, соленый и карамельный попкорн. Объедаясь всеми этими вкусностями – торчали перед ноутбуком, крутя сериал за сериалом.

Иногда выбирались погулять в наш любимый лесопарк. Деревья стояли, красиво обсыпанные первым снегом, как сахарной пудрой. Взявшись за руки, мы бродили по едва заметным тропинкам. Не обменивались почти ни словом. Потому что и без долгих речей было понятно: жизнь загнала нас в тупик. Тут хоть президенту письмо пиши, хоть деду Морозу.

Кому интересны страдания маленького человека?.. Пусть бы мы даже умерли – «широкая общественность» обратила бы на это меньше внимания, чем на то, как кто-нибудь прихлопнул шлепанцем таракана. Я мучился, думая: мы все-таки должны на что-то решиться. В самой дрянной ситуации возможно выработать достойную линию поведения.

Ответ нашла Ширин. На кухонном столе были свалены непочатые коробочки с моими лекарствами. (Я не принимал волшебные пилюльки уже не одну неделю). Однажды утром, когда мы пили кофе с лимонными вафлями, моя девочка взяла пачку снотворного и потрясла:

– Вот. Наше избавление.

– Избавление?.. – изумился я. Я не понял, куда клонит моя милая.

– В каждой коробочке снотворного по двадцать восемь таблеток, – быстро-быстро заговорила Ширин. Лицо ее горело, а руки дрожали. – От одной таблетки – сладко поспишь восемь часов. А если за раз каждый из нас проглотит двадцать восемь таблеток?.. Тогда?.. Ты понимаешь?..

– Тогда… мы имеем шанс не проснуться?.. – наконец догадался я.

– Именно, – сказала Ширин.

На миг меня охватила паника, как будто травиться мы собирались прямо сейчас. Загнанным зверем я бессмысленно глянул вокруг. Боже ты мой!.. Любимая предлагает совместное самоубийство!.. И что хуже всего: у меня нет плана лучше.

– Но ведь ты… я… мы такие молодые… – попытался я возразить.

– А что меняет возраст?.. – спросила моя милая. – Меня рано или поздно сцапает миграционная полиция. Ты состаришься без меня. Через сорок лет – будешь лысым, немощным и беззубым; а еще – до безумия одиноким. Льющим слезы при воспоминании о тех днях, которые провел со мной. А я задолго до того зачахну в гареме жирного ишана… Так не лучше ли обмануть судьбу – умереть молодыми. Раньше, чем люди обстоятельства нас разлучат?..

Потрясенный, я на целую минуту застыл соляным столбом. А что я мог сказать?.. Действительно: мы в незавидном положении. Будто птицы с перебитыми крыльями на дне ущелья. Мою любимую – депортируют. Либо – чтобы спастись от принудительной отправки на родину – моя отчаянная девочка себя убьет. В любом случае – я останусь один. А я не могу быть один: я отвык жить без Ширин. За два с хвостиком месяца она стала для меня луной и солнцем. Я не готов к тому, что луна и солнце закатятся.

Я, наконец, прохрипел:

– Ты во всем права, моя милая, ты во всем права… Но дай нам последний шанс!.. Твоя виза действует до середины февраля. А пока на дворе ноябрь. Попробуй – поищи работу с заключением трудового договора, через которую продлишь визу. Еще и деньги какие-никакие будешь получать. А там – сообразим что-нибудь с моей дееспособностью и твоим гражданством…

Моя девочка подумала немного. И кивнула:

– Хорошо. Я все сделаю для того, чтобы мы остались живы. Но если мы окажемся хроническими неудачниками, и дело дойдет-таки до самоубийства – тогда, смотри, не струсь.

– Обещаю, – сказал я.

Поразительным образом, разговор нас облегчил. Хотя говорили мы о нерадостных вещах – с плеч точно рухнула глыба. Мир вдруг стал простым, как чередование белого и черного. Как детсадовская игра: угадай, в каком кулачке зажата конфета. Не надо ни о чем думать: Ширин устраивается на работу и продлевает визу – либо мы оба умрем. Не самое выгодное пари с насмешливым роком – но я свято уверовал, что нам не выпадет «умри». Кулачок, на который мы укажем, разожмется – и мы получим вожделенную карамельку.

Но и мысль о смерти не казалось такой уж страшной. Что хуже: смерть или видеть запредельную тоску на лице любимой девушки?.. Смерть – или полные жгучей печали вздохи твоей милой по ночам?.. Я думал, я уверен был: мне хватит запала вместе с Ширин покончить с собой.

Вдохновленные, я и моя девочка завели новый жизненный распорядок. Клянусь: мы оба надеялись на успех, на то, что не докатимся до суицида. Совсем молодые – мы испытывали естественное отвращение к смерти. Мы перестали транжирить мою пенсию на фаст-фуд. И даже рассчитывали отложить немного денег на будущее, за которое боролись.

С утра пили молочный кофе, иногда с печеньем, и тихонько разговаривали. Оба по природе молчуны – мы теперь испытывали потребность делиться друг с другом мыслями и чувствами. После кофе Ширин садилась за ноутбук и открывала сайт с вакансиями. Я старался не мешать ей; торчал в другой комнате или на кухне. Моя милая перебирала объявления о работе точно бисер. По подходящим – звонила. Через стенку я слышал звонкий, как родник, голосок моей возлюбленной.

Просидев перед монитором три или четыре часа, моя девочка шла на кухню стряпать обед. Пока исходящее паром овощное варево кипело и булькало на плите, мы успевали выпить по кружке ароматного чаю и чуток поговорить. Бывало, в шутку считали падающие за окном пушистые снежинки. Мы дарили один другому особую нежность и теплоту. Кроме нас самих – в безбрежном мире у нас не было никого. Мы были, как жмущиеся друг к другу два выброшенных на улицу котенка.

После обеда – гуляли. Целый час бродили по лесопарку. Лесопарк был раскрашен в два цвета: в белый цвет снега – и в черный цвет кривых древесных стволов. А над нашими головами – широко раскидывалось серое небо. Мы резвились на легком морозце, как две газели – оставив дома все дела и заботы. Играли в снежки. А иногда, держась за руки, просто петляли по лесопарковым тропинкам и вслух мечтали.

Ширин вот-вот найдет работу с официальным оформлением. А там и я устрою куда-нибудь курьером. (У меня-то – расейского гражданина – не возникнет таких проблем с поиском работы, как у милой). Оба будем усердно трудиться за свою копейку. А в выходные ездить в зоопарк, музеи, планетарий. Либо дома, укутавшись в плед, под хруст чипсов смотреть какой-нибудь мелодраматический сериал.

Мне было девятнадцать, а моей девочке – всего восемнадцать лет. Казалось: впереди – долгая жизнь. Такая долгая, что дорога, будто бы, никогда не оборвется. Ни я, ни любимая – как бы следуя негласному табу – ничего не говорили о роковой дате, которую наметили. Запланированный нами суицид – был точно огромный слон в комнате, которого мы аккуратно обходили.

Я посещал мозгоправа. Ширин меня не сопровождала: я не хотел, чтобы вредный психиатр ее видел. Но все равно, выписывая мне таблетки, чертов доктор с лошадиными зубами острил насчет «азиаточки», которая со мной живет. Издевательски спрашивал, чем кончилась моя попытка вернуть себе статус дееспособного. Как будто ничего не знал о моем провале!.. И не менее издевательски меня «наставлял»:

– Смирись: ты ненормальный. Боженька тебя обделил. Но милосердное государство платит тебе пенсию. Так можешь не работать – а ты и не годишься ни на какую работу, даже фантики от конфет подбирать. А если приспичило жениться – найди себе нормальную бабу. Грудастую славяночку с собственной квартирой. В твоей бы хате жили, хату супруги – сдавали. Тоже капала бы денежка.

Я ничего не отвечал психиатру – но внутри у меня все так и клокотало. Выданные таблетки я увозил с собой. Они пополняли кучу коробочек на кухонном столе. Я так и не возобновил прием лекарств.

Рождество – главный официальный расейский праздник – мы с Ширин не отмечали, потому что оба были весьма далеки от религии. Но, по случаю скидок в супермаркете, купили двадцать пятого декабря торт «Змеиное молоко», шипучий лимонад и колбасную нарезку.

Скоро пожалует дедушка-январь, а моя милая так и не нашла работу. Мы начинали нервничать. Моя девочка часто плакала по ночам. А я не в силах был ее утешить. Грозным напоминанием о запланированном самоубийстве служили нераспечатанные пачки снотворного на кухонном столе. У нас предостаточно «колес», чтобы попытаться уснуть навсегда.

Ширин искала работу по разным вакансиям: официантки, технички, гардеробщицы, продавщицы. Две трети объявлений приходилось отсеивать сразу: там значилось, что потенциальный работодатель ищет «коренных расеян», «лиц славянской внешности» и т.д. На нас так и веяли ветры не столь отдаленных времен, когда немецкие булочники и аптекари вывешивали на своих дверях: «Евреям и собакам вход воспрещен».

Моя милая упорно звонила по остальным – не расистским – объявлениям. Но и на этой полянке не было ягод. Мою девочку готовы были взять на работу, поставить в смену хоть на завтра. Но на вопрос о трудовом договоре, о продлении визы металлическим голосом отвечали: «Нет. Мы не оформляем сотрудников. Еще нам не хватало платить налог на работника-иностранца». Да и насчет зарплаты высказывались как-то мутно. Закрадывалось подозрение: месяц ты будешь горбатиться – а потом тебя выкинут за шкирку, не заплатив и ржавого медяка.

Редко-редко паззл, вроде бы, складывался – и Ширин удавалось согласовать интервью. Но все собеседования, на которых побывала моя любимая – закончились буквально ничем. Потенциальный работодатель просто не перезванивал моей милой. А если моя девочка звонила сама – блеял что-то нечленораздельное.

– Я ищу работу как-то неправильно, – сказала мне Ширин вскоре после рождества.

Моя луна была права: раз нам до сих пор не повезло, значит мы делаем что-то не так. Находят же работу другие мигранты!.. И невозможно поверить, что все «не расеяне» и «не славяне», которых мы каждый день видим на улицы, были нелегалами, работающими без трудового договора. Мы должны разобраться, что к чему – и что-то изобрести.

9.Крокодил и черепаха

За ответами мы полезли во всезнающий интернет. Вбили в поисковике запрос: «Как найти работу мигранту?». Глобальная паутина выдала нам море информации, в котором сложно было сориентироваться.

Много было историй мигрантов. На форумах, в блогах – люди писали о том, как живут по десять человек в прокуренной комнате; как деньгами и сигаретами откупаются от полиции, чтобы не быть депортированными. Новостные ленты сообщали о «нерусских», убитых или изувеченных ультраправыми отморозками-бонхедами. О пытках, которым «не граждане» подвергались в полицейских участках. У нас аж волосы вставали дыбом и громче стучали сердца.

По всему выходило: что более, чем у половины мигрантов визы давно просрочены. Не зря гастарбайтеры прячутся от полицаев. Ежегодно власти депортируют сотни и тысячи нелегалов. А часто полисмены поступают не по букве закона, а на собственный лад: отбирают у гастарбайтера деньги и документы, чуть ли не раздевают беднягу до трусов – и просто вышвыривают вон из участка. Бывало еще, что нелегалы умирали от полицейских побоев. Трупы потом находили на помойках. Впрочем, другие мигранты с просроченными визами – ловкие, как лисы – находили с вневедомственной охраной общий язык. Платя блюстителям порядка ежемесячную «дань» – покупали себе зыбкое право жить и работать в Расее.

Но нас с Ширин интересовали сейчас те сорок пять процентов мигрантов, у кого не было проблем с визой. Такие приезжали по официальному приглашению от какой-нибудь компании или фирмы. А некоторым помогли кадровые агентства. С немалым изумлением мы узнали: в расейской столице действуют три дюжины кадровых агентств, специализирующихся на трудоустройстве мигрантов. За неделю, или, может быть, за две, а если повезет – то и за день, мигрант получает место у «белого» работодателя, который сразу же подает заявление на продление визы своего иностранного работника.

С баннеров кадровых агентств – на нас глядели счастливые охранники в черной униформе, сияющие жемчужными зубами продавщицы, строители в робах, технички со швабрами. Словом: люди, довольные своей работой. Мы переглянулись: вот наша спасительная соломинка!.. Надо топать прямиком в кадровое агентство. Там подберут работу для моей милой.

Нам с Ширин оставалось выбрать одно из более, чем трех десятков, агентств. Мы долго не мудрили. Самым привлекательным нам показался сайт компании «Мансуров и партнеры». На сайте были размещены обширные статьи на тему миграционной политики, новости о последних изменениях в законодательстве. Много было фотографий директора агентства – Бахрома Мансурова – на которых этот солидный господин раскланивался с важными дядьками, вплоть до министров, или перерезал красную ленточку на торжественных мероприятиях. Специальный раздел на сайте был посвящен благотворительным проектам «Мансурова и партнеров». Компания опекала дельфина и белого медведя в зоорпарке. Снабжала бесплатным молоком детей из семей мигрантов. Устраивала концерты эстрадных звезд не последней величины – а деньги, вырученные на продаже билетов, передавала на лечение пострадавших от бонхедов «не славян».

Единственной ложкой дегтя было то, что цены у «Мансурова и партнеров» были выше, чем у конкурентов. Но казалось: как-то неловко и стыдно заплатить такой надежной фирме мало. Мы легко уверовали, что «Мансуров и партнеры» свесят веревочную лестницу, по которой мы вылезем из пропасти. Пусть один раз мы отсыплем приличную сумму – зато у Ширин будет официальная работа. И мою девочку не засунут в пропыленный, набитый нелегалами вагон – не депортируют на родину.

Мне как раз капнула на карточку пенсия. Надо было потратить деньги на благое дело. Не теряя времени, мы позвонили «Мансурову и партнерам», записались на прием и поехали в агентство.

Железная дверь с торца многоквартирного дома, с которой кое-где облупилась зеленая краска,

отделяла офис компании от остального мира. Вывески не было. Это показалось мне странным. Я думал: у процветающей компании должна быть роскошная – разве что не бриллиантами украшенная – вывеска. Да и офису следовало располагаться не на первом этаже «панельки», а в каком-нибудь элитном бизнес-центре со стеклянными стенами и с живыми финиковыми пальмами в вазонах.

Мы нажали кнопку вызова на домофоне. Домофон в ответ как бы зашипел. Хриплый голос спросил нас:

– К кому?

– Мы к Бахрому Исламовичу записаны, – срывающимся от волнения голосом ответил я.

У нас с Ширин сердца трепетали, как пойманные в силок две певчих птички. Любимая оперлась о меня. Я видел, как дрожат ее губы. К офису «Мансурова и партнеров» – нас привела точно сама судьба. На дворе – самый конец декабря. Найдет ли агентство до февраля работу для Ширин. Времени, вроде бы, не так уж и мало. Но если не найдет – у нас не останется выбора. Приняв по верблюжьей дозе усыпляющих таблеток – закроем глаза навсегда. Некому будет над нами и всплакнуть.

Раздался пикающий сигнал. Я потянул за ручку – дверь поддалась. В узком коридоре мы еле-еле разминулись с громилой-охранником, который пронзил нас недоверчивым, почти враждебным, взглядом. Физиономия у бугая была шире лопаты, кулаки – как тяжелые гири. Понятное дело, это он говорил с нами через домофон. Я нервно сглотнул слюну, глядя на торчащие у охранника из ноздрей волосинки.

Охранник при входе – лицо компании. У «Мансурова и партнеров» нас встретил настоящий цербер. Шестое чувство шепнуло мне: ничего хорошего нам здесь не светит. Захотелось, не чуя под собой ног, бежать. Бежать, как заяц. Но я мысленно обругал себя за беспочвенную трусость. Бочком протиснувшись мимо мордоворота-охранника – мы вышли к ресепшену.

Из-за ресепшена выпорхнула девица. Крашеные в розовое волосы, губы под несколькими слоями помады, синие накладные ногти – ни дать, ни взять тропический попугай.

– Вы к Бахрому Исламовичу?.. – тоненьким голоском пропела барышня.

Когда мы утвердительно кивнули, она попросила подождать нас на кожаном диванчике. Предложила чаю, кофе и даже сухофрукты. Мы сели. У меня дико колотилось сердце, едва не разбивая грудную клетку. Я взглянул на Ширин: ее руки дрожали. Она чуть не расплескала чашку с кофе.

– Бахром Исламович ждет вас, – со слащавой улыбкой объявила девица и услужливо отворила нам дверь кабинета, в который мы и прошли на подгибающихся от волнения ногах.

Из глубины кабинета на нас смотрел через очки нестарый смуглый человек с длиннющей сигаретой в зубах. В глаза бросались косматые черные брови – точь-в-точь маховые перья филина-меланиста. Бровастый хозяин кабинета сидел в напоминающем трон кресле. За спиной Бахрома Мансуровича – два стеклянных террариума. С небольшим золотистым крокодилом и с водяной черепахой. Целая стена была увешена почетными грамотами и благодарственными письмами. На противоположной стене – пестрел узорный бухарский ковер.

С изысканной вежливостью директор агентства указал нам на два стула. Мы с моей девочкой были так растеряны, что среагировали не сразу. Бахром крепко пожал мне руку и любезно кивнул моей милой. Выдохнул на нас голубоватый дымок от своей сигары, имевший ананасовый привкус. К фруктовому аромату примешивался резковатый запах мужских духов.

– Ну-с, мои молодые друзья, – приторно улыбаясь, спросил Бахром. – С чем пожаловали?..

– Нам помощь нужна… – промямлил я. – С поиском работы…

– Да… работы для меня, – подтвердила Ширин.

– Стало быть – вы иностранка?.. – уточнил у моей девочки Бахром.

– Я из Западного Туркестана, – ответила Ширин.

– Ого!.. – обрадовался Бахром. – Мы почти земляки. – Он обдал нас новым облаком ананасного дыма и сказал веско: – Что ж. Трудоустройство мигрантов – это наш профиль.

Бахром пустился лить густой елей нам в уши и сердца. Поняв, что мы спим вместе, пожелал нам вечной любви и родить красивого ребенка. Как художник водит кистью, Бахром рисовал нам обильные блага, которые мы получаем, обращаясь к «Мансурову и партнерам». У агентства, мол, прочные отношения с крупными транспортными холдингами, сетями ресторанов, охранными предприятиями и даже с государственными театрами. И всем этим юридическим лицам – требуются рабочие руки. А это уже дело «Мансурова и партнеров» – свести работодателя с работником.

Сторож на автостоянку. Уборщица в офис. Гардеробщица в дом культуры. Продавец в магазин бытовой техники… Вакансий – больше, чем деревьев в тайге, хватит на всех. Компаниям и фирмам нужны надежные непьющие сотрудники. И работодатели охотно останавливают выбор на тюрках-мигрантах, которые на сто очков опережают туземцев-славян в смысле аккуратности, дисциплинированности и трудолюбия.

Мы с любимой сидели и рассеяно слушали, едва поспевая за ходом мыслей Бахрома. Картина, которую набрасывал нам директор агентства, получалась ослепительно яркой. А Бахром чуть ли не клялся нам, что все компании, с которыми ведут дела «Мансуров и партнеры», чисты перед налоговой и оформляют работников-мигрантов официально. Глаза Бахрома горели почти поэтическим вдохновением. Казалось: он влезет на стол и разорвет на себе рубаху – лишь бы убедить нас в своей правоте.

– Ну вот и все, – закончил наконец Бахром. – Мы найдем работу для милой девушки менее, чем за сутки. Вам осталось заплатить агентству за посреднические услуги и подписать договор.

Пальцы плохо слушались Ширин, когда она ставила подпись в договоре и указывала свой телефонный номер в разделе «Контактная информация». Затем я выложил на стол половину пенсии, только накануне снятой с карточки. Сияющий Бахром спрятал деньги в ящик, который тут же запер на ключ. И, уже прощаясь с нами, напоследок сказал:

– Сегодня во второй половине дня или, самое позднее, завтра утром ждите от меня сообщения либо звонка. Я назову вам координаты вашего работодателя. Считайте, что вы уже получили работу.

Бахром проводил нас до двери кабинета. Пожал мне руку – сильнее, чем в первый раз. Широко улыбнулся моей девочке.

Мы вышли из офиса в состоянии легкого шока. Все случилось так быстро, что казалось мимолетным сном. Наш кошелек похудел на несколько тысяч червонцев – но моей красавице обещана работа. Виза будет продлена – мы отложим свой суицидальный план на неопределенное время. «Если конечно, – шепнул мне ядовито-насмешливый внутренний голос, – Бахром не мошенник, ловко выудивший у вас деньги». Но такой солидный дядька с крокодилом и морской черепахой – просто не может быть аферистом!.. На стене в кабинете красуется в золотых рамочках столько грамот с подписями и печатями. А ворам – грамот не дают.

Не нужно нагонять на себя страху: деньги уплачены – будет оказана и услуга. Уже сегодня Бахром позвонит и скажет, на какой адрес подъехать моей милой, чтобы приступить к работе.

Я подумал еще: ведь Бахром – тюркской национальности. Он и сам, очевидно, приезжий. Хотя бы и не первый год, как окопался в Расее, где нашел свое место под солнцем. Вряд ли Бахром настолько подлец, что построил свой бизнес на выманивании денег у мигрантов. Конечно нет!.. Бахром помогает землякам находить работу. Пусть он и берет за свое посредничество некоторую мзду. Тут уж ничего не поделать: капитализм!..

В автобусе мы с Ширин сидели задумчивые. Моя луна, как и я, переваривала разговор с Бахромом. Когда автобус остановился у торгово-развлекательного центра – я предложил сойти. После такого значимого шага, как обращение в кадровое агентство, хотелось развеяться, вкусно перекусить. В кафешке на втором этаже ТРЦ мы заказали по кусочку вишневого торта и графин морса. Лакомились, никуда не торопясь.

Блистала витрина ближайшего бутика. В огромном аквариуме сновали золотые рыбы и усатые сомы. Льющиеся во все стороны пестрые человеческие потоки – и сами напоминали плотные косяки рыб. Из динамиков гремела музыка. Посреди гула и суеты мы чувствовали себя на удивление комфортно. Лучший способ спрятаться от всего мира – это растаять в толпе. Так тебя никто не найдет.

Телефон моей девочки завибрировал. Звонок от Бахрома?.. Ну и оперативность!.. Моя милая приняла вызов и включила громкую связь, чтобы и я слышал предстоящий диалог. Звонил действительно Бахром. Из трубки так и сочился его ванильный голос:

– Алло, Ширин?.. Это Бахром Исламович. Хорошие новости: нашли вам работу. В кошачий питомник требуется работница по уходу за животными. Будете подсыпать корм в миски, убирать за кошками туалет. Ничего сложного. Для молодой и энергичной девушки – в самый раз. Вы ведь любите кошек?.. Как и договаривались: оформление официальное с первого дня. Работодатель сразу подаст заявление в миграционную полицию на продление срока вашего пребывания в Расее. Адрес питомника пришлю сообщением. Приезжайте завтра к девяти. Захватите паспорт и визу. До связи!..

Бахром отключился – а мы полминуты сидели неподвижно, как зачарованные. А потом… потом я увидел: по щекам моей любимой сбегают слезы… А на губах ее играет улыбка. Ширин плакала – и улыбалась сквозь слезы. Моя дорогая царевна. Моя Несмеяна.

О, с нами произошло почти что чудо!.. Мы стояли на краю пропасти, которую не обогнуть и не объехать – но вдруг через черную бездну перекинулся мостик. По которому, держась за руки, мы пойдем к тихой жизни в скромном достатке. Я нежно обнял Ширин и несколько раз поцеловал во влажные от слез глаза. Моей звездочке продлят визу!.. Милая сможет оставаться в Расее сколь угодно долго, пока работает!.. Нам не придется, как овце от волка, бегать от полицейских патрулей!..

Торт был съеден, а морс – выпит. Пора было двигаться домой. Мы полетели, как на крыльях. Казалось: все невзгоды позади. А если и встретятся еще препятствия – прорвемся. Продеремся, как сквозь бурелом.

Дома мы до позднего вечера гоняли травяной чай. Я развлекал свою девочку анекдотами – иногда не очень приличными. Ширин подливала в чашки ароматный напиток – и смотрела на меня с любовью.

Наконец, взявшись за руки, мы прошли в спальню. Моя милая скинула свой легкий домашний халатик, оставшись обнаженной. Я почувствовал, как у меня подскочил пуль и пересохло во рту. Любимая стояла, потупив взгляд – такая прелестная и желанная. Ее темные, как ночь, волосы как бы струились по плечам и ложились на грудь.

Я горячо обнял Ширин и увлек на кровать. Моя девочка только ахнула. Она вилась подо мною змеей, выгибала спину. Мы долго не прерывали любовного сражения. Скомкалась простыня. Пот катился с нас градом.

Наконец, обессиленные, мы растянулись на постели. У меня аж шумело в ушах. Лежа в обнимку, мы смотрели в потолок. И еще дольше часа не смыкали глаз – расслабленные, как от хорошего массажа. Двумя нежными голубками мы ворковали о том, что нам, наконец, повезло.

– Подумать только, – шептала моя милая, – у меня будет официальная работа!.. Меня не выдворят из Расеи. Я останусь с тобой.

И она легонько сжала мои пальцы.

Я уже представлял, как Ширин кормит и вычесывает кошек. А они мурчат и доверчиво трутся о ее ноги. Работа с хвостатой братией – это так забавно и мило!.. Бахром прав: для молодой девушки – в самый раз. Я тоже пойду работать. Устроюсь курьером или раздатчиком листовок. Не годится, чтобы муж курил дома бамбук – пока жена вертится, как Золушка.

Мне бы продержаться на работе год. Тогда я снова поставлю вопрос о моей дееспособности. Не может быть, чтобы стабильно работающего парня оставили числиться в списке беспомощных инвалидов. Конечно, мне предстоит неприятная проверка в кабинете клинического психолога. Но на сей раз я не оплошаю.

Приносить денег я буду больше, чем сейчас получаю в виде пенсии. На две зарплаты – мы с Ширин заживем если и не на широкую ногу, то – во всяком случае – безбедно. На каждый день у нас будет сытный обед и легкий ужин. А после работы – почему бы не побродить по нашему любимому лесопарку?.. Осенью – собрать букет из янтарных и алых листьев?.. Зимой – поиграть в снежки?.. Еще в свои законные выходные можно посидеть в кафешке, съездить в музей – полюбоваться на окаменелые кости динозавров.

Избавившись от клейма «недееспособный» – я первым делом пропишу Ширин в своей квартире. А потом позову любимую замуж. Она не откажет: по обряду древнеиндийских богов-гандхарвов – мы стали мужем и женой, когда впервые разделили постель. У нас не будет свадьбы на пятьсот человек. Но уж шоколадный тортик, увенчанный яркой вишенкой мы съедим, да запьем прохладным сладким лимонадом. Я надену на пальчик милой кольцо из белого золота, заранее купленное в ювелирной лавке.

Со свидетельством о браке – двинем в министерство оформлять моей красавице расейское гражданство. Раз у нее супруг расеянин плюс прописка в столичном мегаполисе – никаких препон к обретению пурпурного паспорта не возникнет.

Так я грезил, лежа рядом с моей девочкой, размякший после жарких объятий. Я не желал нам ни кругосветки на яхте, ни счетов в швейцарском банке, ни особняка с видом на Средиземное море. Только бы засыпать и просыпаться вместе. С милой и в шалаше рай – лишь бы не беспокоили агрессивные чужаки… О, мы с Ширин проживем долгие годы в любви и довольстве. А когда, сухими старичками, отдадим богу душу – наши уже повзрослевшие дети кремируют нас и перемешают пепел в одной урне.

– У нас все получится, – с нежностью сказал я. – Все будет хорошо.

Моя девочка не отозвалась. Мерно посапывая, она спала. Ее длинные черные волосы – разметались по подушке. Я поцеловал любимую в лоб – осторожно, чтобы не разбудить. Затем натянул на нас одеяло, обнял Ширин и тоже закрыл глаза. В эту ночь нам снились только приятные сны.

10.Несмешная комедия

Утром мы очнулись под переливчатую мелодию будильника. Почти сразу вскочили на ноги и засуетились. Сегодня важный день: Ширин выходит на работу. Нам нельзя опоздать. (Я собирался ехать вместе с милой – проводить свою девочку до дверей кошачьего отеля). Моя красавица обшаривала комнату в поисках своего неизвестно куда подевавшегося бюстгальтера. Я, надев только трусы, подорвался чистить губкой нам обувь. Мы так боялись что-нибудь забыть, не успеть, сделать не так.

Бюстгальтер скоро был найден, а ботинки начищены до блеска. Моя милая расчесала свои густые душистые волосы – и заплела в две тяжелые косы. Мы умылись и оделись. Осталось только влезть в куртки, обуться – и вперед. На миг мы застыли с прикушенными губами, как олимпийские бегуны на старте. Но когда посмотрели на время, оказалось: у нас в запасе еще полтора часа. Можно чуток расслабиться.

– Чашечку кофе, мадмуазель?.. – тоном подобострастного дворецкого спросил я. Мне не хватало разве что бороды и ливреи. Своим дурачеством я хотел немного повеселить Ширин.

– Пожалуй – да, – кивнула моя девочка. По лицу ее пробежала едва уловимая улыбка. Я рад был этому до дрожи.

И вот мы сели за стол, на котором пар поднимался от двух чашек ароматного напитка. Я достал еще и вафли – на закуску. Наши чашки были наполовину опорожнены – когда у Ширин завибрировал мобильник.

– Это Бахром, – взглянув на экран, тихо сказала моя милая.

Я перестал хрустеть вафлей и на мгновение окаменел. Бахром?.. С чего бы ему звонить нам с утра пораньше?.. Он ведь отработал деньги, которые мы ему заплатили – устроил мою девочку на присматривать за котами. Или галантный, как средневековый рыцарь, директор агентства хочет поздравить Ширин с первым выходом на смену?.. В груди у меня отчего-то заныло. Моя милая нажала «принять вызов» и включила громкую связь.

– Алло, алло, – раздался голос Бахрома, почему-то суровый. – Ширин?.. Я вас не разбудил?..

– Нет, – пролепетала моя девочка.

– Итак, по кошачьему отелю – отбой, – огорошил нас Бахром. – Мне оттуда позвонили. Сказали: уже взяли сотрудника.

– А как же… как же моя работа?.. –со слезами в голосе спросила Ширин.

– Я посмотрю имеющиеся вакансии, – тем же металлическим тоном пообещал Бахром. – Вечером позвоню вам. Что-нибудь предложу. Сами меня не набирайте – я могу быть на совещании. До связи.

Бахром отключился. Он не счел нужны даже извиниться.

Я почувствовал, как внутри у меня что-то оборвалось. Горло забил ком. Я не выдавил бы и слова – даже если придумал бы подходящую к ситуации фразу. Моя милая не будет трудиться в кошачьем питомнике. Мечта разбилась – как шар из цветного стекла. Бахром разговаривал с моей девочкой чуть ли не грубо. Он совсем не был похож на того блестящего мужчинку, который дымил на нас дорогой сигарой и заливался соловьем. Ширин уронила телефон на стол. Сгорбилась на своем стуле. Казалось: она переломилась, как сухая тростинка. Или сникла, как цветок на ветру. Прошептала:

– А я так хотела ухаживать за котятами…

Я молчал – не менее опустошенный, чем любимая. Бахрому легко было объявить: место, мол, занято. Конечно, конечно!.. У самого-то господина Мансурова все хорошо: сигара, пиджак, налаженный бизнес, крокодил, черепаха. И никакого страха быть депортированным. А мы сражаемся с судьбой. От того, получит ли моя милая в самое ближайшее время работу – для нас зависело очень многое. Собственные жизни мы сделали ставкой в этой игре.

– Ширин… – наконец разродился я. – Ты не грусти, ладно?.. Бахром сказал: вечером позвонит и предложит другую работу. С кошачьим отелем просто не сложилось. Бывает.

– Да… разумеется… – без малейшей уверенности отозвалась любимая.

Я, вместе со стулом, придвинулся к милой и – со всей нежностью, на какую был способен – обнял свою девочку. Ширин спрятала свое хорошенькое личико у меня на груди и расплакалась.

– Не надо. Не надо, олененок мой, – твердил я, проводя рукой по темным косам милой. Я хотел утешить любимую, но сам был в напряжении. В голове вертелся рой неприятных вопросов.

Что это получается?.. Даже специализированное агентство не подобрало с первой попытки работу для девушки-«инородки»?.. Будем цепляться за надежду, что вечерний звонок Бахрома все решит в нашу пользу. Но если Бахрому потребуется на поиски места для Ширин больше времени?.. Неделя?.. Месяц?.. Как бы делу не затянуться до истечения срока визы моей милой!.. Страшно и подумать, что тогда будет.

По краю моего сознания скользнула мысль знакомая мысль: а вдруг Бахром аферист?.. Взял с нас червонцы – а искать для моей девочки работу даже не собирается?.. Про кошачью гостиницу блестящий господин Мансуров мог и наврать. Каждый раз он будет говорить по телефону: «Подобрал для вас отличную вакансию. Завтра – езжайте на собеседование», – но в последний момент все отменять. А когда Бахрому наскучит над нами измываться – достопочтенный директор агентства кинет наши телефонные номера в черный список.

Я дернул плечом, как бы сгоняя муху. Не было моральных сил сфокусироваться на неприятной догадке, что Бахром – наглый мошенник. Нет!.. Нет!.. «Мансуров и партнеры» – надежное агентство. Мы заплатили деньги не зря. Пусть не сегодня – так завтра у моей любимой будет работа.

Ширин перестала плакать и выпрямила спину. Поднесла было к губам чашку кофе, но тут же поставила обратно на стол. Милая дрожала, как в ознобе. Я подумал с тоской: мы изведемся, пока ждем звонка Бахрома. Но и после того, как господин Мансуров позвонит и сообщит: «Ширин, вас ждут на работу там-то и там-то» – мы и не полностью успокоимся. Потому что убедились: слово Бахрома – не твердое.

Мы сидели в тягостном молчании. Я хотел скулить, как раненный пес, от одного только взгляда на все еще мокрое от слез личико моей красавицы. Наконец я сказал без энтузиазма:

– Пойдем погулять?.. Раз уж… раз уж мы почти одеты.

– Пойдем, – не сразу кивнула Ширин.

Я надеялся: студеный воздух улицы приведет нас в чувства. Два километра до лесопарка мы отмахали, не обменявшись и словом. Любимая крепко держалась за мой локоть и глядела себе под ноги.

В лесопарке, взявшись за руки, мы медленно «поплыли» по центральной аллее. По обе стороны аллеи – над снежными буграми торчали черные деревья. Я тяжко вздохнул: деревья – голые и кривые – напоминали каких-то больных чудищ, которые тянут, точно в мольбе, свои усыпанные снегом щупальца-ветви в мутно-серое небо.

Чем был хорош сейчас лесопарк – так это безлюдьем. Ни спортсменов на пробежке, ни собачников с бульдогами и таксами. Когда душевная боль скручивает тебя в бараний рог – никого не хочется видеть, тем паче посторонних. От людей удобно прятаться в квартире, но в четырех стенах тоска бы нас задушила.

Стоял холод – изо ртов у нас вылетал пар. Но мы задались целью обойти весь лесопарк – лишь бы не возвращаться так скоро домой. Не беда, что окоченеют пальцы. С центральной аллеи мы свернули на боковую. Оттуда – на заснеженную, еле заметную тропинку. Деревья в этой части лесопарка стояли плотнее. Узловатые ветви переплетались над нашими головами – мы шли, как по тоннелю.

Нам бы идти и идти. Когда тропинка оборвется – ломануться через кусты. Затеряться среди деревьев. Как жаль, что мы всего лишь в городском лесопарке, а не в глухой первобытной тайге; что черная чаща не поглотит нас со всеми нашими горестями.

– Ты помнишь, что обещал мне?.. – спросила вдруг моя милая. – Если я умру раньше тебя – развей мой прах здесь, в лесопарке. Мне и могильный камень не нужен. Надгробие с датами рождения и смерти, полумесяцы, кресты – все это пафосно и глупо. Я хочу, чтобы и след мой исчез. Как будто меня и не было. Понимаешь?..

Помолчав, моя девочка добавила:

– Впрочем, тебе, возможно, не придется заботиться о моем прахе. Если в феврале мы заснем навсегда – нашими похоронами займутся муниципальные власти.

Ширин так спокойно говорит о смерти!.. Это резануло мне по сердцу. Не зная, что ответить – я сильнее сжал тонкие пальчики любимой. О, я не верил, не верил, что мы скоро умрем – хотя и думал только что о том, чтобы навсегда затеряться в чаще. Нет!.. Ведь я и милая так молоды и красивы. Точно едва раскрывшиеся цветы. Цветы так рано не облетают!..

Пусть мы и решили: если моя девочка не найдет работу по окончания срока действия визы – мы скажем миру «прости». Я внушал себе, как мантру: мы не дойдем до края. Не Бахром – так какой-нибудь добрый волшебник трудоустроит мою милую. Да что там!.. Я готов был вообразить: чертиком из табакерки выскочит прогрессивный дяденька-мультимиллионер и из одного только гуманизма распутает клубок наших проблем.

Нервно сглотнув, я сказал:

– Не думай о плохом. Бахром подыщет тебе работу. В Расее зарабатывают себе на хлеб десятки тысяч мигрантов. Ты ничем не хуже.

Ширин ничего не ответила – только опустила глаза.

Мороз здорово щипал нам лица. Каким-то непонятным образом снег набился мне в левый ботинок, промочив носок и ногу. Но мы упорно шарили по лесопарку – точно клад искали; забирались в самые потаенные уголки. Нас не тянуло в уют жарко натопленной квартиры – будто там нас ждало дурное известие. Хотя такое известие мы уже получили – утром от Бахрома.

Тропинка вывела нас к пруду – несмотря на зиму не скованному льдом. Как и летом, в водоеме плавали, резвились, гоготали утки. Яркие зеленоголовые селезни и светло-коричневые самки. Пернатые то ныряли, то взмывали в воздух; из-под хлопающих крыльев летели тучи брызг. Я глядел на утиные забавы, как околдованный. Меня отчего-то волновал вопрос: чем кормятся утки сейчас – скудной зимой?.. Неужели обходятся хлебными крошками, которые кидают водоплавающей братии посетители лесопарка?.. Какое бремя забот мы тогда бы сбросили!.. Уткам не надо продлевать визу и искать работу. Никто не объявит селезня дееспособным. Весь мир для утки заключен в родной стае и грязноватом пруду, в котором можно вдоволь плескаться. Или если пожелаешь – слетай на юг, не оформляя загранпаспорт.

Стань я селезнем, я бы был очень боевой и ревнивый. Поднимая крылья и вытягивая шею, отгонял бы посторонних самцов прочь от Ширин, которая была бы изящной красивой самочкой.

– Они милые, правда?.. – имея в виду уток, спросила моя девочка. Она теснее ко мне прижалась.

Я подумал: наверное, ей пришли в голову фантазии насчет уток, подобные моим. Мы чувствуем и размышляем в унисон – поскольку любим друг друга.

Уже сгущалась серая мгла, размывающая очертания деревьев. Мороз крепчал, наши лица совсем задубели. Колючий холод лез под одежду. У меня капало из носу. Господи, не хватало только заболеть. Невозможно было вечно прятаться в лесопарке от себя и своих невзгод. Не пора ли потихоньку притопать домой, поужинать и лечь спать?.. Когда мы вышли на центральную аллею, на столбах уже горели оранжевые огни фонарей.

Мы переглянулись. И сразу, как по команде, обреченно склонили головы. Сейчас-то мы точно думали об одном. О том, что Бахром так и не позвонил.

Ограда лесопарка осталась позади. Мы шли по стиснутой многоквартирными домами улице. Первые этажи были выделены под магазинчики; вывески с электронной подсветкой так и сверкали в еще не полной, подкрадывающейся, как кошка, темноте. Несмотря на поздний час, попадались прохожие. Если мы обгоняли бабку, волочащую сумку-тележку или подростка с плеером – я весь съеживался, вжимал голову в плечи. Я не хотел, чтобы кто-нибудь из проходящих заметил, как нам тоскливо. Мне казалось: люди едко ухмыляются нам вслед. И думают лишь об одном: как бы плюнуть нам в спины. Видимо, давала о себе знать психическая болезнь, о которой я за последние дни почти забыл.

Ширин было так же неуютно, как и мне. Она намертво переплела свои пальцы с моими. Будто боялась: налетит ураган и оторвет меня от нее. Свободной рукой моя девочка держала телефон. Время от времени – уставляла глаза в экран. Я понимал: милая боится пропустить звонок от Бахрома. Но мобильник молчал, как заговоренный.

Когда мы переступили порог квартиры, нас оглушила тишина – после шума улицы казавшаяся особенно давящей. Снова были только я, Ширин и наши проблемы. Сняв куртки и обувь, мы вымыли руки и прошли на кухню. На столе стояли две недопитые чашки кофе. В тарелке друг на друге лежали вафли, одна из которых была надкусана. Мы изваяниями застыли посреди кухни – не зная, что делать дальше. Мне больно было смотреть на бледное, осунувшееся личико любимой.

– Бахром еще позвонит – робко сказал я. И столь же несмело предложил: – Давай сами его наберем.

Милая чуть приподняла свои красиво изогнутые брови и тихим голоском откликнулась:

– Хорошо.

Потыкав пальчиком в сенсорный экран, поднесла телефон к уху. Я уловил длинные гудки. Вызов пошел. Теперь надо подождать пока Бахром возьмет трубку. Сердце у меня заколотилось сильнее. Хотелось расстегнуть рубашку, чтобы легче дышалось. Больше всего я боялся, что господин Мансуров скажет: «Ох, ребятки, а я про вас впопыхах забыл. Позвоните завтра, или лучше послезавтра».

На планшете Бахрома – имена и телефонные номера, наверное, сотен мигрантов, обратившихся в агентство за помощью в поиске работы. Важный, как богдыхан, директор агентства, должно быть, считает, что не может позволить себе с каждым клиентом быть внимательным и пунктуальным. Но для нас-то лишний день ожидания будет равен веку в аду. Не иссякнут ли наши моральные силы?.. Два моллюска на обнажившемся морском дне погибнут раньше, чем нахлынет волна прилива.

Длинные гудки оборвались. Машинный голос, делая резкие паузы между словами, отчеканил: «Время ожидания ответа истекло. Попробуйте позвонить позднее».

– Бахром не поднял трубку, – устало сказала Ширин. Моя девочка старалась держаться, но губы у нее предательски дрожали.

Сердце мое мучительно сжалось. Что если Бахром – все-таки вор?.. Забрал наши денежки – и был таков?.. Конечно, можно наведаться в офис агентства – попытаться разобраться, в чем дело и куда уплыли наши червонцы. Но не зря у «Мансурова и партнеров» железная дверь с домофоном и напоминающий гориллу охранник. Сколько бы мы не ломились, нам не откроют. А может Бахром вообще перебрался на другой конец города, прихватив крокодила и черепаху. Для сосущего элитную сигару господина директора – мы только очередные ослы, чей кошелек удалось опустошить.

Но я не собирался делиться своими подозрениями с моей милой. У нее и без того не радужное настроение. Обняв любимую за талию, я сказал:

– Ты только не переживай. Ладно?.. Бахром – человек занятой человек. Как-никак директор. Он, может быть, на совещании или на важных переговорах. Он непременно перезвонит, когда освободится. В крайнем случае, сами наберем Бахрома завтра с утра…

Завтра с утра!.. Представляю, какие у нас тогда будут налитые свинцом головы и воспаленные красные глаза!.. Потому что ночь мы проведем, как совы, почти без сна – сверля себе мозг вопросом, почему блистательный господин Мансуров не позвонил. Я не знаю для чего, с упорством толкающего камень Сизифа, я пытался внушить Ширин, что все хорошо – когда все было довольно-таки плохо. Возможно, я гипнотизировал не столько мою девочку, сколько самого себя.

Милая аккуратно освободилась из моих объятий. Взгляд ее по-прежнему был потухший. Она открыла холодильник, достала из овощного отсека пару крупных картофелин. И сказала бесцветным голосом:

– Я приготовлю нам ужин.

Пока моя любимая, стоя над раковиной, мыла и чистила картофель – я сидел, теребил край скатерти и молчал. Ну а что я должен был сказать?.. По поводу не сдержавшего обещание Бахрома – я уже выдавил из себя все, что мог. А разговоры на другие темы казались неуместными. Наконец – когда Ширин высыпала на залитую маслом сковородку нарезанную соломкой картошку – я с нежностью спросил:

– Налить тебе чаю?..

Я хотел оказать моей девочке хотя бы крохотную услугу. Милая по-прежнему не поднимала на меня глаз. Плечи ее подрагивали. А у меня, при взгляде на охваченную печалью любимую, болело сердце, в которое будто воткнули ржавый гвоздь. Я чувствовал вину перед Ширин.

О, я запросто мог бы себя оправдать!.. Не из-за меня Бахром подвел нас. Я не бог, чтобы управлять поступками других людей. Да и к тому же: не исключено, что господин Мансуров в самом деле застрял на незапланированном совещании. Он позвонит завтра утром и скажет, что нашел моей девочке работу. Тогда-то от наших терзаний не останется и пыли. Мы с милой варимся в одном котле – и оба не в ответе за сложившуюся прискорбную ситуацию. Но совесть, вырастая передо мной черной тенью, выносила не подлежащий обжалованию приговор: «Виновен!.. Виновен!.. Виновен!..».

Это не ты – а Ширин мыкается на чужбине. Ты-то, слава богам, у себя на родине. И квартира, в которой ты не имеешь права прописать свою даму, все-таки почти твоя. Не у тебя истекает срок действия визы. Не тебе приходится опасаться повышенного внимания миграционной полиции.

Мужчина ты или нет?.. Тебе бы быть опорой для своей девушки. Чтобы любимая чувствовала себя за твоей спиной, как за скалой. А на деле – что?.. Ты голозадый псих, который, как улитка в раковину, спрятался от всего мира в оставшуюся от родителей квартире. Твоя милая готовится умереть. Даже выбрала дату для вашего совместного суицида. Вот и подумай: насколько твоя возлюбленная верит в твои силы?..

И в том, что вы попались на удочку жулика Мансурова – тоже твоя вина. Какой частью тела ты думал, когда выкладывал деньги за еще не предоставленную услугу?.. Явно не головой!.. Бахром теперь может тянуть резину хоть до судного дня. А что?.. Червонцы уже перекочевали господину директору в бездонный карман!.. Благодари богов, если Бахром вообще соизволит выйти с вами на связь.

Привел бы ты Ширин в нормальное кадровое агентство, которое не берет деньги наперед!.. Тогда бы твоя милая сейчас работала, а спокойно поразмыслил бы над тем, как добиться восстановления своей юридической дееспособности. Тебе, скажем, совсем не мешало бы снова податься в курьеры…

Голос совести жег мне мозг. Я прижал пальцы к вискам. Уж не обострилась ли моя психическая болезнь, раз я слышу свои мысли?.. Приложить бы ко лбу и затылку по холодному компрессу. Без этого, казалось, мое серое вещество закипит. Но я старался сидеть с каменным лицом: не хватало еще, чтобы милая заметила мое состояние. У нее и так душа вывернута наизнанку.

Мы поели золотистой жареной картошки с посыпанной мелко порубленным зеленым укропом. Напились лимонного чаю, который я нам заботливо налил. Моя девочка отнесла пустые тарелки в раковину. Я посмотрел время на своем телефоне: спать было, вроде бы, рано. Но и зависать в гнетущей тишине – тоже не годилось. Бетонные стены нас, казалось, раздавят, если мы не будем двигаться, говорить, вообще что-то делать.

– Посмотрим кино?.. – почесав в затылке, робко предложил я.

– Давай, – убрав вымытую посуду на полку, пожала плечами моя милая.

Я надеялся: за просмотром легкого фильма – мы малость развеемся. День закончится не на столь уж невеселой ноте. Проспим ночь в обнимку, а утром, со свежими головами, решим, как дальше жить. Скорее всего, поищем новое кадровое агентство, которое, в отличие от «Мансурова и партнеров», не разбрасывается клиентами. Впрочем, я еще не потерял надежду на звонок Бахрома. Как на секунду усомнившийся верующий убеждает себя в существовании бога, так и я пытался себя уверить, что наш дядечка с сигарой не обманщик, а просто до жути непунктуальный человек.

Мы с Ширин устроились с ноутбуком в спальне на кровати. Выбирать фильм любимая предоставила мне, так что я включил одну нашумевшую романтическую комедию. Я думал: демонстрация нежности между мужчиной и женщиной и бодрый юмор – это тот коктейль, который нам сейчас нужен.

Одним глазом я уперся в экран, другой – скосил на мою девочку. Я пытался угадать: нравится ли милой кино?.. С чуть нахмуренными бровями, моя красавица смотрела так внимательно, точно пыталась разглядеть в микроскоп жука. Она казалась озадаченной. Скоро я убедился, что здорово промахнулся с выбором фильма. Поставь я нам какой-нибудь дрянной фантастический боевик про самураев, которые мечами превращают в металлолом гигантских человекоподобных роботов – и то облажался бы меньше.

Нам показывали красивый – будто нарисованный фломастерами – городок на побережье теплого моря. Аллеи с раскидистыми пальмами. Фонтаны, в которых журчит чистая прозрачная водица. По улицам разъезжают роскошные лимузины. А в комфортно обставленных офисах – попивают кофе или свежевыжатый апельсиновый сок элегантные мужчины в полосатых галстуках и дамы в туфлях на шпильках. В фильме не было ничего, хоть на каплю напоминающего нашу серую действительность. Ни снега в желтых пятнах собачьей мочи. Ни голых черных деревьев, похожих на остовы виселиц. Офисным барышням не грозила депортация, а мужчин в галстуках не пичкал химией никакой доктор Менгеле.

Фильм дразнил нас, как ребенка, которому показали, но не дали в руки яркую цветную картинку. Смотрите, мол, и завидуйте, холопы. Сидите в своем черно-белом аду. И знайте: где-то – почти на другой планете – всеми красками радуги переливается сытая и беззаботная жизнь «избранной расы». Я чувствовал себя так, будто в рот мне напихали опилок. Скошенным глазом я наблюдал, как меняется выражение лица Ширин – от удивления к отвращению.

Сюжет фильма вертелся вокруг пары тридцатилетних. Муж – топ-менеджер в банке и любитель в свободное время погонять на мотоцикле да побренчать на электронной гитаре. Жена – тонкая натура, художница, пишущая картины на заказ, с головой погруженная в свое искусство. Супруги целуются на золотом пляже. Резвятся в пенных зеленоватых морских волнах. Ездят на авто с открытым верхом. Закусывают вареным омаром в шикарном ресторане. И даже планируют усыновить китайского или индийского ребенка.

Но между счастливчиками есть и свои терки. Муж, сходив в туалет «по большому», забывает поднять ободок унитаза. А жену это бесит. Для нее принципиально важно, чтобы, когда она заходит в уборную, ободок был поднят. Ободок унитаза – яблоко раздора для любящих друг друга супругов, причина бурного выяснения отношений и походов к семейному психоаналитику. Мужчина клянется быть внимательнее. Некоторое время у него это получается. Но однажды он опять забывает про ободок. Тогда женщина превращается в настоящую гарпию. И даже выливает кофе прямо на голову муженьку. А потом выдворяет свою сильную половинку вон из супружеской спальни – ночевать на диване.

Меня начинало тошнить от фильма. Нам показывали красочные будни двух никчемных людишек, которые зажрались, как кабаны в дубовой роще, и разве только не хрюкают от сытости. У топ-менеджера и художницы все есть: спят на мягком, едят до треска в пузе, сорят деньгами направо и налево. Единственное, чего у «бедолаг» нет – это проблем. Но, по скудости ума, два лощеных представителя верхнего слоя среднего класса – сами изобретают для себя проблемы.

Ободок унитаза?.. Серьезно?.. Вас бы, голубчики, ненадолго засунуть в наши шкуры. Тогда бы вы распробовали, что это такое: каждый свой день проживать как последний – потому что не знаешь, какие неприятные сюрпризы преподнесет тебе непредсказуемое «завтра». Э, да что там!.. Вы мимозы, выращенные в теплице. И двинулись бы рассудком уже оттого, что на обед вам пришлось бы выбирать либо макароны, либо картошку. Вот и узнали бы немного – что значит вдвоем жить на одну инвалидскую пенсию!..

Меня разбирал смех. Но не добрый, а колючий едкий смех, переходящий то ли в рык, то ли в хрип. Мне хотелось кулаком долбануть по экрану, на котором кипели позорные страсти вокруг унитаза. Зачем вообще снимают такие фильмы?.. Не для того ли, чтобы бедняки – вроде нас с Ширин – поглядев на чужую безоблачную жизнь, острее почувствовали бы себя запряженными в ярмо скотами?..

Моя милая тронула меня за плечо:

– Плохой фильм – да?..

– Да, – охотно согласился я.

– Давай не будем досматривать?.. Ляжем-ка спать, – сказала Ширин.

Я облегченно выдохнул, точно снял с плеч ношу. Умница моя девочка!.. Лечь в постель, погасив свет – это самое лучшее, что мы можем сделать. Конечно, мы не сразу уснем. Но в темноте хотя бы не будем видеть грусть на лицах друг у друга. Молчание будет не таким тягостным, как при зажженном электричестве. А там сон не укутает нас в свою кисею.

Мы убрали ноутбук. Расстелили постель. Осталось только раздеться, вырубить свет и нырнуть под одеяло. У моей милой, которая расстегивала пуговицы рубашки, пальцы вдруг затряслись. Любимая всхлипнула и посмотрела на меня полными слез глазами – так, что внутри у меня что-то оборвалось. Моя нежная роза как бы спрашивала взглядом: «Как?.. У нас и сегодня ничего не получилось?.. Бахром в самом деле не позвонил?.. У меня по-прежнему нет работы?.. Визу мне не продлят?».

Я опустил голову. Что я мог сделать?.. Что сказать?.. Прижать Ширин к себе – и шептать ей на ушко сладенькую ложь, что скоро все образуется?.. Не сегодня – так завтра дела пойдут на лад?.. Но прежде, чем я шагнул к милой – телефон моей девочки заиграл мелодию звонка.

– Это Бахром… – дрогнувшим голосом сказала Ширин, берясь за мобильник.

Я так и застыл столбом. Директор агентства про нас все-таки не забыл!.. Моя милая приняла вызов, включив поставив громкую связь.

– Алло, алло!.. – раздался уверенный баритон господина Мансурова. – Доброго вам вечера, Ширин!.. Простите, что так поздно звоню. Сами понимаете: клиенты, бумаги, дела… Есть для вас работа. Записывайте адрес: улица Лиственная, владение сорок девять. Офис там офис, кстати, очень комфортабельный. На ресепшен требуется миловидная девушка. Обязанности стандартные: отвечать на звонки, принимать корреспонденцию у курьеров, иногда подать кофе гендиректору. Завтра в двадцать один ноль-ноль подъезжайте на Лиственную. Побеседуете с начальницей отдела кадров. Если все пройдет нормально, послезавтра приступите к работе. Ваша кандидатура предварительно одобрена. Визу вам продлят моментально: работодатель серьезный – тянуть с подачей прошения в миграционную полицию не будет. Ну, пока что все. Возникнут вопросы – звоните, не стесняйтесь.

Несколько минут после звонка Бахрома мы оставались точно оглушенными. Мы были, как матрос с потонувшего судна. О барахтался в ревущем море, но девятый вал не поглотил беднягу, а выбросил на песчаную отмель. Неужели у нас и правда все хорошо?.. Целый день мы исходили тоской – но Бахром нас таки не подвел, позвонил. Получается – господин Мансуров не жулик и не аферист. А по правде трудоустраивает мигрантов.

Я расправил плечи и встряхнулся. Любимая задрожала, упала ко мне на грудь – и расплакалась. Я гладил растрепавшиеся косы моей девочки. И не жалел самых нежных слов, какие только мог наскрести в чаше своего сердца… Ширин – плакала и плакала. Я надеялся: это слезы облегчения.

11.Апельсиновая луна

Звонок Бахрома подбросил нас, как пружина. Кровь точно быстрее побежала по нашим венам. Совсем расхотелось спать. Благо, что завтрашнее собеседование намечено на вечер – не проспим. Бабочками мы порхали по квартире.

Нас не смущало, что кандидатура Ширин одобрена только предварительно. Главное, наниматель не требует расейский паспорт и славянскую наружность. Да кадровичке достаточно будет краем глаза взглянуть на Ширин, чтобы понять: моя девочка подходит на должность секретарши по всем статьям. А что?.. Моя милая не курит, не пьет. И вообще – сообразительная и расторопная. Что еще нужно, чтобы принимать конверты от курьеров и отвечать на телефонные звонки?..

Мы выпили по две чашки зеленого чаю с тонкими нотками манго и доели вафли. Потом сели досматривать комедию про ободок унитаза. Но теперь мы не просто пялились в экран, а сопровождали фильм язвительными комментариями, от которых нам становилось действительно весело. Режиссер думал, наверное, что снял нечто романтическое, светлое и вызывающее улыбку. А мы устроили себе шоу ядовитого сарказма и черного юмора.

Мы едко насмехались над тюфяком-мужем и истеричкой-женой, которые вопрос об ободке унитаза раздули до размеров черной дыры. Ну конечно!.. Топ-менеджер и художница привыкли расплачиваться золотой картой в магазине элитной одежды и заказывать в три часа ночи китайскую еду. А на свой блистающий камфарной белизной унитаз, ободок которого вновь остался не поднятым, смотрят баранами и не знают, кому заплатить, чтобы решить проблему.

Но в итоге всепобеждающая «любофффь» берет верх. Супруги выписали из Японии технологичный электронный унитаз с гарантией качества. Когда сделаешь в уборной свои большие или малые дела – искусственный интеллект автоматически спускает воду и, по заданной программе, поднимает ободок. Ура!.. Топ-менеджер преподносит художнице тысячу и одну розу. Вселенская гармония восстановлена. Ура!.. Ура!.. Ура!..

Вдоволь поиздевавшись над фильмом, мы, наконец, погасили свет и легли в постель. Своими острыми ухмылками в адрес постановщиков и персонажей киноленты мы здорово излили накопившуюся желчь. Неплохая разрядка после насыщенного тревогами дня. Какое-то время мы еще не спали, а вглядывались в темноту.

– Теперь я буду работать, – прошептала моя девочка. – А в мои выходные ты сводишь меня в зоопарк?.. Никогда не видела львов и тигров. И слоновую черепаху. Только по телевизору и в интернете…

– Конечно, сходим в зоопарк, – пообещал я, крепко обнимая любимую.

Мы не заметили, как погрузились в сон.

Когда проснулись, голова у меня была распухшая и, казалось, еле крепилась к шее. Ширин тоже была сама не своя – то ли грустная, то ли усталая. Мы прошли на кухню. Моя красавица налила нам молочного кофе и порезала хлеб и сыр на бутерброды. За завтраком между нами, как бельевая веревка, было натянуто не слишком-то уместное молчание. Пока моя девочка не спросила:

– Как ты думаешь: это правда – я действительно получу сегодня работу?..

Голос моей милой прозвучал неуверенно и слабо. Похоже, она сомневалась: не кинет ли нас Бахром, как в первый раз – с кошачьим питомником?.. Опасения Ширин передались и мне. Непрошеным тараканьим роем полезли тревожные мысли. Не рано ли мы забили в литавры и заиграли на дудочках?.. Мою звездочку еще не взяли на работу, а только «предварительно» одобрили кандидатуру. Бахром мог направить на Лиственную улицу и десять, и пятнадцать девушек-мигранток. Кадровичка будет тогда выбирать один цветок из целого букета. Не решит ли она, что Ширин чересчур скованная, зажатая и неулыбчивая?.. Не выберет ли другую барышню – развязную, напористую, с огнем в глазах?.. Но своей девочке я сказал, стараясь быть убедительным:

– Конечно. Сегодня ты получишь работу. Я так рад. Не волнуйся.

«Не волнуйся…». Я сам не мог последовать собственному совету. Меня смущало уже то, что собеседование назначено на поздний вечер. Что это за офис такой, который в двадцать один ноль-ноль еще открыт?.. Если моя девочка туда все-таки устроится, не придется ли ей отсиживать по пять двенадцатичасовых смен в неделю?.. Но и за такую работу придется хвататься, не боясь обжечь руки. Увы.

А еще, пока мы заедали кофе бутербродами с сыром, у меня ненормально усилился слух. Казалось: я уловил бы шажки мухи, ползущей по оконному стеклу, если б только эти зловредные насекомые зимой куда-то не исчезали. Но я не муху боялся услышать, а вибрацию телефона. Как бы не позвонил Бахром, не отменил бы опять собеседование, повторив свой прежний трюк. Но наши с Ширин мобильники оставались немыми.

С завтраком было покончено – а до интервью оставался еще почти целый день. Мы пробовали играть в шахматы. Смотреть документальные фильмы про животных. Но снизить градус тревожности не получалось. Моя милая была разом рассеяна и напряжена. За шахматами она путала слона и ладью, хотя играла всегда хорошо, легко оставляя меня в дураках. Я понимал: моя девочка переживает, как бы не провалить собеседование. А еще и о том, чтобы собеседование действительно состоялось. Она нервно поглядывала на экран телефона. Видимо боялась: позвонит Бахром и отменит или отодвинет интервью.

Я глубоко вздохнул. Господину Мансурову ничего не стоит сказать: «Извините, ребятки, пока работы нет. Может быть, я наберу вас в конце месяца» – как и кадровичке: «Простите, девушка, но вы нам не подходите». А нам с Ширин каково?.. Мы играем в рулетку с самим дьяволом, и ставка в игре – наши жизни.

В самом деле, что будет, если моя звездочка в самое ближайшее время не получит официальную работу?.. Виза скоро «сгорит». Тогда моей девочке пополнить многотысячную армию нелегалов – гнущих спину на самых грязных и плохо оплачиваемых работах, без всякого трудового договора?.. «В черную» устроиться, скажем, техничкой в какой-нибудь вонючий полуподвальный офис?.. Но в один треклятый день милая нарвется на полицейский патруль, который потребует предъявить документы.

Возможно, взрослые «матерые» гастарбайтеры знают, как тут выкрутиться. Они научились скользить угрями – умасливать полицаев нехитрыми подношениями вроде блока сигарет или пары купюр более или менее приличного достоинства. Но вот мы с Ширин совсем не умеем давать взятки: мы непроворные, неопытные и слабые.

Или моей девочке затвориться в квартире?.. Вообще не показываться на улице?.. Можно надеяться: домой к нам полиция не вломится. Но подобный план – квинтэссенция идиотизма. Такое выдумаешь только от большого отчаяния. Сколько Ширин сидеть в четырех стенах?.. До морщин и седых волос?.. Или пока не заработает клаустрофобию?.. Наверное, даже жирный ишан, от которого моя милая и сбежала в Расею, иногда выпускает своих женщин на прогулку.

Неудивительно, что моя звездочка решила: если не найду работу и не добьюсь продления визы – убью себя. И хуже всего то, что я и смутно не представляю, как отвратить любимую от суицидальных замыслов. Все, что я могу сделать: это не бросить мою милую. Покончить самоубийством вместе с ней. Хотя от одной только мысли об этом – по спине у меня прыгали мурашки. Моей девочке не отказать в железной логике: не можешь найти работу – не вписываешься в общество, не вписываешься в общество – не живи.

Философствующие попы надули бы щеки и осудили бы нас. Наплели бы кружева словес насчет недопустимости суицида и бла-бла-бла. Но господам-философам невдомек, что такое существование, которое – простите мой каламбур – сплошь борьба за существование точь-в-точь по старику Дарвину. Да уж, рафинированным любомудрам есть чему поучиться у рабочих-нелегалов или у нас с Ширин. Посмотрели бы кабинетные умы, на минутку отлипнув от своих толстенных энциклопедий, на жизнь, полную лишений, которую влачишь, как ржавую цепь…

Мозг рисовал мне картинку: я и милая стоим над бездонной черной пропастью, через которую перекинут узкий хлипкий мостик. Да что там мостик – одна ненадежная перекладина. По ту сторону пропасти – обвязанный красными лентами короб. Он символизирует обещанную Бахромом работу. Пропасть не обойти и не объехать. А вожделенный приз – работа – манит и манит. Мы должны ступить на готовую прогнуться под нами доску, чтобы добраться до заветной цели. Стоим и дрожим – не отваживаясь двинуться. В наших сердцах булькает коктейль из страха и надежды.

От таких мыслей и образов у меня выпрямлялись извилины и болела душа. Но я старался не выдать того, что во мне происходило. Уж если я мучился, как рыба в тесном аквариуме, в котором хозяева не удосужились сменить воду – то что сказать про мою девочку?.. Ведь это Ширин, а не я сегодня вечером будет проходить интервью.

Я, как умел, пытался отвлечь мою звездочку. Рассказывал грубоватые анекдоты про раввинов, священников и имамов. Наливал ей кофе и мятного чаю. Звал смотреть кино. Но моя девочка сидела с потупленным взглядом и плотно сжатыми губами. На анекдоты – не улыбалась. За напитки – тихо благодарила. Смотреть фильмы – отказывалась. В конце концов, обняв Ширин и поцеловав ее трепещущие ресницы, я оставил милую в покое. Возможно, моей любимой нужно ненадолго погрузиться в себя. Не требовалось быть телепатом, чтобы угадать: ее гложут те же сомнения и страхи, что и меня.

Что ж. Мы не киборги – мы будем волноваться. Остается только надеяться, что мы зря накручиваемся, что моя девочка сегодня вечером успешно пройдет собеседование, а завтра утром уже поедет на работу. Мы купим тортик и бутылку газировки со вкусом барбариса. Отпразднуем маленькую победу над превратностями судьбы.

До выхода из дому оставалось два часа, когда моя милая засуетилась испуганной мышкой. Достала из шкафа и разложила на кровати свои несколько блузок. И никак не могла решить, какую из них надеть, красную или синюю. Закусив нижнюю губку, моя любимая смотрелась в зеркало и как бы советовалась с отражением: распустить волосы или заплести в косы?.. (Мне было куда проще: влез в джинсы и в не слишком пропотелую рубашку – и готов. А если прошелся гребешком по шевелюре – так и вообще красавец). Слегка улыбаясь, наблюдал я за моей Ширин. Мне радостнее было видеть ее такой – беспокойной и подвижной, чем окаменевшей от тяжелых раздумий.

У нас оставался в запасе целый час, когда мы уже готовы были ехать. Моя милая в энный раз проверяла, положила ли в сумочку паспорт, визу и телефон. Я собирался сопровождать мою девочку. Буду охранником (на дворе почти ночь все-таки) и группой поддержки в одном лице.

В виртуальном атласе города мы посмотрели, как добраться до нужного адреса. Владение сорок девять по улице Лиственной – это была глухая окраина. Путь нам предстоял неблизкий. Изволь проехать двенадцать станций городской подземки, а потом еще запрыгнуть в маршрутку, которая ходит до улицы Лиственной. Бедная моя Ширин!.. Если она сегодня и правда трудоустроится – будет каждодневно мотаться к черту на куличики. Но мы не могли примерять на себя шкурку откормленного привередливого кота, который протяжным мяуканьем требует рыбу, а от мяса воротит нас. Не столько мы выбираем работу, сколько работа выбирает нас.

С дрожащими руками и губами, с бешено стучащими сердцами, мы – наконец – двинулись из дому. Запирая дверь квартиры, я сказал чуть хрипловатым голосом:

– Все обязательно будет хорошо.

Милая с благодарностью кивнула. Мои слова предназначались не только ей, а нам обоим. Я изо всех сил старался себя уверить: мы и впрямь поймаем птицу-удачу за хвост. Тогда-то все тревоге будут выкорчеваны из наших сердец с корнями.

Выйдя из подъезда, мы попали под противный мокрый снег. Белые хлопья летели с мрачного неба и превращались у нас под подошвами в слякоть. Мглу прорезал кинжалами лучей тускловатый уличный фонарь. Куда-то спешили запоздалые прохожие, которые даже с небольшого расстояния казались всего лишь черными тенями. И тут на меня напал страх. Ноги сделались ватными – мне не давался и крохотный шажок. Я замер; только грудь у меня ходуном ходила от тяжелого дыхания.

Меня не пугало что-либо, имеющее название. Но, мне казалось, в самой атмосфере была разлита опасность. Меня угнетал городской унылый пейзаж: смутные громады многоэтажных домов, глядящие сквозь завесу снега желтыми глазами освещенных окон. Темное небо грозило раздавить меня, как мелкого жучка. А проходящие мимо людишки будто бы смеялись надо мной. Не обострилась ли моя психическая болезнь?.. Не напрасно ли я бросил пить таблетки?..

Какой-то мерзкий голосок внутри головы нашептывал: «Назад, сопляк!.. Назад – в квартирный панцирь!.. Только там тебя никто не тронет. Что ты забыл вне дома?.. Неужели соскучился по запахам помойки и бензина?.. А, так ты едешь устраивать на работу свою девку – свою верную подстилку?.. Ха!.. Ничего у вас не выйдет. Вы слишком ничтожные человечишки, биомусор!.. Вот увидишь: твою любовницу с компанией других неудачников-гастарбайтеров посадят в грязный автобус, идущий в сторону границы. А твой удел – в одиночестве глодать хлебную корку. Семидесятилетним стариком ты отдашь в пустой квартире богу душу. Заведи себе, что ли, кота. Он полакомится мясцом твоего еще не разложившегося трупа. А соседи вспомнят о тебе только тогда, когда вонь от твоего гниющего тела просочится на лестничную клетку».

Я застонал и схватился за виски. Мне казалось: мое серое вещество готово было закипеть, как похлебка на огне. Сердце в груди разве только не квакало лягушкой.

– Ты чего?.. – озабоченно спросила Ширин.

– Н-ничего. Все в порядке, – едва шевеля губами, ответил я.

Ради любимой я должен быть крепче, не поддаваться панике и слабости. Не слушать подленький голоску, звучащий у меня в черепной коробке. Клянусь: я бы взял милую на руки и отнес в тот офис, где состоится собеседование, хоть бы мне пришлось босиком ступать по битому стеклу.

Через четверть часа мы спустились в метро и сели в подошедший электропоезд. Народу в вагоне было предостаточно. Бабки с сумками на колесиках. Мамаша с шаловливым ребенком, который без конца что-то лепетал. Суровые амбальные мужики с многодневной щетиной. Горделивые, как павы, дамочки с длинными ногтями и ярко раскрашенными губами.

Я почувствовал, что снова теряю над собою контроль. Меня нервировала толпа, казавшаяся огромным хищником, готовым тебя поглотить. Вдобавок, у меня опять ненормально обострился слух. Или я это просто вообразил?.. Но грохот вагона сделался для меня нестерпимым. Как будто мне били молотом по голове. Мне было в тысячу раз тяжелее, чем дремучему провинциалу, попавшему в столичную подземку впервые в жизни. Чуткая Ширин уловила мое состояние. Правой рукой держась за поручень – левой милая обвила мою талию. А слегка склоненной головой касалась моего плеча. Только чтобы не подводить любимую я и сохранял наружное спокойствие. У меня точно открывались гнойные, полные копошащихся белых червей, раны, которые моя девочка немедля поливала лечебным бальзамом.

Мне показалось, что протекла вечность, когда мы сошли на нужной станции. С потоком людей понялись в город. Небо над мегаполисом успело совсем почернеть. Еще обильнее падали снежные хлопья, застилающие взгляд. Под подошвами хлюпала грязь. Горели вывески магазинов: «Продукты» – «Пиво – чипсы – сигареты» – «Секс-шоп». Мне по-прежнему было не по себе. Что мы забыли среди сырости и тьмы?.. Ох, как сложно устроен мир!.. Нельзя уладить дела без того, чтобы не смотаться куда-нибудь к бесу на рога. А ведь нам еще домой возвращаться!.. Хорошо бы, у нас с Ширин были бы клоны, которые бы вместо нас ходили на работу и утрясали вопросы с визой.

Я помотал головой, как жеребенок, точно отгоняя мысли, достойные труса и ничтожества. За девятнадцать лет можно было бы и привыкнуть, что жизнь – это всегда жестокая битва. Стоит ненадолго расслабиться – и вот ты уже беспомощной мухой трепыхаешься в паучьих сетях. Наверное, я еще подростком слишком часто расслаблялся, раз юношей попал в грубые лапы психиатров и даже лишен права жениться на любимой девушке.

Ширин легонько сжала мою руку, заглянула мне в лицо своими чистыми агатовыми глазами. Сказала:

– Все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – как эхо, повторил я.

Мы, как будто, это друг другу пообещали.

Когда мы погрузились в подошедшую маршрутку, я почувствовал себя лучше. Мы уже на финишной прямой – а Бахром на сей раз не позвонил, не отменил собеседование. В ближайшие полчаса все решится. Моя девочка не провалит интервью. Я уверен был: кадровичка будет покорена природным обаянием моей милой. Завтра Ширин выйдет на работу. «Секретарша ресепшена» – звучит волшебно, как строчка из песни.

Колесили мы долго. Из окна салона маршрутки мир казался еще темнее, чем был. Все контуры размывались – ничего не разглядишь. Я не столько увидел, сколько угадал: циклопические многоэтажки сменились маленькими бревенчатыми домиками с треугольными крышами; вместо непробиваемых бетонных оград потянулись заборчики из досок. Да уж: в каких только глухих районах не сдают помещения под офис. По утрам здесь, должно быть, разносится пение петухов.

Мы все ехали и ехали. Я беспокойно заерзал: как бы нам не проскочить свою остановку. Но вот водитель громогласно объявил:

– Лиственная, владение сорок девять!..

Поблагодарив шофера, я и моя девочка вылезли из остановившейся маршрутки. Чтобы вновь оказаться под густо сыплющимся из туч мокрым снегом. Маршрутка сразу же укатила, оставив нас возле двухэтажного деревянного здания – сложенного из бревен куба. Наши сердца бешено стучали. Осталось только найти двери офиса, за которыми мою милую ждут на интервью. Я думал: мы дойдем до офисного порога, я поцелую мою Ширин и пожелаю ей удачи. Моя красавица ступит в офис, а я останусь караулить снаружи. Минут через двадцать-тридцать моя милая выпорхнет, сияющая от счастья, и бросится мне на шею: «Родной, меня взяли, взяли на работу!..»

Откуда нам было знать, что все случится иначе?.. Что ведьма-судьба играет не по людским, а по собственным непостижимым правилам?.. Что эта самая ведьма просто-напросто сгребет фишки морщинистой костлявой рукой, раскидает по полу и объявит нас проигравшими?.. Да еще посмеется каркающим вороньим смехом.

Мы огляделись, насколько позволял желтый бледный свет пары фонарей на столбах. По ту сторону проезжей части вставали низенькие дощатые заборы. За ними темнели частные домики и покосившиеся сараи. На нашей стороне улочки были только черные деревья, гигантская ржавая лохань мусорного контейнера да бревенчатый куб.

Снег падал и падал. Таял на наших куртках и на длинных волосах Ширин. В луче фонаря снежинки казались медленно парящими к земле белыми мотыльками. Тишину нарушали только отдаленный гул авто и лай невидимой псины. Я подумал: нам придется покружить в поисках сорок девятого владения. Не высадил ли водитель нас где-нибудь не там?.. Я не видел ничего похожего на здание, в котором мог бы располагаться офис. Но моя девочка взяла меня за рукав:

– Смотри.

Свет фонаря вырывал из мрака табличку на стенке бревенчатого куба: «Ул. Лиственная, вл. 49».

– Как же это… – промямлил я, почесав в затылке. – Офис здесь находится, что ли? В этом параллелепипеде из бревен?..

– Видимо… – неуверенно отозвалась моя красавица.

Мы обошли вокруг постройки, все еще на что-то надеясь. Офис, пожалуй, может располагаться и в слегка переоборудованном свинячьем хлеву. Но все окна были заколочены. А одно – зияло пустотой и скалилось торчащими из рамы острыми остатками разбитого стекла. Мы остановились перед единственной дверью. На двери висел тронутый ржавчиной огромный звонок. Ни домофона, ни просто кнопки звонка – ничего. Да и толку-то в звонке или домофоне – замок-то подвешивали, находясь не внутри здания, а снаружи на улице. Это значило: в бревенчатом кубе никого нет – разве что там заперли кого-то из садистских побуждений.

Но на жертв садизма сейчас больше всех подходили мы, а на роль маньяка годился Бахром. Прилизанный и бровастый господин Мансуров для чего-то дал нам, вместо адреса работодателя, координаты забытого богами барака. Возможно, при царе Горохе здесь держали туберкулезников или больных холерой. Существует ли вообще фирма, в которой якобы согласились рассмотреть Ширин на должность секретарши?.. А может быть Бахром испытывает телячий восторг и бурный оргазм –когда обманывает несчастных мигрантов, заплативших за помощь в трудоустройстве?..

Казалось: мозги потекут у меня из ушей. Сердце яростно долбило в грудую клетку. Мне хотелось кричать, как раненному зверю. Все мое существо восставало против того голого факта, что Бахром нас кинул, нагло кинул. Еще и поиздевался над нами – заставил приехать на ложный адрес. Это было так нелепо, так невероятно, так глупо!.. По всем признакам выходило: солидный дядя с сигарой в зубах, хозяин крокодила и черепахи – на деле жулик средней руки.

Раздираемый отчаянием и гневом, я на миг потерял свою девочку из поля зрения. А когда обернулся на нее – увидел: кулачками и головой моя милая бьется в запертую дверь. Душу мне обжог долгий стон любимой:

– Нет!.. Нет!.. Так не должно быть!.. Где моя работа?..

Плача, Ширин продолжала штурмовать дверь, за которой нас никто не ждал. На целую минуту я застыл истуканом – не зная, что делать. Впервые я видел мою звездочку такой обезумевшей.

О, какой я все-таки махровый эгоист!.. Всю дорогу до треклятого владения сорок девять, улица Лиственная, я был занят собственными страхами и переживашками. Точь-в-точь влюбленный в самого себя бесталанный поэт за бутылкой дрянного вина. Я совсем не думал о любимой.

А ведь она с самого утра готовилась не оплошать на собеседовании. Пыталась, наверное, угадать: что вопросы задаст менеджер отдела кадров?.. Прокручивала в голове возможные ответы. И конечно, не меньше моего боялась, что в последний момент позвонит Бахром и отменит интервью. Пока мы ехали на собеседование, нервы моей девочки должны были натянуться телеграфными проводами; как у боксера, выходящего на ринг драться за чемпионский титул.

Какой же вихрь должен был подняться в душе моей милой, когда стало ясно: интервью не будет?.. Мы можем только поцеловаться с холодным здоровенным замком, подвешенным на деревянную дверь, за которой, скорее всего, никогда и не было офиса. Подленький Бахром во второй раз нас надул. Разве это не равносильно для Ширин маленькому концу света?.. Даже удивительно, что она только стучится в запертую дверь и плачет. А не царапает себе ногтями лицо, не рассечет лоб об асфальт.

Опомнившись, я схватил мою девочку поперек туловища и оттащил от двери. Я боялся, как бы моя доведенная до отчаяния красавица и правда что-нибудь с собою не сделала.

– Оставь меня, оставь!.. – вырываясь, рыдала моя милая.

Она пыталась высвободиться из моих рук с силой, поразительной для такой хрупкой девушки. Мне пришлось запредельно напрячься – чтобы удержать мою девочку.

– Родная, постой!.. – прохрипел я. – Произошло недоразумение!.. Бахром мог просто по невнимательности дать нам неправильный адрес. Ты слышишь?.. Надо прямо сейчас позвонить Мансурову и разобраться. Тогда завтра мы действительно попадем на собеседование.

Допущение, что господин директор агентства не обманул нас, а просто ошибся, только-только пришло мне в голову. Но я поспешил поделиться этой догадкой с Ширин, потому что думал, что бросаю любимой спасательный круг, с которым моя девочка не захлебнется в море своей истерики.

Моя милая извернулась кошкой; я обнял пустоту. Моя девочка метнулась обратно к двери куба, но споткнулась. Упав на колени, обхватила голову руками и еще горячее заплакала. Надрывные стоны Ширин разносились по узкой улочке, под сыплющими белый снежный порошок черными небесами. Каждая слезинка любимой каплей едкой кислоты жгла мне сердце. Я стоял растерянный и взъерошенный. Пока не сообразил осторожно поднять Ширин и бережно прижать к себе.

– Не надо, не плачь… – неумело утешал я свою звездочку. Одной рукой обнимал милую, другой – поправлял моей девочке непослушный локон. – Я уверен: произошла ошибка. Нужно позвонить Бахрому. Не плач, не плач… Ну что, позвоним?..

Ширин, всхлипнув, согласилась:

– Давай.

Предположение, что Бахром «всего лишь» напутал с адресом, было вполне правдоподобным. Господин Мансуров – важная птица. На простых смертных он взирает с высоты орлиного полета. Офисному аристократу, каждый день надевающему новый пиджак, ничего не стоит допустить легкую небрежность в общении с шудрами. Если сиятельный директор ошибся, смерды переспросят, позвонят. В крайнем случае – потеряют день, смотавшись на ложный адрес. Начальническое кресло под деловым задом Бахрома – не станет от этого жестче.

Ширин, вытерев глаза, достала телефон и позвонила. Один длинный гудок, второй… Не хватало еще, чтобы Бахром не поднял трубку. Я переминался с ноги на ногу, как будто в своей куртке с теплой подкладкой мучился от холода. Господин Мансуров ответил после восьмого гудка.

– Алло!.. – раздался знакомый баритон. (Моя милая, как всегда, включила громкую связь). – Я вас слушаю. Говорите.

Я боялся, что пережившая адское потрясение Ширин не сумеет внятно объяснить Бахрому ситуацию. Но моя девочка не сплоховала. Хотя и чуть слабым, дрожащим голосом она вполне четко обрисовала, в какое трагикомичное положение мы попали.

– Хм!.. – издал нечленораздельный звук господин директор агентства. На полминуты – вроде бы задумался. Потом кашлянул и сказал: – Действительно: с адресом вышла промашка. В нашей работе всякое бывает, да. В течение пятнадцати минут вышлю вам сообщение с правильным адресом. Вы успеете туда подъехать: кадровик будет ждать до половины одиннадцатого. А мне до завтра не звоните – я на экстренном совещании.

И, не попрощавшись, Бахром оборвал связь. А мы с Ширин остались под густо падающим камфарным снегом – переваривать услышанное от господина Мансурова, который даже не выдавил из себя «мне жаль, извините».

– Мы подождем немного – и Бахром пришлет нам верный адрес?.. – то ли с вопросительной, то ли с утвердительной интонацией прошептала моя девочка.

– Да. Надо только подождать, – не очень-то бодро откликнулся я.

Любимая приткнулась ко мне, как слепой крошечный котенок к боку матери-кошки. Я слушал учащенное дыхание Ширин. Гладил мою милую по влажным от снега волосам и повторял, как мантру:

– Все будет хорошо. Вот увидишь.

Но я сам не знал, верю я в это или нет.

Пятнадцать минут тянулись, как вечность. Милая время от времени взглядывала на экран мобильника. Сделав это в сотый раз, сказала усталым голосом:

– Пятнадцать минут прошло. Сообщения нет.

Меня пробрала дрожь. Руки затряслись. Задергалась щека. Я был не столько огорчен отсутствием сообщения от Бахрома, сколько испугался, что моя девочка ударится в новую истерику. Видеть любимую плачущей и ломящейся в запертую дверь – было свыше моих скромных сил. Я и без того израсходовал почти весь свой запас прочности. Но Ширин удержалась от слез. Она предложила:

– Подождем еще пятнадцать минут – да?..

– Подождем, – согласился я. И, стараясь придать своему голосу твердость, добавил: – А если Бахром все равно не пришлет сообщение – позвоним. Не беда, что он отвлечется от своего архиважного совещания. Мы здесь тоже не в бирюльки играем.

Сейчас я, как никогда, хотел показаться моей девочке уверенным и сильным. Гранитной скалой. Рыцарем в сверкающих доспехах. Чтобы милая знала: ей есть на кого опереться. Но, по правде, внутри меня плакал перепуганный ребенок, которого больно щиплет и тормошит злая нянька-судьба. Или кто там ответственен за все наши беды и неудачи?.. Бог?.. Люди?.. Обстоятельства?..

Милая снова спрятала лицо у меня на груди. Я чувствовал, как моя красавица дрожит всем телом,

точно последний листок на голом клене, чудом доживший до зимы. Мы стояли в луче фонарного света. Со всех сторон – на нас давила тьма, из-за которой деревья и постройки принимали вид каких-то сюрреалистических монстров. Ни на минуту не прекращался мокрый снег.

Крепко и бережно обнимая Ширин, я думал о том, что за человек такой Бахром Мансуров, с которым, как решил бы астролог, наши пути пересеклись при неблагоприятном расположении звезд. Человек?.. Ну да – две руки, две ноги, голова. Но я, честное слово, легко поверил бы, что Бахром – инопланетянин. Коварный рептилоид. Настолько я не понимал поступков и мотивов господина Мансурова.

Он пообещал моей девочке работу в кошачьем питомнике, но отказался от своих слов. Ну ладно, промашки случаются. Но вот Бахром отправляет нас на интервью в контору, где – вроде бы – требуется секретарша. И что же?.. Интервью не состоялось. Мы уперлись в запертую дверь деревянной постройки неизвестного назначения, да еще с выбитым окном. Никакого офиса здесь нет. Да, господин Мансуров тут же выказал готовность прислать настоящий адрес, но… просто исчез с радаров.

Что за шутки в духе Мефистофеля?.. Или мы с Ширин – участники дебильного телешоу, в конце которого прозвучит: «Улыбнитесь. Вас снимает скрытая камера»? Если бы Бахром был обыкновенный вор, то испарился бы сразу после того, как мы заплатили деньги. А не врал бы – сначала про кошачий отель, а потом – про место секретарши. Нет, господин Мансуров сам нам позвонил, калачом заманил на треклятую улицу Лиственную. Нам остается только на кофейной гуще гадать: какое еще коленце выкинет директор агентства?.. Не сочинит ли, что мою милую готовы взять посудомойкой в ресторан?.. А мы не пожалеем ни ног, ни времени, чтобы убедиться: по адресу мнимого «ресторана» расположен склад автозапчастей, куда не требуются никакие работники?..

Зачем так?.. Почему?.. Мы ведь уже выложили червонцы. Бахрому что-то еще от нас нужно?.. Он казался мне чокнутым рыболовом. Рыба уже проглотила наживку и бьется в бесполезных попытках освободиться – но рыбак не спешит вытащить добычу из воды и бросить в ведро с уловом. Вместо этого – медленно идет вдоль реки и тянет жертву за собой. Мы с Ширин – как эта рыбешка. Только себя нам и остается винить за то, что мы опять поверили Бахрому после того, как он нас один раз подвел.

Пятнадцать минут давно истекли. Сообщения не было. Я увидел: мою девочку трясет. Ох, только бы она не заплакала!.. Достанет ли в моем арсенале сладеньких словечек, чтобы ее утешить?.. У меня и у самого – нервы скручивались в спираль.

– Ну что – позвоним?.. – робко спросил я.

Пальцы Ширин так дрожали, что казалось: она уронит телефон. Но моя милая уже нажала «вызов». Мы оба настроились не одну минуту слушать длинные гудки. Но из мобильника сразу раздался машинный голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, позвоните позднее». Внутри у меня что-то с хрустом переломилось, как палочка – наверное, моя надежда на лучше. Я понял: сегодня нам не дозвониться до Бахрома. Он выключил телефон, и может хоть до утра мозолить пятую точку на совещании. Если, конечно, совещание – это не выдумка скользкого, как угорь, непостижимого господина Мансурова.

Сердце мое заныло. Мне хотелось, чтобы сегодняшний день был вычеркнут из нашей с Ширин жизни. Чтобы сейчас было утро, чтобы мы открыли глаза у себя дома, в теплой постельке. Прежде чем идти на кухню пить кофе, мы бы еще понежились под одеялом. Не поехали никуда бы, не вспоминали бы Бахрома – а до вечера крутили бы фильмы всех жанров. Хорошо было бы еще получать за это зарплату.

Но – увы. Реальностью был надоедливый белый снег, валящий с черного неба. Узлочка с кривыми домиками и покосившимся заборами, погруженная во мрак. Тоскливый лай псины, которая так и не показывалась нам на глаза. А еще – отчаяние и боль, кромсавшие нам души тупыми ржавыми ножницами. Не будь я стихийный материалист, я бы запрокинул голову, уставил бы глаза в небеса и заорал бы, не боясь надорвать голосовые связки: «Ну что, Иегова, Аллах, Брахма? Или как там тебя, бородатая скотина?.. Ты наблюдаешь за нами и забавляешься, да?.. С какой стати ты вообще допустил под луной столько страданий?.. Тебе мало было приготовить ад, куда попадают за съеденную в пост котлету. Ты пытаешь людей и пока они еще живут на Земле!».

Но я знал: бог не ответит. Если он вдруг и существует – он слишком далеко от нас. За миллиарды и триллионы световых лет. И вряд ли его интересует возня обезьяньих потомков на одной из сотен тысяч обитаемых планет. Вот только эта возня – вся наша жизнь. Пусть и не стоящая ничего в космических масштабах. Я не стал изрыгать громовые богохульства, а тихо сказал Ширин, взяв свою девочку за руку:

– Бахром не ответит. Он на совещании. Поехали домой.

Я хотел бы еще и прибавить, что завтра мы обязательно наберем Бахрома. Он извинится и продиктует правильный адрес, на котором нас все еще будут ждать. Но моей сладенькой лжи помешал забивший горло ком. Я сам не верил в утешительные сказки, которыми собирался взбодрить любимую. Моя милая взвилась, как от удара плетью.

– Нет!.. Нет!.. Нет!.. – Ширин вырвала запястье из моих пальцев. – Я не поеду домой!.. Если хочешь – сам езжай. Спрячь голову и лапы в панцирь, как черепаха!.. А я останусь. Я буду ждать сообщение от Бахрома, хоть бы мне и пришлось торчать здесь до утра!.. Мне нужна работа, ты понимаешь?.. Я не хочу, чтобы жандармы взяли меня за шкирку и депортировали на родину – к матери, отцу и к старому грязному прыщавому ишану!.. И нелегалкой я быть не согласна… Дрожать при мысли, что соседи по лестничной клетке донесут на меня в миграционную полицию?.. За версту обходить любого человека в форме?.. Нет!.. Нет!.. Нет!.. Лучше не трогай меня: я останусь здесь, пока Бахром не напишет или не позвонит. Я хватаюсь и за призрачный шанс!.. Но тебе этого не понять!.. Ты езжай, езжай домой. Погрей там свои кости. Пусть хотя бы один из нас проведет сегодняшнюю ночь, как и положено, в постели!..

Моя красавица упала на колени и разрыдалась. Каждое слово, каждая слезинка любимой девушки были для меня как скользящий удар острого, точно бритва, меча – оставляющего незаживающую рану на моем сердце.

Я застыл деревянным идолом и уставил немигающий взгляд на мою девочку. А она не прекращала плакать, мотала головой и колотила руками по асфальту. Я испугался: не повредился ли рассудок Ширин?.. Неужели моя милая не понимает, что ночь напролет ждать сообщения или звонка от Бахрома – это не более продуктивное занятие, чем в пустыне Сахаре караулить дождь?.. А какие резкие слова моя девочка швырнула мне в лицо!.. «Сам езжай», «спрячь голову в панцирь», «погрей кости» – никогда прежде я такого от любимой не слышал. Мне было мучительно больно от того, что Ширин считает, будто я и впрямь могу уехать. Бросить ее под медленно падающим снегом одну, захлебывающуюся слезами.

Бедная, бедная моя девочка!.. Какие бы напасти на нас не наваливались бы – они никогда не распределялись между нами равными долями. Если на меня накатывался валун – Ширин придавливала гора. Все потому, что мы с любимой изначально были в неодинаковом положении.

В моем кармане – пурпурный паспорт расеянина. А над головой – потолок собственной квартиры (пусть я, как недееспособный, и не имею права на манипуляции с недвижимостью). Я даже получаю пенсию. А любимая?.. Она чужеземка – в стране, где не привечают мигрантов. Прохожие, в особенности старые бабки, не раз шептали моей девочке вслед: «Тоже… понаехали из своего Бишкека!». Просрочить визу для моей милой – все равно, что для аквалангиста остаться без баллона с воздухом. Без документов выжить в Расее тяжелее, чем на Марсе. Нелегал в «нашей» унитарной республике – дикий зверь, за которым сворой натасканных псов охотится полиция.

Любая девушка ждет от своего парня понимания и защиты. С пониманием – у нас еще куда ни шло. Я сколько угодно мог плакать вместе с Ширин. Но вот защитник из меня – хуже, чем из безногого футболист. Я не грозный латник с мечом и щитом на защите чести своей королевы, а всего лишь трусоватый смазливый паж. Да что там говорить!.. Я ведь даже не могу прописать любимую у себя в квартире, потому что дядьки в белых халатах и с бородками клинышком решили, что я не в состоянии отвечать за свои поступки.

При таких делах – совсем не странно, что новый обман Бахрома довел мою девочку до срыва. Легко потерять почву под ногами, когда очередная попытка трудоустройства заканчивается издевательским пшиком. Веревка, по которой мы надеялись выбраться из колодца бедствий, оказалась гнилой.

Я опустился на асфальт перед все еще стоящей на коленях льющей слезы Ширин. И, погладив спутавшиеся волосы своей милой, горячо прошептал ей на ушко:

– Прости меня. Прости!.. Я никуда не поеду без тебя. Поступим так, как ты сказала: будем ждать вестей от Бахрома – столько, сколько потребуется. Хочешь, сейчас позвоним ему?.. Встань, родная – ты же испачкаешься.

Я поднялся сам и осторожно, как фарфоровую куклу, поднял любимую. Я, видимо, оказался тем еще краснобаем, потому что моя девочка перестала плакать. Только время от времени всхлипывала. Держась за руки, мы зачем-то несколько раз обошли вокруг бревенчатого строения, разглядывая заколоченные окна. То единственное разбитое окно с напоминающими зубы остатками стекла – зияло, распахнутой пастью чудовища, готового нас сожрать. А может быть и к лучшему было бы, чтобы какой-нибудь монстр насытил нами свою утробу – чем нам каждый день на пределе сил бороться за право дышать?.. Ширин, уже отошедшая от истерики, прижималась ко мне доверчивым котенком. А я дрожал и мысленно клял себя за то, что ничего – ничего!.. – не могу для своей милой сделать.

Мы не заметили, как погода сменилась. В разрыв между тучами выплыла апельсиновая долька луны. Снег все не переставал сыпаться. Он уже не таял на лету, а белым мягким пухом устлал асфальт. На снежном ковре остались отпечатки наших ботинок. Мороз щипал нам лица и забирался под одежду. Я подумал с тревогой: как бы нам не закоченеть. Хоть денег у нас было курам на смех – неплохо было бы засесть в какой-нибудь круглосуточной кафешке. И уж там, со стаканами лимонного чаю, в тепле, ждать у моря погоды. Но такого чуда, как кафешка или бистро на проклятой богами Лиственной улице не было и в помине. Нас будто бы занесло на самые задворки цивилизации.

Не один раз мы набирали Бахрома. Чтобы снова услышать металлическое: «Абонент недоступен» и раздражающее пиканье. После каждой неудачной попытки дозвониться до господина Мансурова – Ширин склоняла голову мне на грудь и роняла несколько жгучих слезинок. Мне тогда хотелось швырнуть наши мобильники подальше в темноту – чтобы не пытаться снова звонить, чтобы моя девочка не плакала.

Казалось: мы не бодрствуем, а застряли в каком-то сюрреалистическом сне. Падающий с неба снежный сахар – это уплывающие секунды и минуты нашего бесплодного томительного ожидания.

Апельсиновая луна – то пряталась за тучами, то сияла во всем своем великолепии.

Меня так извели горькие мысли, что мозг будто превратился в простоквашу. С болезненной ухмылкой я вспомнил: в какой-то детской сказке капризная принцесса требует у своего суженого достать с неба луну. Богатырь не справляется с заданием – и умирает. Ха!.. Попробовал бы он обеспечить свою девушку работой и пропиской!.. Небось отправился бы к праотцам еще быстрее. Когда твоя возлюбленная не взбалмошная принцесса, а нежная и ранимая красавица из Западного Туркестана – вам не до луны. Потому что перед вами высоченной бетонной стеной встают куда более реальные проблемы.

Мы долго молчали. Мне вовсе не хотелось, чтобы милая плакала после очередного «недозвона» до господина Мансурова, но почему-то я предложил:

– Наберем Бахрома еще раз?..

К моему изумлению, любимая отрицательно покачала головой. И каким-то неживым голосом сказала:

– Не надо. Все равно не дозвонимся. Ночь уже. Поехали домой.

Вроде бы, я должен был почувствовать громадное облегчение. Ведь я сам предлагал ехать домой. Но ощущение было такое, будто кто-то прижег спичкой кончики моих истерзанных нервов. Наверное, даже ложная надежда для сердца лучше, чем сухая беспощадная правда. Пока, под сыплющимся снегом, мы, как часовые, ходили вокруг бревенчатого здания и периодически пробовали дозвониться до Бахрома, мы могли верить в невозможное. Что непредсказуемый господин Мансуров вдруг возьмет да соизволит поднять трубку. Или настрочит сообщение с адресом. Но когда мы проглотили горькую пилюлю трезвого взгляда на вещи – в мире остались только мы, летучий снег и луна. И никакой надежды.

У меня нервно дернулись плечи и голова. Я схватил запястье Ширин и сжал – может быть, чрезмерно крепко. И, запинаясь, выпалил:

– Ты только не кисни, прошу тебя!.. Бахром просто застрял на совещании. Но завтра он обязательно с нами свяжется. Место секретарши, о котором он говорил, от тебя не убежит. Вот увидишь!..

Моя девочка снова покачала головой – и тем же мертвым голосом сказала:

– Забудь. Если Бахром два раза нас кинул – кинет и в третий. Бахром – жулик. Я только одного не могу понять: зачем он вообще нам звонил после того, как мы заплатили деньги?.. Видимо, это какой-то мошеннический трюк. Бахром рассчитывает еще что-то от нас получить?.. Но веры сиятельному господину Мансурову – больше нет. Мы должны обратиться в честно работающее кадровое агентство, которое не берет плату вперед. Или решить вопрос с моим трудоустройством своими силами.

С минуту я стоял понурившись. Моя милая так четко разложила все по полочкам – не поспоришь. Эта была та сермяжная правда, которую я сам полчаса назад пытался донести по Ширин. Еще немного потоптавшись, я спросил:

– Ну так значит – домой?..

– Домой, – сказала любимая, взявшись за мой локоть.

Ждать маршрутку было долго – мы двинулись в сторону метро пешком.

Мы шли сквозь пелену снегопада по кривой улочке, мимо покосившихся заборов. Ночная тьма была черней мускуса, а снег – белее, чем камфара. А по небу – не отставая от нас – плыла ярко горящая луна. Мы ступали молча. Не было ни сил, ни желания говорить. Надо было переварить сегодняшнюю неудачу.

Возможно, тоска способна пробудить в человеке поэта. Во всяком случае, я, в каком-то напоминающем легкое опьянение забытьи, подумал: улица, по которой мы идем – точь-в-точь наш жизненный путь. Темный и неровный. Снег ассоциировался с течением времени: каждая упавшая снежинка – это без возврата ушедшее мгновение. А луна – будто все наши мечты. Кажется: она так близко – дотянись рукой. Но на самом деле – он на недосягаемой высоте. Луну можно видеть, но даже во сне нельзя потрогать. Неужели и наши грезы о тихой скромной жизни в уютном уголке – тоже останутся дразнящим видением?..

Я шел, ощущая на локте дрожащие пальцы моей Ширин. Чуть запрокидывая голову, глядел на апельсиновую луну. И по щеке моей сбегала соленая слеза.

12.Соломенные куклы в огне

Мы вошли в квартиру, как в пещеру, в которой испугаешься и собственного голоса. Затянувшееся между нами молчание, начинало, впрочем, нас тяготить. Но слова не шли на язык. Казалось: что ни скажи – получится несмешной анекдот. Мне больно было смотреть в застывшее, как маска, лицо любимой – на плотно сжатые губы, в потухшие агатовые глаза.

– Ты голоден?.. – тихо спросила моя девочка.

Еда – это было последнее, о чем я сейчас думал. Но зачем-то я ответил:

– Да.

– Хорошо, – едва шевельнув губами, отозвалась моя милая. Она прошла на кухню и загремела посудой.

Пока варился рис, я сидел за столом и поглядывал на Ширин. Вид у нее был по-прежнему холодный и бесстрастный. Движения – резкие, как у робота. Мое сердце рвалось по швам на тысячи кусков – настолько больно мне было видеть любимую в таком раздавленном состоянии. Я понимал: моя девочка морально выпотрошена. Сегодняшний день ее надломил.

Если б моя девочка заплакала, я бы еще мог бы попытаться ее утешить – обнять, приласкать. Поцелуями выпить ее слезы. И нашептать ей на ушко массу нежных глупостей о том, что завтра нам непременно выпадет счастливый билет. Сейчас, мол, главное – восстановить силы пищей и сном. А с нового утра все покатится, как по маслу. Но глаза милой оставались сухими. Усталая и разочарованная, моя красавица отстранилась от всего мира; даже от меня. Казалось: она спряталась в кокон, а сердце ее заледенело.

Ширин подала на стол две тарелки риса с зеленью и кабачковой икрой. Обычно я охотно поглощал любую стряпню моей девочки, да еще нахваливал. Но на сей раз я только поковырял свою порцию вилкой. Кушанье совершенно не лезло в рот. Любимая пришла мне на помощь:

– Не хочешь есть?..

Я ответил честно:

– Кошки рвут душу когтями. Совсем не могу думать о еде.

– Знаешь: я тоже, – сказала любимая. – Давай-ка лучше ляжем спать.

Я, как будто, повеселел. Выключить свет и забраться под одеяло – это было самым правильным решением. В благословенной темноте спальни, когда только лунный луч сочится в окно, наше молчание не будет таким непереносимым. Ты не видишь лица своей девушки, но ощущаешь тепло тела возлюбленной. Слышишь ее дыхание. И понимаешь: не так уж и ужасно обстоят дела, если самый дорогой тебе человек делит с тобой постель. За ночь сердце моей Ширин оттает. Из королевы холода моя милая снова превратится в нежную и кроткую девочку, глядящую на меня с обожанием. Тогда-то, за чашкой ароматного кофе, мы и посоветуемся, как дальше распутывать клубок наших проблем.

Мы разделись, погасили лампу и легли. Я нашарил руку милой и несильно пожал тонкие трепещущие пальчики моей любимой. За день мы, конечно, до чертиков устали. Но мою девочку совсем не тянуло в сон. Она ерзала на постели. Время от времени вздыхала. Покой не приходил и ко мне. Узлы, в которые скрутились мои нервы, не желали развязываться. В голове пульсировала слабая, но надоедливая боль – как если бы кто-то у тебя под самым ухом царапал проволокой по стеклу. Казалось: мы не в кровати лежим, а на дне глубокого пересохшего колодца. Какой тут сон!..

Все же, я закрыл глаза и позволил рождающимся в недрах мозга беспорядочным образам скользить по экрану моего воображения. Картинка сменяла картинку. Вот – заплаканное личико Ширин. Вот – тусклый фонарь, выхватывающий из мрака медленно падающий снег. Вот – дверь с тяжелым подвесным замком… Все это были мои дневные впечатления, как бы записанные на видеокамеру.

Неожиданно образы угасли, как будто их залили черной краской из пятилитрового ведра. И, заслонив весь мир, из тьмы выплыло бровастое и скуластое лицо Бахрома. По губам господина Мансурова ползла хищная улыбка. Казалось: Бахром сейчас разразится леденящим душу сатанинским смехом. А изо рта у Бахрома вылетал голубоватый дым – видимо, от сигареты – придававший директору сходство с драконом.

И тогда в моей душе впервые ненависть. О, Бахром!.. Вот кто ответственен за наши последние невзгоды!.. Он точно помутил нам рассудок своим сигаретным дымом. По рукам и ногам оплел нас змеиным хвостом. Бахром был точно Заххак из «Шахнаме» Фирдоуси. Хотелось кулаком ткнуть в лоснящуюся физиономию директора агентства – будь эта наглая физиономия не воображаемой, а настоящей.

Это из-за Бахрома так плакала Ширин, колотя руками о холодный асфальт!.. От каждой ее слезинки – на сердце у меня остался ожог. И на столько же кусков я разорвал бы черное смрадное сердце господина Мансурова. Я бы обернулся волком и сомкнул челюсти у проклятого Бахрома на горле. И пока Мансуров помирал бы, дергаясь в конвульсиях, я жадно своим длинным волчьим языком слизывал с земли кровь поверженного врага.

Если бы Бахром только бы выманил у нас деньги и тотчас бы слинял за горизонт событий, во мне не кипела бы такая ярость. Мы с милой посидели бы немного, понурившись, признали бы, что получили от жизни щелчок по носу – и постарались бы найти кадровое агентство, которое не берет плату вперед. Но Бахром жестоко насмеялся над нами. Зачем-то он заставил нас смотаться на треклятую Лиственную улицу и два часа простоять под мокрым снегом. В каком море отчаяния мы утопали!.. Да что там!.. Мы не выбрались на берег до сих пор.

По мнению Ширин, в издевательских действиях Бахрома был какой-то хитрый расчет. Чертов жулик не даст нам обещанной работы. Но он и не отлепится от нас, как сосущая кровь пиявка. Возможно, изобретет предлог еще выклянчить у нас деньги. Например, за ускоренный поиск подходящих для моей девочки вакансий. А поездка на Лиственную улицу должна была нам показать, что, мол, ох как не просто подобрать работу для мигранта. Некоторые потенциальные работодатели не способны даже сообщить в агентство свой точный адрес и т.д. Бахром, конечно, будет винить кого угодно, но не себя.

Мне, впрочем, дело рисовалось куда проще: директор Мансуров заигрался в божка, управляющего людьми, как марионетками. Пока мы нарезали круги, обходя со всех сторон заброшенную бревенчатую постройку, Бахром, развалясь в своем кожаном кресле, гладил ручного крокодила против чешуи. Дымил гигантской сигарой да баловал вкус заказанным из ресторана дорогущим вином. Бровастому уродцу почти физическое удовольствие доставляла мысль о паре дурачков, которые месят грязь и слякоть на пустой окраине мегаполиса. «Какой я крутой – и какие лохи те двое», – с наслаждением думал Бахром, подмигивая своему отражению в зеркале.

Иными словами: Бахром казался мне изощренным садистом. Но наши с Ширин гипотезы – не исключали друг друга. Еще раз запустить пятерню нам в карман да всласть поглумиться над «тупыми баранами». Маскирующий гнилую душонку элегантным костюмом плут мог страстно желать и того, и другого. Хуже вампира, Бахром выдавливает из жертвы и деньги, и моральные силы.

Ненависть сжигала меня изнутри. Я аж выгибался дугой, комкая простыню. Мне было жарко под одеялом. Но я же не мог встать и пойти, посреди ночи, разыскивать Бахрома, чтоб поквитаться. Оставалось в бессильной злобе скрежетать зубами.

Моя девочка, вроде бы, уже задремала. Но то и дело беспокойно ворочалась, переворачиваясь с боку на бок. Ее темные волосы разметались в беспорядке. Грудь поднималась и опускалась, а с губ срывался до огненный вздох, то приглушенный стон. Обняв любимую, я почувствовал: Ширин – горячая, как печка. Испугался: не заболела ли моя красавица?.. Я подумал: и это тоже вина бровастой крысы Бахрома. Руки у меня сжались в кулаки. Ух, попался бы мне вонючий гад в темной подворотне или на улице Лиственной возле запертого барака!.. И плевать, что я совсем не умею драться (только подглядел в японских фильмах-боевиках пару приемов из айкидо). Клянусь всеми богами ада, я превратил бы Бахрома в консервы «крысиное мясо в собственном кровавом соку свежее».

Мое сердце горело от неутоленного гнева, а мозг плющили мысли – тяжелые, как свинцовые гири. Меня сверлил вопрос: неужели Бахром не боится возмездия за свои подленькие делишки?.. Мы ведь не первые, кого он обидел. Через офис «Мансурова и партнеров» прошли, наверное, сотни мигрантов. Деньги этих людей осели в безразмерном кармане алчного и коварного господина директора. Вряд ли среди стольких обманутых клиентов не найдется способных отомстить.

Бахром дождется. Однажды он увидит, что у его шикарной заморской «тачки» – притом оставленной под охраной на платной автостоянке – проколоты шины и кирпичом разбиты стекла. Кирпич – подарком от старинных друзей – лежит на капоте; но обернут не в фольгу или цветную бумагу, а в лаконичную записку: «Это только начало». Или все будет еще проще: в один распрекрасный день в офис «Мансурова и партнеров» вломится полдюжины плечистых тюркских парней, каждый из которых переломил бы хребет лошади. Аккуратно отодвинув охранника и визжащую секретаршу, парни за шиворот выдернут Бахрома из мягкого кресла. Повалят «дорогого земляка» на ламинированный пол и хорошенько отпинают сапогами. А напоследок еще изнасилуют пивной бутылкой.

Я испытывал горькое наслаждение, мысленно рисуя картины настигшей Бахрома расправы. Но вдруг в голове у меня щелкнуло: а что я сам?.. У меня-то не коротки ли руки тягаться с одетым в пиджак мошенником, который бронированной дверью с домофоном отгородился от нежелательных гостей?.. Ох, я все время упускаю из виду: я недееспособный. Это – как клеймо, выжженное на лбу у раба. Я как бы не вполне гражданин – наполовину унтерменш. Меня и в полиции не послушают – если прибегу жаловаться.

Единственный здоровый человек, на которого я могу положиться – это моя любимая жена. Но государство не признает наши отношения браком. С точки зрения надутых индюков-чиновников из службы регистрации актов гражданского состояния – Ширин всего лишь моя любовница, которую я даже не имел права впускать в не совсем мою квартиру. Я приютил «девку», а та в уплату раздвигает передо мной ноги. Именно так выглядит наш сердечный союз с точки зрения циничного общества и похожего на слепого носорога государства.

Конечно – если не я, так моя милая может написать в полицию заявление на мошенника Бахрома. Но рассмотрят ли лихие офицеры дело всерьез?.. Речь идет о двух «нерусских» – о господине Мансурове и моей красавице. Кому из них поверят бравые полисмены?.. Солидному, чуть упитанному, бизнесмену в строгом галстуке и с длинной сигарой во рту?.. Или скромной безработной девчонке в потертой видавшей виды курточке?..

Зато что можно наверняка сказать: как рак клешней, полицаи зацепятся за этническую принадлежность Ширин. Как будто родиться тюрчанкой – это преступление!.. Заглянут в рабочую визу моей милой и с ехидством отметят, что срок действия почти истек. И будут смотреть на мою любимую соответствующе – как на без пяти минут нелегалку, нарушительницу миграционного режима.

Я никогда не понимал враждебности государства к просрочившим визу «не гражданам». Бедолаг-мигрантов отлавливают, точно бродячих собак. Хотя эти тихие, покорные судьбе люди хотят немногого: помаленьку зарабатывать, посылать копеечку семье на родину да снимать узкое койко-место в коммуналке на двенадцать человек. Не вина гастарбайтера, если работодатель отказывается заключать трудовой договор и подавать в миграционные органы заявление на продление визы работника. Но трясти, как яблоню, стражи правопорядка будут не пузача-хозяина-капиталиста, а безответного работягу-мигранта. Лучше бы полиция проявляла рвение, захватывая с поличным настоящих преступников. Аферистов вроде Бахрома, насильников и убийц.

Что ж тогда получается?.. Ширин и я – два крохотных, тощих, покрытых болячками котенка в огромном недружелюбном мире?.. Из окон на котят выплескивают помои. Автомобили норовят нас переехать. А на каком-нибудь пустыре – того и гляди разорвут поджарые псы, из чьих пастей так и хлещет белая пена. Неужели слабым, как котята, замордованным жизнью парню и девушке некуда податься, чтобы отстоять свои права?.. Прилизанный и спрыснувшийся одеколоном вор и негодяй Бахром не понесет наказания?..

Я застонал от безысходности. Мне показалось: мы не в уютной спальне, а в глубокой черной шахте или в утробе чудовища. Рядом со мной, не открывая глаз, вздыхала и ворочалась Ширин. Простыня под нами свалялась. Тело моей девочки было охвачено огненным жаром. От которого, думалось, загорится постель. Не помню, на какой нерадостной мысли меня подкараулил сон. Просто я выпал из реальности в бездонное пространство. Но то, чем я мучился наяву, преследовало меня и в царстве Морфея. Безобразные видения сменялись кадрами фильма ужасов.

Надо мною хохотал участковый психиатр, демонстрируя здоровенные лошадиные зубы. Он все шире разевал пасть, чтобы, не разжевывая, меня проглотить. Гигантский змей сдавливал меня тугими кольцами. Его чешуйчатое длинное тело увенчивалось головой Бахрома – ухмыляющейся, держащей во рту сигару; выдыхающей облачка голубоватого дыма. Потом мне снилось, что полицейские при полном обмундировании вырывают из моих объятий Ширин. Заламывают ей руки и волокут ее, как преступницу. Я с воплем кидаюсь следом, но утыкаюсь в дверь с подвесным замком. Сверху доносится сатанинский раскатистый смех. Поднимаю голову и вижу: мою девочку увозит на ковре-самолете бородатый старикашка с арбузным брюшком, в чалме и в полосатом халате. Я сразу узнал похитителя. Жирный ишан!.. Треклятый жирный ишан!.. Он, как стервятник сладкое мясцо, уносит свежий цветок для пополнения своего гарема.

Я очнулся от шаркающего звука. Под черепной крышкой было все еще мутно. В комнате стояла предутренняя полумгла. Моя Ширин сидела на постели и пыталась прокашляться. Вместе с шарканьем из груди моей любимой исторгались сдавленные хрипы.

– Родная моя!.. – прошептал я, тоже садясь на колени – и кладя руки на худенькие плечики возлюбленной. – Что с тобой?..

– Точно огонь в груди… – не своим надтреснутым голосом отозвалась моя девочка. – Сильно жжет… И кашель… Я вчера ноги промочила: продырявилась подошва ботинка… Не знаю, как ф теперь, такая больная, буду искать работу.

Ширин склонила голову мне на плечо и тихонько заплакала. Передо мной снова была пугливая большеглазая кроткая серна, а не ледяная принцесса, как за вчерашним недолгим ужином. Но какой ценой далось это обратное перевоплощение!.. Моей милой пришлось заболеть, чтобы отлепить от лица маску деланого равнодушия.

Я нежно обнял любимую девушку. Запустив пальцы в ее волосы, поиграл с густыми темными прядями. Потом поцеловал Ширин в переносицу, шею, щеки и грудь. Моя звездочка, чуть отодвинувшись от меня, опять закашлялась. Острая бритва чертила кровавые линии по моему сердцу. Но я не подавал виду, что мне больно – боясь еще сильнее расстроить милую. Когда ее кашель временно прекратился, я бережно, как стеклянную статуэтку, уложил мою девочку на простыню, которую успел поправить. Укрыл свою красавицу мягким одеялом и в самое ушко сказал:

– Постараемся поспать. Пока спишь, организм будет бороться с болезнью. Пусть тебе приснится что-нибудь доброе. Я тебя люблю.

Через какое-то время Ширин забылась тревожным сном. Она то вздрагивала, то вздыхала, то шарила рукой по одеялу. Я смотрел на любимую – а сам не мог заснуть. Безрадостные мысли пуще прежнего буравили мозг. Я чувствовал себя птицей с перебитым крылом. Моя женская половинка, моя нежная тюрчанка – больна!.. И неизвестно, на сколько затянется болезнь. Хоть бы моя девочка встала на ноги за несколько дней. Но когда я прикасался к ее раскаленному лбу в утешительный диагноз не очень-то верилось. Что если хворь продлится не одну неделю?.. О поисках работы тогда придется забыть. А часики тикают, отсчитывая не только минуты, но и дни. Все ближе срок истечения визы. Сумеет ли Ширин в последний момент трудоустроиться?.. Провернуть такой трюк – посложнее, чем фокуснику подбросить в воздух чашечку с кофе и тут же поймать, не дав расплескаться и малой толике ароматного напитка.

А если расплескать – будет беда. Конец света для нас двоих. Моя милая станет нелегалкой – дичью, за которой охотятся бравые полисмены. Конечно: им проще защелкнуть наручники на запястьях у бедной девочки, чем отправить на нары хлебать баланду со сверчками такого вора, как Бахром. Мне страшно было и вообразить, что Ширин депортируют. В пропыленном, прокуренном, битком набитым людьми вагоне она поедет на родину. А когда приедет – западно-туркестанские полицаи, которые ничем не лучше наших, передадут мою бедную красавицу алчным родителям и одуревшему от неутоленной похоти бородатому мерзавцу-ишану. Вместо приветствия потный вонючий старик хлопнет мою любимую пониже спины… Б-р-р!.. Меня передернуло, будто я проглотил медузу.

Мою милую запрут в душном гареме. А я останусь в немытой похабной Расее. Подбирать осколки собственного разбитого сердца. Я снова буду никому не нужный никчемный одинокий инвалид, горстями глотающий нейролептики и антидепрессанты. Но пока старость не согнет меня в коромысло, а мозги не разжижатся от маразма, я буду вспоминать прекрасную девушку-тюрчанку, которая, как вспышка кометы, ненадолго наполнила ярким светом мою серенькую жизнь.

О, господи, господи!.. За что на нашу с Ширин долю столько испытаний?.. Мы должны пройти железные горнила и клокочущие котлы, чтобы доказать, как сильна наша любовь?.. Мы точно петляем по усеянной колючками узкой тропинке, а ангелы с небес мечут в нас камни. Почему?.. Почему?.. Ведь мы только хотим быть в месте, а большего нам не надо.

Я закрыл глаза, и мне послышалось, будто мне отвечает сам Саваоф. Воображение нарисовало сидящего на облаке седобородого лохматого сухопарого старикашку со светящимся нимбом над головой. Толстые, точь-в-точь верблюжьи, губы зашевелились: «Ты еще смеешь роптать, жалкий раб?.. У тебя чрезмерные аппетиты, как у побиваемого камнями сатаны. Ты сорвал запретную розу – отхватил себе сказочную восточную красавицу вроде той, о какой огнем вздыхали и лили кровавые слезы поэты, такие как Хафиз и Сааади. Ты забыл, что ты – недостойный червь. Попытался встать вровень с царями земными. Или тебе не ясно, балда?.. Жгучих красоток, подобных Ширин, должны катать на яхтах и лимузинах уставшие от скучной жизни с законной женой сиятельные олигархи. Вместо того, чтобы есть пустую картошку да макароны на твою скудную пенсию, твоя девочка гребла бы деньги лопатой и носила бы красивые платьица до колен, зарабатывая своими пленительными формами и смазливым личиком».

Немой от ужаса, с туго натянутыми нервами, я впитывал ушами речь божества. Рокочущий голос казался мне странно знакомым. А Саваоф не собирался меня щадить. Она обрушивал на меня слова, как глыбы: «Да кто ты вообще такой?.. Чертов неудачник. Ходячее горе своих покойных родителей. Ты даже в институте не удержался. Так что я отвел тебе подходящую нишу – нишу инвалида, которого кормит сердобольное государство. Жить бы тебе тихо, как комнатному растению. А там, глядишь, какая-нибудь ласковая и состоятельная женщина, лет на двенадцать тебя старше, взяла бы тебя в любовники… Но ты пошел против божественного замысла: втрескался в красавицу Ширин. Вы не созданы мною друг для друга. Пока вы этого не уразумеете, тернии будут вонзаться вам в пятки, а жизнь – преподносить только неприятные сюрпризы. Вдвоем – вы способны только мучить друг друга. Вы раздули костер вашей любви в настоящий пожар. Но в этом бушующем пламени вы и сгорите – как пара соломенных кукол».

Я наконец узнал голос липового «бога». Это был чуть измененный – и усиленный, как динамиком – голос медицинского психолога. Того самого иезуита, из-за которого меня не допустили до комиссии по пересмотру вопроса о моей инвалидности. Под маской всесильного, но не всеблагого, «господа» скрывался бюрократ от здравоохранения. Что ж, роль взбалмошного божка была негодяю к лицу. Ведь треклятый иезуит тоже играет с человеческими судьбами. Как поиграл он с моей судьбой, не выписав справку, которая открыла бы мне путь к комиссии.

Я весь затрясся – на сей раз от гнева. Мне захотелось вывести на чистую воду самозваного Саваофа. Опровергнуть каждое его ядовитое слово. Моя девочка – не какая-нибудь там элитная надушенная «индивидуалка» с силиконовыми губами и сиськами, чтобы ублажать богатых дядек. А я, хоть и недееспособный инвалид, имею право на счастье. Люди вольны сами выбирать, с кем быть и кого любить, а не прыгать марионетками, которых дергает за ниточки желающий позабавиться трансцедентальный демиург.

Но все, что я смог прохрипеть – было:

– Я люблю Ширин!.. Мы любим друг друга!..

Я проснулся от собственного крика. Рядом со мной, в тяжелом сне, металась по постели моя милая. Я обнял любимую девочку и поцеловал в шею. Моя звездочка будто успокоилась. Не открывая глаз, повернулась на бок, подложила под голову руку и ровно и тихо засопела. Казалось: так мурчит котенок.

На меня вдруг снизошло просветление.

Пусть у нас нету щита против ударов злого рока. Пусть доктора не признают меня дееспособным. И пусть мы клюнули на наживку мошенника Бахрома. Даже если виза Ширин будет просрочена – все равно это не станет победой проклятых обстоятельств. У нас, в любом случае, остается запасной выход. Тот самый, который указала моя умная девочка. Мы просто примем по большой пачке снотворного, чтобы сомкнуть веки навсегда.

В жизни все творится не по нашим желаниям. Но уж смерть мы выберем сами. И никакой гребаный Саваоф не властен отменит наше решение. Мы обманем всех наших обидчиков, как взмахом меча разрубив тугой гордиев узел накопившихся проблем. Обретем сладостный, вечный, нерушимый покой. Тела останутся холодеть ненужными отброшенными оболочками. А души, расщепленные на атомы, рассеются по мировому пространству. Мертвым – нам не будут страшны ни миграционная полиция, ни участковый психиатр.

Удивительным образом, мысли о самоубийстве очистили мне сердце от горечи и тоски. Я почувствовал, как слабеет напряжение в нервах. Положив руку на Ширин и поудобнее устроившись в постели, я погрузился в приятный сон, не разбавленный никакими кошмарами. Когда моя девочка заходилась кашлем, я на несколько секунд открывал глаза, крепче прижимал к себе возлюбленную и опять засыпал.

Спали мы долго. Когда пробудились – за окном стоял бело-серый зимний день. Свесив руку с кровати, я нашарил оставленный на полу мобильник. Часы на дисплее показывали четырнадцать ноль-ноль. Я лег на спину и уставил глаза в потолок. Морально я не был готов покидать постель. Эйфории от мыслей о суициде – как не бывало. Валуном меня придавливала запредельная усталость. Будто всю ночь не спал, а разгружал вагоны. В трещащей по швам голове плыли думки о наших нерешенных проблемах. Об ограбившем нас Бахроме и не допустившим меня до комиссии языкастом психологе.

Вспомнил я и о нашей бесполезной поездке на Лиственную улицу. О том, как Ширин стояла коленями на мокром грязном асфальте и тонула в горючих слезах. Наконец, о том, что моей любимой серьезно нездоровится. Перебрав все это, как бисеринки, я почувствовал, что у меня вообще нет ни капли желания вылезать из-под одеяла и начинать (да еще с сильным запозданием) новый день. Я подумал: мы с милой похожи на пару мышат, упавших в молоко. Изо всех сил барахтаемся, дергаем маленькими белыми лапками, лишь бы не сгинуть на дне кувшина. У нас не жизнь, а сплошная борьба за существование.

Все же я наскреб в себе достаточно воли, чтобы лежачее положение переменить на сидячее. Ширин проснулась и подняла голову. Волосы у моей девочки были в полном беспорядке. Черты лица заострились. Под красными, воспаленными, тусклыми глазами – мешки.

– Ну как ты?.. – слабым голосом поинтересовалась у меня любимая. И тут же ее сотряс приступ резкого кашля. Она прижала обе руки к груди, в которой, видимо, жгло. Я потрогал лоб милой: он горел огнем.

Прокашлявшись, моя звездочка бессильно уронила голову на подушку. Прошептала:

– Все тело ломит. И трудно дышать…

Я мысленно обругал себя матом – за то, что не хотел отрываться от постели. Если я поддамся лени – кто позаботится о Ширин?.. Я должен зарубить себе на носу: как бы мне ни было бы плохо, моей девочке приходится в тысячу раз хуже. Я обеспеченный жильем «туземец», гражданин, а она – мигрантка. Я голубоглазый славянин с копной пшеничных желтых волос, а любимая – восточной внешности, смугляночка, из-за чего на мою луну косятся полицейские и обыватели. И наконец, вишенкой на торте: моя милая заболела, а я относительно здоров.

Я осторожно поцеловал Ширин сначала в левый, а потом – в правый глаз. Как бы наложил печати, которые сдержат слезы моей девочки. Сказал:

– Тебе лучше оставаться в постели. Попробуй еще поспать. Ты молодая, крепкая. Очень скоро ты победишь болезнь.

«Крепкая» – это было, конечно, только красное словцо, призванное взбодрить мою милую. На самом деле возлюбленная представлялась мне хрупким нежным цветком, роняющим лепестки даже под легким ветерком.

Я сходил на кухню, налил горячего лимонного чаю для своей девочки. Ширин с благодарностью приняла из моих рук теплую кружку с ароматным напитком. Выпив треть кружки, глубоко вздохнула, несколько раз кашлянула и плотнее завернулась в одеяло. Кажется, решила последовать моему совету и попытаться заснуть.

Я с тоской смотрел на любимую девочку. В сердце мне будто заколачивали гвоздь – до того поганое было у меня настроение. Я, конечно, сгоняю в аптеку – выберу для Ширин жаропонижающее и какой-нибудь сироп от кашля. Возьму на себя обязанности кухарки – буду поить свое солнце бульоном и кормить вареным рисом с овощами. Но, по-хорошему, кроме моей дилетантской заботы, милая нуждается и в помощи доктора. И тут-то непробиваемой, во всю ширь горизонта, стеной вставала перед нами очередная проблема.

А дело в том, что каждый расейский медик – только на сорок процентов врачеватель. А шестьдесят сотых – бюрократ. Заболел бы я, а не Ширин – все было бы намного проще. Мы просто вызвали бы терапевта из районной поликлиники, к которой я приписан. Но с моей девочкой такой номер не прокатит. Задирая нос и, как тетрадон, раздуваясь от ощущения собственной значимости, эскулап потребует у моей милой паспорт с регистрацией по месту жительства и пластиковую карточку медицинского полиса.

Нет документов – спесивый петух-врач даже не проверит пульс у больной. Спокойно уйдет, с кожаным портфелем под мышкой. А нам по почте еще прилетит штраф – за то, что напрасно потревожили доктора. Мол, вместо того, чтобы мотаться к вам, почтенный айболит мог бы спасти чью-нибудь жизнь.

Вот в таком демократическом гуманном обществе мы и живем. Государственные поликлиники работают только для «своих» – полноправных граждан с полисом и пропиской. А если ты «не гражданин», «шудра», «нелегальный мигрант» – то, заболит ли у тебя зуб, потекут ли сопли из носу или подскочит давление, будь добр: обращайся в одну из сотен раскиданных по мегаполису частных клиник. Или, на худой конец, если чувствуешь, что помираешь, звони в скорую.

Но доктора-частники выставят такой бешеный ценник, что мама не горюй. В прайс-листе даже простое измерение температуры значится как отдельная платная услуга. Еще недавно мы с Ширин, возможно, и наскребли бы денег на один визит частого врача. Но львиную долю от моей скромной пенсии мы по дурости положили в карман Бахрома. Так что в довесок ко всем бедам – перед нами стоял теперь вопрос, как продержаться на крупах на макаронах до следующего поступления червонцев на мою пенсионную карточку.

Оставался третий вариант – скорая помощь. Но от звонка в «неотложку» нас удерживал страх. Из интернета мы знали, какая незавидная участь ждала мигрантов, увезенных микроавтобусом с красным крестом. Захворавшего «не гражданина» не помещают в обычную клинику с более или менее сносными условиями содержания. В духе классического апартеида, «нормальные» больницы предназначаются только для условных «белых». Мигрант же, особенно «смуглый», рискует загреметь в «специальное медицинское учреждение» – нечто среднее между лечебницей и тюрьмой. В такую «клинику для унтерменшей», за одно с наивными гастарбайтерами, швыряют алкоголиков, пойманных за руку воров, выловленных на помойке бомжей.

На мигратских форумах мы досыта начитались историй несчастных людей, прошедших ад «спецмедучреждения». И от писаний этих бедолаг у нас не раз екало сердце и вставали дыбом волосы.

У вновь прибывшего пациента – арестанта? – отбирают документы, деньги, личные вещи, одежду. И далеко не факт, что когда-нибудь вернут. Напялив лоскутную застиранную пижаму, ты занимаешь выделенную тебе скрипучую железную койку в палате на двенадцать человек. Лежи себе и не вякай, лишний раз не шевели пальцем. Выходить прогуливаться по коридору – запрещается. Сбегал в туалет – и, сломя голову, мчись обратно. По коридору туда-сюда курсируют то ли медбратья, то ли надзиратели. Одним словом – грозные качки с бесстрастными, как булыжник, лицами, вооруженные резиновыми дубинками и электрошокерами.

Растрепанные «милые дамы» занимают кровати по соседству с покрытыми щетиной «сиятельными господами». Девушек посимпатичнее – регулярно насилуют пациенты с криминальным прошлом. А персонал – от врачей до санитарок – смотрит на это спокойнее, чем на картину «Утро в сосновом бору». Хуже того: надзиратели часто и сами присоединяются к насильникам.

Много еще всяких ужасов про «спецмедучреждения мы раскопали. Там тестируют на пациентах, как на крысах, психотропные лекарства с тяжелейшими побочными эффектами. А доставляющим лишние хлопоты «буянам» – вкалывают какой-то неизвестный препарат, от которого резко поднимается температура и отнимаются руки и ноги. Уколотый бедняга лежит пластом, не в силах даже приподняться. Гадит под себя. Соседи по палате так и нюхают его испражнения, пока приходящая в раз неделю техничка не поменяет ему трусы и постельное белье.

Сложно пройти через «спецмедучреждение» – эту больницу «для второсортных двуногих» – и сохранить рассудок. Инквизиторы-врачи всласть поизмываются над попавшем в капкан мигрантом, пока у «не гражданина» не просрочится виза. И тогда-то передадут несчастливца в когти миграционной полиции, которая выдворит «клиента» из страны.

Глядя на болеющую, закутанную в одеяло Ширин, я не мог не думать о кошмаре «спецмедучреждений». Какой мы избежали беды, просто не позвонив в скорую помощь!.. Ага, «помощь». Что если бы мы не прочли бы тех постов на форуме мигрантов?.. Я бы сам открыл дверь квартиры загримированным под медиков палачам?.. И больше никогда не увидел бы мою девочку?.. У меня кровь холодела при мысли о прошедшей мимо нас опасности.

И еще – во мне поднималась острая неприязнь к среднестатистическому расейскому обывателю. По утрам он пьет чай с плюшками в компании своих круглолицых деток и дородной жены. Днем, за непыльной работой в офисе, балуется кофе-эспрессо и сэндвичем с ветчиной. Вечером, развалившись в кресле, сосет из бутылки пиво под любимый сериал про ментов и бандюг. И ничего не желает знать о страданиях своих братьев по разуму – трудовых мигрантов.

Для нарастившего жирок обывателя – «таджик» означает «мусорщик», а «тюрок» – чернорабочий. Обыватель называет приезжих «чурками» и шипит, как змея: «Понаехали тут!». Ему невдомек, какие муки и пытки терпят мигранты в тех же «специальных медицинских учреждениях», да и в полицейских участках. А если и прослышит что-то об этом, только улыбнется лоснящимися, вымазанными в жареной свинине или говядине, губами: мол, поделом этим «нерусям». Мне даже стыдно становилось, что я тоже расеянин – соотечественник фашиствующего обывателя.

Я хотел стать огромным и сильным, как боевой слон, как богатырь Рустам из «Шахнаме» – чтобы защитить Ширин от всего мира. От обывательских косых взглядов. От миграционной полиции. От мошенников вроде Бахрома. От садистов-докторов из «спецмедучреждений». Но сейчас моя милая металась в жару на постели, а я почти ничего не мог сделать. Даже пригласить врача…

Болезнь Ширин затянулась почти до середины января.

Я вился угрем, стараясь хоть как-то помочь любимой. На остатки пенсии я купил таблетки, сбивающие температуру, сироп от кашля, да еще баночку меда. Я не знал, правильные ли лекарства посоветовал мне аптечный фармацевт. Он не доктор, и девочку мою не осматривал. Усердно потчуя свою звездочку таблетками, сиропом и медовым чаем, я надеялся больше на то, что моя милая выберется из черного омута болезни за счет силы молодости.

Ширин не поднималась с постели – разве только дойти до уборной. Но и тогда опиралась на мой локоть, чтобы не растянуться на полу; самый маленький шажок давался моей девочке с трудом. Любимая точно горела в адском костре. Касаясь ее лба, я боялся обжечься. Но иногда ее бросало, наоборот, в лютый холод. Тогда она стучала зубами, а все тело покрывалось «гусиной кожей». Я быстро накрывал любимую еще двумя ватными одеялами, под которые моя девочка ныряла с головой. Да спешил подать горячего чаю с медом. Я был для Ширин самой преданной в мире сиделкой. Ловил каждый стон, каждый вздох, малейшее движение своей милой. Казалось: я сосчитал бы, сколько раз за минуту она моргнет. Я позволял себе ненадолго расслабиться, только когда милая забывалась Сам я почти не спал. От недосыпа у меня болели и чесались глаза, пухла голова. Но что это значило рядом с мучениями любимой, за которыми я наблюдал беспомощным зрителем?..

Стряпня теперь была на мне. В холодильнике осталось не так много продуктов – а на то, чтобы закупиться в супермаркете, не было денег. Так что наше меню свелось к нескольким простым кушаньям, тем паче, что и повар из меня был так себе. Гречка с консервами «мясо цыпленка». Рис с зеленью. Куриный бульон. Не как в ресторане, конечно. И даже не как в университетской столовой. Но кушать можно, не отравишься.

Но мне стоило нескольких мотков нервов покормить свою девочку. Она и здоровая-то ела меньше воробушка, а теперь болезнь напрочь лишила милую аппетита. Ширин капризничала и упиралась, хуже ребенка. А я – на зависть всем добрым настойчивым мамашам – уговаривал:

– Ну съешь хотя бы еще пол-ложки!..

И так-то худышка, от болезни моя девочка сделалась тоньше спички. Выпирающие ребра точно просвечивали сквозь кожу. С нежного личика сошел румянец. Губы стали сухими, как бы обветренными. Ширин была будто тень, тающая под рассветным лучом.

Глядя на изможденную, бледную, как призрак, любимую – я возвращался мыслями к тому треклятому вечеру, когда мы, под хлопьями снега, топтались возле непонятного, запертого на подвесной замок, строения, и, как чуда, ждали звонка Бахрома. Это тогда Ширин промочила ноги. Продырявившаяся подошва, два или три часа стояния на морозе – отсюда и выросла болезнь. Справится ли моя милая с недугом без вмешательства врача?.. Иногда она выглядела так плохо – что я всерьез опасался за ее жизнь. Сердце у меня замирало от тревоги. Любимая была, как слабое маленькое деревце, на котором почти не осталось цветов и листьев.

А Бахром тогда так и не прислал сообщение, не позвонил. Не вышел он на связь и позднее. Сколько суток я провел, сидя в ногах моей то задыхающейся от жара, то трясущейся от озноба девочки – а от Бахрома не было ни ответа, ни привета. Как будто у блистательного господина Мансурова память была коротка на клиентов – или мозги протухли от преждевременного склероза.

Зато я не забывал о Бахроме. Воображение рисовало мне его бровастую лощеную физиономию – и кровь в моих жилах начинала кипеть и пузыриться от ярости. С каким удовольствием я услышал бы, как хрустит под моими пальцами горло нашего обидчика.

Не оставалось и крупицы сомнений: Мансуров – жулик. Он и не собирался помогать нам с поисками работы. Уплаченные ему деньги мы все равно что спустили в канализацию. Да что там деньги?!.. Бахром, как дракон, сожрал немалую долю другого нашего ценного ресурса – времени. Ширин, быть может, давно бы трудоустроилась, не доверься мы вонючему мошеннику с сигарой во рту, любителю черепах и крокодилов.

Но и это еще не все. Если бы, украв наши деньги, Бахром сразу исчез, я бы не пыхтел сейчас от такой запредельной ненависти. А просто попинал бы стены, да сделал бы зарубку в мозгу: не плати кадровому агентству наперед. Но Бахром не только выудил у нас из карманов кровные червонцы. А еще жестоко поиздевался над нами. Вот интересно: что он чувствовал и думал, посылая нас на ночь глядя к черту на рога, на Лиственную улицу?.. Наверное, наслаждался своей ролью мелкого божка, который властен помучить хотя бы двоих несчастных смертных.

Пока мы утрамбовывали подошвами снег вокруг бревенчатого куба, Мансуров якобы парился, как в сауне, на совещании с партнерами. Ложь, ложь!.. Мне живо представлялось: развалясь в кресле, Бахром дымит сигарой и, не спеша, наливает себе в хрустальный бокал приятно журчащее розовое винцо. Урод сказочно доволен: мол, пока я балуюсь элитным алкоголем в теплом кабинете – два дурака мокнут под обильным снегом, бессмысленно пялясь на тяжелый подвесной замок.

Да, это из-за Бахрома мы притащились на проклятую Лиственную улицу. Из-за Бахрома, упершись коленями в асфальт, надрывно плакала Ширин. И получается, что не только из-за дырки в ботинке, но – косвенно – и из-за Бахрома моя девочка промочила ноги и заболела.

Меня переполнял неутоленный гнев, от которого я рисковал взорваться, как паровой котел. Если б Бахром обчистил меня, как гуся ощипал, в темном переулке и напоследок харкнул мне в лицо, я утерся бы и пошел домой. Но пострадал не столько я – сколько моя любимая девушка. Такого я снести не мог!.. Я бесился, как тигрица, которая через решетку зоопарковой клетки видит своего детеныша в грубых человеческих руках. Бахром не должен остаться безнаказанным!..

Мое разгоряченное воображение, одну за одной, выдавало мне замысловатые картины мщения. Я подстерегал господина Мансурова в подворотне – и разбирался с пройдохой «по-мужски», лупил поверженного супостата ногами. То обливал бензином и поджигал авто своего врага. Или, хотя бы, метко брошенным камнем разбивал окно офиса Бахрома. Но остатки разума подсказывали мне: все эти дерзкие планы – пустое ребячество. Будь мы завернутые в звериные шкуры пещерные люди, я бы сразился с Бахромом на суковатых дубинках. Живи во времена Пушкина – вызвал бы стреляться на дуэли. Но свое пламенное желание поквитаться с негодяем приходилось втиснуть в рамки законов и приличий постиндустриальной цивилизации. Более или менее остудив голову – я решил, что надо все-таки заявить на мсье Мансурова в полицию. А заодно настрочить иск в суд.

Тут требовалось участие Ширин. Ведь именно ей Бахром обязывался помочь с поиском работы. Моя девочка – пострадавшая сторона. А я – только группа моральной поддержки в одном лице, к тому же недееспособный. Обращения в полицию и суд должны быть подписаны моей милой.

Конечно, меня мучили опасения, что доблестная вневедомственная охрана не отнесется к нам с вниманием и сочувствием. Мы ведь всего-навсего оскорбленные и обворованные бедняки, а не топ-менеджеры. Вдобавок, моя девочка – нерусская, а я больной на голову. Полиция моментально реагирует только на жалобы богатых – в пиджаках и галстуках – дядечек, жалующихся на младшего партнера по бизнесу, или на работника, укравшего из офиса степлер и пару коробочек со скрепками.

Но ведь наш случай так прост!.. Простые, безобидные парень и девушка обратились в кадровое агентство, но были «разведены на бабки». Тут все очевидно, как белый день. Почему бы полиции не постоять – для разнообразия – за справедливость?.. Не взять Бахрома, как нашкодившего кошака, за шкирку, и не растрясти на нехилый штраф?.. Пусть даже наши деньги к нам не вернутся, мы рады будем и возмездию.

Ширин все не шла на поправку. Особенно плоха была по ночам. Чуть ли не каждые десять минут моя царевна просыпалась, захлебываясь кашлем. Она, плача, жаловалась на рези и жжение в груди. Я обнимал и целовал мою милую. Лгал, что все непременно будет хорошо. Ходил на кухню за медовым чаем. Почти бессонные ночные часы проносились над нами, как стая черного, мерзостно каркающего, воронья.

Любимая погружалась в тревожную дремоту только под утро. Тогда ненадолго забывался сном и я – одну руку подложив под голову, а второй обнимая мою девочку. Милая засыпала иногда и днем. Но я уже не спал, хоть моим сокровенным желанием и было вырубиться часов на пятнадцать. В голове у меня гудело, глаза слезились. Я неотрывно смотрел на Ширин, будто надеялся по обескровленному лицу любимой угадать, когда же моя красавица встанет на ноги. Грудь моей девочки колыхалась от глубокого дыхания, а я мечтал увидеть свою принцессу здоровой и веселой. Казалось: больше мне ничего и не нужно от жизни.

Иногда болезнь ослабляла хватку своих железных клешней – и тогда моя звездочка потягивалась, поправляла подушку и свои волосы, и просила:

– Развлеки меня чем-нибудь.

Фильмы для развлечения не годились – от светящегося экрана у Ширин начинала болеть голова. Выручили книги. Я вслух читал моей милой «Тысячу и одну ночь», избранные дастаны из «Шахнаме» Фирдоуси, анекдоты про ходжу Насреддина и русские сказки Афанасьева. Книги дарили утешение, как религиозная проповедь. В сказках и героико-романтических поэмах все было проще, чем в настоящей жизни. Храбрый юноша обязательно соединялся с прекрасной девушкой. Великаны, драконы и прочие алчные прожорливые чудища лишались голов под острым мечом удалого богатыря – защитника слабых и обездоленных.

Переворачивая страницу за страницей, я думал: если бы все было так на самом деле!.. Если бы добро и зло всегда можно было безошибочно различить, как разноцветные шары в бильярде. И если бы добро всегда побеждало!.. В реальности все обстояло иначе. Подлинное зло – хамелеон, ловко мимикрирующий под добро. Зло – совсем не дьявол с рогами и копытами и не огнедышащий змей. Оно является в образе прилизанного клерка с сигарой в зубах, который вьется и приседает перед тобой ровно до того момента, когда ты выложишь деньги. Или зло – это затянутый в униформу полицейский капитан. Представительный. С прямой спиной и начищенными до блеска сапогами. Про такого вовек не догадаешься, что офицер не маньяков и грабителей ловит, а стрижет взятки с гастарбайтеров. А добро?.. Оно, похоже, прячется по щелям – настолько редко с ним сталкиваешься. Самые чистые свои помыслы и чувства люди запирают, как в чулане, в недоступном отсеке сердца. Потому что в наш век олигархов и проституток быть порядочным как-то не принято. А того, кто этого не понимает – быстро сделают лохом, «кинув на бабки».

Ширин слушала мое чтение с задумчивым сосредоточенным личиком. По-моему, в голове у моей девочки клубились те же горькие философские мысли, что и у меня. Бывало, отложив на минутку книжку, я делился с милой планами мести Бахрому. Убеждал мою девочку пойти после выздоровления в суд и полицию. Любимая грустно улыбалась и кивала головой. А потом просила почитать еще. Идея заявить на Бахрома, видимо, не цепляла мою звездочку. Но моя красавица не хотела со мной спорить.

Некоторые сказки и стихотворные отрывки – особенно западали в душу Ширин. Я зачитывал эти стихи и истории по нескольку раз. Моя девочка слушала, не шевелясь – с неугасимым интересом. Так и впитывала мой далеко не дикторский голос. Случалось, милая засыпала под любимую сказку. И тогда на лице моей спящей гурии не видно было поставленного болезнью клейма мучений. Казалось: Ширин видит самые сладкие, самые приятные сны – от которых тает недуг.

Осторожно – чтобы не разбудить – я целовал свою девочку в правую бровь. Аккуратно поправлял на моей милой одеяло. А потом долго сидел, любуясь тем, как безмятежно спит Ширин. Я думал тогда о том, что не могу назвать себя несчастным человеком. Пусть я рано осиротевший инвалид. Ущемленный в правах недееспособный. Ну и что?!.. Зато в мою жизнь, как чудесный белый лебедь в речную заводь, вплыла прекрасная нежная тюрчанка. Близняшка той обворожительной пери, о которой лили кровавые слезы Низами, Саади, Джами и другие восточные поэты. Но, в отличие от жестокой сестры, моя прелестница благосклонна к влюбленному безумцу. Я сорвал с колючего куста волшебный цветок – и вдоволь надышался сказочным ароматом.

До встречи с Ширин я вел серую жизнь бедняка и неудачника. Со всех сторон получал пинки и тычки, как облезлый уличный кот. Но над моим горизонтом взошла ослепительная звезда. Нет – темные небеса озарила вспышка яркой кометы. Разделив стол и постель с возлюбленной, я получил от Вселенной, от бога или богов свою долю счастья. И, надо без ложной скромности признать, мне достался не маленький кусочек мирового пирога.

У меня не обнаружился внезапно умерший иностранец-дядя, завещавший мне свои миллионы. Во в мне не проснулся талант живописца – так, чтобы мое искусство покорило людские сердца и принесло мне почет и достаток. Но много ли все это стоило бы, если б на другой чаше весов был огненный, долгий, страстный поцелуй красавицы Ширин?.. А ведь одним поцелуем дело у нас не ограничилось. Счет поцелуям мы довели до тысячи – и даже больше. А как я ласкал обнаженную грудь моей милой, с каким трепетом прикасался к упругим соскам!.. Моя девочка спала со мною голая. Отбросив покрывало ненужного стыда, мы – ненасытные, как олень на водопое – предавались любовным играм. Уже поэтому я не мог бы сказать, что обделен индейкой-судьбой.

Даже если представить самое худшее, о чем я отказывался и думать. Что мою звездочку депортируют на родину, а меня закроют в психиатричке. Все равно!.. Поэму нашей любви – не вымарать со страниц книги жизни. Пусть розовый лотос цвел недолго – память о нем навсегда останется в наших сердцах. Как бы ни хрюкал от ярости толстобрюхий старик-ишан, как бы ни охаживал – не приведи господь!.. – свою младшую жену плеткой, а ведь не выбьет из Ширин воспоминаний о немного неумелом – но таком желанном – любовнике. Сколько бы ни пихали в меня врачи психотропных таблеток, сколько бы не вкололи кубиков тормозящего мозг вещества, а я и на миг не забуду свою красавицу. Имя и образ Ширин – вытатуированы у меня на сердце.

Я смотрел на уснувшую под «Шахнаме» любимую, гладил густые волосы своей девочки и тихонько шептал:

– Ты только не сдавайся, моя милая. Ты выздоровеешь. Ты обязательно выздоровеешь.

13.Пингвинята на льдине

Болезнь Ширин ушла так же внезапно, как и началась. Точно голое деревцо, которое вечером гнулось под натиском холодного ветра, наутро распрямилось, по взмаху волшебной палочки покрывшись белыми цветами и алыми плодами.

Я счет потерял дням мучительного недуга моей девочки. Но однажды проснувшись, с изумлением подумал: а ведь за всю ночь милая ни разу не будила меня кашлем. Я чувствовал себя невероятно отдохнувшим. Похоже, впервые за долгое время я проспал восемь часов без перерыва. Ширин не было рядом со мной на постели. Зато с кухни доносились звон посуды, слышалась возня. Ничего себе!.. Ведь еще только вчера моя звездочка не могла подняться с кровати. На отросших за спиной крыльях я полетел на кухню.

На столе дымились две чашки кофе со сливками, распространяя щекочущий ноздри аромат. Моя девочка стояла у плиты; на сковородке жарилась яичница, плюющаяся шипящим растительным маслом.

– Милая… ты… ты… – не смог заговорить я, забуксовав на пороге.

Ширин повернулась ко мне и звонко, заливисто рассмеялась.

Моя девочка была меланхоличная натура. Помню, как осенью любимая грустила у окна под шум дождя. Улыбка редко играла у моей ненаглядной на губах. А если уж раздавался смех моей нежной красавицы – значит в дом пожаловала настоящая радость.

– Ты… Ты здорова?.. – наконец выдохнул я.

Красноречивее любого ответа был румянец, сияющий на щеках моей тюрчанки. Глядя на мою милую, невозможно было представить, что это она еще вчера металась в жару по скомканной постели. В глазах Ширин, прошлым вечером совсем тусклых, зажегся прежний блеск. Побледневшей за время болезни коже – вернулся приятный светло-смуглый цвет. Казалось: даже волосы моей девочки стали темнее и гуще.

Меня переполнило ликование, аж захотелось сплясать вприсядку. Любимая здорова!.. Моя красавица здорова!.. Я крепко обнял Ширин. Мы горячо и многократно расцеловались.

Как раз приспела яичница и чуть остыл кофе. Мы сели есть и пить. Жареные яйца – блюдо нехитрое. Но каким оно показалось мне вкусным, особенно после моей грубой стряпни, которой я нас потчевал, пока моя милая болела. Очевидно, для доброго завтрака или обеда нужна легкая рука любящей женщины. А кофе?.. Разве я сам был не в силах перемешать в чашках сахар и растворимый порошок, да добавить молока и кипятка?.. И все-таки: у меня получалась коричневая бурда, а у Ширин – бодрящий и дарящий блаженство восхитительный напиток. Не зря в народе говорят: «Не учи жену кофе готовить».

За яичницей и кофе мы веселыми птичками щебетали о всяких пустяках. Обсуждали сказки и поэмы, которые я читал моей милой, пока та болела. Припоминали интересные фильмы. По правде сказать, можно было выбрать и более серьезную тему для разговора. Не так много времени осталось до того дня, когда виза Ширин будет просрочена. Да и с жалобой на Бахрома надо было что-то решать. Но пока нам не хотелось занимать головы никакими проблемами. У нас сегодня праздник: злой дух болезни выпустил мою девочку из своих куриных когтей. Мы точно превратились в бабочек – порхающих над зеленой лужайкой.

После сытного завтрака любимая задумала искупаться – смыть и выпарить последние остатки болезни. Я присоединился к моей милой. С удовольствием сбросив одежку, мы залезли в белую ванну и включили воду. Моя девочка намочила под краном распущенные волосы, от которых поднялся чудесный, непередаваемый аромат. Я проглотил слюну, а мое сердце застучало громче. А Ширин, вооружившись мылом и мочалкой, принялась тереть свое стройное нежное тело. Я будто захмелел от этого неземного зрелища. Красивая изящная девушка намыливается, сидя в наполовину наполненной водою ванне. Какой-нибудь античной мраморной Афродите в пору покраснеть от зависти, как свекла.

Подхваченный, точно листок ветерком, девятым валом страсти, я сгреб мою милую в охапку и прижал к себе. Мы жадно, горячо поцеловались. Крепкие объятия как бы превратили нас в двуединое существо. Ширин, в исступлении, царапала мне спину ногтями. И выгибалась лианой.

Я повел охоту на грудь моей девочки. Щупал и мял два упругих плодика. Обрабатывал языком затвердевшие соски, случайно слизывая мыльную пену. Ширин, запрокинув голову и закатив глаза, постанывала от моей ласки. Длинные густые волосы моей милой струились черным потоком. Поднимая тучу брызг, мы прямо в ванне занялись любовью, под шум бегущей из-под крана теплой воды. Впрочем, шум воды то и дело перекрывали томные вздохи моей девочки.

Мы вышли из ванной чистыми и удовлетворенными.

Не только беда, но и радость не ходит одна. На карту мне капнула пенсия, о чем поступило уведомление на телефон. Мы с моей милой переглянулись: в самый раз топать за продуктами, чтобы заполнить наш пустой холодильник. Пока Ширин сушила волосы – смотрели с ноутбука полнометражный мультфильм про забавного незадачливого поросенка, заблудившегося в темном дремучем лесу. После того, как моя девочка расчесалась и заплела косы, а славный кабанчик отыскал тропинку, выводящую из дебрей, мы влезли в куртки, сунули руки в варежки и вышли на улицу.

Прежде всего, завернули в обувной магазин. (Я хорошо помнил, что моя милая заболела из-за дырки в ботинке). Здесь мы подобрали для Ширин симпатичные утепленные искусственным мехом сапожки на широком каблуке. Моя девочка сразу же и переобулась – а старые, отслужившие свое, ботинки милой мы донесли до ближайшей урны.

Следующим пунктом программы был супермаркет. Сегодня души у нас были нараспашку. А так как мне поступила пенсия, мы сами себе казались богатыми, как Крез или Хаммурапи. Мы загрузили в тележку мясо, копченую рыбу, салат «мимоза» в пластиковом контейнере, пару кистей винограда, мандарины. В общем, отоварились, как на праздник весеннего равноденствия. Пока шли домой, я горбился от тяжести сумок.

Дома, едва только разобрали баулы с продуктами, Ширин пустилась летать по кухне, как маленькая птичка в переливчатом оперении. Взялась за приготовление царского обеда. Красиво разложила на большой тарелке фрукты. Поставила в духовку мясо, обернутое фольгой.

Я смотрел на мою девочку – и улыбался. Редко мне доводилось видеть ее такой веселой и шустрой. Обычно она была царевной Несмеяной. Но, кажется, теперь мне пришел черед играть роль царевича Несмеяна, потому что я вдруг почувствовал, как к моему сердцу присосалась гадкая пиявка тревоги. Я удивлялся беззаботному настроению Ширин. Она точно не помнила, что ее виза скоро будет просрочена. Возясь у плиты – бойко обсуждала со мной мультик про поросенка, но ничего не говорила о поиске работы.

А ну-ка постой, приятель!.. Черная пиявка бухнет от твоей крови?.. А ты будь мужчиной – терпи. Постарайся хоть сегодня не пачкать язык разговорами о проблемах – слова ведь все равно ничего не решают. Тебе и твоей девушке требуется хорошая разрядка – после того, как вас надул вонючка Бахром, а Ширин не одну неделю мучилась в лапах тяжелой болезни. Попробуй расслабиться и получить удовольствие от вкусной еды и ананасового сока, от общества лучащейся, как солнце, возлюбленной.

Запеченное в духовке мясо удалось на славу. Моя милая съела два больших (по девичьим меркам, конечно) куска. А я так вообще набил желудок до смачной отрыжки. Утолив, как тигры, голод мясом, мы переключились на фрукты. Лениво отщипывали от виноградной грозди по ягоде и отправляли себе в рот. Делили мандарины на дольки и угощали друг друга. Я чувствовал себе перекормленным, толстым, как глобус, пушистым котом, которому добрая хозяйка чешет животик.

В ванне я предался любовным утехам со своей нежной тян. Потом у нас был обильный обед, достойный бухарского эмира. Нас развеселил мультфильм про маленького кабанчика, а новые, атласно-черные, сапожки пришлись Ширин как раз впору. Что еще нужно, чтобы возблагодарить богов за чудесный день?.. Завтра ты снова будешь, как теряющая хвост ящерка, суетиться в борьбе за существование. Но сегодня я и моя девочка – багдадский халиф с любимой наложницей. Кажется, что планета вертится, а розу цветут только для нас.

Но у меня не получалось, как бы заперев все тревоги в ящике, от души насладиться приятным деньком. Чертова пиявка не отлеплялась, выкачивая и выкачивая из моего сердца кровь. Так что я не утерпел и заговорил о делах. Я предложил моей милой сегодня еще отдохнуть, а завтра настрочить на Бахрома заявление и сгонять в полицию. А иск в суд отправить по почте. Ширин посмотрела на меня своими глубокими, как у серны, глазами. Помолчала с минутку. И, тихонько вздохнув, сказала:

– Хорошо… Честно говорю: я не верю, что бравая расейская полиция хоть на миллиметр сдвинется, чтобы поймать мошенника по заявлению безработной приезжей тюрчанки, у которой вот-вот истечет срок действия визы. Да и в суды я не верю тоже – суды не для бедняков… Мы ведь не в сказке живем, дорогой мой. Но, раз ты настаиваешь, я готова поискать защиты под сенью так называемого «правосудия».

Я хотел ответить моей девочке, что понимаю ее скепсис относительно доблести полицаев и справедливости упакованных в черные мантии судей. Но что я надеюсь на счастливый случай. Полицейские не только стригут взятки с гастарбайтеров, а для разнообразия берут иногда за шкирку и настоящих преступников. А Бахром ворует так нагло, так уверен в своей безнаказанности, что будет для жандармов точно красная тряпка для быка. Да еще крысеныш налоги, наверное, не платит. Почему бы полисменам, по нашей жалобе, и не «прищучить» скользкого, как налим, господина Мансурова?..

Но у меня не хватило сил все это сказать. Я только глотнул воздуху. Повисло тягостное молчание. Будто мы пировали в райском саду – и вдруг ветерок донес из ада запахи гноя и разложившейся плоти. Эх, не надо было мне заводить сегодня разговор про месть Бахрому. Отложил бы до завтра. А то только отравил, как скунс, атмосферу праздника. А пиявка от сердца все равно не отлепилась.

То ли у китайцев, то ли у японцев есть такой афоризм: «Только подумаешь о лисе – сразу появляется лисья тень». У Ширин заиграл мелодию звонка телефон. Глянув на дисплей, моя девочка дрогнувшим голосом сказала:

– Это Бахром.

Бахром?.. Я сделал квадратные глаза и чуть не свалился со стула. Что еще за штуку собирается выкинуть подлый аферист с толстой сигарой в зубах?.. Он заставил нас без толку смотаться на далекую, как иная галактика, Лиственную улицу. А потом затих на долгие дни. Что понадобилось уродцу теперь?.. Он снова хочет поиграть в божка – отправить нас в новую бессмысленную поездку? Бахром – кукольник, а мы тряпичные марионетки?.. Клянусь: самонадеянности Бахрома позавидовал бы и Мефистофель. Я подумал: моей милой лучше не поднимать трубку – будем говорить с господином Мансуровым только на очной ставке в полиции или в украшенном флагами и гербами зале суда. Но Ширин уже приняла вызов и включила для меня громкую связь.

– Доброго дня!.. – раздался бархатный баритон директора агентства. (Я скривился, как от глотка микстуры: до того противно мне было слышать треклятого мошенника). – Ширин, вы все еще в поиске работы?.. Тогда у меня есть для вас отличный вариант.

– Вы нас опять обманете, – едва шевельнув губами, бросила моя девочка.

– О нет, нет!.. – суетливо ответил Бахром. (Я так и представил, как он всплескивает руками). – Вы меня простите за историю с Лиственной улицей. Тогда ваш потенциальный работодатель напутал что-то с адресом. А я до ночи был на совещании, а потом телефон у меня сел.

– Что вы теперь хотите предложить?.. – сухо поинтересовалась моя милая.

– То, что и обязан предложить по заключенному между нами договору: трудоустройство!.. – елейно объявил Бахром. Он точно не замечал ледяного тона Ширин. – Место работницы торгового зала в крупном гипермаркете.

– Мы подъедем в гипермаркет на собеседование, и окажется, что меня там и в помине никто не ждет?.. – колюче спросила моя девочка.

Господин Мансуров вздохнул:

– Я понимаю: вы мне не верите. Свою репутацию честного человека и маститого профессионала своего дела я нарабатывал годами, но в ваших глазах потерял ее за день. Что ж: клиент всегда прав. Но давайте сделаем вот как: я дам вам номер телефона Анфисы Васильевны – она в гипермаркете менеджер по подбору персонала – и вы напрямую договоритесь с этой уважаемой леди о встрече. Скажете, что вы от Бахрома Исламовича. Ну а я буду держать за вас пальцы скрещенными, чтобы вам повезло на интервью. Впрочем, я убежден: такую культурную, непьющую и приличную девушку, как вы, охотно примут на любую работу.

– Мы подумаем, – коротко ответила моя милая, закругляя разговор.

Какое-то время мы сидели, не произнося ни слова. Телефон моей девочки пискнул: от Бахрома пришло сообщение с номером Анфисы Васильевны. Механическими движениями я очищал от кожуры мандарин. Ширин уставила взгляд в клеенчатую скатерть. Разноцветные фрукты на большой тарелке больше нас не притягивали. Праздничное настроение было под корень испорчено.

Все очень просто: день выздоровления моей милой мы хотели провести в тенистом оазисе радости. Забыть о наползающей со всех сторон пустыне проблем и забот. Хоть сутки прожить, как счастливые люди, которых ничто не гложет. Но пустыня сама напомнила о себе, дунув на цветник суховеем. Да так, что все тюльпаны и розы засыпало горячим песком. Нас потревожил плут Бахром. И хотя, «как бы якобы», он собирался нам помочь, подзабытый баритон мошенника был последним, что бы мы хотели услышать.

– Ну, что ты думаешь?.. – тихо спросила моя девочка.

Я ответил, что цена слову Бахрома – как жирной скомканной салфетке. Он, будто шайтан, всегда лжет. Не знаю, зачем блестящий господин Мансуров сейчас позвонил и чего добивается. Но он точно не помощник в поиске работы.

Любимая грустно покачала головой:

– Э-эх. Не у тебя сгорает виза, поэтому тебе легко вздернуть нос и отказаться от предложения Бахрома. А я должна не упускать какую угодно, даже призрачную, возможность трудоустроиться. Не так уж часто подворачивается вакансия, на которую рассматривают не только «славян». Пусть у меня всего один шанс из миллиона получить работу в том гипермаркете, все равно я сыграю с судьбой в рулетку. Ты понимаешь?..

Я молча сидел – насупленный, как филин. Вроде бы, Ширин права: утопающий хватается и за соломинку. Но обескровленное пиявкой сердце подсказывало мне: пресловутая соломинка вмиг переломится. И тонущий пойдет ко дну быстрее, чем если бы просто барахтался и бил по воде руками.

– Я позвоню сейчас этой Анфисе Васильевне, – выдержав паузу, продолжила моя милая. – Постараюсь договориться о собеседовании на завтра. Поедем с тобой, посмотрим: что за гипермаркет, что за работа. Мы ребята умные и умудренные опытом. – (Тут моя девочка горько ухмыльнулась. Говоря про «опыт», она явно имела в виду наш визит на Лиственную улицу). – Подметим, если во всем этом кроется какой-то подвох. Тогда-то мы, со всеми основаниями, заявим на Бахрома в полицию. И на Анфису – если та тоже мошенница. Ну как ты – согласен?..

Я увидел: в глазах Ширин блестели слезы. Губы и пальцы у нее дрожали. Ей было важно, чтобы я одобрил ее план, чтобы мы не были несущимися в противоположные стороны электричками, а действовали одной командой. Я набрал полные легкие воздуха, шумно выдохнул и, нежно обняв милую за талию, сказал:

– Конечно, моя звездочка. Мы сделаем так, как ты решила.

– Спасибо… – благодарно улыбнулась моя девочка, вытирая рукавом глаза.

Немного успокоившись и собравшись с духом, она по громкой связи позвонила Анфисе Васильевне.

– Алло, – прозвучал из телефона ледяной голос немолодой женщины.

– Алло. Мне дал ваш номер Бахром Исламович… – пролепетала Ширин.

Имя и отчество Бахрома оказались пропускным кодом. Собеседница моей милой сразу смягчилась и, почти вкрадчиво, спросила:

– Вы, должно быть, по поводу работы?..

За три-четыре минуты разговора удалось все утрясти. Можно подъехать на интервью завтра, с девяти утра до семи вечера. От моей девочки требуются только паспорт и действующая виза. Работа официальная. Рук в гипермаркете не хватает, поэтому берут практически всех желающих. После того, как новый сотрудник выдержит неделю испытательного срока – работодатель озаботится продлением визы счастливчика. Мы посмотрели на моем телефоне приложение с картой города и убедились: по адресу, который нам назвала Анфиса Васильевна, действительно находится гипермаркет, т.е. история с Лиственной улицей не должна повториться.

Отложив телефон, Ширин снова опустила голову. Худые плечи моей милой тряслись. Она упала ко мне на грудь и расплакалась. Мне пришло на ум поэтическое сравнение: каждая капелька из агатово-черных глаз красавицы – это прозрачный блестящий алмаз.

– Ну не плачь, моя любимая. Не плачь, – прошептал я на ушко моей девочке, гладя ее волнистые темные косы. – Все будет хорошо. Ты получишь работу.

– Да. Да, – тихо выдохнула Ширин. Но не перестала лить горячие слезы.

Мне казалось: я понимаю, отчего моя милая плачет. Она настояла: надо воспользоваться даже призрачной возможностью и попытаться устроиться работницей в гипермаркет. Но сама – не очень-то верит в удачу. Как сказала моя девочка: это игра в рулетку. Шанс сорвать джекпот – один из миллиона.

Воспалившееся воображение подсунуло мне пугающий образ. Мы точно безногий инвалид в мрачных катакомбах. Он из последних сил ползает по замшелым сырым ходам, в надежде выбраться к солнцу и воздуху. Беднягу мучает жажда. И он с самозабвением лакает, как зверь, гнилую воду из растекающихся по каменному полу холодных луж. От голода – пустой желудок приклеивается к позвоночнику. Но в подземном лабиринте, конечно, не найти ни крошки, чтобы подкрепить свои силы. Как бы самому не стать обедом для крыс, которые шебаршат в темноте, задевая тебя лысыми хвостами.

Но вот безногий замечает в конце длинного тоннеля тусклый свет. Из груди страдальца вырывается вздох облегчения. Сверх предела напрягая тело и волю, несчастный калека ползет на бледные лучи. Но безногий не знает: льется ли свет с чистого зеленого луга, на который выводят катакомбы, или это мерцает фонарь, вывешенный, как в насмешку, в глухом тупике.

Вот и мы с Ширин не догадаемся: правду ли сказал на сей раз Бахром или нас ждет еще худшее разочарование, чем пустой барак на улице Лиственной?.. Нам остается одно: как безногому, ползти и ползти. Не забывая об ужасной перспективе упереться, в конце концов, в непробиваемую стену.

Так и не доев фрукты, мы переместились из кухни в спальню. Веселье для нас на сегодня закончилось: остаток дня мы будем думать о том, что предстоит нам завтра – как заеденные вшами сидящие в окопах солдатики в канун атаки. Чтобы хоть как-то развеяться, мы включили на ноутбуке мультфильм про двух пустившихся в плаванье на льдине еще толком не оперившихся пингвинят.

Но напрасно мы надеялись, что напряжение в наших туго натянутых нервах ослабнет. Мы видели на экране совсем не то, что задумывал режиссер. Создатель картины предполагал, судя по всему, что приключения парочки неуклюжих и чуток глуповатых пингвиньих детенышей позабавят зрителей. Но у нас, при взгляде на бедных птенчиков, дрейфующих на ненадежной льдине по безбрежному океану, сердца обливались кровью. Как если бы мы смотрели лихо закрученный триллер про маньяка, вырезающего своим жертвам сердца и печень, или хроники о лагерях смерти.

Эти милые пингвинята – разве не как мы сами?.. Они могут только предполагать, когда их сожрет пучина. Так и мы не знаем, когда сгинем в водовороте обстоятельств. Пингвинятам угрожают акулы, касатки, морские леопарды. А нам – миграционная полиция, только и ждущая, когда у моей девочки просрочится виза; аферисты, вроде Бахрома, выворачивающие наизнанку наш кошелек; да и просто обыватели, для которых не нормально, что славянин и тюрчанка любят друг друга. Вот и получается, что мы, как пингвинята на льдине, плывем по враждебному океану несладкой жизни неизвестно куда. И можем только надеяться, что ветер редкостной удачи вынесет нас к спасительному берегу. Да уж… Среднестатистический расеянин, не состоящий на учете в психдиспансере и слыхом не слыхивавший про визовые проблемы, имеет привилегию полагаться в делах на самого себя. А нам – париям – приходится уповать на счастливый случай.

Не досмотрев мультфильм, мы пораньше отправились спать. Лежа в уютной темноте, мы не обменивались ни словом. Прислушиваться к негромкому дыханию Ширин, легонько сжимать ее теплые, трепещущие пальчики – этого было достаточно. Если б мы завязали разговор, обязательно начали бы обсуждать неприятные вещи. Вспомнили бы, как нас водил за нос Бахром. Волновались бы за завтрашний день, который может и не закончиться трудоустройством моей девочки. Казалось: вся наша совместная жизнь – это борьба с препятствиями. И в этой борьбе мы терпим поражение за поражением. Нет, лучше хотя бы в постели ни о чем не говорить, тихо наслаждаясь присутствием дорогого тебе человека и покоем. Когда безмолвно лежишь на одной кровати с любимой девушкой – планета будто бы замедляет свой ход по орбите. Закрой глаза – и постарайся расслабиться.

Мы не заметили, как Морфей натянул на нас свое непроницаемо-черное покрывало. Впрочем, сон наш был тревожный. Не раз я просыпался от стонов и вздохов моей милой, которая беспокойно ворочалась, сминая простыню. Я крепче обнимал Ширин. Тогда она застывала в удобной позе и начинала дышать ровно. Я свешивал руку с кровати и поднимал оставленный на полу мобильник. Смотрел: сколько времени до утра?..

Дисплей телефона высвечивал четыре нуля, когда оба мы вынырнули из мира сновидений.

– Почему ты не спишь?.. – спросил я шепотом, как бы не желая разбивать хрупкую, точно фарфор, тишину.

– Я думаю: а не дурочка ли я?.. – так же тихо отозвалась моя милая. – Бахром уже посмеялся над нами, отправив на богом забытую Лиственную улицу. Не глупо ли опять доверяться обманщику?.. Может, в гипермаркете меня и не ждут с распростертыми объятиями, а эта Анфиса Васильевна – такая же коварная лисица, как и Бахром?..

– Завтра все будет ясно, – я едва коснулся губами щеки Ширин. – Какой резон этим двум лисицам гонять нас на фальшивые собеседования?.. Поедем в тот гипермаркет – и все увидим. В любом случае, мы жертвуем всего одним днем.

– Я так боюсь не найти работу… – сказала моя девочка. В голосе ее звучали слезы.

Вместо ответа, я прижал любимую к груди и зарылся носом в душистые волосы моей милой. Нет, не нужно ничего говорить, потому что слова только причиняют боль. До утра, храня молчание, пролежим обнявшись, укутанные в вуаль благословенной темноты. Ширин несколько раз всхлипнула на моей груди, а потом мерно засопела. Уснула. Тогда и я почувствовал, что у меня слипаются веки. Даже во сне мы теснились друг к дружке, как те пингвинята. Над нами проплывала глухая зимняя ночь.

14.Львица и гиены

Когда я проснулся, Ширин уже не было под одеялом. Сидя на краю кровати, она, пинцетом выщипывая топорщащиеся волоски, подравнивала брови. Лицо моей звездочки было сосредоточенным и хмурым. Думалось, как в набитом клише ковбойском фильме, она скажет: «Давай просто сделаем это!». Что значило: поедем в гипермаркет и со всем разберемся.

Запив бутерброды с докторской колбасой и зеленью молочным кофе, мы оделись и вышли из дому. Губы моей девочки были плотно сжаты, глаза почти не моргали. Она напоминала богатыря, идущего на битву – даром, что девушка. Действительно: нам предстояло сражение не на жизнь, а на смерть. Если моя милая получит работу – будет продлена виза. Если нет – то… Черт возьми, мы ведь в самом деле примем по смертельной дозе снотворного, раз проклятая жизнь не оставит нам выбора!..

Мы доехали на метро до конечной остановки и поднялись в город. Как раз подошел бесплатный автобус с эмблемой гипермаркета – улыбающимся зайцем с двумя выступающими, как клыки махайрода, передними зубами. Мы погрузились в салон вместе с толпой, в которой почему-то преобладали бабки в треугольных платочках и с клюками, да сухие (точь-в-точь мумии) деды. Старики были обвешены пустыми пока что баулами. Куда, очевидно, будут сложены продукты из гипермаркета.

Народу в автобус набилось под завязку. Иголке негде упасть. Как и бывает в давке, люди шипели друг на друга, требуя не толкаться и не наступать на ноги. Кто-то сдавленным голосом матерился. А потом я уловил грязный шепоток:

– Нет, вы только посмотрите: азиатская девка вцепилась в русского парня!.. Наверное, ножки перед ним раздвинула за прописку. А он лопух. Не знает, что шлюшка отожмет квартиру и пустит туда двенадцать дагестанцев. Будут прямо на кухне резать барана на бешбармак.

Второй, не менее противный, голосок отвечал:

– А мне кажется, юнец и сам нерусь. Ну не будет славянин спать с азиаткой. Еврей он, наверное.

У меня заклокотало в груди, кровь прихлынула к голове. Мерзкие голосочки перемывали косточки, конечно, нам с Ширин. Запиши меня тысячу раз хоть в католики, хоть в евреи – мне это по барабану. Но я не мог простить гадости, сказанные в адрес моей любимой. Но что я мог сделать?.. Уродливые голоски звучали из плотного скопления пассажиров. Казалось: глаголило само народное невежество. Обидчиков не достанешь – остается только сгорать на костре неутоленного гнева. И я подумал с тоской: что за похабная такая страна Расея, в которой никого не любят?..

Средней зажиточности, чуть отрастивший жирок, расейский обыватель протирает атласные брюки в офисе какой-нибудь сомнительной фирмы «Вверх по радуге». Пока босс не видит, режется на компьютере в «тетрис» и «танчики». Чтоб не уснуть за составлением месячного отчета, льет в глотку кофе, который заедает чипсами или солеными баранками. После работы наш условный Иван Кузнецов, заливая глаза пивком, треплется с друганами о футболе. Если на чемпионате победила итальянская или французская команда, разочарованный расейский болельщик плюет сквозь зубы и брызжет слюной, что европейцы – все поголовно – это геи и лесбиянки. А расейскую команду брутальных гетеросексуальных самцов проклятые «трансгендеры» и «толерасты», конечно же, засудили. Впрочем, при всей своей нелюбви к «макаронникам» и «лягушатникам», обыватель не прочь слетать в свой отпуск в Рим или Париж, сделать селфи на фоне Колизея либо Эйфелевой башни.

Но если Пьеру и Жаку Иван Кузнецов втайне завидует, мечтая о таких же, как в загнивающей Европе, пенсиях и пособиях по безработице – то дворника Азима, сгребающего у подъезда снег совковой лопатой, откровенно презирает. В сравнении с Азимом – «подлым азиатом» – менеджер Кузнецов чувствует себя почти таким же «белым господином», как Пьер или Жозеф. Иногда Иван Кузнецов обсуждает с приятелями не футбол, а «нашествие новой Золотой Орды». Мол, заполонили Расею-матушку «черножопые мусульмане» – куда только миграционная полиция смотрит?.. Но возмущенный расейский клерк, само собой, не готов мести улицы или чистить канализацию, т.е. взвалить себе на плечи ту работу, которую сейчас выполняют несчастные мигранты.

Я заглянул моей милой в лицо, стараясь угадать, слышала ли моя девочка обмен грязными репликами между пассажирами-националистами. Наверное, слышала, но виду не подала. Губы моей девочки по-прежнему были плотно сжаты, а взгляд выражал решимость. О, я понимал, я чувствовал – как туго натянуты ее нервы. Она настраивалась на интервью, как на поединок с драконом.

Автобус медленно полз по магистрали в потоке гудящих и сигналящих машин. Навстречу выплывали прямоугольные рекламные щиты. На каждом втором, демонстрируя два белых зуба, улыбался гигантский заяц (или кролик?), зазывающий в гипермаркет и соблазняющий «улетными» скидками. «Нежная куриная грудка – на пятнадцать процентов дешевле», – вещал слоган над растопыренными заячьими ушами. «Икра лососевая – четвертая баночка в подарок». «Сосиски молочные от бабушки Яны – дешевле не найдешь».

Не знаю, может быть у меня обострилась психическая болезнь, но мне стало не по себе от созерцания рекламных плакатов. Заяц казался мне чудовищем, готовым не только умять куриную грудку с икоркой да запить молочком, но и проглотить нас с любимой – целиком и вместе с одежкой. Отчего-то меня мучила мысль, что ничего хорошего нас в кроличьем гипермаркете не ждет. Ведь там, даже на самой низкой должности, «выживают» только такие сотрудники, которые не хуже, чем рыба в воде, чувствуют себя в обществе безудержного потребления. Таким людям ничего не стоит вызубрить наизусть ассортимент гипермаркета. Они бодро расставляют по полкам недостающие товары. А когда босс на рождество дарит скидочную карту – прыгают от счастья, как мартышки по веткам, и сердечно благодарят высокое начальство. Вот уж воистину: после потерявшего страх господина – омерзительнее всего забывший совесть холуй. А Ширин?.. Она – другая!..

Бр-р-р!.. Может быть, я напраслину возвожу на персонал гипермаркета. Я не должен забывать: возможно, к команде работников гипермаркета присоединится моя девочка. И все-таки я не мог отогнать мысль, что моей милой лучше было бы работать с кошками, чем с товарами и с людьми. Жаль, что вакансия сотрудницы питомника, предложенная нам Бахромом, оказалась ложной. Кошки, не умеющие, в отличие от хомо сапиенсов, юлить и притворяться, оценили бы чуткое и нежное отношение Ширин. Блаженно мурчали бы, вычесываемые моей звездочкой… Но я, кажется, размечтался.

Справа от магистрали поднялся гигантский параллелепипед гипермаркета. На парковке ровными рядами стояли бесчисленные авто, будто терракотовая армия из гробницы Цинь Шихуана. Я нервно сглотнул слюну: скоро, совсем скоро – для нас с моей девочкой настанет судьбоносный момент.

Автобус остановился и выплюнул нас, в числе прочих пассажиров, ровненько напротив входа в циклопический гипермаркет. Вместе с толпой мы просочились за автоматически разъехавшиеся стеклянные двери и поднялись по эскалатору в торговый зал. Не мудрствуя, мы обратились на пост охраны. К двум затянутым в черную, с нашивками, униформу мужичкам – худому и толстому.

– Вы, наверное, к Анфисе Васильевне?.. – догадался худой, когда мы сказали, что пришли по поводу работы.

– Давай-ка я отведу молодых людей, – вызвался толстый.

Он покатился, как колобок, или как указующий путь волшебный клубочек бабы-яги. Я и Ширин двинулись следом. Мы пересекали торговый зал, который невозможно было охватить взглядом. Казалось: места здесь достаточно под лагерь целого легиона. Мы проходили стеллажи, заставленные консервами: мясными, куриными, овощными. Аквариум – с живой, и холодильник – с мороженой рыбой. В следующем отделе на витринах густо краснело и слабо розовело мясцо, а еще дальше – в глазах рябило от сыра и колбасы сотни сортов.

Народу – тьма-тьмущая. Довольные покупатели – слепые, как носороги – толкали перед собой заполненные продуктами тележки, так что нам приходилось уворачиваться. Почти в каждой до предела набитой тележке на самом верху, будто вишенка на торте, красовалась пачка туалетной бумаги. Мне виделся в этом некий символ. В затаривающейся толпе сновали работники гипермаркета. Так и мелькали темно-зелеными пятнами их жилетки. Работники разгружали брошенные покупателями тележки. Поправляли товары на полках. Подсказывали заблудившимся, как пройти в такой-то отдел. Я заметил: большинство работников были тюрки и кавказцы.

Я подумал: у гипермаркета есть одно неоспоримое преимущество перед кошачьем отелем, в котором могла бы работать Ширин. Оно в том, что гипермаркет оказался настоящим. Мы ведь топаем по его торговым рядам!.. И уже успели убедиться: сюда принимают на работу «не славян». Видимо – Бахром решил заслужить прощение за Лиственную улицу. И в этот раз подыскал для моей милой реальную вакансию.

Моя девочка держалась за мой локоть. Не протяжении всей сегодняшней поездки она сохраняла каменное выражение лица, но теперь не могла скрыть волнения. Полуоткрытые губы Ширин трепетали. Пальцы, на моем локте, дрожали. Милая бросала взгляды по сторонам. Я понимал: в ее мозгу роятся те же мысли, что и у меня. Со страхом не получить работу – в сердце моей возлюбленной боролась надежда.

Охранник привел нас в подсобное помещение, где перед раскрашенной зеленой краской железной дверью кучковались полтора десятка глядящих исподлобья бедно одетых людей. В основном, тюрков.

– Занимайте очередь, – сказал нам пузатый охранник. – Анфиса Васильевна принимает до семи вечера.

Охранник укатился, а мы встали в очередь за одной тюркской, либо таджикской, девушкой. На душе у меня сильнее заскребли жалобно пищащие облезлые котики. Как?.. Перед кабинетом Анфисы Васильевны – пятнадцать человек?.. Они все – кандидаты на должность работника торгового зала?.. Выиграет ли моя девочка такой большой конкурс?.. Оставалось надеяться, что в огромный зал гипермаркета и работников требуется много. И что часть людей в очереди претендует на другие вакансии: уборщиков, кассиров, мясников.

Ожидание было мучительным. Мы не рисковали отойти взять кофе из автомата или в туалет – из боязни потерять очередь. Мы могли, конечно, отходить и по одному. Но нам до ужаса не хотелось разделяться. Нам казалось: по одиночке мы вмиг ослабнем, как сдувается с шипением воздушный шарик. Надо закусить губу – и выстоять до конца.

Очередь потихоньку сокращалась. На каждого зашедшего в кабинет уходило примерно по десять минут. Вышедшего из кабинета счастливчика – или неудачника – стоящие в очереди забрасывали вопросами по-тюркски. Тот неохотно и односложно отвечал.

После двух-с-половиной-часового стояния на ногах, в кабинет – наконец – протиснулись и мы с Ширин. Это был даже не кабинет, а коморка – сплошь заставленная стеллажами, на полках которых были небрежно свалены белые рубашки, зеленые жилетки и прочие элементы костюма работников гипермаркета, да еще тяжеловесные папки с бумагами. По центру коморки – за кривоватым столом, на котором гудел ноутбук – сидела коротко подстриженная дама лет под сорок, в круглых очках и полосатом свитере. Вероятно, Анфиса Васильевна собственной персоной. На лице у женщины лежала печать усталости, а во взгляде – читалась неприкрытая брезгливость. Но лучше бы уважаемой Анфисе Васильевне было так на нас не смотреть. Вчерашний звонок Бахрома, долгая дорога до гипермаркета, почти три часа в очереди – все это наэлектризовало нас с Ширин. Нам немного осталось, чтобы вспыхнуть, как стог сена, в который ударила молния.

Не ответив на наше «здравствуйте», Анфиса Васильевна ледяным тоном поинтересовалась:

– Вы от Бахрома Исламовича – так?.. Работа, как я понимаю, для девушки?..

Мы согласно кивнули. Анфиса Васильевна сунула моей девочке листок и ручку и сказала:

– Заполняйте анкету. И послушайте меня сейчас очень внимательно. Повторять не буду.

Мы с моей милой напряглись. А Анфиса Васильевна расправила плечи, прокашлялась и заговорила с четкостью и сухостью робота:

– Первое: для того, чтобы приступить к работе – вам нужно оформить медицинскую книжку. Это вы сделаете у наших партнеров в частной клинике «Доктор Ватсон». Стоимость оформления медкнижки – тысяча червонцев. Далее: вы должны приобрести у нас рабочий костюм – жилетку, брюки, рубашку. Цена комплекта – полторы тысячи червонцев. Реквизиты, по которым платить, я вам сейчас распечатаю. И наконец: вам необходимо внести две с половиной тысячи залога…

У меня глаза сделались ромбическими и полезли на лоб. В коморке точно не собеседование проводилось, а судебный пристав начислял нам штрафы. Если моя девочка пришла, чтобы продать свои силы и время работодателю – почему мы должны что-то платить?..

– А что такое залог?.. – только и спросил я. Ситуация, похожая на несмешную комедию, никак не устаканивалась у меня в голове.

Анфиса Васильевна глянула на меня с презрением – как на дурачка, который на свадьбе любопытствует, зачем люди вообще женятся. И все-таки снизошла до объяснений:

– А как вы думаете?.. Мы ведь оказываем сотруднику немалое доверие. Он имеет дело с материальными ценностями. Получает пластиковый именной пропуск. Узнает некоторые секреты фирмы. Так что вы скажите: разве не должны мы подстраховаться на тот случай, если новоиспеченный работник вдруг исчезнет или, еще хуже, переметнется к конкурентам?.. Так-то. А с тринадцатой по счету зарплатой мы возвращаем сотруднику те две с половиной тысячи червонцев – правда не деньгами, а акциями нашей компании.

– Т.е., чтобы вернуть залог – да еще не деньгами, а акциями – нужно отпахать целый год?.. – задохнулся я.

– О, да!.. Вы хорошо понимаете русский язык!.. – саркастически ухмыльнулась Анфиса Васильевна. Она перевела взгляд на Ширин: – А вы, девушка, что молчите?.. Вроде, это вы к нам устраиваетесь, а не ваш говорливый молодой человек.

Я тоже посмотрел на любимую. И поразился ее виду. Ноздри у нее раздувались, как у разъяренной тигрицы. А глаза полыхали жарким огнем. Моя девочка была охвачена гневом!.. Я впервые видел ее такой. С трудом сдерживаясь, моя милая бросила:

– Я тоже не понимаю, зачем я должна вносить залог. И почему я должна платить за рабочую одежду. Это ведь я собираюсь гнуть спину в вашем гипермаркете – вы должны мне платить, а не наоборот.

– Ах ты, мое смуглое солнышко!.. – издевательским тоном откликнулась Анфиса Васильевна. – Какие у тебя ко мне претензии?.. Забыла, что ли: мы при капитализме живем!.. Все покупается и продается, даже девственность. И тебя удивляет, что за хорошее, надежное место с продлением визы – ты должна заплатить копеечку?..

Не буду лукавить: под напором рассуждений Анфисы Васильевны о капитализме я сломался, как тростинка. И уже готов был перечислить по реквизитам, которые укажет рекрутерша, сорок процентов своей пенсии – именно столько суммарно составляли плата за рабочее обмундирование и залог. Путь подавятся моими деньгами, зато у Ширин будет работа с официальным оформлением. («Если, конечно, это не обман» – шепнул мне внутренний голос). Но моя милая повернула события в другое русло.

– Я тебе не солнышко!.. – крикнула она, как бы швыряя слова Анфисе Васильевне в лицо. – Думаешь, раз я нерусская, ты можешь запудрить мне мозги?.. Ты только и ждешь, когда мы выложим червонцы. А тогда – выкинешь нас за ворота, как ощипанных кур. И не видать мне никакой работы. Что, я не права?.. Такая у вас с Бахромом мошенническая схема?..

Я глянул на Ширин и испугался. Она была, как ощетинившаяся рысь перед прыжком. Лицо побледнело, глаза сверкают, по алым губам змеится нервная улыбка, руки сжались в кулачки.

Я подумал: за время наших отношений моя девочка пролила целые реки слез. Вспомнил, как она, заплаканная, пришла из бистро, откуда ее выгнал босс за ссору с похотливым клиентом. А как рыдала моя милая на Лиственной улице, когда темным вечером, под снегопадом, мы будто чуда ждали сообщения от Бахрома?.. О, моя звездочка плакала так много и часто, что, наверное, исчерпала весь свой запас соленой влаги!.. Слез не осталось: вместо них из Ширин фонтаном выплеснулась ярость.

Это было неожиданностью как для меня, так и для сидящей перед нами бюрократки. Кто бы предвидел, что котенок превратится в тигра?.. Анфиса Васильевна взвилась, как ошпаренная:

– Да что ты себе позволяешь, шалава малолетняя?!. Молоко с губ сотри, азиатка вонючая!.. Ты не у себя в стране!..

– А ты, – ответила моя милая, – не напьешься нашей крови. Не будет тебе никаких денег – только с паршивой овцы шерсти клок. На – получи!..

Моя дрожащая от ненависти девочка скомкала листок своей не до конца заполненной анкеты и запустила Анфисе Васильевне прямо в лоб. Та взвыла от злобы и унижения. Решив, что дело заходит слишком далеко, я взял Ширин за руку и потянул к выходу. Моя милая и сама развернулась, чтоб уйти. Мы прошли мимо стоящих в очереди соискателей, которые смотрели на нас, как огорошенные. А из коморки летели нам в спины истошные вопли Анфисы Васильевны:

– Твари неумытые!.. Уроды!.. Вы у меня еще попляшете!.. Охрана, охрана!..

Но охранники – дежурившие на входе в торговый зал и в зоне касс – конечно, не слышали истеричных криков рекрутерши. Да если б и услышали – что с того?.. В торговом зале я и моя девочка затерялись среди сотен покупателей. Не будут же бравые ЧОП-овцы прочесывать искать нас по всем рядам только чтобы высказать нам свое возмущенное «ай-ай-ай».

Ширин была все еще взвинчена после стычки с Анфисой Васильевной. Шагала быстро – мне пришлось разогнаться, чтобы не отстать. Взгляд моей милой по-прежнему был полон лихорадочного огня, а плечи тряслись. Я смотрел на свою девочку как бы новыми глазами.

Да уж, моя любимая умела преподносить сюрпризы. Не зря говорят: в каждой девушке – должна быть загадка. До сих пор я считал Ширин уязвимой и слабой – настоящей водяной лилией на тихом озере. Да моя девочка и была такой. Но даже самый безобидный зверек показывает зубки, если долго не оставлять его в покое. Загнанный в угол котенок бросается на крысиного короля. В конце концов, это ведь моя милая вылила горячий кофе на лысину полезшего целоваться клиента бистро. Я подумал: бесплодные поиски работы, угроза депортации, пустая возня с Бахромом и – под занавес – наглость Анфисы Васильевны, требующей деньги за трудоустройство – все это достало Ширин. Оттого-то моя девочка, сбросив шкурку кроткой козочки, и пошла на столкновение с раздутой от важности рекрутершей.

Мы бесцельно бродили по супермаркету, почему-то не торопясь на выход. Наверное, прежде чем куда-то двигаться, нам надо было переварить конфликт с Анфисой Васильевной. А ведь с какими надеждами мы ехали на треклятое собеседование!.. Вожделенное продление визы манило, как детская мечта. Но неспроста по пути в гипермаркет моя милая напоминала мне снарядившуюся на бой амазонку. С Анфисой Васильевной получилась почти что драка…

Мы вырулили к оборудованной на территории торгового зала кафешке. Продавщица в белом колпаке и фартуке щипцами выхватывала для тебя с витрины пирожок, который ты мог съесть за пластиковым столиком, предварительно разогрев в микроволновке.

Я предложил Ширин перекусить. Нам не мешало отдохнуть и подкрепиться. Моя девочка заняла место за столиком, а я принес нас черный кофе (молочного не было) и сосиски в тесте. Мы сидели, жевали свою выпечку. Маленькими глоточками пили горьковатый напиток. И молчали. На лице моей милой как бы лежала тень. Любимая еще не пришла в себя после перепалки с Анфисой Васильевной. Я подумал: моя девочка выцарапала бы рекрутерше бесстыжие глаза, задержись мы в коморке еще на минуту.

В голове моей прокручивалась невеселая мысль. Вот моя милая разругалась с Анфисой Васильевной – за то, что та навострилась вытянуть с нас кровные червонцы в обмен на кукиш с маслом. Но что если рекрутерша по правде, как сама выразилась, продавала нам работу?.. Может, гастарбайтеры так и трудоустраиваются – за последний грош покупая себе место работника торгового зала, мусорщика, дворника, консьержа?.. А потом, перебиваясь на хлебе и воде, кое-как дотягивают до первой зарплаты?.. Ясно только одно: на хватающихся за любую возможность заработка несчастных иностранцах – ловкачи вроде Бахрома строят доходный бизнес.

Я промотал пленку воспоминаний назад, к нашему первому контакту с сиятельным господином Мансуровым. И с глаз у меня точно упали шоры. Я понял: все это время господин директор агентства гнал нас, как белую лабораторную крысу по лабиринту. Чтобы мы, в конце концов, оказались там, где оказались: в закутке у Анфисы Васильевны. Если бы не гневная вспышка Ширин, мы бы вывернули карманы. И от суммы, которую мы выложили бы очкастой рекрутерше, свой процент получил бы и Бахром.

Я живо вспомнил, как мы с любимой, бросив последний взгляд на крокодила и черепаху, выходили из роскошного кабинета жулика Мансурова. Оставив там деньги, мы приобрели надежду. Мы не знали, что вор Бахром поведет с нами тонкую игру, достойную доктора Менгеле от психологии. Тогда, еще не доехав до дома, мы получили от Бахрома весть. Господин Мансуров предлагал моей девочке увлекательную и неплохо оплачиваемую работу в кошачьем питомнике. Глупым окунем мы заглотили наживку – попались на крючок. Бахром и не думал устраивать мою милую работницей по уходу за кошками. Но и с крючка нас снимать не собирался, правильно рассудив, что еще может поиметь с нас выгоду.

Мансуров позвонил – и отменил нашу поездку в кошачий отель на собеседование. Но сделал это с искусством фокусника, за уши вытаскивающего зайца из цилиндра. Мы не утратили доверия к плуту. Возможно, нам трудно было смириться с мыслью, что уплаченные денежки вылетели в трубу. Так что мы – с натянутыми, как гитарные струны, нервами – стали ждать от господина Мансурова новых предложений о работе. А он – иллюзионист, изощренный психолог и великий комбинатор – сделал рискованный «ход конем», отправив нас на вымышленное интервью на забытый богом адрес. Наверное, Бахром до колик в животе хохотал, воображая, в каком отчаянии были мы с Ширин, когда на распроклятой Лиственной улице поцеловались с холодным подвесным замком.

Мансурову светили тогда два варианта развития событий. Вариант «а»: мы уже полностью остриженная овца – больше не верим подлому мошеннику и не купимся ни на какие уловки; в этом случае Бахрому остается «всего лишь» та нехилая пачка денег, которую мы выложили в офисе. Но нельзя ли с голой овцы срезать еще и кожу?.. И это – вариант «б», к которому и подводил нас тонкой игрой на наших нервах «доктор Менгеле». Измученные длительным молчанием Бахрома, потерявшие надежду подыскать для моей девочки хоть какую-то работу, мы тепленькой добычей отдадимся в холодные руки господина Мансурова, как только тот вновь объявится со словами: «У меня для вас кое-что есть». Из страха, что Бахром снова пропадет на долгие дни со связи, мы уцепимся за любое, даже самое невыгодное предложение.

Вроде бы все шло к варианту «б». Покорные, как крысы звуку волшебной дудочки, мы приехали в гипермаркет к Анфисе Васильевне. Но когда рекрутерша с рыбьими глазами стала точно шкуру с нас сдирать – с восхитительной наглостью перечисляя, сколько мы должны заплатить за «то» и за «это», – Ширин взорвалась от возмущения. Запуская смятую бумажку в бесстыжую физиономию подельницы афериста Мансурова – моя девочка как бы мстила за всех ограбленных гастарбайтеров.

Переваривая винегрет своих мыслей, я глядел на милую Она сидела с хмурым личиком, на которое точно набежали тучи, и смотрела куда-то в пространство. Напряженное молчание между нами затягивалось. А ведь нам было, о чем поговорить.

Плохо ли, хорошо ли, но история с Бахромом и Анфисой Васильевной закончена. Мы больше не будем ждать звонков от уродца Мансурова. Можно смело блокировать его телефонный номер. Но у моей красавицы так и нет работы. Январь перевалил за половину. А в феврале у нас будет не больше двух недель на то, чтобы моя девочка трудоустроилась. Четырнадцатого февраля виза уже не будет действовать.

– Поехали в полицию, – вдруг сказала моя девочка.

Я аж вскинулся от неожиданности:

– В полицию?..

– Да. В полицию, – настойчиво повторила Ширин. – Ты уплатил Бахрому почти половину своей пенсии. А разве это наперсточник нашел мне работу?.. Нет!.. Он заставил нас впустую скататься на Лиственную улицу. А потом привел к стерве Анфисе, которая охотно запустила руку к нам в карман, чтобы присвоить нашу последнюю копеечку. Нас обворовали и унизили – ты понимаешь?.. Я не могу это так оставить.

Слушая мою милую, я нервно сглатывал слюну. Меня трясло. Я забыл о том, что, когда моя девочка болела, я сам повторял, что нужно заявить на Бахрома. Но неудачное собеседование у Анфисы Васильевны сломало мою волю. Оказалось: я привык, что мы получаем от судьбы пинки и удары. И я даже не в силах поднять руки, чтобы защититься. Полиция?.. У меня ни на грамм не было веры, что жандармы нам помогут. В лучшем случае, нам просто рассмеются в лицо. А в худшем – еще и сделают виноватыми. Обвинят в клевете на честного предпринимателя Бахрома Исламовича, например. Здравый смысл и шестое чувство мне подсказывали: коррумпированная расейская полиция скорее впряжется за финансового воротилу, чем за парочку обиженных бедняков.

Мы с Ширин точно поменялись местами. Теперь не я, а моя возлюбленная горела жаждой мести. Если меня скандал с Анфисой Васильевной лишил последних остатков мужества, то в моем пушистом тюркском котенке разбудил лютую львицу. Что ж… (я еще раз сглотнул слюну). Я готов последовать за дорогой моему сердцу девушкой хоть в полицию, хоть в ад.

Мы посмотрели по умным интернет-картам в телефоне, какой полицейский участок отвечает за район, в котором расположен офис Бахрома. Я шумно выдохнул, отодвинул так и недопитый горький кофе и спросил:

– Тогда – двинемся?..

Казалось: на сей раз я говорил ходячую фразу из третьесортных боевиков и вестернов: «Давай просто сделаем это».

Ширин с готовностью поднялась. Держась за руки, мы покинули гипермаркет. Я дрожал, как осенний лист на ветру или как хвост перепуганной овцы. Моя девочка – ступала уверенно и твердо.

Снова автобус. Пассажиры были теперь не с пустыми, а с до невозможности набитыми баулами. Одна бабка чуть не переехала нас своей сумкой-тележкой, из которой высовывалась, как толстый длинный палец, палка копченой колбасы. Потом – городская поземка. Переполненный людьми, как банка шпротами, грохочущий вагон электропоезда. Поднявшись, наконец, на улицу, мы угодили в объятия мокрого тумана.

Падал мелкий снег – и таял у нас на волосах и одежде. Ногами мы месили слякоть и грязь. Только бы сырость не просочилась в ботинки!.. Оранжевыми лучистыми звездами горели на столбах фонари, бессильные развеять белесую тьму. Прохожие повыше поднимали воротники, натягивали шапки почти на самые глаза и уставлялись в смартфоны. Наверное, надеялись, что в красочном виртуальном мире, в онлайн-игре или на напичканном привлекательными девушками и представительными мужчинами сайте знакомств спасутся от бело-серого, мутного, вгоняющего в тоску зимнего дня.

Мы с моей милой обшаривали квартал в поисках таблички с государственным гербом и с номером полицейского участка. Вернее, искала только Ширин, а я следовал за любимой девушкой безгласной тенью. Мне хотелось уткнуться носом в грязный заплеванный асфальт и заплакать. Лишь сейчас я почувствовал, насколько устал за последние недели или даже месяцы.

Психиатр хохотал надо мной и моей девочкой, обнажая лошадиные зубы. Клинический психолог с глазами змеи всласть надо мною поглумился. Дальше был Бахром. Нелепая поездка на Лиственную улицу. А как моя милая тяжело болела?.. У нее был такой жар, что казалось: сгорят одеяло и простыня. Наконец, встреча с Анфисой Васильевной, обернувшаяся чуть ли не дракой между рекрутершей и Ширин. И да – моя девочка уже столько месяцев не может найти работу. А часики тикают – у визы истекает срок.

Не слишком ли много камней на наши непокрытые головы?.. Откуда психически нездоровому парню и бесправной девушке-иностранке взять силы, чтобы противостоять ударам подлой судьбы?.. Я не хочу больше бороться. Я пустой треснутый сосуд – жизненные соки из меня вылились. Я подумал о нескольких пачках снотворного, так и лежащих на нашем кухонном столе. Моя бедная Ширин, моя умница!.. Она придумала великолепный план на крайний случай.

Хорошо будет накрыться одеялом, прижать к себе свою любимую (такую тепленькую) – и уснуть. И в первые часы вечного отдыха, пока кровь в жилах еще не остыла, увидеть счастливые, сказочные сны. Бесконечно далекие от той серой убогой реальности, в которой мы варились при жизни.

Нам приснится, что мы, держась за руки, гуляем по каменистым тропинкам, слушая могучий рев горных водопадов. Куда ни кинь взгляд – синеву неба подпирают белые от снегов вершины. А склоны гор одеты темно-зеленым лесом. Мы не боимся заблудиться или наткнуться на какое-нибудь дикое и опасное животное. Мы точь-в-точь Адам и Ева до грехопадения, для которых первобытный рай – родной дом.

Еще нам приснится: море набегает на берег пенными белогривыми волнами. Мы с моей девочкой, абсолютно голые, резвимся под жарким солнцем на золотом пляже. Прямо на горячем песке занимаемся любовью. Моя милая страстно стонет подо мной, выгибая спину. Потом мы плещемся и резвимся в море, как Посейдон и Амфитрита. Покрытые водяными каплями, чуть-чуть дрожащие, выходим на берег и снова предаемся любовным утехам. Песок липнет к нашим влажным телам…

Наконец – третье видение. Самое незамысловатое, но и самое манящее. Уютно обставленная квартирка. С просторными и светлыми – не захламленными – комнатами. На подоконнике – кактус в горшке и еще какое-то растение с пунцовыми цветами. На кухне свистит, пуская пар, наполовину стеклянный электрочайник; как бы «сообщает»: вода вскипела. А в спальне, на краю постели, сидит Ширин. И на руках у моей милой щекастый, завернутый в пеленки, младенчик. Это – наш ребенок. Аппетитно причмокивая, дитятко сосет молочко из правой груди молодой мамочки. Я захожу в спальню и спрашиваю Ширин: «Дорогая, тебе налить кофе?». Моя любимая нежно улыбается и отвечает: «Хорошо. Налей. Я только покормлю дочку, тогда и сама попью».

Какое это, наверное, блаженство, какая радость – заварить кофе красавице-жене, которая поит своим молоком вашу дочурку!.. Почему я могу видеть такое только в фантазиях?.. Почему?.. Почему?.. Почему?..

– Пришли, – сказала моя красавица.

– А?.. – не понял я, только-только вынырнувший из океана образов и сумбурных размышлений.

Перед нами была решетчатая калитка с домофоном. На синей табличке красовались трехглавый орел с государственного герба и надпись выпуклыми буквами и цифрами: «Полицейский участок № 1984». Моя девочка нажала на домофоне кнопку «колокольчик».

– Да?.. – раздался из домофона недружелюбный хриплый голос.

– Мы пришли написать заявление на вора, – не без дрожи, но решительно ответила моя милая.

– Открываю!.. – произнес хриплый голос. Раздался пикающий звук, уведомляющий, что калитка разблокирована.

Пройдя за калитку, мы через несколько метров попали на КПП с турникетом. Здесь топтался хмурый автоматчик, а еще один, староватый на вид, полицай сидел за стеклом. Автоматчик был еще и с ручным металлоискателем, которым нас и просканировал. А полицейскому дедушке мы предъявили документы.

– Нерусская – да?.. – полюбопытствовал старикашка, бараном пялясь на голубой паспорт и на визу Ширин. – Западный Туркестан?.. Я, девочка, и на глобусе твою страну не найду.

– Видимо, в школе вы плохо учили географию, – резко ответила моя милая.

Я прикусил язык, пораженный дерзостью Ширин. Как моя девочка не боится ткнуть носом в грязь невежественного полисмена?.. Среднестатистический обыватель избегает вневедомственной охраны не меньше, чем мафии. Что уж говорить о том, какой страх полиция внушает «не славянам» и «не гражданам». В выпуски теленовостей иногда просачиваются сюжеты: пьяные «блюстители порядка» отобрали у парня-гастарбайтера только что полученную зарплату и сломали бедолаге обе руки; девушку иранской наружности прямо в участке насиловали двадцать полицейских…

Но старый жандарм за стеклом был изумлен смелостью моей милой не меньше, чем я. Моя девочка, как ловким приемом из айкидо, уложила полуграмотного полицая на обе лопатки. Дедку в униформе только и оставалось, что безропотно вернуть нам документы. Автоматчик недовольно хрюкнул, пропуская нас за турникет. Ширин прошла с гордо поднятой головой –точь-в-точь величественная львица. А я – рассеянный и слабый – последовал за моей милой, как увенчанный кисточкой львиный хвост.

Узкий коридор вывел нас в помещение дежурной службы. Здесь стояли стул и стол; на столе лежала ручка. А за стеклом, как в аквариуме, сидел насупленный оперативный дежурный. Для сообщения «аквариума» с внешним миром была приспособлена выдвигающаяся и задвигающаяся ячейка.

– Здравствуйте, – сказала моя девочка, подойдя к «аквариуму».

– Какой у вас вопрос?.. – не отвечая на приветствие, спросил мрачный филин-дежурный.

– Мы пришли написать заявление на афериста, – твердым голосом объяснила Ширин.

– Ой ты, господи, господи!.. – завздыхал полицейский. Он был похож на усталую мамашу, которую дочка замучила просьбами купить куклу или конфету. – Сколько вас тут жалобщиков приходит!.. Вы не представляете себе, девушка!.. Может – вы загляните к нам послезавтра?..

Губы моей милой чуть дрогнули. Но она, с прежней решимостью, сказала:

– Извините, но мы хотели бы написать заявление сейчас.

Дежурный с шумом выпустил воздух из легких – так, будто мы попросили в займы баснословную сумму денег. Толкнул в нашу сторону ячейку, в которую положил бланк для заявления. Ширин взяла бланк, села за стол, вооружилась ручкой и начала писать. Через плечо моей девочки я смотрел, как на белую бумагу ложатся ровные строки. Глаза моей любимой сверкали. Она была возбуждена и даже, как будто пьяна, как поэт, записывающий свою балладу. Ноздри у моей милой раздувались. Она напоминала еще и львицу перед смертоносным прыжком.

Ширин обстоятельно излагала историю наших взаимоотношений с Бахромом. Написала, как тот обещал нам помочь в поисках работы, и как мы уплатили деньги вперед. Как он посулил трудоустройство в кошачий питомник, но потом сказал: место, мол, занято. Бессмысленная поездка на Лиственную улицу, последующее многодневное молчание пройдохи Мансурова – обо всем моя девочка рассказывала подробно. Точно не заявление в полицию составляла, а синопсис романа о нашей бурной жизни.

Исписав лицевую сторону бланка, моя милая пустилась писать на обороте. Выходившие из-под ручки фразы были остры, тяжелы, убедительны. Казалось: Ширин пишет собственной кровью. На миг я подумал, что огненные слова, которые моя девочка вывела на бланке, растопят даже льды Антарктиды. Полисмены поверят нам, и уже сегодня возьмут Бахрома за шкирку и вытрясут из хитрой крысы наши деньги. Дело, конечно, не в червонцах, а в том, чтобы мошенник заслуженно получил по рогам.

А Ширин продолжала писать. О том, что Бахром направил нас на собеседование в гипермаркет, где вытянуть из нас последние копейки попыталась еще одна аферистка – Анфиса Васильевна. Медицинская книжка, рабочий костюм – за все это плутовка надеялась получить содержимое наших кошельков. Да еще придумала какой-то непонятный залог. Это вообще неслыханно – и ни в какие ворота не лезет. Не пахнет ли тут статьей уголовного кодекса «Вымогательство»?..

Моя милая перевела дух. Глаза ее горели. По лицу пробегала мучительная гримаса. Видимо, написание заявления – с перечнем всех наших злоключений – стоило моей разъяренной львице немалого количества загубленных нервных клеток. Я и сам едва держался. Прочтя заявление моей красавицы, я диву дался: неужели все описанные там ужасы произошли действительно с нами?.. Как же мы до сих пор не сошли с ума и не расшибли головы о стенку?..

Ширин встала, подошла к «аквариуму» и опустила заявление в ячейку. Почти не разжимая губ, сказала дежурному:

– Примите.

– Да что ж я буду делать с вами, девушка!.. – с достойной Гамлета театральной усталостью развел руками дежурный. Он потянул ячейку на себя, взял заявление и принялся читать.

Моя милая стояла и следила через стекло, как бегают по строчкам глаза дежурного.

– Ширин, Бахром.. – хмыкнул полицай. – Прямо-таки мусульманские бои без правил.

– Вы должны дать нам талон, подтверждающий, что вы приняли заявление, – жестко сказала моя девочка.

Не отвечая, полисмен поднял трубку стационарного телефона и набрал короткий номер:

– Алло. Господин капитан?.. Здесь пришли на Бахрома Исламовича жаловаться. Кто?.. Да нерусская одна, со своим, вроде бы, славянским любовником. Да, господин капитан. Слушаюсь, господин капитан.

И дежурный положил трубку.

– Так вы дадите нам талон?.. – еще жестче спросила Ширин.

– Девушка, сядьте, – столь же резко отозвался дежурный. – К вам сейчас подойдут поговорить.

– Будь по-вашему, – не сбавляя тона, сказала моя любимая. – Мы подождем. Но без талона – никуда не уйдем. Имейте в виду.

Моя милая отошла от «аквариума» и опустилась на стул. Она сидела с выпрямленной, как стрела, спиной. Холодная, гордая – точно снежная королева. Я даже не решался взять ее за руку. Меня поражало, что моя хрупкая девочка ни капельки не боится полицаев: ни старичка, проверяющего документы на КПП, ни автоматчика, ни дежурного. Надо иметь сердце тигра и волю белорусского партизана, чтобы заставить полицейских работать.

Во время «драматического» диалога между Ширин и дежурным я исполнял роль немого статиста. Я не верил, что полиция нам поможет. Дежурный напомнил: для органов правопорядка Ширин «нерусская», «басурманка». А я?.. Я любовник «басурманки». Как будто в этом есть что-то плохое!.. И кстати: у нас с моей милой – на лбах, что ли, написано, что мы спим вместе?..

Караулить у моря погоду нам пришлось долго. Моя девочка сидела неподвижно, с непроницаемым лицом. Ее боевой пыл не погас. По всему видно было: она во что бы то ни стало дождется, когда, как обещал дежурный, к нам «выйдут поговорить». И тогда-то уж выплеснет на собеседника неразбавленную правду-матку. И про Бахрома Исламовича, и про Анфису Васильевну. Если бы честные слова были искрами, моя милая давно бы сожгла дотла всех наших обидчиков.

Опираясь на клюку, приковыляла бабка в клетчатом платочке. Скрипучим голосом, в котором слышались слезы, начала жаловаться дежурному: мол, за мной, милок, следят инопланетяне. В телевизор и холодильник зеленые человечки встроили камеры. Полицай еле отвязался от сдвинувшейся на почве уфологии старухи. Рекомендовал набраться терпения. Подождите до завтра, бабуся: к вам приедут специалисты по внеземным цивилизациям и демонтируют все камеры гуманоидов.

– Ай, спасибо, ясный соколик мой. Ай, спасибо!.. – старушенция так и расплылась в благодарностях дежурному, который обманул ее и глазом не моргнул. – Я как-нибудь к вам наведаюсь, занесу вам пирожков да жареных рисовых колобков на все отделение. Ух, родненькие вы мои!..

Не успела растечься по линолеуму пола грязная вода с подошв обуви бабки, как в помещение влетела нелепым попугаем ярко разукрашенная девица, на ходу смахивающая слезы. Волосы – вишневого цвета. Губы – под несколькими слоями зеленой помады. На плече болтается розовая сумочка. Барышня затормозила перед «аквариумом», постучала длинным накладным ногтем по стеклу и, с придыханием, спросила дежурного:

– Это у вас… У вас можно написать заявление о пропаже?..

Тут девица не выдержала и полила из глаз слезы в два ручья. Всхлипывая и, как рыба, глотая воздух, восклицала:

– Тутси!.. Ах, мой бедный маленький Тутси!.. А я его даже не покормила с утра… Где-то он бегает теперь, мокрый и голодненький?.. А вдруг его загрызли большие уличные собаки?.. Или поймали и съели бомжи?.. И-и-и!.. Тутси, Тутси!.. Я этого не переживу.

Из причитаний барышни мы скоро поняли, что Тутси – это самец маленькой карманной болонки. Хозяйка горячо любила питомца. Иногда даже ела с ним из одной тарелки. Вчера выгуливала своего песика в парке, а собачонок оборвал поводок и убежал.

– Вот, девушка. Берите бланк и пишите заявление, – хрипло сказал дежурный, выдвигая ячейку с листком бланка. – Найдем вашу собачку.

Но непонятливая барышня скомкала листок и высморкалась туда, как в салфетку. Снова постучав по стеклу, стала громко требовать, чтобы целую роту «нижних чинов» отправили прочесывать парк, в котором потерялся Тутси. И пусть описание песика разошлют по всем постам и участкам. (Хотя, казалось бы: что там описывать?.. Белая болонка – она и есть белая болонка). Новый бланк – переданный через ячейку дежурным, девица промочила слезами. И только на третьем листке накарябала заявление. Барышня еще долго вертелась волчком и рыдала, как плакальщица на похоронах, пока – наконец – не ушла с талоном о принятии заявления в руке. Вой и вздохи хозяйки Тутси заглохли где-то в коридоре.

Я совсем скис. Мне думалось: вся планета смеется надо мною и Ширин. Колченогая бабка в клетчатом платке, расфуфыренная мадмуазель, потерявшая Тутси – и правда, что ли, нуждаются в помощи полиции?.. Серьезно?.. Да уж, воистину: если у тебя все тип-топ, ты сам начинаешь изобретать себе проблемы. И что самое горькое (или смешное?): полисмены в самом деле плотно займутся поисками Тутси. И только для нас – по-настоящему униженных и ограбленных – у гордых полицаев не найдется времени. По всему видать: работа полиции – поддерживать покой нарастившего сало «среднего класса», а не бороться со злом. Для «блюстителя порядка» важнее извлечь горошину из-под семи перин сытого обывателя, чем спасти жизнь какого-нибудь нерусского гастарбайтера.

Мы торчали в участке уже дольше часа. К нам никто так и не подходил и не звал нас. Моя милая нервно дернулась. Кажется, она собиралась, как яблоню, потрясти дежурного. Но тут-то перед нами и нарисовался тучный важный полицейский. Ни дать, ни взять бегемот, втиснутый в офицерскую униформу.

Зеленые штаны с красными лампасами. Фуражка – такая широкая, что вертолет посадишь. Тяжелые золотые погоны. Маленькие очочки, под стать заплывшим жиром кабаньим глазкам. «Бегемот» прокашлялся и почти приветливо обратился к нам:

– Здравья желаю!.. Это вы не поладили с Бахромом Исламовичем?.. Мне дежурный передал по телефону. Я капитан полиции Арсений Петрович. Пройдемте-ка в мой кабинет и все обсудим.

– Наконец-то вы пришли, – едва шевельнула лепестками губ моя милая.

Мы двинулись за капитаном. Лестница, на которой Арсений Петрович пыхтел и отдувался под грузом собственного живота, привела на второй этаж. И вот мы уже в кабинете, за резной красной дверью. На стенах – портреты президента и министра внутренних дел; гербы, вымпелы и почетные грамоты вперемежку с фотороботами разыскиваемых преступников. Окна прикрыты желтыми шторами. На столе – гудит, как трактор, включенный компьютер, кипами навалены бумаги и пухлые папки, да еще вписались кое-как чашка с густым чаем и вазочка с круглыми шоколадными конфетами.

– Ух-х-х!.. – бравый капитан с нескрываемым удовольствием приземлил пятую точку на мягкое кожаное кресло. Подъем по лестничным ступеням явно утомил господина полицейского, как альпиниста – покорение Эвереста.

Арсений Петрович отхлебнул из чашки, сунул в рот сразу две конфеты. А нам кивнул на стулья: садитесь, ребятки.

– Ну-с, дорогие мои, – дожевывая конфеты, приступил к делу толстый капитан. – Рассказывайте. Что у вас там не срослось с товарищем Мансуровым?.. Я так понимаю, что девушка, – Арсений Петрович показал глазами на Ширин, – через агентство Бахрома Исламовича пыталась найти работу?..

– Да, да, – заволновалась моя милая. – Он нас обманул…

– Давайте обо всем по порядку, – сказал капитан. Он шумно, как теленок, глотнул чаю и погладил себя по животу. Даже крякнул от удовольствия. – Выкладывайте начистоту.

Моя девочка заговорила, стараясь передать то же самое, что логично и последовательно изложила в заявлении. Но куда девалась ее железная выдержка!.. Моя звездочка не была больше ни каменной, ни холодной. Лицо ее пылало, глаза бегали. Хрупкие плечи – вздрагивали, руки – тряслись. Не закончив одну фразу, она переходила к другой и все чаще сбивалась. Иногда замолкала – и жадно вдыхала воздух, как поднявшийся из морской пучины водолаз. Если Ширин и была сейчас похожа на львицу, то на раненую – которая уже не в силах подняться с примятой травы, и только рыком не подпускает к себе гадко хохочущих гиен.

Капитан-«бегемот» слушал не особенно внимательно. Он метал в рот конфеты – по две-три или даже четыре штуки за раз. Чавкал и хрюкал. А душистый чай вылил до последней капли в свою бычью глотку. Время от времени кивал моей милой: мол, говори-говори, девочка – мои уши раскрыты.

Моя любимая нервничала. Ерзала на стуле. Запиналась. Краснела. Тем не менее, она довольно связно передала нашу эпопею. Я опять исполнял роль безгласного статиста. Когда моя девочка шумно выдохнула и замолчала, Арсений Петрович вытер рот, побарабанил пальцами по столу и многозначительно процедил:

– Так-так-так…

Капитан бросил полный сожаления взгляд на вазочку, в которой осталась всего одна конфета, и с лисьей вкрадчивостью уточнил:

– Значит, если я вас правильно понял, Бахром Исламович предложил вам работу в гипермаркете?.. И вы туда даже съездили на интервью?.. Так что – вам в итоге не понравилась вакансия?..

Моя милая вспыхнула:

– Вы меня не слушали!.. На так называемом «собеседовании» в гипермаркете – рекрутерша Анфиса Васильевна стала вымогать у нас деньги. Столько-то червонцев за медицинскую книжку, столько-то – за униформу. Да еще какой-то непонятный бешеный залог!..

Ширин уже всю трясло. Перипетии сегодняшнего дня довели ее до белого каленья. Мне казалось: она сейчас расплачется. И слезы у нее в глазах закипят от пожирающего ее внутреннего огня. Чтобы хоть как-то поддержать любимую – я тоже подал голос:

– Мы заплатили гражданину Мансурову за «помощь» в поиске работы. Но только ваш Бахром Исламович ничем нам не помог. И я точно так же не понимаю: о каком залоге может идти речь?.. Моя жена пришла в гипермаркет на работу устраиваться, а не брать во временное пользование квартиру или авто. Я думаю: Бахром Исламович с Анфисой Васильевной – на пару морочат нам головы.

Я сказал так – и прикусил язык от собственной дерзости. Как нелегко говорить правду!.. Золотые погоны, зеленый мундир и слоновья туша Арсения Петровича подавляли меня. Собственные слова казались мне писком мышонка. Социофоб, я всегда боялся людей. И тем паче – людей в форме. Люди в форме сотворят с тобою все, что захотят – и это будет «по закону».

А пузатый капитан съел последнюю конфету, обсосал вымазанный в шоколаде палец и засмеялся тихим-тихим, почти детским, смехом, который так плохо сочетался с габаритами полицая.

С прежней вкрадчивостью Арсений Петрович сказал:

– Теперь вы меня послушайте, ребятки. Я знаю Бахрома Исламовича. Поверьте: это честный предприниматель, аккуратно платящий налоги. С самого открытия компании «Мансуров и партнеры» – активно сотрудничает с нами, то бишь с полицией. Помогает выявлять нарушителей миграционного режима. Недавно – по наводке Бахрома Исламовича – мы накрыли целый подвал, где нелегалы кишели, как крысы. Вы уж простите меня за такое сравнение. Кхм!..

Толстый капитан сделал короткую паузу – видимо, чтобы отследить нашу реакцию. Моя милая и я сидели с широко распахнутыми глазами и только учащенно дышали. Казалось: своей речью Арсений Петрович обволок нас, как колдовским туманом, в котором мы потеряли самих себя. Разочарованно заглянув в чашку, где не было больше чаю, капитан продолжил:

– А законопослушным мигрантам господин Мансуров за не такую уж и большую мзду подыскивает достойную официальную работу. Я еще не слышал, чтобы он кого-нибудь облапошил. В вашем случае не выгорело с кошачьим питомником и с местом секретаря в офисе на Лиственной улице. Ну так поиск работы – это не пускание мыльных пузырей, а нелегкое и ответственное дело. Нужно перебрать, как картошку, немало вакансий, прежде чем найдешь подходящую. Но Бахром Исламович таки подыскал для вас: сразу после оформления медицинской книжки вы, девушка, могли бы приступить к обязанностям работницы торгового зала в гипермаркете…

Усталая, ссутулившаяся моя девочка распрямила спину и сверкнула глазами. Перебила капитана:

– А по-моему, в гипермаркете меня не на работу хотели взять – а содрать с нас побольше денег, как мех с горностая!..

Арсений Петрович нацепил на лицо снисходительную улыбку и сказал:

– Ах, девушка!.. Вы совершили большую глупость. Вместо того, чтобы получить медкнижку, надеть жилет и начать трудиться – вы вбили себе в голову, что госпожа рекрутерша вам лжет. Не будь вы такой мнительной, уже зарабатывали себе на хлеб с маслом. Я на Библии готов поклясться: менеджер по персоналу не хотела вас надуть – вы же не воздушный шарик. Вас испугал залог?.. Но брать с нового сотрудника залог – это нормальная европейская практика; тем более, что мы говорим о принятии на работу мигранта. Я понимаю: вы-то девушка порядочная. Но как работодателю застраховаться от неадекватов, лентяев и воров?.. Возьмешь на работу такого Азима – а тот через три дня как в воду канет. Только зря на него пропуск оформляли. Понимаете?.. Хорошо еще, если засранец (простите мой французский!..) ничего не украдет… Нет, так дела не делаются. Для нормального социального партнерства нанимателю рабочей силы требуются хотя бы какие-то гарантии. Все равно – с тринадцатой зарплатой, когда вы зарекомендуете себя исполнительной надежной работницей – сумму залога вам вернут.

Моя девочка метнула в капитана презрительный огненный взгляд, от которого тот сгорел бы, если бы таил в душе хоть росток совести. Кажется, в моей милой снова проснулась воинственная амазонка, готовая постоять за свои попранные права.

– Социальное партнерство?.. – колюче рассмеялась Ширин. – Вы не находите, что оно какое-то… одностороннее?.. Работодателю, видите ли, нужны гарантии!.. Послушайте: я пришла продать свои трудовые руки – а с меня еще требуют за это деньги. Не слишком ли жирно?.. Вы говорите про гарантии?.. А мне кто даст гарантию, что меня не выбросят на улицу – едва я внесу залог и заплачу за дурацкий застиранный рабочий костюм?..

Не отклеивая с круглой физиономии улыбочку, Арсений Петрович развел руками:

– Ну что поделать. Если вам нужна работа, вы рискнете своими деньгами. Я вам по-отечески скажу: жизнь – это лотерея. А еще – открою секрет – у нас рыночная экономика. Посмотрите правде в глаза: вы не славянка, не гражданка; да и университетского диплома, как я понимаю, у вас нет. Одним словом: на ярмарке вакансий – вы не очень-то конкурентноспособный соискатель. Чего тогда удивляться, что вам предлагают купить работу?.. Это вам еще навстречу пошли.

– Все дело в том, что у нас капитализм – да?.. – язвительно спросила моя девочка. – Вы рассуждаете точь-в-точь, как эта самая Анфиса Васильевна.

Капитан-«гиппопотам» только пожал широкими плечищами.

На сей раз запала моей амазонке хватило ненадолго. Она сникла, как цветок под тяжелым градом. Что уж говорить обо мне!.. Я хотел бы поддержать любимую – возразить что-нибудь толстому полицейскому начальнику. Но чувствовал себя выпотрошенной рыбой, которую уже повесили вялиться.

– Я так поняла: вы не примите от меня заявление на Мансурова?.. – устало спросила моя звездочка у Арсения Петровича.

Тот ответил, сладко зевнув:

– Подать заявление в полицию – это ваше право. И мы, конечно, проведем по заявлению тщательную проверку. Но…

«На торжество справедливости можете не рассчитывать», – мысленно закончил я фразу за бравого капитана.

Он сам сказал, что «сотрудничает» с Бахромом. Не удивлюсь, если это сотрудничество выливается в совместное распитие коньяка и ликера, заедаемых бутербродами с семгой, и в походы в сауну со шлюхами. Арсений Петрович и Бахром прочтут наше заявление только затем, чтобы до колик в животе над нами потешиться. Да почувствовать себя олимпийскими богами, до которых не дотягиваются руки простых смертных.

Не солоно хлебавши, мы вышли из кабинета Арсения Петровича. На первом этаже дежурный без вопросов принял от нас заявление и выдал нам талон: похоже, капитан-«бегемот» успел дать дежурному отмашку по телефону. Ширин повертела талон в руках, сложила вдвое и спрятала. С сожалением вздохнула. Ради этого нелепого талона, подтверждающего подачу заявления, мы и торчали бог знает сколько времени в полицейском участке. Невыносимо было сознавать, что это было зря. Получилось так: дьяволу мы пожаловались на Вельзевула. Наше заявление останется пылиться в архивах – и только. Возможно, его заляпает шоколадом Арсений Петрович, когда достанет нашу жалобу, чтобы посмеяться за чаем с конфетами.

Мы вышли из участка на улицу. Тумана не было. Холодное вечернее небо казалось куполом, вырезанным из замерших чернил. Сквозь непрозрачный воздух белели сугробы. Морозец не мог остудить наши горячие головы, шедшие кругом после разговора с капитаном. Моя девочка нетвердо ступала. Чуть не споткнувшись, облокотилась о мою руку. Милая была усталой и напряженной одновременно.

– Бред, – сказала она. – Это цирк шапито, а не полиция. А я ведь понимала: расейские жандармы нам не помогут. Не знаю, зачем я заставила нас проверять это на практике. Тут как с ребенком, которому двести раз говорили: «Не вздумай на холоде облизывать металлическую дверную ручку». А непослушное любопытное дитятко – все равно попробовало. И приклеилось языком.

Ширин нервно покусывала губы и острым взглядом смотрела прямо перед собой. Она снова начинала напоминать снежную королеву. Бесполезный визит в полицию не сломил мою девочку до конца.

О, мне было бы легче, если бы моя милая заплакала!.. Даже – забилась бы в истерике, как тогда, на Лиственной улице. Я бы обнял любимую за хрупкие плечи, приласкал бы и солгал, что все у нас будет хорошо. Мы бы приехали домой и легли в постель. Жаркие объятия рассеяли бы хмурь в наших сердцах. Мы хорошенько поспали бы – а с завтрашнего дня начали новую жизнь.

Ширин с утроенной энергией взялась бы за поиски работы. Я верил: до окончания действия визы найдется какое-нибудь, пусть и самое скромное, место. Хотя бы поливальщицы цветов – с сущими копейками в качестве зарплаты. Лишь бы продлили визу. А про мошенника Бахрома мы постарались бы забыть. Пусть деньги, которые он у нас своровал, превратятся в яичный желток, который чертов плут размажет себе по голове. А хрюкающему Арсению Петровичу пожелаем насмерть подавиться шоколадной конфетой…

Но моя девочка не плакала. Она опиралась на меня – слабая, но гордая; не выпустившая меча из дрожащих рук воительница. После болезни моя милая изменилась: научилась не прощать обидчиков. Мне вспомнилось прочитанное когда-то в мифологическом словаре: древнеегипетская богиня любви и радости Хатхор – когда надо было покарать грешников – превращалась в могучую и кровожадную львицу Сохмет. С Ширин случилась какая-то подобная метаморфоза.

– Бред. Бред, – как во сне повторила моя любимая. – Но мы еще поговорим со всеми этими гнилыми господами, начиная с Бахрома. Мы не остановимся.

Я с затаенным страхом смотрел на милую. Помнит ли она, что до середины февраля – когда «сгорит» виза – осталось меньше месяца?.. Не переключились ли мысли Ширин с поиска работы на месть обидчикам: Бахрому, Анфисе Васильевне, «бегемоту»?.. Мол, умрем, но прежде поквитаемся со всеми, кто нас пинал и унижал. Я не знал, насколько далеко моя девочка зашла в своих отчаянных думках. Не хочет ли она облить бензином и поджечь офис «Мансурова и партнеров»?.. Или всего лишь подать на мошенника в суд?.. Я знал одно: что бы моя милая ни придумала – я последую за ней, как душа за ангелом. Потому что я люблю свою милую.

Мы так и торчали под темно-ледяным небом, на студеном ветру. Я предложил вызвать такси и ехать домой. С нашими-то нервами, изорванными неудачным собеседованием в гипермаркете и бесполезным визитом в полицию, совсем не улыбалось спускаться в толкучку городской подземки.

– Давай. Вызовем такси, – согласилась Ширин.

Через несколько минут мы уже мчались в авто – по мегаполису, который постепенно засасывала черная зимняя ночь. Когда мы переступили порог квартиры, я вдруг почувствовал, что дико устал за сегодняшний бесконечный день. Точно бесы запрягали меня в колесницу или молотили на мне горох. Стычка моей девочки с Анфисой Васильевной, витиеватые речи Арсения Петровича будто пробили у меня в сердце дыру, из которой, капля за каплей, вытекала моя жизненная энергия. Больше всего мне хотелось сейчас, чтобы мы выпили чаю с бутербродами, легли в постель, по-быстрому занялись любовью и заснули, заснули. До двенадцати часов следующего дня.

Но у моей милой были совсем другие настроения. После легкого перекуса она включила ноутбук и открыла текстовый редактор. С глазами, вновь наполнившимися лихорадочным блеском, она сообщила:

– Я напишу на Бахрома заявление в прокуратуру. И направлю иск в суд. Должна же найтись на шелудивую псину управа.

Раненая истерзанная львица все еще рвалась в бой. Она будто отгоняла рыком гиен, которые ждут: «Львица умрет – и мы полакомимся ее мясом».

Через плечо любимой я смотрел, как рождаются на белом экране черные буквы. Сначала я надеялся: моя девочка засела за компьютер ненадолго, и скоро мы пойдем отдыхать. Но текст разрастался – как огонь, в который щедро подкладывают сухие ветки. Громко долбя по клавишам, закусив губу, Ширин в микроскопических подробностях излагала историю наших взаимоотношений с Бахромом.

Казалось: моя милая выжигала слова каленым железом. Она точно не заявление в прокуратуру набирала, а нашу совместную исповедь. Это был крик о помощи, летящий из придорожной канавы – обращенный к затянутым в деловые, с иголочки, костюмы дяденькам и тетенькам. К тем самые, которые – вроде бы!.. – должны с мечом и щитом стоять на страже справедливости. Этот крик заставил бы плакать слонов и носорогов в африканской саванне. Но я не верил, что он хоть слегка царапнет сердца наряженных в пиджаки чинуш. Бюрократы только посмеются над нами, несчастными бедняками, когда элитным кофе будут запивать тортики на очередном корпоративе. А может быть, не удостоят нас даже смеха.

Когда Ширин болела, я сам был воспламенен жаждой мести. В перерывах между чтением «Шахнаме» и «Туранских народных сказок» я убеждал мою девочку пожаловаться на Бахрома в полицию. Но сегодня у меня упали с глаз шоры: я увидел, что мы уперлись в глухой тупик. Ни полиция, ни вообще государство нам не помогут. Так уж устроена система. Она похожа не деспотического вредного божка, который осыпает милостями только своих верных, приносящих ему обильные жертвы, жрецов. Анфиса Васильевна, Бахром – такие люди могут рассчитывать на поддержку от государства. Давно известно: в царстве либеральной демократии все граждане равны, но некоторые более равны, чем остальные. Нам, стоящим внизу иерархической пирамиды, надо радоваться и тому, что у нас пока не отняли право дышать.

Я бы теперь посоветовал моей милой забыть про Бахрома и прочих обидчиков. Успокоиться на том, что чертов господин Мансуров обобрал нас меньше, чем могла бы обобрать Анфиса Васильевна. Гнев сжигает нас изнутри. Но надо затушить этот костер – и жить дальше. Сосредоточиться на поиске работы. Может быть, нам повезет, как рыбаку, у которого несколько часов не клевало, а потом – раз!.. – и попался на крючок гигантский сом.

И еще я хотел сказать моей девочке: самоубийство, намеченное нами на середину февраля – это плохая идея. И не потому, что суицид запрещают какие-то там религиозные заповеди. А потому, что, как сказал один турецкий поэт: «Самое лучшее, самое верное – жизнь». Даже червяк, торчащий из клюва птицы, для которой этот червяк – обед, и тот извивается из последних сил, в судорожной попытке вырваться. Если без спасательного жилета тонешь в море – все равно греби обеими руками, хоть и не умеешь плавать.

Предположим самое худшее: работа для Ширин так и не найдется – а срок действия визы закончится. Мы и тогда не должны умирать. Нет!.. Живут же в Расее, еще и умудряясь зарабатывать какие-никакие копейки, тысячи нелегалов. Моя милая сделается затворницей в моей квартире. Уж отсюда-то миграционная полиция мою девочку не выцепит. Да и по дороге в супермаркет, который от нас в двух шагах, тоже вряд ли нарвешься на жандармов.

Такие мысли вращались в моем разгоряченном мозгу и просились на язык. Но я ничего не решался сказать своей красавице. Ее трясло. Она была такая возбужденная, с огнем в глазах. Любое мое слово стало бы только топливом для гудящего внутри Ширин пожара.

День выдался донельзя тяжкий: конфликт с Анфисой Васильевной, нервное ожидание в полицейском участке, разговор с толстым капитаном… Так что сейчас я разве что не валился с ног от усталости, а голова моя раскалывалась, как скорлупа яйца, по которому стучат чайной ложкой. Но одновременно я весь был в напряжении, на взводе. Все чувства ненормально обострились. Я был точно волк, которого преследуют собаки. Силы давно должны были бы израсходоваться, до последней капли. А ты бежишь и бежишь – только лапы мелькают.

В похожем «смешенном» состоянии была, я видел, и моя девочка. С какими бы упорством и яростью она ни набирала текст, а утомление явно давало о себе знать. Пальчики моей милой то и дело попадали не на те клавиши. Ширин злилась. Выпрямляла спину. Терла воспаленные глаза. И, закусив нижнюю губу, снова принималась долбить по клавиатуре.

За письмом прокурору моя милая просидела полтора часа. Но после и без того трудного дня – эти девяносто минут казались растянутыми на девяносто лет. Оторвавшись от ноутбука, моя девочка попросила кофе. Я сходил на кухню, поставил кипятиться чайник и скоро вернулся с двумя чашками горячего напитка. Ширин с благодарностью мне кивнула. Маленькими глоточками пила она свой молочный кофе. А отодвинув пустую чашку – сказала:

– Хорошо. Теперь напишем иск в суд.

Я осмелился возразить: не разумнее ли нам сейчас глотнуть успокаивающего чаю с мятой и ромашкой и лечь спать – а написание иска в суд отложить до завтра?.. У нас головы трещат по швам, глаза красные, как у вампиров – настолько мы измотаны. Но лучше бы я ничего не говорил – потому что моя девочка взвилась, как от укуса шершня. С ее губ слетел почти что крик:

– Нет!.. Нет!.. Нет!.. Я не могу давить простыню и подушку, пока дело не сделано!.. Нас обманули, над нами надругались – ты понимаешь?.. Сначала Бахром, потом Анфиса стерва-Васильевна, под конец – этот толстопузый капитан… Все они пинали нас, как мяч. Я этого так не оставлю!..

Ширин задыхалась от гнева. Она спрашивала меня – понимаю ли я?.. О, я все прекрасно и чувствовал, и понимал. У меня и у самого было отвратительное ощущение, что Бахром, Анфиса Васильевна и капитан Арсений Петрович тяжелыми сапогами втоптали нас в жидкую зловонную грязь. Но, в отличие от моей милой, я в упор не верил, что прокурор или судья нам помогут. Как скрижаль с небес, на меня упало откровение: судьи, прокуроры – такие же, что и Арсений Петрович, вертящиеся шестеренки адской машины. Просто жирный, налегающий на сладкое капитан – шестеренка поменьше. Бессмысленно искать защиты у государства. Мы только глубже увязнем в липкой жиже.

Но я бессилен был поделиться всеми этими мыслями с моей девочкой. Ей сейчас двигала львиная ярость. Лев в зоопарке с неистовством грызет автомобильную шину – воображая, что расправляется с врагом.

Составление иска в суд должно было занять меньше времени, чем отняло написание письма в прокуратуру. Надо было только поменять «шапку» текста и добавить исковые требования. Но у Ширин что-то застопорилось. То она в «шапке» неправильно указывала индекс суда. То исправляла криво сформулированные исковые требования. Моя милая злилась, тяжело вздыхала и все чаще попадала пальцами не на те клавиши. Мучительная гримаса пробегала по лицу моей девочки, а губу моя красавица закусывала чуть ли не до крови.

Это было похоже на возню тигрицы с дикобразом. Полосатая хищница подтолкнула лапой свернувшегося клубком зверька – и почувствовала легкий укол иглой. Глухо и сердито рыкнув, ударила по живому клубку сильнее – и получила еще более сильные уколы. Природа не зря наделила дикобраза защитой в виде длинных игл. За каждый свой удар тигрица расплачивается болью в лапе. Чем закончится эта игра?.. Для тигрицы здесь не может быть счастливого финала. С торчащей из лапы иглой, хищница просто уковыляет прочь. А если б ей и удалось перевернуть дикобраза на спину – какой в этом прок?.. Крохотная животинка не сгодится тигрице хотя бы и на маленький перекус между полдником и обедом.

Вот и Ширин подобна молодой неопытной тигрице, бьющий дикобраза то одной, то другой лапой. Мою девочку уже явно подкашивала усталость. Милая, время от времени, закрывала на минутку покрасневшие глаза и терла виски. Чем усерднее моя девочка строчила иск, тем глубже увязала в этой достойной Сизифа работе. Несколько раз просила у меня кофе. (А я радовался, что могу хоть что сделать для любимой). Большими глоткам опустошив кружку, вновь как бы бросалась в атаку, отбивая барабанную дробь на клавиатуре.

Зачем?.. Для чего такое упорство?.. Жестковатое мясцо дикобраза – не стоит игл, вонзившихся в лапу тигрицы. Самое крупное, чего мы можем добиться: Бахром по суду вернет нам уплаченные за «услуги» деньги. Но для господина Мансурова – это сущие копейки. Цена одного бокала вина, выпиваемого проклятым аферистом за ужином в ресторане. Разве такое назовешь победой?..

Никто не возместит нам времени, похищенного у нас Бахромом. Не попросит прощения за тягостный вечер, в который мы месили ногами снег на Лиственной улице. А хоть бы и сам сеньор президент прислал нам цветную открытку с горячими соболезнованиями – что толку?.. Все равно – мы останемся обиженной и уязвимой парой бедняков. Не соболезнования президента нужны Ширин, а работа. Чертова официальная работа, через которую можно будет продлить визу.

Тут бурный поток моих мыслей возвращался к запланированному нами на середину февраля суициду, от которого я надеялся отговорить мою милую. Но меня душила такая тоска, глыбой наваливалась такая усталость, что мне начинало казаться: наш план – не такой уж и неправильный. Как это, наверное, чудесно: лечь в теплую постель с любимой в обнимку – и на веки вечные сладко заснуть.

Против того, чтобы мы были вместе – весь мир. Начиная с моего участкового врача и тощего клинического психолога, жестоко травивших меня за то, что я сплю с «азиаткой» – и заканчивая государством в целом, безликим чудовищем, которое никогда не позволит нам официально подтвердить наш брак и принуждает исполнять драконовские миграционные законы. Не лучше ли сбежать от такой жизни, наносящей нам удар за ударом?.. Просто исчезнуть – как легкий дымок, перемешаться с атмосферой?..

– Готово, – коротко обронила Ширин. Ее слово прозвучало громче, чем звук упавшей капли в полной тишине.

Не поняв, о чем речь, я – настороженный и взъерошенный – уставил на милую слезящиеся глаза.

– Я закончила иск, – пояснила моя девочка.

Дело оставалось за малым: через формы на сайтах отправить жалобу в прокуратуру, а иск – в суд. Через пару минут мы были «в шоколаде»: тексты, над которыми так долго корпела Ширин, «улетели» по назначению, а нам оба сайта выдали входящие номера наших обращений.

Вот и все. Ничего больше мы не можем предпринять, чтобы заставить государство заняться нашими проблемами. Захотят ли прокурор и секретарь суда пошевельнуться, вникнуть в нашу писанину?.. Вопрос риторический.

Мы с Ширин немного посидели в молчании, прислушиваясь к тому, как гудит не выключенный пока что ноутбук. Я заглянул милой в лицо – осунувшееся и, как будто, посеревшее. Я не увидел на нем ни напряжения, ни злости – одну только беспредельную усталость. Взгляд широко распахнутых агатовых глаз моей девочки был, скорее… удивленный. Она точно спрашивала: мы написали в прокуратуру и суд – а что теперь?.. Но я – разве я знал, что ответить любимой?..

– Еще кофе?.. – только чтобы молчание не затягивалось, спросил я.

– Давай, – пожала плечами Ширин.

Я прошел на кухню – и наполнил водой пузатый стеклянный электрочайник. Эти две чашки кофе я готовил с особыми любовью и вниманием. Так, наверное, алхимики колдовали над эликсиром вечной молодости. Побольше белого, как снег, сахару, побольше коричневого кофейного порошка; да на треть чашки – жирного молока. И как секретный ингредиент – частичка моей души. Я не самый идеальный мужчина – и это еще мягко сказано. Я не могу прописать мою девочку в «своей» же квартире. Не в силах оградить мою милую от аферистов – вроде Бахрома; от опасного любопытства полиции или от косых взглядов пропитанных национализмом обывателей. Я вообще ни на что не способен – тряпка и рохля. Но уж ароматным бодрящим кофе я мою любимую напою.

Я принес чашки в спальню, где сидела у ноутбука Ширин. Моя милая благодарно кивнула. Она пила теперь не так, как за составлением письма в прокуратуру или иска в суд – а маленькими-маленькими неторопливыми глоточками, время от времени отставляя от себя чашку. Моя девочка больше не напоминала ни тигрицу, ни львицу. На нежном личике моей тюрчанки были растерянность и усталость: красивые брови – чуть приподняты, а губы-лепестки слегка приоткрыты. Пока Ширин горела огнем, как лютая Сохмет, я не смел к моей милой подступиться, сказать лишнее слово. Но сейчас моя милая снова стала беззащитной, хрупкой и слабой. Так что я не удержался – и бережно прижал ее к себе.

Ширин спрятала лицо у меня на груди. Я уловил сначала учащенное дыхание возлюбленной, а потом и всхлипывания. Львица – сильная и гордая – превратилась обратно в котенка, которого я хотел спрятать от всего враждебного мира. Моя девочка плакала. И от ее горючих слез намокала моя рубашка. А я гладил и целовал струящиеся темным потоком волнистые волосы милой и нежно шептал:

– Ты ничего не бойся. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо.

– На самом деле ни прокуратура, ни суд за нас не заступятся?.. – пролепетала Ширин. – Государство работает только на влиятельных и богатых?.. К больному парню и нерусской девушке полномочные бюрократы отнесутся, как к пыли?..

И рыдания еще сильнее душили мою девочку.

– Не думай об этом. Не надо, – ласково сказал я. – Какое нам дело до государства?.. Мы сами хозяева своей судьбы.

Сейчас я верил в то, что говорил. О, мы не мышь в ловушке, которая захлопнулась, и не муха – пойманная на липкую бумагу. Тем и отличается человек, что в любой ситуации он способен сделать выбор и даже смерть принять с достоинством. В оставшиеся до середины февраля недели мы все силы отдадим поиску работы для Ширин. Возможно, случится маленькое чудо: как счастливый лотерейный билет, моей девочке выпадет рабочее место с официальным оформлением.

А если нет?..

Что ж – у нас есть и план «б». Мы не дадим монстру-государству над нами поизмываться. Миграционная полиция не посадит мою милую на поезд под звериные вопли пикетирующих у вокзала ультраправых отморозков: «Чемодан – ишак – кишлак». Не депортирует в Западный Туркестан, в лапы заплывшего жиром ишана с влажными крохотными глазками.

Не бывать такому!.. Мы просто примем по пачке волшебных пилюлек – и унесемся туда, где нас не достанут никакие обидчики. Мы сбросим тела, как старую одежду – а наши души рассеются в мировом пространстве.

За сегодняшний день мы с Ширин намучились, как за десять лет каторги. Ссора с рекрутершей в гипермаркете, бесплодный поход в полицию за защитой своих попранных прав, написание писем в суд и прокуратуру… Казалось: из нас выдавлены литры жизненных соков, как прессом из апельсинов.

Да и в течение месяцев, прошедших с нашего первого поцелуя – разве было хоть капельку лучше?.. Мы ничего не хотели – ни кругленького счета в банке, ни дачу, ни авто, ни еще одной квартиры. А только любить друг друга. Сладкой парочкой «добрых дикарей» быть счастливыми в своем райском шалаше. Но жестокая Вселенная не позволила нам и этой малости. Колючий ветер действительности врывался в наше окно, заставляя болезненно ежиться. Ширин вынуждена искать работу – и натыкаться на гнусные объявления вроде «принимаем только славян», «работа для русских», «официально не оформляем» и т.д. А часики тикают, отмеряя быстро утекающее время законного пребывания моей девочки в Расее.

Чего удивляться, что мы устали?.. Что нам невмоготу стало жить на вулкане, который неминуемо изрыгнет раскаленную красную лаву?.. Не проще ли выпить по горсти таблеток, улечься в обнимку под теплым одеялом и закрыть глаза – навсегда?.. И пусть, прежде чем у нас перестанет прощупываться пульс, в нашем воображении проплывут соблазнительные красочные картины той беззаботной жизни, которой у нас не было.

Горячо шепча моей милой на ушко, что «мы сами хозяева своей судьбы» – я имел в виду, что уж смерть мы выберем сами. Только этим я и мог утешить любимую девушку. Я точно забыл, что еще сегодня думал о том, как отговорю мою милую от самоубийства. Просто я не мог нашарить в шкатулке своего мозга ни одного аргумента в пользу того, что жизнь – «самое лучшее, самое верное» даже для угнетенного бедняка. Нет!.. «Жизнь любой ценой» – кредо не человека, а, скорее, дождевого червя, который даже разрубленный лопатой извивается обеими своими половинками

За окном стояла черная глубокая ночь с оранжевыми огнями фонарей и медленно парящими пушинками снега. Мы сидели в спальне перед ноутбуком и двумя недопитыми чашками кофе. Мы были до предела утомлены и одновременно взвинчены. Казалось: наши нервы оголены, как провода, с которых сорвали изоляцию. Ширин уже не плакала – только всхлипывала. Но не убирала лица с моей груди.

– Пойдем спать? – предложил я. А сам подумал: может быть, после того, как мы хотя бы несколько часов проведем в царстве Морфея – мир не покажется нам таким уж мрачным?..

– Пойдем, – тихо согласилась моя девочка.

Мы разделись, выключили свет и легли. Под одеяло забираться не стали: было жарко – то ли от натопленной батареи, то ли от еще горевшего в нас внутреннего огня. Спасительный сон не приходил – видимо, мы перепили кофе. Да и переживания сегодняшнего дня прокручивались в голове, как надоедливая песня. Но сил не было и подвигать мизинцем левой ноги. Мне казалось: так мы и пролежим картонными куклами почти до рассвета, пока не забудемся легкой дремотой. Но моя Ширин решила по-другому.

Обнаженная, она села мне на бедра. Поймав руку моей милой, я почувствовал: у любимой подскочил пульс. У меня и у самого ответно забарабанило-заколотилось сердце. Я повалил Ширин и осыпал огненными поцелуями ее напрягшуюся грудь с затвердевшими сосками. Зарылся носом в растрепавшиеся густые волосы моей девочки. А затем – прильнул губами к губам своей милой, как шмель к цветку.

Ширин отдавалась мне с какой-то самозабвенной сумасшедшей страстью. Откликалась на мои ласки томными вздохами. Я ощущал волны дрожи, прокатывающиеся по нежному телу моей девочки. Милая вилась в моих объятиях змеей.

Время от времени я чуть сдерживал с напор. Но тогда моя девочка жадно приникала ко мне. И будто приглашала: «Не бойся, не бойся – продолжай. Я не хрустальная – не разобьюсь. Не было еще случая, чтобы цветок сломался под весом пчелы». Вдохновленный, я бросался в новую атаку. А моя милая, закрыв глаза и царапая ногтями мне спину, с жаром восклицала:

– Господи!.. Ребенка!.. Я хочу от тебя ребенка!..

Наша взаимная страсть была точно бушующий пожар. Мы наслаждались друг другом с таким же пылом, что и в свою первую памятную ночь. Но теперь мы были менее неуклюжими. Не знаю, откуда – после богатого на неприятности длинного дня – у нас нашелся порох для любовного сражения.

Мы предавались сладостным утехам долго, очень долго. Казалось: вся Вселенная замерла на время наших «взрослых игр»; луна и планеты остановили свой вечный бег по орбитам. Наконец мы распластались на постели. Нас укутала в свое покрывало усталость. Но не та болезненная, мертвящая душу усталость – которая валуном придавливала нас, когда мы сидели за письмом в прокуратуру или за иском в суд. А другая – воздушная, легкая, приятно расслабляющая тело; напоминающая погружение в теплую ванну.

Мы лежали, взявшись за руки, в темноте и слушали тишину. Только прогудела за окном машина, засмеялся и что-то крикнул запоздалый гуляка, пискнул кот и захлебнулась лаем псина. Молчание для нас не было тягостным: после жаркой любовной битвы, в которой мы оба оказались победителями, не требовались слова.

Потом Ширин что-то спросила. Вроде бы, она пыталась припомнить понравившийся ей стих из «Шахнаме». Но строчку гениального Фирдоуси не удалось нашарить и в моем котле памяти. Мы решили, что утром заглянем в книгу.

– А как здорово было бы завести котенка, – без всякой связи с предыдущими своими словами мечтательно сказала любимая. – Представь, как бы он бегал вразвалочку по комнате. Точил бы коготки о кровать и о ножку стула. А мы бы привязали нитку к бумажке – и дразнили бы котенка. Он охотился бы за бумажкой, как за мышью.

– Ты сама мой котенок, – улыбнулся я невидимой во мраке улыбкой.

Так мы болтали о пустяках, пока веки у нас не налились свинцом. Моя милая плотнее прижалась ко мне и, тихонько зевнув, уснула. Скоро и я тоже, как в мягкую перину, провалился в блаженный сон.

15.Лох не мамонт

На кухне висел на стене календарь с изображением забавного медвежонка. Я с тоской смотрел на столбцы цифр, каждый раз не нарочно уцепляясь глазом за роковую дату: четырнадцатое февраля. Тринадцатого числа Ширин еще будет легальной мигранткой, кое-как защищенной хромым расейским законом. Но с четырнадцатого – превратится в «преступницу», нарушительницу государственной границы, в человека даже не второго, а третьего сорта, парию, унтерменша. В бедную серну, на которую откроют охоту натасканные безжалостные псы из миграционной полиции.

Я давился горьким колючим смешком, а из глаз выдавливались соленые слезы. Как?!. Мою девочку объявят вне закона?!. Только потому, что она хочет остаться со мной – с парнем, которого любит?..

В какой все-таки варварской стране мы живем!.. Полисмены здесь не ловят прикрытых денежным щитом местных Аль Капоне, терпят ультраправых отморозков. Не защелкивают наручники на запястьях у аферистов средней и выше весовой категории – типа Бахрома. Скамью подсудимых не полируют задами проворовавшиеся губернаторы. Но тюркская девочка с хрупкими плечами – конечно, угроза для территориальной целостности неласковой матушки-Расеи. Любой полицейский сочтет за долг перед родиной проверить документы Ширин. Когда сгорит виз, у моей милой останется три дорожки. Или прятаться, как лиса. Или быть депортированной в Западный Туркестан. Или умереть. Воистину: придуманная дрянным божком-садистом лотерея, в которой невозможно выиграть. О, пусть другой – добрый – боженька позаботится о том, чтобы моя любимая все же нашла официальную работу!..

Календарь постоянно лез мне в глаза – потому что я подолгу торчал на кухне. Гонял кофе со сливками да, то и дело отвлекаясь, листал прихваченную из спальни книгу персидских сказок. Я в одиночку коротал время на кухне, чтобы не мешать Ширин, которая с самого утра садилась за ноутбук и прочесывала сайты с объявлениями о работе. Хотя народ и говорит издавна, что в делах «одна голова – хорошо, а две – лучше» – я ничем не мог помочь моей девочке. Пока милая перелопачивает интернет-вакансии, я бы без толку стоял бы у любимой над душой, точь-в-точь плохо справляющийся со своими обязанностями ангел-хранитель. Через стенку я иногда слышал мелодичный голос моей девочки – Ширин звонила по вакансиям.

Время от времени моя милая делала перерывы – и приходила ко мне на кухню. Я, как заправский официант, подавал бутерброды с сыром или чесночной колбасой и ароматный кофе. Моя девочка ничего не рассказывала о том, как продвигаются поиски работы. А я и не лез с расспросами, прекрасно понимая, что моя звездочка и сама сказала бы, если бы удалось записаться на собеседование.

Иногда за кофе моя девочка вздыхала и опускала голову. Я понимал: дела не ладятся – мою милую не пригласили еще ни на одно интервью. Любимая больше не казалась мне ни тигрицей, ни львицей. Трудно было поверить, что это Ширин – дав фонтаном прорваться справедливому гневу – швырнула скомканную анкету в наглую шакалью физиономию Анфисы Васильевны. Теперь – молчаливая, с потухшим взглядом и подрагивающими плечами – моя девочка была похожа на пятнистого олененка-сосунка, потерявшего и маму-олениху, и все стадо. Олененок совсем один на крохотной лужайке, со всех сторон стиснутой темным лесом, в котором рыщет полным-полно голодных хищников. Бедняга даже не решается подать голос – позвать сородичей-оленей. А только навостряет уши да тревожно зыркает глазами.

Мне хотелось обращаться с моей милой бережно, как с дорогой фарфоровой статуэткой. Сдувать с моей тюрчанки пылинки. Казалось: расцвела, раскрыла бутон роза женственности Ширин. Моя ненаглядная была такой чувствительной, ранимой и нежной, что я осторожно прижал бы любимую к своей груди и никогда, никогда не отпустил бы.

Ночью, когда мы голыми ложились в постель, моя девочка немного делилась со мной новостями насчет поисков работы. Всегда эти вести были примерно одни и те же: моя милая просмотрела сто вакансий, в восьмидесяти двух из которых жирным шрифтом значилось – «строго славянам», «только для граждан Расеи», «требования: расейское гражданство, славянская внешность, православное вероисповедание». Восемнадцать оставшихся вакансий Ширин прозвонила. В десяти случаях мою любимую прямо в лоб спрашивали: «Вы русская?.. Славянка?» – и, услышав тихое: «Нет» – бросали трубку. Еще в восьми коротких разговорах моей милой очень мутно отвечали на вопрос о рабочих обязанностях – юлили, как лисицы; либо сразу признавались: у нас, малышка, ты будешь заниматься агрессивными продажами. Тогда уж трубку клала Ширин. Моя девочка ясно понимала, что при своих застенчивости и робости не сможет «впаривать» товар – ходить по вагонам электропоезда в метро и с настырностью агитатора от демократической партии убеждать пассажиров купить сковородку с тефлоновым покрытием или супер-резку для овощей.

– Я не знаю, как другие мигранты находят работу, – грустно лепетала моя милая, плотнее прижимаясь ко мне под одеялом. – Вроде бы у меня, как у всех, две руки, две ноги, голова. И трудиться я не боюсь. Что тогда со мною не так?..

Я только вздыхал и крепче обнимал Ширин. Что я мог ей сказать?.. Что это не с ней что-то «не так», а с потенциальными работодателями, которые перебирают соискателей, как зерно, отсеивая «нерусских».

По-быстрому мы занимались любовью. Моя девочка льнула ко мне и горячо стонала. Но в ней уже не было того бурлящего моря страсти, как в ту памятную ночь, когда – извиваясь в моих объятиях – моя милая восклицала, что хочет от меня ребенка. Видимо, ежедневные поиски работы иссушали энергию Ширин.

Если моя девочка не засыпала сразу после любовной «схватки», то просила меня рассказать какую-нибудь чудесную историю. Тут-то и пригождались персидские сказки, которые я читал на кухне. Полеты на деревянном коне или волшебном ковре, поединки борющегося за правду богатыря с рогатыми чудищами-дивами, загадки, задаваемые прекрасной царевной-пери мудрому не по годам юноше – все эти переливчатые, как самоцветный камень, образы помогали расслабиться, капали бальзамом на сердце, переносили в мир красивых иллюзий. Я даже недоумевал: зачем человечеству марихуана и алкоголь, если от прошлых поколений нам остались завораживающие сказки?..

Ширин пыталась искать работу от «прямых» работодателей. Избегала обращаться в кадровые агентства, так как помнила сугубо отрицательный опыт контакта с «Мансуровым и партнерами». Но «прямые» работодатели были сплошь гнусные расисты. «Вы славянка?» – был их первый вопрос. Твоя готовность трудиться, ответственность, исполнительность, пунктуальность волновали бизнесменов и кадровиков во вторую и третью очередь. Моя милая иногда плакала, когда в постели рассказывала мне об этом.

Что оставалось делать?.. Искать агентства, специализирующиеся на поиске работы для мигрантов. Тут надо было быть настороженной, как услышавшая рев тигра газель – чтобы не заглотить, вместе с крючком, наживку таких же мошенников, как Бахром. Моя девочка два дня потратила на изучение тех трех дюжин «мигрантских» агентств, которые функционировали в столице. В идеале, надо было выбрать агентство, которое стрижет деньги не с соискателя, а только с потенциального работодателя. Это было бы справедливо, насколько вообще есть справедливость в «рыночном обществе». Деньги – оружие предпринимателей и фирм. А у нанимающегося в работники есть только пара не боящихся труда рук.

Но большинство агентств требовало платы за свои посреднические услуги. Возможно, не все из этих агентств были мошеннические. Но, если воспользоваться народным выражением, обжегшись на молоке, мы дули на воду. Ширин говорила таким компаниям: «Извините. До свидания» – имея в виду: «Прощайте». Наконец нашлось одно кадровое агентство – «Бригантина». Оно тоже брало с соискателей некоторую мзду. Но, как обещало, строго после того, как клиент получит от найденного через агентство работодателя свою первую зарплату. На безрыбье – и рак рыба. С условиями «Бригантины» еще можно было согласиться.

Девушка из колл-центра кадрового агентства переключила Ширин на менеджера. Менеджер с молодым женским голосом назвалась Юлией Владимировной и сказала, что будет персональным куратором моей милой. Подробно расспросив мою девочку об опыте работы и о пожеланиях к новому месту трудоустройства, Юлия Владимировна пригласила:

– Приезжайте завтра к одиннадцати часам. Думаю, я уже смогу предложить вам пару-тройку вакансий.

Остаток дня после разговора с Юлией Владимировной мы порхали бабочками, то ли – как будто –

бегали по раскаленным углям. Словом: не могли и минуты посидеть спокойно. В наших сердцах, ставших похожими на чаши с бурлящим колдовским зельем, надежда боролась со страхом разочароваться.

«Бригантина» производила впечатление честного агентства. Оно, конечно, тоже наваривалось с соискателей, но строго в рамках буржуазного закона. Тогда все должно быть тип-топ. Моя Ширин, в самом деле, что ли, хуже других?.. Она прилежная, умная и ответственная девочка. Да что там говорить!.. Она для работодателя – золотой клад, если работодатель не идиот. Все, что требуется от нанимателя: не придирайся к тюркскому происхождению своей новой работницы; подай в миграционную полицию заявление на продление визы моей милой; вовремя плати скромную зарплату. Не такой уж и неподъемный список – не так ли?..

Если у нас что-то не срастется с работодателями, к которым Юлия Владимировна направит нас завтра – значит нам точно повезет послезавтра. Не можем же мы постоянно обламываться – спотыкаться, как деревенский дурачок, об одно и то же бревно. «Бригантине» тоже выгодно поскорее пристроить мою девочку – и получить свои вожделенные деньжата. Невозможно вообразить, чтобы в безбрежном океане мегаполиса, где рыбьими косяками снуют миллионы кое-как обустроивших свою жизнь людей, не нашлось бы вакансии для моей милой.

Я решил: в первый рабочий день Ширин я куплю цветы и любимый нами торт «Змеиное молоко». Когда порядком уставшая, моя девочка придет домой – увидит: на кухне погашено электричество и горят декоративные свечи, в банке с водой – алые гвоздики, а в тарелках – вкусняшка. Сюрприз от любящего мужа.

В ночь перед поездкой в «Бригантину» мы долго не смыкали глаз. Глядя в темноту, любимая вслух гадала, какие работу предложит агентство.

– Может – официанткой?.. Как ты думаешь?.. – полушутя и полусерьезно спрашивала меня моя милая. – Я не уроню поднос с кушаньем?.. Не вылью ли ненароком горячий суп на лысину клиента?.. Я чувствую себя неуклюжей, как корова.

– Ну какая ты корова?.. – ласково отозвался я. – Ты, скорее, большеглазая телочка.

Ширин боялась, что – если устроится гардеробщицей – будет не слишком проворно выдавать людям куртки. И что в апреле опять останется без работы, потому что в теплое время года ни куртки, ни шубы никто не носит и в гардероб не сдает.

– Или вот буду я техничкой, – продолжала рассуждать моя девочка. – Вытру пол, а тут кто-нибудь зашедший с улицы продефилирует в грязных ботинках. И снова по линолеуму растечется коричневая жижа. Тогда, значит, тряпку в зубы и вперед – снова наводить блеск.

Я только крепче обнимал свою пери и тихонько смеялся. На самом деле, никакая работа не пугала Ширин. Моя милая готова была стать гардеробщицей, техничкой, кассиршей в супермаркете, продавщицей горячих пирожков. Лишь бы продлили визу и платили копеечку. Наши с моей девочкой желания были предельно скромны. Как у воробышков, клюющих букашек и соринки. Так что я не понимал, почему старуха-судьба обрушивает удары своей клюки именно на нас, а не на подобных Бахрому наглецов с загребущими лапами. Должно быть, дряхлая ведьма не только горбатая и колченогая, но и слепая.

– Я все жду, – изменившимся, как бы надтреснутым, голосом сказала Ширин, – когда нам ответят суд и прокуратура?.. Да и толстый капитан Арсений Петрович должен позвонить. Он ведь обещал проверить Бахрома.

– Не думай об этом, – откликнулся я. – Все будет в свое время. Сейчас самое важное – твое трудоустройство.

– Да… – еле слышно согласилась моя милая. – Если я начну работать и продлю визу – я, пожалуй, буду готова выкинуть из головы, что сделали нам Бахром и Анфиса Васильевна. Всем негодяям не отомстишь – не в нашей Вселенной. Я – честно сказать – не верю, что полиция, прокуратура и суд нас защитят. Они, чего доброго, дорисуют Бахрому крылышки и нимб, а нас объявят во всем виноватыми бесами-скандалистами. Когда я так настаивала, чтобы мы обратились во все эти высокие инстанции – я, наверное, надеялась на чудо.

Моя девочка немного помолчала, сверля глазами мрак. А потом сказала:

– От всей души говорю: если на сей раз дело с работой и визой выгорит, я забуду про Бахрома и Анфису. И всю боль, которую эти пройдохи нам причинили, тоже забуду. Заживем спокойной и радостной жизнью, как Адам и Ева в райском шалаше. Нам не нужно много червонцев для счастья. Но если я не получу работу, а срок моей визы закончится, да еще тяжким грузом будут лежать на душе обиды, за которые мы не смогли отплатить – тогда… тогда мы знаем, что делать. Волшебные пилюльки – у нас под рукой. Их достаточно, чтобы мы заснули и не проснулись.

По спине у меня запрыгали мурашки. Хорошо, что в темноте милая не видела мучительной гримасы, перечеркнувшей мне лицо. Так запросто, лежа голой со мной в постели, моя девочка говорила о замышляемом нами суициде. Будто речь шла о производстве сахару или о прогнозе погоды на ближайшие выходные. О, моя безумная красавица так и не отказалась от нашего дикого плана!.. Она все время держала его в голове. Это я – переменчивый, как ветер – то считал совместное самоубийство единственным достойным исходом, то, с заячьей трусостью, не смел даже думать о суициде.

– Нам не придется убивать себя, – сказал я хрипловато. – «Бригантина» найдет тебе подходящую работу.

– Да. Конечно, дорогой, – ответила Ширин. – Я тоже надеюсь на это всем сердцем.

В эту ночь моя девочка не плакала и не просила меня рассказать сказку. Вообще, после телефонного разговора с Юлией Владимировной из «Бригантины» моя милая сделалась совсем спокойной. Должно быть, решила: река нашей жизни повернула, наконец, в нужное нам русло. Кадровое агентство подберет для моей звездочки работу с официальной регистрацией – и с того дня все у нас будет хорошо.

А может, любимая рассуждала чуток по-другому. Она могла вспомнить афоризм: «пан или пропал». Или работа и продление визы – или глотаю горсть таблеток и навечно закрываю глаза. Я весь трясся, но с глухой тоской признавался себе: я последую за Ширин, даже если моя девочка решит умереть. Как бы ни сгибал меня страх смерти – а жизнь без милой будет еще непереносимее.

Мы проснулись по будильнику. Любимая первая вскочила с кровати и потормошила меня, еще пытающегося досматривать расплывчатые обрывки сновидений. Моя девочка была бодрая и почти веселая. Она порхала, как маленькая птичка. Похоже, милая все же без оглядки верила, что сегодня мы одержим победу в шахматной партии с коварными небесами. В самом деле: не можем мы терпеть поражение за поражением. Как говорят англичане: можно проиграть все битвы, но не последнюю. Путь Бахром надул нас, как пару воздушных шариков, а капитан «бегемот» подтерся нашей жалобой. Благодаря «Бригантине» мы – наконец – возьмем верх над старухой-судьбой. У Ширин будут работа и продленная виза. Я подумал: за это стоит сражаться – а наградой будет улыбка на лице у любимой.

Моя девочка расчесала волосы и заплела косы. Потом мы позавтракали восхитительной яичницей с колечками лука, которую пожарила моя милая. Запили ароматным молочным кофе приятного светло-коричневого цвета. Посмотрели на время: пора было одеваться и ехать в «Бригантину». Я, естественно, собирался сопровождать мою звездочку для моральной поддержки. Когда Ширин торжественно объявят: «Вы приняты на работу» – порадуемся вместе. «Или ты будешь утешать свою тюрчанку, если у вас опять ничего не получится», – точно мелкий бесенок нашептал мне с левого плеча. Я встряхнулся, точно и впрямь прогоняя дьяволенка. Сегодня день решающей схватки за наше с любимой благополучие. Я не имею права заранее впадать в пессимизм.

Прежде, чем выйти из квартиры, уже обутая в сапожки на Ширин набрала Юлию Владимировну.

– Приезжайте, – подтвердила Юлия Владимировна свое приглашение. – У меня для вас две вакансии.

Можно было бы выдохнуть спокойно: нас ждут – никаких подводных камней не ожидается. Но я нервничал, как будто что-то грызло меня изнутри. Я старался не показывать этого – дабы тревога не передалась и моей девочке. Но меня выдавали дрожащие пальцы, шумное дыхание и часто моргающие глаза. Наверное, я привык к нашим неудачам – и настороженно ждал, что «Бригантина» выкинет финт ушами не хуже «Мансурова и партнеров». Или, может, я боялся не столько самого провала, сколько последствий. А последствия будут те, что нам всерьез придется обсуждать вопрос суицида. До намеченной нами роковой даты осталось не так много времени.

В отличие от меня, Ширин была на удивление сдержанна. То было мужество рыцаря, опустившего забрало – готового вышибить соперника из седла или самому пасть с коня на пыльную каменистую землю. Насколько я мог «считывать» мысли и чувства моей девочки – милая готовилась с достоинством принять чашу, которую поднесут обстоятельства.

«Бригантина» занимала целый этаж в стеклянной высотке бизнес-центра – одиноко торчавшей, как поднятый палец великана. Проход к лифтам загорожен турникетами. Да затянутыми в пятнистую униформу охранниками, широкими, как шкафы; целых пять человек с дубинками и с электрошокерами на поясе. Нам пришлось звонить Юлии Владимировне, чтобы та выписала на нас пропуска.

В серебристо-сером вместительном лифте мы поднимались с почти десятком клерков: уверенных дам под слоями макияжа и в туфлях на шпильках, да женоподобных прилизанных кавалеров в узких брюках и бледно-розовых рубашках, и распространяющих резковатый запах мужских духов. Один клерк бережно, как ребенка, держал закрытый пластиковой крышкой картонный стакан на пол-литра, источающий кофейный аромат. Другой прижимал к себе покрытый жирными пятнами бумажный пакет с эмблемой известной сети ресторанов быстрого питания. Рыжая мадам в строгом черном деловом костюме оживленно общалась с кем-то по телефону о счетах в швейцарском банке. Рядом – не менее строго одетая девушка, с заколкой в виде бабочки в волосах, залипала в накрученный смартфон. Я аккуратно подглядел: на экране у барышни был вариант «тетриса».

В подобравшейся в лифте «честной компании» только мы с Ширин были гадкими утятами – в потертых, видавших виды, куртках; в дешевой обуви немодного бренда (и то, купленной по случаю скидок в магазине). У моей девочки на нежных губах – ни помады, ни блеска. На пальцах – нет накладных ногтей. Кое-кто из попутчиков подозрительно на нас косился, как меньшевик на анархо-синдикалистов.

Я и сам смотрел на стайку офисного планктона широко раскрытыми – то ли от изумления, то ли от ярости – глазами. Как будто передо мной были инопланетяне или гости из параллельных миров. Как смеют эти люди быть спокойными и даже веселыми?.. Сидя за рабочим компьютером, упиваться кофе либо капучино и метать в рот пончики с кремовой начинкой?.. Как не стыдно всем этим менеджерам, юристам, административным директорам протирать брюки на не бог весть какой трудной, но сказочно оплачиваемой работе в офисе, пока другие люди (да хотя бы и мы с Ширин) изо дня в день борются за жизнь и каждое утро встречают как последнее?.. Наверное, к парадному костюму клерка прилагаются затычки для ушей и шоры для глаз, чтобы не слышать вопли несчастных братьев по разуму, летящие из гнилых бараков и сырых подвалов; не видеть бардовые от мороза лица дворников, за жалкие копейки гребущих снег.

Я помотал головой и фыркнул, как конь. Лучше не углубляться в размышления о несправедливом устройстве общества – иначе тебя засосет, как в зыбучие пески. Надо порадоваться: «Бригантина» располагается во вполне приличном бизнес-центре – не то, что «Мансуров и партнеры», окапавшиеся на первом этаже панельного жилого дома. Вряд ли компания, арендующая площадь в офисной высотке – настоящем человеческом муравейнике – промышляет мелким жульничеством, как Бахром.

Любимая положила свою руку на мою и одарила меня нежным взглядом. Кажется: моя девочка поняла, что меня распирает от волнения – и выразила свою поддержку. Я благодарно, хоть и немного кисло, улыбнулся.

Мы вышли на шестнадцатом этаже. Первое, что бросилось в глаза – это синие выпуклые буквы на белой стене: «Бригантина» – и такое же выпуклое изображение корабля. Человек двенадцать – по виду тюрки, таджики и кавказцы – осаждали стойку ресепшена. Три секретарши, молоденькие барышни, с трудом сдерживали напор посетителей. Без конца звонили стационарные телефоны. Вроде бы, можно было облегченно вздохнуть: в «Бригантине» действительно принимают мигрантов – и не по одному в день. Невозможно, чтобы всех этих скопившихся у ресепшена людей нагло облапошивали. «Хотя в Расее и такое бывает» – шепнул мне противный чертик с левого плеча.

Когда народец рассеялся, мы с милой пододвинулись к первой справа секретарше, разукрашенной, как индеец, и порядком запыхавшейся от множества просителей. Мне даже немножко жалко стало эту дамочку. Казалось: помада и румяна потекут с ее лица вместе с потом.

– Чем могу помочь?.. – выдавливая дежурную улыбочку, спросила бедняжка-секретарша.

– Нам бы Юлию Владимировну, – сказала Ширин. – У нас назначена встреча на одиннадцать.

– Одну минуту. Юлию Владимировну я сейчас приглашу, – ответила барышня, уже набирая длинным лакированным розовым ногтем короткий номер на телефоне. – Пройдите, пожалуйста, в переговорную.

Мы с моей девочкой пошли и сели на диванчик в маленькой переговорной – отгороженной ширмами, расписанными в китайском стиле. Посередке – круглый столик, на котором вазочка с разноцветными леденцами, органайзер с карандашами и шариковыми ручками, да глянцевый журнал с улыбающейся знаменитой фотомоделью на обложке. Идеально еще вписался бы букетик из белых и красных роз.

По всему видать: «Бригантина» не мошенническая фирма-однодневка. Аферисты не стали бы арендовать целый этаж роскошной офисной башни, брать на зарплату трех смазливых секретарш и заморачиваться с китайскими ширмами. Ну разве что насыпали бы дешевых конфет в стеклянную тарелку. Мы пришли по адресу – в кадровое агентство, которое действительно трудоустраивает «нерусских», «не граждан». Возможно, самое тяжелое для желающего работать мигранта заключается в том, чтобы найти такое агентство, отсеяв плевелы контор-разводил. Вот нам не повезло обжечься сначала на уроде-Бахроме, который, привлекая нас, распустил хвост, как павлин, а потом нас же столкнул в пересохший колодец отчаяния. Но теперь-то все хорошо?.. Трудоустройством Ширин займется солидное, как кит, кадровое агентство?..

Моя девочка – не немощная. Она не только что вылупившийся из яйца цыпленок. Как сама говорила: у нее руки, ноги… А еще ясный ум, врожденное усердие, пунктуальность. Уж я-то знаю мою звездочку. Да такую идеальную работницу любая фирма должна отрывать с руками!.. До сих пор моей милой не удалось найти работу только оттого, что у большинства работодателей были протухшие и покрывшиеся плесенью от национализма мозги. Мол, подавай нам стерильно-чистых славянок – даже без татарской примеси.

По всему выходило, что можно расслабить булки. В этой шахматной партии мы поставим негоднице-судьбе «мат». Пообщаемся с Юлией Владимировной, сгоняем на пару собеседований – одно из которых непременно закончится обращением рекрутера к Ширин: «Завтра ждем вас на работе. Не забудьте визу и паспорт». А может быть – чем черт не шутит? – удачными будут оба собеседования. Тогда у моей девочки будет еще и выбор.

Но – несмотря на радужные перспективы, угадываемые моим воображением – я сидел, как на горячих углях. Стало трудно дышать – я расстегнул верхние пуговицы рубашки. Дойти бы до кулера – хлебнуть ледяной водички. Но я не собирался никуда отлучаться, пока мы не поговорим с Юлией Владимировной. Я не вздохну облегченно, пока она не повторит свои слова, что подобрала для моей милой две вакансии. Эх, да что там!.. Мои нервы не перестанут скручиваться в спирали вплоть до того момента, когда моя Ширин – усталая, но счастливая – вернется домой после первого рабочего дня.

Для нас это будет великий праздник, почище дня независимости. Я заранее предвкушал: пока моя милая на работе, слетаю в магазин. Куплю мандаринов, бананов, грецких орехов без скорлупы. И, побольше, столь любимого моей девочкой шоколада с фундуком. Прихвачу еще элитного зеленого чаю с ароматом жасмина. К приходу любимой я как раз организую праздничный стол. Быть может, моя Несмеяна даже улыбнется от приятного удивления. Мы будем заедать шоколадом и сладкими фруктами душистый чай красивого золотистого оттенка. А моя красавица, с чуть раскрасневшимся от волнения личиком, расскажет о своем первом рабочем дне.

Конечно, я и тогда буду переживать за Ширин. Подаст ли работодатель заявление на продление визы моей милой?.. Не обманет ли?.. Этот вопрос будет стоить мне не одной наполовину бессонной ночи. Потом я с тревогой буду ждать, чтобы Ширин выплатили зарплату. Не захочет ли ушлый работодатель кинуть мою девочку на деньги?.. Не заплатит ли меньше, чем обещал?.. Наверное, первую зарплату моей милой мы тоже отметим. Позволим себе, например, сходить в кафе, отведать сочного шашлыка. Как говорят тюрки: раз в году и у свиньи бывает праздник. Так мы ничем не хуже свиней.

С моей пенсией и с зарплатой Ширин мы, должно быть, почувствуем себя богатыми, как Крез. Сложенные вместе, наши зарплата и пенсия почти дотянут, как я думаю, до жалования менеджера низшего звена или начинающего помощника юриста. А там и мне надо будет озадачиться трудоустройством. Я помнил, как легко меня взяли в курьеры. Надеюсь, мне снова повезет. Я проработаю год – и опять заявлю психиатру, что, мол, хочу восстановить свою юридическую дееспособность. И на сей раз я не расплачусь в кабинете клинического психолога …

А сейчас я чувствовал себя карпом, которого еще живым поджаривают в кипящем масле на раскаленной чугунной сковороде. Рыба подпрыгивает и переворачивается с боку на бок, будто танцует. А толстый повар в белоснежном фартуке и в высоком, белом же, колпаке только едко посмеивается над муками бедного карпика. Садист от кулинарии уже разложил пучки зелени и дольки лимона на фарфоровой блестящей тарелке – на которую, в качестве основного блюда, поместит и карпа.

Я посмотрел на Ширин. Она тоже уже нервничала, хотя и отлично держалась. Ее выдавали только трясущиеся пальцы и поблекший румянец.

А как нам было не волноваться?.. Предстоящий разговор с Юлией Владимировной станет переломным моментом в нашей нелегкой жизни, по которой мы вынуждены идти с опаской, как по минному полю. Неведомая Юлия Владимировна – менеджер кадрового агентства – должна направить нас к честному работодателю, которому срочно требуется ответственная молодая сотрудница, хотя бы и мигрантка. И который готов обратиться в государственные органы за продлением визы новой работницы.

Юлия Владимировна запаздывала. Десять минут протекло, а я ее все не было. Мы нервничали все сильнее. Ширин чуть ссутулилась – это означало, что моей девочке некомфортно. Точно на ее слабые плечи взвалили мешок с песком или костями. Я подумал: Юлия Владимировна допивает сейчас капучино у себя в кабинете. Параллельно заполняет какой-нибудь отчет на компьютере. Она никуда не торопится. Да и с чего бы ей торопиться?.. Она, наверное, руководствуется афоризмом, что спешка уместна только при ловле блох. Ведь у Юлии Владимировны есть приличное место менеджера в крупной компании. На банковском счете – должна быть кругленькая денежная сумма. Скорее всего, в наличии еще авто и собственная «хата». С таким-то багажом и в самом деле некуда спешить. Правда, в переговорной тебя с трепетом дожидается девушка, как о счастье мечтающая о должности официантки, гардеробщицы, секретарши, оператора колл-центра. Но не велика птица, еще чуток посидит на жердочке, потерпит. Эта девушка – всего лишь новое имя в списке сотен ищущих работу мигрантов, прошедших через твои руки.

Так странно!.. То, что для нас с моей милой было судьбоносным делом, после которого наша жизнь не будет прежней или просто прервется, для Юлии Владимировны оставалось всего лишь служебным долгом. И, судя по десятиминутной задержке, уважаемая гражданка относилась к своим рабочим обязанностям с прохладцей.

Как раз когда я думал о непунктуальности «гражданки», перед нами материализовалась не старая еще дама, которая улыбалась верхним и нижним рядами жемчужных зубов в обрамлении силиконовых, почти верблюжьих, губ. И, чуть кланяясь, сказала:

– Здравствуйте. Я Юлия Владимировна. А вы, – она посмотрела на мою девочку, – должно быть, Ширин?..

– Здравствуйте. Это я, – пролепетала моя милая.

Юлия Владимировна была высокая стройная мадам, вдобавок еще и на каблуках. Ее крашеные ярко-рыжие волосы и неестественно большие, точно распухшие от пчелиных укусов, напомаженные кроваво-красные губы от слова «совсем» не сочетались со строгим черным деловым костюмом. У нас в ноздрях защипало от густого аромата духов, исходящего от Юлии Владимировны. В общем, перед нами была классическая офисная, не последнего эшелона, леди с кольцами и перстнями на пальцах, с браслетом на правом запястье; которая ходит в салоны красоты на маникюр и педикюр, а так же в кабинет массажиста. На завтрак госпожа-менеджер выпивает чашечку бодрящего кофе с круассаном, а в обед заказывает к себе в офис салатик и морковный сок из кафе «Здоровое питание».

Мне подумалось: Юлия Владимировна – существо, как будто, из иного, сытого и заросшего жирком, мира. Она трудоустраивает мигрантов, но ничего не знает о страданиях и бедности этих людей. Так в продолговатой голове рыбы нет понятия «океан». Юлия Владимировна могла, не выходя из комфортабельного офиса, по полтысячи человек устроить дворниками и официантами. Но сама ни разу не брала в холеные ручки совковую лопату, которой гастарбайтеры разгребают снег. А донести до стола поднос с обложенной вареными овощами дымящейся индейкой было для Юлии Владимировны геркулесовским подвигом. Мигранты, которым уважаемая леди подыскала работу, стиснув зубы терпят сырость подвалов, в которых спят на узких койках, и пристальное внимание полиции. Оставляя себе деньги только на хлеб и чай, посылают зарплату на родину семье. Да еще и радуются, что сумели так «хорошо» устроиться.

А Юлия Владимировна?.. Она будет рыдать из-за сломанного ногтя. Если муж (ну совсем, как в кино) регулярно забывает опускать после себя крышку унитаза – потащит своего благоверного разбираться к психоаналитику. И если курьер из кафе на восемь минут запоздает с доставкой салата «Небо Италии» и свежевыжатого морковного сока – поднимет скандал и настрочит на сайте кафе отрицательный отзыв. И уймет свою львиную ярость только тогда, когда администрация заведения общепита принесет свои искренние извинения (заодно пообещав наказать курьера) и пришлет в качестве компенсации два сырника в разукрашенной картонной коробке.

Да – Юлия Владимировна была разнежившимся под ласковым солнцем элоем, а мы с Ширин – вылезшими из мрачного подземелья черными, как уголь, морлоками. Но сейчас нам надо было поладить с «существом» из мира сытых – потому что от того, даст или не даст нам госпожа-менеджер подходящие вакансии, зависела наша дальнейшая участь. Мы с моей девочкой были сейчас чем-то похожи на азартного игрока – в то мгновение, когда он метнул кости и не знает, какие выпадут цифры.

А Юлия Владимировна, не прекращая улыбаться белыми зубами и красными силиконовыми губами, приземлилась на кожаный диванчик напротив нас и положила на стол синюю папку, которую держала под мышкой. Я и моя милая сидели напряженные; мы были как до предела растянутый эспандер. Пальцы моей девочки тряслись. У меня пальцы так дрожали бы, если бы надо было прихлопнуть газетой ядовитого паука или взять в руки змею.

– Вы приехали с мужем?.. – почти нежным голоском поинтересовалась Юлия Владимировна у Ширин , показывая на меня глазами.

– Да, – тихо ответила моя любимая. – Муж со мной, чтобы морально поддержать.

–Ах, как романтично!.. – похвалила Юлия Владимировна, закатывая подведенные глазки. – Но перейдем к делу. – Юлия Владимировна выпрямилась и поправила воротник. – Мы с вами уже общались обстоятельно по телефону, Ширин. Но у меня осталось к вам еще несколько вопросов. Итак…

Дальше началась викторина в стиле «Что? Где? Когда?». Юлия Владимировна задавала вопросы, как кидала мячик. А моя девочка, давая ответы, как бы отбивала это мячик ракеткой. Вопросы были странные, заковыристые, и иногда и откровенно дурацкие. «Какие четыре вещи вы взяли бы с собой на необитаемый остров?» – «Хотели бы вы говорить на всех языках мира, но при этом не уметь писать ни на одном из них?» – «Вы уменьшились до размеров жука и попали в блендер. Как будете выбираться?» – «Сколько было у вас сексуальных партнеров?» – «Почему вы ушли с последнего места работы?».

Ширин запиналась и краснела – отвечала то быстро, то на целую минуту «застревала на паузе». Я видел: от особо бестактных вопросов мою милую коробило. Я и сам готов был от гнева вскипеть и зашипеть, как подсолнечное масло на горячей сковородке. «В каком возрасте у вас впервые был половой акт?» – к чему такие вопросы?.. Может быть, рыжая бестия Юлия Владимировна полюбопытствует еще: «Какие у вас любимые позы в сексе?». Честное слово: поневоле закрадывалось подозрение, что кадровое агентство «Бригантина» вербует не посудомоек, официанток и гардеробщиц, а проституток в бордель.

Не меньше стоили и не связанные с половыми отношениями дебильные вопросы типа: «Как разделить четыре яблока между четырьмя друзьями таким образом, чтобы одно яблоко осталось в корзине?». «Гениальный» ответ заключался в том, что четвертому другу надо отдать яблоко вместе с корзиной. Но зачем замордованному жизнью бедняге-мигранту, который пришел в кадровое агентство в трепетной надежде получить работу хоть сторожа, хоть уборщика, хоть раздатчика рекламных листовок, решать на интервью задачки из книжки «Математическая логика для старых и малых»?.. Это какое-то утонченное издевательство, как медленно-медленного убивать голого связанного пленника, нанося перочинным ножичком на обнаженное тело глубокие порезы.

Я догадался: в «Бригантине» с соискателями работают по ультрасовременным методикам, густо замешенным на фрейдизме и юнгианстве. Кадровое агентство, наверное, страшно гордится своей европейской продвинутостью, за которую приплачивают ищущие сотрудников работодатели. «Бригантина» говорит этим дородным господам: «Мы составим детальный психологический фоторобот вашего будущего сотрудника. Вывернем наизнанку самые укромные уголки души человека, претендующего на место в вашей фирме. Никакого кота в мешке!.. Ваш новый работник будет у вас, как на ладони». А господа кивают головами, точно китайские болванчики: «Отлично!.. Отлично!..»

Меня так и подмывало схватить Юлию Владимировну за шиворот, потрясти, как следует, и воскликнуть: «Да бросьте вы свои новомодные психологические шпильки!.. Зачем усложнять ситуацию, которая ясна, как день?.. У моей жены – руки, ноги, голова и желание работать. У вас – база свежих вакансий. Так в чем проблема?.. Мы к вам приехали не в игрушки играть. Дайте моей жене работу!.. Повторить по слогам?.. Ра-бо-ту!..»

Наконец, Юлии Владимировне надоело «кидать мячик». Она повела плечами, закинула ногу на ногу и, поправляя непослушный рыжий локон, с важным, как у лягушки на листе кувшинки, видом сказала:

– Спасибо, Ширин. Мне ясен ваш психологический типаж. Будем с вами работать. А сейчас у меня для вас две вакансии. Одна – на должность оператора колл-центра, другая – секретарши. Потенциальные работодатели не предъявляют каких-либо особых требований к будущему сотруднику. Достаточно того, что вы молодая целеустремленная девушка, готовая немедленно приступить к работе. Вот, возьмите: здесь записаны адреса и телефоны фирм, где вас ждут на интервью, – Юлия Владимировна достала из синей папки два листочка и протянула Ширин. (Боже мой!.. Неужели?.. Не прошло и полутора часов!..) – Подъезжайте туда уже сегодня. Вас будут ждать до шести вечера. Ну а мне остается пожелать вам удачи. Как говорил мой дедушка, бравый моряк: семь фунтов под килем!..

Цитируя дедушка-моряка, Юлия Владимировна, хотела, видимо, показаться оригинальной. Сверкая белыми жемчужинами зубов, она выпроводила нас из переговорной. Мы перевели дух только на улице – под медленно падающими редкими хлопьями мокрого снега. Я предложил Ширин зайти в дешевый ресторан быстрого питания, манивший вывеской с изображением желтого цыпленка в поварских фартуке и колпаке. (В ресторанчике – должно быть – подавали блюда из курицы. Тогда цыпленок с вывески был коллаборационист и пожиратель себе подобных). Взяв по картонному стаканчику горячего кофе, мы кое-как вписались за столик у стеклянной стены.

Кофе был горький и невкусный – совсем не такой, какой мы пили дома. Не помогли даже кубики сахара, которые мы бросили в свои стаканы по нескольку штук. Но мы глотали противный напиток, хоть и морщились. И внимательно изучали листочки, полученные от Юлии Владимировны.

На листочках были указаны названия, телефоны, адреса и контактные лица фирм – где, по словам Юлии Владимировны, мою девочку ждут на интервью. Одна фирма называлась «Нострадамус для вас», контактное лицо – Галина Игоревна. Название второй фирмы было «Сочная клубничка», в графе «Контакты» – значилось просто «офис-менеджер» с номером телефона.

– Нострадамус… – задумчиво протянула моя милая. – Чем может заниматься фирма с таким названием?.. Пророчествами, что ли?.. Так можно и «Дельфийским оракулом» себя обозвать.

Я выпятил губу и развел руками:

– Не знаю, солнце. Может, в этом самом «Нострадамусе» бетон мешают. Или дают профессиональные консультации по оформлению интерьеров. На месте все увидим, когда подъедем на собеседование. Бизнесмены, по-моему, с потолка названия для своих фирм берут. Или раскрывают толковый словарь на середине и тыкают пальцем в первую попавшуюся строчку. Я еще удивляюсь, как на вывески бутиков, магазинчиков и салонов красоты до сих пор не попало ни одно матерное слово.

– А «Сочная клубничка», – спросила Ширин, – это сеть магазинов свежих ягод и фруктов?..

– Или студия, где снимают порно, – попробовал я сострить.

Но моя девочка шутки не оценила и только удрученно покачала головой.

Мы здорово обожглись на «Мансурове и партнерах». И теперь нам всюду мерещился подвох. Не очень тянуло ехать в фирмы, про которые ничего не знаешь, и у которых такие странные названия. Это как совать руку в волшебный цилиндр, не ведая, что вытащишь: кролика, шоколадку или ядовитую змею. Мы вышли со смартфона в интернет, пробили в поисковике «Нострадамус», а потом «Сочная клубничка». Но на запрос «Нострадамус» поисковик выдавал только портреты бородатого алхимика и тексты «пророческих» стихов. А на запрос «Сочная клубничка» – фото грудастых голых девок и телефонные номера жриц любви. Я аж поперхнулся со стыда – оттого, что мы смотрим в общественном месте такой «взрослый» контент.

Ничего больше не оставалось, только ехать в мудрено названные фирмы. Может быть, «Сочная клубничка» – это и впрямь поставщик фруктово-ягодного изобилия, а «Нострадамус» – лидер по установке антивирусных программ на персональные компьютеры. Даст бог, моя милая устроится в одну из этих контор. И пусть любимой побыстрее продлят визу. Тогда-то мы, наконец, облегченно выдохнем, бросим вокруг спокойный (разве что немножко растерянный) взгляд и придем к выводу, что мир – это уж не такое уж серое и гиблое место, каким казался до сих пор.

Снова нас помчал по тоннелям метро грохочущий ящер-электропоезд. Мне было некомфортно среди людей, которыми вагон был набит, как банка промасленными шпротами. Залипающая в телефон крашеная девушка-блондинка, дергающий маму за рукав круглый, лет пяти, ребенок в желтом комбинезоне, мужик с красным носом… Против всех во мне поднималась волна раздражения. Наверное, сказывался мой отказ от таблеток: во мне просыпался плюющийся желчью мизантроп.

Я теперь с трудом верил, что это я не так много времени назад работал курьером. Носился, как лабораторная крыса по лабиринту, доставляя на разные концы мегаполиса конверты и папки с архиважными документами.

«Надо попробовать свои силы во фрилансе, – подумалось мне. – Работаешь дома: с чашечкой доброго кофе сидишь за ноутбуком. Экая лепота».

Пылкое воображение набросало мне цветную картинку. Проводив Ширин на работу (о, у моей девочки обязательно будут работа и продленная виза), я, в трусах и шлепанцах, неторопливо прохожу на кухню. И так же без спешки наливаю себе кофе с молоком. Медленно, смакуя каждый глоток, пью. Гляжу в окно на черные деревья. Допив кофе, наливаю себе еще чашку. И только после этого – встряхнувшись, как конь – включаю ноутбук. Захожу на сайт «Фриланс-Расея» и просматриваю свободные заказы для копирайтеров и рерайтеров. Ну-ка, что там?.. Фирме «Дойный носорог» нужна статья о пользе молочных продуктов?.. Хватаю заказ. Деньги от заказчика поступают на счет сайта. Когда я отправлю готовую работу клиенту, червонцы капнут мне на банковскую карту.

Я открываю в браузере несколько страничек по запросам: «молочка», «кисло-молочные изделия», «молоко и здоровье», «полезные свойства молока». Скольжу глазами по уже написанным кем-то текстам глазами, чтобы выцепить все самое интересное, вроде громогласных цитат из Мичурина и Тимирязева или риторического вопроса «А вы знали, что в Монголии верблюжье молоко пьют даже младенцы?».. А потом «рожаю» собственный текст – как леплю плошку из глины – который озаглавливаю «Великая тайна молока» либо «Молоко – нектар богов». Моя чашка кофе еще не опустошена, когда я отправляю статью заказчику. Не проходит и нескольких минут, когда мой телефон издает булькающий звук – извещая, что на карту мне капнула вожделенная денежка. Вознаграждение – самое приятное в любой работе. Тебе хочется мурчать, как кошка, которой почесали за ушком. Можно маленькими глоточками допить свой кофе (кстати: как раз с молоком) – съесть печенюшку и браться за новый заказ.

Вагон гремел и качался. Левой рукой я обнимал мою Ширин, а правой – держался за поручень. Какая-то бабка в треугольном платке и длинном пальто уперла в меня огромную клетчатую сумку. Напряженные лица пассажиров, как паззлы, складывались в одну широченную расплывчатую физиономию, которая, казалось, кривила рот и то мучительно зажмуривала, то – наоборот – распахивала слезящиеся воспаленные глаза. А тропинка фантазий уводила меня все дальше.

Я буду «испекать» по четыре, а порой – и по пять текстов в день. Мне требуются только кофе – для поддержи тонуса – и ноутбук с доступом в интернет. О, я буду хвататься за каждый подходящий заказ, нарабатывая репутацию и мастерство. Я не знал, сколько получает копирайтер за слово, знак или строчку, но уверовал: за статьи мне будет падать копеечка не меньшая, чем моя пенсия.

Пенсия, доход от фриланса плюс еще зарплата моей девочки. Да мы с моей милой почувствуем себя королем и королевой, без пяти секунд состоятельными людьми и даже немножко «средним классом». Я не буду лениться: по семь часов, пока моя луна на работе, буду торчать за компьютером. Хотя бы мне и пришлось потом, испортив зрение длительным сидением перед светящимся экраном, надеть очки. Ширин, я был уверен, не разлюбит меня и четырехглазого. Если угодно, я буду вертеться, как хомяк в колесе. Но я добьюсь того, чтобы написание рекламных текстов приносило мне приличный доход. Я обрасту постоянными клиентами, приобрету авторитет высококлассного специалиста. И уже смогу сам выбирать заказы, как перебираешь луковицы в овощном магазине. Стану брать только самые дорогие заказы – и писать без горячки и спешки. Я пробьюсь в «топы» на сайте. И если совсем недавно я, как с фонарем ночью, искал клиентов, то теперь уже заказчики будут «охотиться» за мной.

Тогда-то я и обращусь к админам сайта «Фриланс-Расея» с просьбой прислать мне официальный диплом копирайтера. Я знал: сайт выдает такие дипломы своим наиболее успешным авторам. Диплом признается государством как подтверждение того, что ты труженик интеллектуальной сферы, которому собственные мозги приносят доход не ниже прожиточного минимума.

Со своей красной «корочкой» я гордым ястребом нагряну к участковому психиатру (тому, который с лошадиными зубами) и выложу диплом на захламленный бумажками стол: нате – выкусите!.. Теперь я не тот жалкий инвалид, который перебивался только ежемесячными подачками от министерства здравоохранения. Я ко-пи-рай-тер. Нечто вроде художника в свободном плавании. Я пишу – и мне платят за это деньги. Можно сказать: неплохие деньги. Так что теперь я с весомым основанием прошу – нет, я требую! – созвать врачебную комиссию для возвращения меня в ряды дееспособных. Надо сдать анализы и пройти клинического психолога?.. Да не вопрос!.. Я буду уверен: с мочой, калом и кровью у меня все в порядке. И я больше не расплачусь, как девчонка, в кабинете клинического психолога, даже если допрашивать меня будет прежний вытянутый иезуитский змей. Потому что я буду не тем замордованным убогим бледным юнцом, каким был в прошлый раз – а уверенным в себе молодым человеком, который прилично зарабатывает головой. Конечно, я не могу позволить себе яхту с красавицами всех цветов кожи и волос. Да мне оно и не надо. Но содержать на свой доход себя и жену – это мне по силам.

Врачам нечем будет крыть. Пусть я и немного тронутый, но я нашел в обществе свою скромную нишу. Я сам зарабатываю себе на хлеб. Так что мне, пусть с охами и ахами, но вернут официальную дееспособность. Мне, должно быть сократят или вовсе перестанут платить пенсию, дабы сэкономить бюджетные деньги. Но это не беда: просто буду выполнять за день на пару-тройку заказов больше, чем раньше. Наша с Ширин семейная казна не опустеет.

Добившись признания меня дееспособным, я немедленно пропишу мою девочку на своей жилплощади. Даже сделаю совладелицей квартиры. Тогда все страхи по поводу того, что милой не продлят или аннулируют визу останутся позади, как утром забывается неприятный сон. Иностранец, который имеет в Расее недвижимое имущество, имеет право находиться на территории страны и без визы. Он уже не пария или унтерменш, а «почти гражданин». Если тебя на улице остановит патруль – сунь господам полицейским под нос свидетельство о собственности. И бравые стражи порядка с извинениями отвалят от тебя, да еще козырнут.

Следующим пунктом будет женитьба. Мы с Ширин уведомим государство, что спим вместе – зарегистрируем наши отношения. По этому случаю сходим в приличное кафе – попробуем стейки из мраморной говядины под пряным соусом, попьем свежий апельсиновый сок с кубиками льда. А дома, вечером, устоимся с тарелкой кремовых пирожных перед ноутбуком, укутаемся в плед и посмотрим какую-нибудь историческую мелодраму вроде «Фараона Эхнатона и царицы Нефертити», с обилием поцелуев и постельных сцен.

Дальнейший наш жизненный путь будет усыпанной лепестками роз красной ковровой дорожкой. Моя девочка подаст документы на расейское гражданство. Как жена расеянина, да еще владеющая недвижимостью, без препон – в упрощенном порядке – получит пурпурный паспорт. Став расеянкой, моя милая сможет забыть, как ночной кошмар, что где-то в Западном Туркестане лопается от злобы и неутоленной похоти жирный кабан-ишан, так и не добавивший новую красивую куколку в свой гарем.

Я буду еще сильнее стараться на ниве копирайтинга. Ко мне, как к мастеру своего дела, выстроятся целые очереди клиентов. Мне не придется, как волчонку кость, хватать зубами каждый подвернувшийся заказ. О, я буду разборчив!.. Я наклею на себя ценник, на котором будет написана немаленькая сумма. Раз мы живем в обществе, где все – от коррумпированного министра образования до вокзальной проститутки – что-то продают, надо не продешевить, продавая себя или свой труд.

Я буду заключать с компаниями контракты на ведение блога или наполнение сайта контентом. Заработок будет расти, как тесто на дрожжах. Нам хватит даже на то, чтобы однажды летом смотаться отдыхать на море. Мне так и представилась Ширин в зеленом купальнике – на золотом пляже. Какая у нее точеная фигурка!.. В бирюзовом небе – ослепительный диск солнца. Море томно вздыхает, накатываясь на берег пенными волнами. А я сижу под зонтом, напоминающим гигантский мухомор на тонкой ножке, и долблю по клавиатуре ноутбука. Даже в отпуске я пару часов в день буду выделять на копирайтинг, чтобы не потерять навык, а заодно и «сделать червонцы».

Моя девочка уволится с работы. В самом деле: для чего моей милой срывать голос в колл-центре или подносить кофе какому-нибудь толстозадому самодуру-директору, если моего дохода копирайтера достает на еду, оплату коммуналки, посиделки в кафе и на летние курорты?.. Мы люди скромные, нам большего и не надо.

Мы будем наслаждаться сытым достатком и взаимной любовью. Что может быть лучше этого?.. А потом Ширин родит мне ребенка. Милого сладкого младенчика, подобного распустившемуся цветку лотоса. От кого-то я слышал, что рождение ребенка – это чудо, за которое расплачиваешься всю жизнь. А нам и не в тягость будет платить по этому счету. Мы отдадим своему маленькому, в пеленках, человечку все самое хорошее, что у нас есть. Можно не бояться ни старости, ни смерти – потому что после тебя останется твое дитя, похожее на тонкое деревце, которое ты заботливо поливаешь. А как ты будешь радоваться, когда твое деревце вспыхнет изумрудными листьями и белыми цветами!..

…Ширин потянула меня за рукав:

– Дорогой, ты что – заснул?..

Я разом упал, как Люцифер, с небес на землю. Я снова оказался в переполненном грохочущем вагоне – в утробе «железного ящера». Где только присутствие моей девочки не давало мне сойти с ума. Должно быть, я действительно спал, хотя бы и с открытыми глазами. Я весь погрузился в мечту, далекую от реальности, как небо от земли. Но теперь приходилось вернуться в эту самую жестокую реальность.

Электропоезд как раз подъехал к нашей станции. Мы вышли из вагона и, в людском потоке, поднялись по истоптанным грязным ступеням в город. Попали в спальный район. Куда ни глянешь, взгляд упирался в серые многоэтажки, которые казались одинаковыми, как горы для заблудившегося путника. В тесные дворики кое-как были втиснуты детские площадки с песочницами и ржавыми качелями. Вдоль тротуаров припаркованы авто. С бело-серого мутного неба падал и падал пушистый снег.

Ориентируясь по телефонному приложению «Карта города», мы с моей милой обогнули очередную высоченную башню и попали на квадратный двор. Здоровенный доверху забитый мусорный контейнер на углу был, как увеличенными в размере мухами, обсажен воронами и голубями. Веяло сладковатым запахом гнили. А посередке двора стояло бежевое здание в один этаж, с решетками на окнах. Судя по карте, нам было туда. Подойдя ближе, мы прочли кривоватую вывеску: «Нострадамус для вас». Черное расплывчатое пятно должно было изображать профиль бородача-предсказателя.

Кнопки звонка не было. Не слишком решительно мы открыли дверь и вошли внутрь постройки. Через три ступеньки от входа – стойка ресепшена, за которой торчали две расфуфыренные барышни. Тушь, помада и тональный крем были на девицах, как несколько слоев защитной брони. Одна дамочка щебетала что-то в телефонную трубку, а другая – с сосредоточенным, как у скульптора за работой, видом – полировала длинные ногти. По левую руку от ресепшена был дверной проем, в который я из любопытства заглянул. Увидел: в не особо просторном помещении, на поставленных в ряд скамейках, сидели какие-то люди. (Я понадеялся, что это не соискатели, пришедшие на собеседование – конкуренты Ширин). В одном углу небольшой аквариум с разноцветными рыбками, в другом – тарахтит телевизор с плоским, как гладильная доска, экраном. У стенки растопырила пластмассовые листья искусственная пальма.

По всему было видно: «Нострадамус для вас» пытался придать своему офису шикарный вид, как это делается у крупных и успешных компаний. Отсюда – телевизор, фальшивая пальма в кадке с камушками, рыбы в аквариуме. По очевидной задумке «Нострадамуса», завернувшие в офис клиенты должны были чувствовать себя расслаблено и комфортно. Но все портили донельзя истоптанный коврик перед ресепшеном, пятна на полу, да стены, с которых местами облупилась краска. Невооруженным глазом было видно: обстановка офиса – это призванная пустить пыль в глаза бутафория. Ты сразу вспоминаешь, что вошел под неровно висящую вывеску, в небольшое здание, притаившееся во дворе за многоквартирным домом, а не в ультрасовременный бизнес-центр со стеклянными лифтами, с выдающим сэндвичи и фруктовую воду автоматами, и с собственной службой безопасности. Секретарши на ресепшене тоже, казалось, были подобраны под стать интерьеру. Они блистали – размалеванные, как дикарки. Но если смыть с этих ярких «тяночек» всю косметику – останутся только две Маши с грубыми крестьянскими лицами.

Та из барышень, которая полировала ногти, наконец заметила нас с Ширин. И спросила:

– Вы на прием к специалисту или на интервью?..

– На интервью, – ответила моя девочка. – Нас к вам направило кадровое агентство «Бригантина».

– Значит, вам к Галине Игоревне, – сказала секретарша. – Направо по коридору до конца. Восьмой кабинет. Проходите.

Поблагодарив разукрашенную барышню, мы двинулись по узкому коридору. В коридор выходило множество дверей. Из-за каждой двери долетали сливающиеся в гул голоса; прорывались хохот и крики. Мы с моей милой переглянулись, как бы спрашивая друг друга: вроде бы все нормально, да?..

В самом деле – нам, кажется, улыбнулись боги. Начать хотя бы с того, что «Нострадамус» не похож на жульническую компанию, которая раз в неделю, высосав, сколько возможно, денег у клиентов, меняет название и адрес. Пусть офис серенький и неказистый, а вывеска висит чуть косо. Зато из-за дверей кабинетов льются голоса, напоминающие жужжание потревоженных пчел или шум отдаленного водопада. Здесь действительно работает колл-центр. И моя девочка может занять свободное местечко за компьютером и телефоном. Осталось только не провалить собеседование. Сердца у нас так и екали, сильнее колотясь от волнения и надежды.

Мы до сих пор не знали, чем именно промышляет «Нострадамус». Мне почему-то казалось, что фирма, по неизвестным причинам названная в честь знаменитого ясновидца, это своего рода «магазин на диване». Вы видите по телевизору ролик с рекламой пылесоса, паровой швабры или овощерезки. Звоните по указанному в ролике номеру и соединяетесь с колл-центром «Нострадамуса». Оператор оформляет вам заказ на понравившийся товар, параллельно пытаясь втюхать вам что-нибудь еще из широчайшего ассортимента компании.

Что ж. Наверное, оператор на телефоне – не самая плохая работа. Это, конечно, не розы собирать – но ничего. Моя милая справится. Хорошо бы, чтобы Ширин работала с потоком входящих звонков, а не занималась обзвоном «холодной» базы. Потому что звонить с рекламными предложениями людям, которые этого не ждут – жесткая жесть. Из десяти человек – шестеро обложат тебя матом, а четверо более интеллигентных – просто положат трубку. Впрочем, нечего было гадать на кофейной гуще, что за работа ждет мою девочку. Мы как раз подошли к восьмому кабинету. Постучались.

– Это кто у нас такой робкий?.. – послышалось из кабинета. – Заходи, заходи. Я не волк, не кусаюсь.

Немного смутившись из-за «волка», мы переступили порог кабинета.

В кабинете, больше похожем на маленький закуток, величественно восседала на кресле не старая еще женщина с собранными в пучок волосами. Огромная, как слон, она занимала половину помещения. На оставшемся пространстве располагались стеллаж, заполненный пухлыми папками и кипами бумаг, да столик с компьютером. На краю столика стояла еще стеклянная посудина с круглыми леденцами – желтыми, красными, оранжевыми, зелеными и даже цвета корицы. «Слониха» брала сразу по две конфеты. Легким движением толстых пальцев, почти щелчком, освобождала цветные кругляшки от прозрачных фантиков и, с довольным видом, отправляла леденцы себе в рот.

– Здравствуйте!.. – сказала «слониха», заглотив очередные две конфеты, тихонько рыгнув и утерев рукавом рот. – Я Галина Игоревна – руководитель колл-центра. А вы, стало быть, оба пришли на работу устраиваться?..

– Только я, – ответила Ширин. От волнения она покусывала нижнюю губу. – Меня направило к вам кадровое агентство «Бригантина».

– Я так и поняла, – сказала Галина Игоревна. – А это, – кивком головы она указала на меня, – твой парень?.. Приехал тебя поддержать?..

– Да, – слегка зардевшись, тихо отозвалась моя милая.

Фамильярная Галина Игоревна весело захохотала – так, что двойной подбородок руководительницы колл-центра заколыхался:

– Персидская принцесса в прозрачной кисее и наш русский Ванька в шапке-ушанке и с балалайкой. Впервые такое встречаю. Про вас, детки, кино можно снимать.

– Я тюрчанка, – заметила моя девочка.

– А?.. – удивленно посмотрела Галина Игоревна.

Если бы Ширин сказала: «Я не принцесса» или «Я не ношу кисею» – «слониха», от изумления, грохнулась бы, наверное, со стула или вместе со стулом. Я думал было ввернуть, что меня зовут не Иван, и что бренчать на балалайке я не умею – но сдержался.

Галина Игоревна вытерла заслезившиеся от смеха глаза и сказала моей милой, уже более или менее серьезно:

– Итак, моя золотая. Тебе нужна работа. И ты хотела бы получать побольше денег. Я тебя понимаю: у такой молодой девушки, как ты, широкие потребности. Помада, тушь для ресниц, лифчики, трусики – на все нужны презренные червонцы. Или сережки какие тебе в ювелирке приглянутся. Друг-то твой, – тут Галина Игоревна скосила глаз на меня, – как я погляжу, совсем тебя не балует. А тебе еще на маникюр, на педикюр может захотеться сходить. Не правда ли?.. Ну так вот что, моя красавица, я тебе скажу: если тебя интересуют деньги, мы дадим тебе возможность их заработать. Сидеть на окладе, попивая душистый чай и зависая в социальных сетях – у нас на фирме не выйдет. Мы не платим оклад. Но ты будешь получать процент с каждого приведенного тобою клиента. А если тебе нужно продлить визу – ты говори, не стесняйся. Подадим заявление в миграционную полицию, как только ты притянешь в офис хотя бы одного нового клиента.

– Спасибо… – пролепетала Ширин. – Только я не понимаю, как я буду находить клиентов. Я же на телефоне работать буду?..

– Объясняю, – сказала Галина Игоревна, метнув в рот еще несколько леденцов и откашлявшись. – Ты сидишь в колл-центре за телефоном. Тебе звонят люди, которые где-то видели нашу рекламу. Они, конечно, вываливают на тебя в разговоре все свои огорчения и проблемы. Твоя задача проста: пункт «а» – убеди человека, что мы обязательно поможем, какой бы безвыходной ни казалась ситуация; пункт «б» – уговори человечка подъехать к нам в офис уже сегодня, прямо сейчас (нельзя, чтобы клиент долго раздумывал – иначе не захочет расставаться с деньгами). Ну а здесь, в офисе, человечком займутся наши высококлассные специалисты. А ты, милашка, получишь свой честно заработанный процент.

– Интересно… – только и обронила моя девочка.

Она выглядела растерянной и не готовой что-либо еще сказать. Так что, дабы не затянулось неловкое молчание, я вклинил вопрос:

– Галина Игоревна. Вы сказали: клиент вываливает на оператора груз своих проблем – а оператор обещает, что в офисе «Нострадамуса» всем проблемам найдут решение. И я вот не могу уловить: у вас здесь центр психологической помощи населению или юридическая консультация?..

Галина Игоревна тихонько рассмеялась. Приглушенный смех плохо сочетался с ее моржовой тушей. Тем более, что десять минут назад мы слышали, как необъятная руководительница колл-центра хохочет от души.

– Ах, молодой человек, молодой человек!.. – протягивая руку за леденцами, с почти материнской интонацией сказала «слониха». – Шарлатаны все эти психологи. Начитались Фрейда, Юнга и Эриха Фромма – и рады, как ложкой в желе, копаться в наших мозгах. Но открою тебе секрет: ни один психолог никому еще не помог. Все, что может фрейдист или юнгианец – это посоветовать вам «отпустить» неприятную ситуацию и принять мир таким, какой есть. То бишь: раньше ты стоял по подбородок в дерьме и был недоволен – а теперь будешь улыбаться, даже если дерьмо поднимется до самого рта.

«Дерьмовые» метафоры Галины Игоревны меня смутили и озадачили. Бьюсь об заклад, что у меня порозовели уши. «Слониха» мало того, что сразу начала обращаться ко мне и к Ширин на «ты» – так еще изъяснялась совсем не деловым языком. А языком развязной вульгарной базарной торговки, обращающейся к своим дорогим племянничкам.

– А… А юристы?.. – спросил я.

– А что юристы? – Галина Михайловна поудобнее устроилась на своем стуле, который нещадно заскрипел. – Скажу тебе, сынок: я и сама пять с хвостиком лет отпахала на поле юриспруденции. В юридической консультации, как это называют. Так что выдам тебе покрытую мраком тайну: юрист – это самая бесполезная профессия. Вот смотри. Нанял ты для решения дела адвоката. Да не какого-нибудь желторотого свежеиспеченного выпускника академии прав, а матерого опытного щетинистого «секача». И?.. Что это «секач» для тебя сделает?.. Ну составит грамотно иск в суд, прошение, заявление. Но на этом – почти все!.. А ведь если подумать, ты и сам можешь подготовить любые бумаги. Ты же проходил в школе буквы!.. Просто ты лишние пару часов помучаешься, подбирая, на какие статьи законов тебе ссылаться. Что еще?.. Юрист может представлять твои интересы в суде. Но даже у самого отпетого адвоката-харизматика нет за пазухой волшебной палочки. Он не даст вам ни сто-, ни хотя бы пятидесятипроцентной гарантии, что выиграет ваше дело. Судьи-то у нас тоже матерые и с изогнутыми клыками – и перевидали адвокатов всех калибров. Да и ваш оппонент может нанять себе боевитого хряка. Так что судебное заседание превратится в битву двух кабанов, результаты которой непредсказуемы. Но заплатить адвокату денежки вам придется при любом исходе. Ты пойми, мой сахарный дружок: доверять свои проблемы юристу – это как поручить кому-нибудь играть за тебя в шахматы. Хорошо, если этот «кто-нибудь» поставит твоему недоброжелателю мат. А что если доска будет перевернута, а все фигуры – разбросаны?.. И ты никогда не поймешь, как это случилось.

Тучная Галина Игоревна студнем расплывалась на стуле и улыбалась влажными губами. Видимо, ей понравилась роль учительницы жизни для молодежи. С открытым ртом я внимал откровениям Галины Игоревны. С тем, что она говорила про психологов и юристов, трудно было спорить. Ширин стояла с опущенными ресницами и слегка дрожала, как от несильного озноба. Моя девочка явно не ожидала услышать на собеседовании от своего будущего начальника такие странные речи, какие вела Галина Игоревна.

Я, хоть и был малость ошарашен, вернулся к первому своему вопросу:

– И все-таки, Галина Игоревна. Я понял: у вас здесь не психологический и не юридический центр. Тогда с какими жалобами к вам обращаются клиенты?.. И что за помощь вы оказываете?..

– О-о, – с довольным видом протянула Галина Игоревна. – Мы распутываем гордиевы узлы любых ситуаций – от просто неприятных до опасных для жизни. Скажем, девушка никак не может выйти замуж. Наш специалист поработает с ее аурой. Снимет блоки, избавит от «венца безбрачия». А за особую плату – проведет обряд привлечения жениха. Будьте уверены: недельки через три счастливая цыпочка примерит белую фату невесты. Часто к нам обращаются бизнесмены, желающие наладить дела. А мы изготавливаем для уважаемых предпринимателей индивидуальные амулеты – из конского волоса, лапки кролика или свиного копыта. Отдельная категория клиентов – это несчастные брошенные жены, просящие вернуть загулявшего муженька. Мы соглашаемся помочь, но строго без причинения вреда любовнице. Есть люди, которые хотят узнать свою судьбу. Перед такими мы приподнимаем завесу будущего, гадая на картах Таро, на цветных камушках, мандариновых корках и на внутренностях животных. Если результат гадания нерадостный – подсказываем, какие есть приемы, чтобы обмануть злой рок. Часто к нам приходят молодые родители с новорожденным ребенком – и мы составляем гороскоп младенца; помогаем счастливым маме и папе выбрать для сынка или дочки имя, притягивающее удачу. Иногда приходится разбираться с совсем тяжелыми случаями. Что вы будете делать, если столкнетесь с полтергейстом?.. Или у вас в квартире начнут пошаливать барабашка, домовой?.. А наша выездная бригада специалистов берется навсегда отвадить от вас и от вашего жилища любые потусторонние сущности…

Галина Игоревна увлеклась собственным ошеломительным рассказом. Это была настоящая презентация компании «Нострадамус для вас». Мы с Ширин слушали, как зачарованные, будто над нами уже потрудился один из обладающих магическими способностями «специалистов» фирмы. Может быть, Галина Игоревна скажет еще, что в «Нострадамусе» умеют превращать воду в вино, а посохи – в змей?.. И одним гамбургером способны накормить население целого многоквартирного дома?..

– А у вас и корпоративные клиенты есть?.. – спросил я ошалело, сам не знаю зачем.

– А как же!.. – Галина Игоревна забросила в свой широкий рот разом горсть леденцов. – Мы работаем и с юридическими лицами. Мы проводим с сотрудниками компаний-клиентов семинары на актуальные темы: как уберечься от сглаза, как распознать вампира, как вести себя при встрече с привидением – и т.д. Развешиваем в офисе клиента амулеты, создавая непробиваемую магическую защиту. Иногда даже устраиваем для работников клиента спиритические сеансы – предоставляя возможность пообщаться с умершими дедушками и бабушками или вызвать дух Наполеона.

– Действительно, – тихим ровным голосом сказала Ширин, – «Как распознать вампира» – это актуальная проблема. А скажите, – голос моей девочки был по-прежнему тихий и ровный, – дух Наполеона говорит на русском языке или все-таки по-французски?..

– Чувствую в твоих словах скепсис, – отозвалась Галина Игоревна, – Ну ничего: поработаешь у нас недельку-другую – и от твоего безбожного материализма не останется и следа. Вампиры – среди нас. Ты можешь не верить в их существование? пока один из них не напьется твоей густой кровушки. Тогда-то ты будешь плакать и звать маму. А духи?.. Духи не говорят по-русски, по-французски или там по-китайски. Они общаются с нами при помощи постукиваний.

– Азбукой Морзе?.. – предположил я.

– Азбукой Морзе, – с серьезным видом кивнула Галина Игоревна.

«Интересно, – мысленно задался я вопросом, – а как духи контактировали с живыми до изобретения азбуки Морзе?..» Но вслух спросил другое:

– Галина Игоревна. Я так понял: ваши «специалисты» – это гадатели, демонологи, ясновидящие, заклинатели духов, колдуны?.. А люди, которых мы с моей девочкой видели в комнате с аквариумом и телевизором – это клиенты, которые пришли избавиться от порчи, проникнуть в тайну собственной судьбы, получить притягивающую богатство и удачу подкову, связаться с призраком умершего родственника?.. И ваши «спецы» берут за свои услуги деньги – за счет чего «Нострадамус для вас» и держится на плаву?..

– Не держится на плаву, а срубает неслабую прибыль, – ответила Галина Игоревна. – Ты верно уловил суть, мальчик. Только не говори «колдуны». Толерантно будет: «маги» или «кудесники».

– Т.е., мне будут звонить попавшие в беду люди, – едва шевеля губами произнесла Ширин, – а я этих несчастных буду записывать на прием к тем самым кудесникам и магам?.. И за каждого приведенного в офис человека мне полагается столько-то червонцев?..

– Браво! – закинув в рот еще пару леденцов, Галина Игоревна захлопала в ладоши. – Ты все прекрасно поняла, как мы работаем, моя сладкая. А теперь, ребятки, пойдем – я покажу вам колл-центр.

Галина Игоревна – достаточно легко, при ее-то габаритах – поднялась со стула, который до сих пор неизвестно как выдерживал запредельный вес «слонихи». И взмахом мясистой руки пригласила нас следовать за собой.

Пройдя по коридору мимо трех дверей, мы зашли за Галиной Игоревной в четвертую. В не слишком просторном помещении, куда мы попали, было людно и шумно. Человек двенадцать сидели, каждый, за компьютером и телефоном. Стучали по клавиатурам и говорили что-то в трубки. Голоса сливались в гул пчелиного улья. Ухо ловило отдельные слова: «судьба», «поможем», «оберег», «магия». Еще человек шесть лениво бродили по помещению из угла в угол, даже не прикрывая ладонью зевающие рты. Длинноволосый хрупкий мальчик с повязкой на лбу и с красной пентаграммой на черной футболке набирал воду из кулера в прозрачный пластиковый стаканчик. Рядом другой парнишка, курчавый смуглый кавказец, с аппетитом хрустел красно-желтым яблоком.

В колл-центре расеяне-славяне составляли не больше половины коллектива. Второй половиной были люди тюркской, иранской и кавказской наружности. Это должно было утешить нас с Ширин: в «Нострадамусе», по крайней мере, не перебирают хомо сапиенсов, как рыбу, по сортам и принимают на работу без оглядки на национальность или антропологический тип. Но после безумных речей Галины Игоревны по части вампиров и разговоров с духами, мы как-то не обрадовались «интернационализму» компании.

Народ в колл-центре преобладал молодой – наши ровесники. Старше других была одна восточная женщина, похожая на Нефертити. Хмуря от усердия брови, дама глядела в экран компьютера и говорила, говорила что-то в телефон. Я даже разобрал одну фразу: «Вам нужно немедля обратиться к профессиональному демонологу, иначе голодный дух погубит вас или кого-нибудь из ваших близких».

Вот так работа!.. Мне захотелось подпрыгнуть и хлопнуть себя по лбу. Запугать невежественного человека духами и чертями, чтобы тот приехал и выложил «мастеру» свои кровные копейки. Такая задача стоит перед оператором на телефоне в компании «Нострадамус для вас»?..

Галина Игоревна, тем временем, вышла на середину помещения, уперла руки в боки и гаркнула по-генеральски:

– Иванов!.. Мамедов!.. Чего шатаетесь, как медведи весной?.. Столько клиентов привели, что заняться больше нечем?..

– Да ладно тебе, Галь!.. – фамильярно бросил хрупкий мальчик (очевидно – Иванов), поправляя свои длинные волосы. – У меня сегодня пятеро придут. Одной даме вообще экзорцист для сына нужен. Вся зареванная звонила.

И мальчишка, как ни в чем не бывало, поднес прозрачный стакан к губам и маленькими глоточками принялся пить.

А кавказец с яблоком (должно быть – Мамедов) хрустнул еще громче, вытянул в сторону Галины Ивановны шею, как гусь, и заявил:

– Клиент прет, как окунь на нерест.

– Ладно, ладно, – сделав сердитое лицо, Галина Игоревна погрозила Мамедову пальцем. Но скорее в шутку, чем всерьез.

А потом повернулась к моей девочке:

– Оглянись вокруг, краля, и что видишь – запоминай. Сначала тебе непросто будет. Но ты слушай, как опытные операторы «ведут» клиента, пробуй делать так же и потихоньку втягивайся. Клиенты будут срываться, а ты не вешай нос и не наматывай соплю на кулачок. Пробуй еще и еще, не сдавайся. Пусть не с первой недели, но начнешь зарабатывать реальные деньги. Понимаешь: в нашей работе, как в рыбалке – все строится на терпении и внимательности. Важно улучить момент, когда клиент проглотил наживку. А дальше – подсекаешь и вытаскиваешь бешено бьющуюся рыбину на берег…

– Пиццу!.. Хочу заказать пиццу!.. – неожиданно подала голос на весь колл-центр женщина-«Нефертити», заглушив слова Галины Игоревны. – Кто со мной?..

– Я!.. Я!.. Я!.. – сорвалась с места блондинистая девушка. – Я сто лет пиццу не ела. Все на диете сидела – только репа, авокадо и огурцы.

– А теперь тебя бросил парень, и следить за фигурой больше не надо?.. – расхохоталась собственной плоской шутке «Нефертити». Но блондинка даже не подумала обижаться.

Вокруг «Нефертити» собралась кучка операторов, оживленно обсуждающая, какую пиццу заказать. «Диабло» с острым перцем?.. «Сырное великолепие»?.. Или, может быть, грибную с томатами?..

Мамедов швырнул в мусорное ведро огрызок яблока и сел за компьютер и телефон. Скоро стало слышно, как бравый кавказский парень говорит в трубку: «Компания «Нострадамус для вас». Чем могу быть вам полезен?..». Иванов – которого, видимо, измучила жажда – пил второй стакан водички. Решив, что экскурсия в колл-центр закончена, Галина Игоревна вышла с нами в коридор. А следом в дверь прошмыгнули «Нефертити» и тощая (и впрямь из-за диеты, что ли?) блондинистая барышня.

– Куда намылились, красавицы? – наполовину строго, наполовину весело спросила Галина Игоревна.

– Мы на улицу – курить, – бодрым хором отрапортовали «красавицы».

– Ну, идите, – разрешила Галина Игоревна, с величественностью фараона махнув рукой.

Затем сказала моей Ширин:

– Ну что, золотце?.. Как видишь: атмосфера у нас на фирме домашняя – самая либерально-демократическая. Мы здесь не делимся на «русских» и «нерусских» – главное, чтобы человек готов был трудиться, как пчелка, и делать деньги. Иудеям, буддистам, мусульманам – мы всем рады. Хоть чернокожему, хоть розовому, как обваренный поросенок – каждому даем шанс себя проявить. Единственное, кого мы не привечаем – это безвольные, не способные ничему научиться у опытных мастеров, лентяи. Если человечек месяц давит ягодицами стул, пялится в экран, как баран на новые ворота, и не приводит ни одного задрипанного клиента – с таким кадром мы расстаемся. Но если ты проявишь толику усердия, если будешь вкладываться в работу, а не зыркать глазками по сторонам и считать минутки до окончания рабочего дня – тогда ты скоро выйдешь на стабильно высокий доход. Повторю: у нас здесь демократия. Дресс-кода – нет. Ходи хоть в мини-юбке, хоть в хиджабе. Опаздывать на десять-пятнадцать минут – можно, не убьем. Кушать за рабочим столом – тоже можно, приятного аппетита. Надо выбежать покурить – пожалуйста. Сама видела: смуглая Сулейманова и блондинка Наташка – сейчас преспокойно выходили. В общем, идеальные условия для работы. От тебя одно требуется: привести позвонившего клиента в офис. Вцепляешься бульдогом – и тащишь. Дотащила – тебе капает денежка. А уж в офисе клиентом займутся наши специалисты: кудесники, демонологи и провидцы. Больше привела клиентов – больше денег тебе и фирме. Один клюнувший клиент на пятнадцать звонков – это нормальный результат для новичка. Но ты вслушивайся, как опытные операторы общаются с клиентами, улавливай разные «фишки» – и повышай показатели. Вон Натаха, блондинка, только второй месяц работает, а приводит в офис каждого четвертого звонящего. Все зависит от тебя самой. Насколько ты вовлечешься в работу – настолько и распухнет твой кошелек. Крупные заработки у нас возможны. Начнешь жить на широкую ногу, если не будешь лодырничать. Вот Мамедов – мой любимчик. Обожает путешествовать. В прошлом году летал в Париж. А летом этого года рванет в Нью-Йорк или Лондон – еще не определился. И представь себе: денег на заграницу у парня хватает. Он, плюс ко всему, кругленькие суммы держит на разных счетах. А все потому, что пашет, как ломовая лошадь. С клиентами общается виртуозно. Он – как пекарь, который с одной ладони на другую перекидывает горячий пирожок, и не обжигается. А мальчик с пентаграммой – Иванов?.. Пришел к нам полгода назад – слюнтяй слюнтяем. Забитый, пугливый такой мышонок – и, как сам признался, девственник. Деньги на карманные расходы, сгорая от стыда, клянчил у больной тяжелой формой гастрита мамы. И что ты думаешь?.. Въехал постепенно в работу, стал в разговорах с клиентами уверенным и напористым. А на ловца, сами знаете, и зверь бежит. Теперь малыш получает не меньше лучших операторов. Тратит деньги на стильные шмотки. Да на девок, которых сперва везет в ресторан, а затем в гостиницу – ну сами понимаете: для продолжения. В общем, зеленый юнец стал, благодаря «Нострадамусу» молодым мужчиной при деньгах… Или вот взять мадам Сулейманову. Она постарше других моих операторов – и цели перед собой ставит прагматичные. Хочет заработать на квартиру и на образование детям. Приобретет вожделенную жилплощадь – и, как владелица недвижимости, подаст документы на расейское гражданство. У Сулеймановой, конечно, язык не так хорошо подвешен, как у Мамедова. Но дама компенсирует это трудолюбием, терпением и усердием. Накопит на квартирку – уволится от нас. Найдет работу полегче. Если повезет, то и по специальности. Сулейманова у нас биолог – эксперт по рептилиям и земноводным. Представляете, какие люди у нас работают?.. Не люди – звезды. Кстати: многие поступают так же, как планирует Сулейманова. Устраиваются в колл-центр года на два – на три, чтобы заработать на квартиру, дачу, машину. Зато и пашут, как проклятые. Благо, что у нас – как я вам и говорю – реально срубить большие деньги, если трудиться без дураков. А накопив нужную сумму – увольняются и ищут себе работку поспокойнее, с окладом и оплачиваемым отпуском…

Галина Игоревна, казалось, переплюнула на части красноречия самого Демосфена. Настолько она увлеклась собственным рассказом о колл-центре «Нострадамуса». Она, точно щепка или листок, скользила по журчащему потоку своих же слов. Ширин и я слушали, не перебивая. Взгляд моей девочки был потуплен, плотно сжатые губы немного дрожали. Я догадывался: моя милая еле сдерживает готовые брызнуть фонтаном совсем не радужные эмоции. Сам я был, скорее, в ступоре. Горькое разочарование будто лишило меня языка – и сковало цепями ноги. Ну еще бы!..

Серьезное кадровое агентство «Бригантина» направило мою красавицу на фирму, которая обещает позаботиться о продлении новому сотруднику визы. А здесь, в «Нострадамусе», это подтвердили. И готовы зачислить мою девочку в штат: садись за компьютер, за телефон и работай. «Слониха» Галина Игоревна, сама любезность, разжевала да положила нам в рот все, что надо знать о демократических, в американском духе, порядках на фирме. От души постаралась замотивировать мою милую работать и зарабатывать… Но… Но все это перевешивает одно треклятое «но».

Это жирное ядовитое «но» заключается в том, что «Нострадамус для вас» – дружная команда шарлатанов, ловящая рыбку в очень уж мутной заводи. Положим, фирма без обмана платит своим операторам. За одного приведенного клиента – столько-то червонцев. Я охотно верил, что Мамедов и Иванов гребут деньги лопатой, и что Сулейманова скоро заработает на квартиру. Но клиенты!.. Невежественные бедолаги, верящие в демонов и судьбу, боящиеся сглаза и перебежавшей дорогу черной кошки. С этих-то наивных дурачков, как шерсть с овцы, стригут деньги и ловкие, как бурундуки, операторы колл-центра, и самозванные «специалисты» («маги», «гадатели», «заклинатели духов»), и бессовестное руководство «Нострадамуса». Трудно вообразить более позорный и подлый способ обогащения, чем «монетизация» суеверий и предрассудков народа. Мы с Ширин еще не обменялись мнениями насчет «Нострадамуса», но я уже понимал: моя честная красавица ни за какие коврижки не согласится стать шестеренкой в лохотроне, которым и является носящая имя знаменитого болтуна-предсказателя гнилая контора.

На меня вдруг будто повеяло могильными сыростью и холодом. Мне стало страшно при мысли, что мошенники из «Нострадамуса» никогда не останутся без меда и хлеба. Как говорят разные жулики, разводили и аферисты: «Лох не мамонт – лох не вымрет». В век беспроводной связи, интернета и луноходов полным-полно людей верит в «венец безбрачия», пророчества какой-нибудь старухи и в чудодейственную силу оберегов и амулетов. Так что «Нострадамус» всегда соберет на своем поле богатый урожай. Серьезный конкурент «Нострадамуса» – только церковь с ее плачущими иконами, иерусалимским огнем, крещением детей и отпеванием покойников. Но в какую зловонную яму катится общество, в котором пышно цветет сорная трава средневековой дикости!.. А может, мы уже скатились?.. И теперь роем рылом грязное дно?..

Запас краснобайства Галины Игоревны наконец – казалось – иссяк. Она сказала, что завтра ждет Ширин со всеми документами на работе, и проводила нас до ресепшена. Здесь «слониха» наскребла в своих извилинах еще несколько слов, которыми напоследок и напутствовала мою девочку:

– Ну, лапочка, надеюсь, ты у нас продемонстрируешь высший пилотаж и будешь приводить по двенадцать клиентов в день. Ты нерусская, в отличие от твоего муженька. Тебе сложнее пробиться в люди. Но в этом же твое преимущество. Как говорится: что нас не убивает, то делает нас сильнее. Ты способна сделать себя сама – стать по-настоящему независимой и успешной. Воспарить над вершинами гор, как орлица с крепкими крыльями. Я тебе по секрету скажу: большинство русских – порядочные лодыри. Одни до седых волос сидят у папочки и мамочки на шее, а когда родители умирают, не могут даже организовать приличные похороны. Другие сдают комнату или квартиру – тем и кормятся, как клюющие пшено воробьи. Да еще раздуваются от важности рыбой фугу, когда устраивают жильцам проверку. Третьи – устраиваются на непыльную работенку в офис, где только протирают штаны, пьют чай и объедаются пончиками с кремовой начинкой. А ты?.. Ты не такая, как эти праздные новые византийцы. Ты пассионарий из Великой Степи, точь-в-точь по Гумилеву. Ты приехала покорить Расею. И, если приложишь усилия, она, как покорная шавка, ляжет у твоих ног. Главное: поменьше меланхолии и пошленького сентиментализма – и побольше работы, зверской работы!.. Ну, до завтра, Золушка. Адью-с!..

Галина Игоревна медленно развернула свое тяжеленное тело с чуть колыхающимся выпуклым животом. И тогда моя милая – не громко, но отчетливо – послала вслед руководительнице колл-центра вопрос:

– А скажите мне. Сглаз, порча, предсказание судьбы, духи умерших… Вы действительно верите во все эти вещи?..

Галина Игоревна посмотрела через плечо:

– Конечно. Ведь все это доказано наукой.

Мне захотелось рассмеяться кашляющим смехом. Спросить тупую «слониху»: «Какая такая наука?». Но я сдержался. Да и подумал: «слониха» ни капли не тупая, а, наоборот, шибко умная. Как же ей не «верить» в силу магов и в барабашек, если все эти мистические страсти-мордасти приносят наваристый доход?.. Раз уж рядовой оператор Мамедов может позволить себе слетать в Париж, что тогда говорить о важной начальнице?.. Свое раздутое брюхо она, наверное, наела в элитных ресторанах, куда женщин пускают только в вечерних платьях с глубоким декольте, а мужчин строго в смокингах или фраках.

– Адью!.. – повторила Галина Игоревна и, с трудом неся на ногах собственную моржовую тушу, уплыла за поворот коридора.

Мы с Ширин кивнули барышням, сидящим на ресепшене, и – наконец – вышли на улицу.

Студеный воздух, хотя бы и насыщенный помойными тошнотворными запахами, отчасти привел в норму наши головы, перегревшиеся от бесконечных речей Галины Игоревны. Чуть в сторонке, ближе к мусорному контейнеру, дымили раковыми палочками блондинка Натаха и смуглянка Сулейманова.

Моя девочка сделала несколько шагов и остановилась. Посмотрела на меня усталыми глазами затравленного сайгака и спросила:

– Ну что, милый?.. Ты думаешь – буду я работать в «Нострадамусе»?

– Не будешь?.. – предположил я.

– Конечно – не буду, – покачала головой моя красавица. Она уставила потухший взгляд на носики своих недорогих, но изящных, сапожек. Помолчав, сказала: – С детства меня пугали Аллахом и шайтаном. Аллах, якобы, отправит тебя в ад за грешные поступки и за неверие. А шайтан искушает тебя и сбивает с толку. Опять же, для того, чтобы всеблагой и милосердный Аллах швырнул твою душу в ад… Я сыта этими старческими сказками по горло. А тут – Галина Игоревна, с демонами, спиритизмом и гаданиями на картах Таро. Те же грабли – вид сбоку. Нет и нет!.. Я не алчная крыса – чтобы «зарабатывать» на суеверии расейских мамаш, которые рады обвесить «защитными» амулетами колясочку своего ребенка. Или на глупости тетей и дядей, всерьез верящих, что бобы или внутренности животного способны приподнять завесу над тайной будущего. Гадание на свиных или куриных кишках – ты вообрази, какая гадость!.. – Ширин перевела дух. А потом продолжила: – Если бы бог был – я бы спросила у него: почему по жизни везет не добрым и порядочным людям, а ворам и лжецам?.. Тем, кто, как менеджеры «Нострадамуса», качает прибыль из наивных дураков?.. Тут недолго уверовать, что бог и вправду есть. Но не справедливый и сильный – а так, мелкий подленький божок, царящий над нашей планетой по недосмотру более главного бога. Этот божок – недостойный пакостник и садист, который питается человеческими страданиями. Купается в слезах униженных и оскорбленных и в крови безвинных жертв…

Я не знал, чем утешить любимую, потому что и сам был подавлен донельзя. Я-то думал, еще час с хвостиком назад: работа для моей девочки почти найдена. Но фокусник вытащил из цилиндра не кролика, а змею. В самом деле, не будет же моя красавица вылавливать клиентов для самопровозглашенных «магов» и «провидцев»!.. Ведь моя милая не из тех, кто в школе променял совесть на ластик. Я обнял Ширин, поцеловал между глаз и сказал:

– Не расстраивайся. На сегодня тебе назначено и второе собеседование. Не может быть, что мы опять столкнемся с жуликами.

– Да, ты прав… – отозвалась моя милая. – Но погоди…

Аккуратно высвободившись из моих объятий, Ширин решительными шагами направилась к все еще курившим у мусорного контейнера похохатывающим над чем-то Сулеймановой и блондинке Натахе. Пожав плечами, я последовал за возлюбленной.

– Привет, привет!.. – заметила мою милую шустрая Натаха. – А ты новенькая, да?.. Завтра выходишь на работу?.. Имей в виду: у нас принято, чтобы новички проставлялись. Так что приноси три-четыре шоколадных торта, чтоб на всех хватило.

– Не бойся. Натаха шутит, – с улыбкой сказала великовозрастная Сулейманова. – Мы проставляемся только на день рождения. На рождество – банкет за счет фирмы.

Моя милая подняла на двух веселых, говорливых, как попугаи, подружек тяжелый взгляд – и медленно, чеканя слова, сказала:

– Вот что, девочки. Вы ведь понимаете: домовые и призраки – это только плоды буйной фантазии первобытного или средневекового человека. Души умерших не общаются с нами при помощи скрипов и постукиваний. А по куриным потрохам нельзя угадать судьбу. Потустороннего мира нет. Реален только наш мир, который мы воспринимаем своими пятью чувствами… А что делаете вы?.. Вы по телефону льете людям воду в уши, зазываете на прием к какому-нибудь раздутому от важности липовому «колдуну» или «экстрасенсу», который запустит загребущую пятерню в кошелек оболваненного бедолаги. Будь ваши «маги» настоящими, так не занимались бы спекулятивным бизнесом, а наколдовали бы себе каждый по золотому дворцу на личном острове, да по гарему похотливых смазливых телочек. Но нет. Ваши так называемые «специалисты» предпочитают выкачивать деньги из карманов дураков. А вы?.. Своими елейными, как у сирен, голосками вы заманиваете глупцов в сети мошенников. Вы помогаете ворам. Скажите: как вам спится после этого?..

Ширин всю трясло. Ее слова падали с дрожащих губ, точно тяжелые капли. От учащенного дыхания грудь ее поднималась и опускалась. Сейчас любимая снова казалась мне пантерой перед прыжком.

Блондинка Натаха выпустила изо рта голубоватый сигаретный дымок, закатила глаза и – стараясь казаться умнее, чем есть – сказала моей девочке:

– Ты говоришь: потустороннего мира нет?.. А как же ангелы, демоны и другие высшие сущности, приходящие оттуда?.. Ты не веришь в иное пространство только потому, что там не была. А я все видела своими глазами. Мой гуру погружал меня в транс, во время которого моя душа блуждала по тонкому миру. Я была в Лесу Откровений и говорила там с дятлом. Он назвал мне мое духовное имя и моего тайного помощника – тотемное животное.

Недалекая Натаха из всей гневной тирады Ширин уловила только «потустороннего мира нет» – и решила похвастаться собственным «мистическим опытом», якобы опровергающим скептицизм моей милой.

А Сулейманова, едва дождавшись, когда блондинистая подруга выскажется, налетела на мою девочку, как гарпия:

– Чтоб у тебя язык отвалился, малолетка!.. Это ты, что ли, будешь меня стыдить и указывать, где мне работать, а где не работать?.. А не зашить бы тебе твой гнилой рот?!. Ты не смеешь осуждать меня, дрянь!.. У меня, между прочим, четверо детей – а папашка их давно умотал за горизонт и алиментов не платит. Кроме меня, некому вывести моих спиногрызов в люди!.. А сколько для этого денег нужно?.. Торговка семечками – и близко столько не заработает. А трудясь здесь, в колл-центре, я накоплю себе на квартиру. Тогда у меня и моих цыпляток будет собственное жилье. Не век же нам ютиться в съемной комнате с обшарпанными обоями и с увядшей геранью в треснутом горшке на подоконнике!.. И если ради квартиры я должна обманывать по телефону по пять-шесть дураков за смену – значит, так тому и быть!.. Не моя проблема, что эти дураки, эти безмозглые тупицы, верят в чудодейственную силу мантр и заклинаний и в то, что прибитая вверху двери подкова приносит удачу. Да, я буду заманивать идиотов на консультацию к магу, экстрасенсу, гадалке. И получать свои не бешеные, но все-таки очень приличные, деньги!.. А ты – ты этого не поймешь. Тебя твой хахаль содержит, перед которым ты ножки раздвигаешь. Молоко-то у тебя на губах хоть обсохло?.. Не рано ли под мужика легла?.. А работу ты ищешь просто по приколу…

Сулейманова шипела и сверкала глазами, как кошка. Изрыгала и изрыгала на мою милую сплошной поток грязной ругани. Белокурая подружка Сулеймановой – и та была потрясена. Пальчики в маникюре, между которых Натаха зажала тоненькую белую сигаретку, заметно дрожали. На лице блондинки чередовались страх и изумление. Похоже, она впервые видела свою старшую приятельницу в такой звериной ярости.

А Ширин?.. Моя Ширин стояла, опустив голову. Хрупкие плечи милой тряслись, как от озноба. Моя девочка даже не пыталась перебить разбушевавшуюся выпучивающую глазища Сулейманову. Я был малость удивлен: после случая с Анфисой Васильевной, которой моя милая бросила в физиономию скомканную бумажку, я бы уверен, что Ширин способна постоять за себя в стычках с женщинами. Но сейчас моя звездочка безропотно стояла под градом злых слов, который обрушивала на нее вошедшая в раж Сулейманова. Я услышал: Ширин тихо всхлипывает.

Если б мою девочку оскорбил мужчина, я бы полез в драку, хотя бы обидчик был здоровенным быком с пудовыми кулачищами. Но что я мог сделать с тявкающей, как псинка, Сулеймановой?.. Я просто обнял мою девочку за талию и повел любимую прочь. А желчной Сулеймановой бросил через плечо:

– Гнилой рот, который надо зашить, только у тебя. Посмотрели бы мы: как бы ты тогда порола чушь. И ты сама дрянь. Великовозрастная мерзкая дрянь.

Я не видел, изменилось ли лицо Сулеймановой – потому что мы с Ширин уходили быстрыми шагами, не оборачивая головы. Но, наверное, оно скривилось, как если бы в пасть оголтелой фурии запихали лимон. Этот воображаемый лимон, пусть и ненадолго, но лишил Сулейманову дара речи. Только когда мы уже почти покинули двор, до нас долетели обрывки матерных восклицаний многодетной истерички.

Бело-серое небо сыпало на город пушистый снег.

16.Индейцы перед сражением

Мы с Ширин сидели в кафешке и в окно смотрели на улицу, на полет снежинок.

На сей раз мы взяли не только горький невкусный кофе, но и сосиски в тесте, наггетсы в картонной коробочке и небольшое, тоже картонное, ведерко картофеля фри. После того, как мы израсходовали столько моральных сил в «Нострадамусе», надо было успокоиться и подкрепиться. Возможно, в нас опять пробуждалась не такая уж давняя привычка заедать стресс фаст-фудом. Но нам действительно требовалось привести себя в порядок: моей девочке предстояло сегодня еще одно собеседование.

Говорить не тянуло: и без слов нам было понятно, что на сердце друг у друга. Отчаяние. Разочарование. Оставляющая глубокие рубцы тоска. Ну как могло такое серьезное агентство, как «Бригантина», отправить нас в шарашкину контору вроде «Нострадамуса»?.. Правда, с точки зрения кадрового агентства, «Нострадамус для вас» был чист, как белый накрахмаленный воротничок. Не приходится сомневаться: фирма честно платит операторам за каждого приведенного в офис дурака. Мы сами убедились, как держится за «Нострадамуса» та же Сулейманова, готовая орать матом в защиту своей работы. Только вот честность «Нострадамуса» – это «честность» воров, делящих добычу. Не каждый согласится зарабатывать на дураках. Есть такая философская категория – совесть.

В кафешке звучала тихая приятная музыка, прерывавшаяся на громогласную оглушительную рекламу: «Куриные ножки гриль!.. Восемь по цене четырех!.. Только сегодня!.. Только у нас!..» Люди суетились у витрин, выстраивались в длинную очередь к кассе. С полными подносами на руках разыскивали столик, к которому приткнуться. А мы с Ширин были тише воды и ниже травы. Пусть мы не разговаривали, но иногда наши руки встречались над поверхностью столика. В этих легких прикосновениях были поддержка и ласка.

Сегодняшний день, хотя до вечера оставалось еще прилично часов, успел меня утомить. Энергии во мне было меньше, чем влаги в сухофруктах. Казалось бы: нечего вешать нос. Не срослось с «Нострадамусом» – значит повезет со второй фирмой, в которую мы теперь поедем. А если не выгорит и там, Юлия Владимировна накидает нам еще дюжину вакансий. Не может быть, чтобы в беспредельном, как океан, мегаполисе не нашлось работы для такой трудолюбивой девушки, как моя милая. Тем более, нам помогает кадровое агентство. «Бригантине» выгодно побыстрее куда-нибудь пристроить мою девочку, чтобы получить за свои услуги звонкие червонцы.

Все так, но мы были настолько замородованы жизнью, что каждая новая неудача грозила стать последней в списке. И не потому, что дальше начнется перечень побед – а оттого, что мы переломимся, как сухие камышинки. Для человека, истекающего кровью, даже запоздалый тычок маленьким перочинным ножичком может оказать роковым.

Ширин по-прежнему смотрела в окно на густо падающий снег. А я перевел взгляд на мою девочку. О, ради того, чтобы по ее лицу скользнула хотя бы тень улыбки – я готов был вырезать сердце из груди и, пока оно еще трепещет, бросить к ногам возлюбленной. Но я знал: моя Несмеяна не улыбнется. Ее не больно-то веселили чуток похабные анекдоты про монахинь и попов, которые я ей когда-то рассказывал. А сейчас и вовсе было не до смеха и шуток. Одна из фирм, в которые нас направила Юлия Владимировна оказалась жульнической конторой по оболваниванию населения. А что нас ждет во второй?..

Надо бы надеяться на лучшее. Что на сей раз мы приедем в приличную компанию, которая производит бетонные блоки, или ремонтирует компьютеры, или торгует экзотическими фруктами. (Только что это за название для фирмы – «Сочная клубничка»?). Но не делает деньги на человеческой глупости. Кадровик и гендиректор посмотрят на Ширин и поймут: лучшей секретарши днем с огнем не сыскать. Скажут: девушка, вы нам идеально подходите – подъезжайте завтра со всеми документами.

О, каким ликованием переполнились бы наши сердца!.. Мы бы летели домой, как на крыльях. Завернули бы на радостях в супермаркет – купить торт «Змеиное молоко», понемножку конфет разных сортов, копченой колбасы. Дома мы бы долго гоняли на кухне лимонный чай и радостно щебетали бы, рисуя друг другу словами картины нашего светлого будущего. Мы пораньше легли бы в постель и пару-тройку раз занялись бы любовью, прежде чем сладко в обнимку уснуть.

Назавтра утром я бы напоил мою милую ароматным кофе с молоком и накормил бы бутербродами с сыром и колбасой. Моя девочка положила бы в сумочку паспорт, визу, телефон, блокнот, шариковую ручку. Вплела бы в свои черные, как смоль, волосы полупрозрачную розовую ленту. И, как крестьянин с рассветом направляется в поле, поехала бы на работу. А я бы остался ждать, с радостно бьющимся сердцем. Я бы вылил себе в глотку еще несколько чашек молочного кофе. И, хотя до возвращения Ширин оставалось бы полдня, состряпал бы для нас с любимой ужин. Я пожарил бы картошку до приятной румяной корочки. Да вдобавок вывалил бы на сковородку жирную тушенку. К приезду моей звездочки оставалось бы только разогреть мой кулинарный «шедевр».

Моя милая вернулась бы сияющая. С порога она начала бы рассказывать о первом рабочем дне в новой компании, как мурчит котенок. Сказала бы, что хорошенько разобралась в несложных обязанностях секретарши. Мол, расписывайся себе в путевых листах доставивших корреспонденцию курьеров; соединяй звонящих на стационарный телефон ресепшена с генеральным директором, менеджером по поиску клиентов или с таким-то отделом фирмы; распечатывай на принтере или сканируй документы. В общем, не бог весть какая работенка. Главное – не отлучаться с решепсена. Можно пить капучино, латте или какао за счет фирмы. И читать с экрана рабочего компьютера какой-нибудь увлекательный приключенческий роман.

Пока мы уплетали бы золотистую картошку, Ширин поделилась бы еще одной приятной новостью. Руководитель отдела кадров «Сочной клубнички» уже отправил во властные органы заявление на продление визы для моей девочки.

«Надежда на лучшее» далеко уводила меня по извилистой тропинке фантазий. Но, в конце концов, я уперся, как в бетонную стенку, в беспощадный вопрос: а если нет?.. Что если с «Сочной клубничкой» – тоже что-то не так, как и с «Нострадамусом»?.. И Ширин не сможет там работать?.. Либо с «Сочной клубничкой» все нормально, но моя милая просто не понравится рекрутеру, который сочтет мою звездочку слишком нерешительной и зажатой?.. Может ведь такое быть?.. Был в истории человек, в которого двенадцать раз за жизнь ударяла молния. А от тринадцатого удара он погиб. Не такие ли и мы везунки в смысле поиска работы?.. Рабы рулетки, которым выпадают только несчастливые цифры. Мы, как магнит железо, притягиваем неудачи. Нечего удивляться, если первая из двух компаний не понравилась нам, а второй – не понравимся мы.

От копошащихся в мозгу, как черви, неприятных мыслишек мне стало как-то не по себе. Сосиска в тесте, которую я успел надкусить, упала из моих разжавшихся пальцев обратно на тарелку. Если б не нерушимые законы механики Ньютона, я бы сейчас сжался в маленький комочек. В кафешке было суетно и шумно: чередовались музыка и голосовая реклама, раздражающая слух; так и лезли в глаза озабоченные лица людей, разыскивающих свободный столик. Да, кафе – не самое подходящее место для такого мизантропа и социофоба, как я. И все-таки, если бы дьявол предложил нам застрять здесь навечно, я не спешил бы отказываться.

Все потому, что я боялся того, что могло нас ожидать в «Сочной клубничке». Юлия Владимировна не давала твердых гарантий, что мою девочку возьмут туда работать. Ширин – всего лишь одна из пяти, шести или целого десятка кандидаток. Чересчур велика вероятность, что выберут не моего скромного и неуверенного в себе пушистого тюркского котенка, а совсем другую барышню. Решительную вплоть до наглости. В брендовой кожаной курточке и, несмотря на зиму, в короткой черной юбочке. На цокающих, как копытца жеребенка, каблучках. С обильной тушью на ресницах, со жгучим взглядом, с колкой улыбочкой на ярко-красных напомаженных губах.

Такая дамочка – наполовину куколка, наполовину стерва – сразу заявит, как хищница, права на территорию. Можно подумать: эта барышня – не соискательница на должность секретарши, а вступающее в свои права крупное начальство. Гендиректор и кадровик сломаются под напором эксклюзивной косметики, элитных курточки и юбки, стройных ножек в чулках «телесного» цвета и восхитительной самоуверенности. Девушке не надо быть красавицей. Главное уметь подать себя: как блюдо – может быть и безвкусное, но источающее щекочущий ноздри пряный аромат.

Я знал: моя Ширин – красивее всех. Похожие на алые лепестки губы – хороши без всякой помады. А скромность, граничащая с робостью нежной лани, придает моей милой особое очарование. Но я боялся, что мою девочку обойдут более нахрапистые и дерзкие соперницы, у которых вместо боевой раскраски – помада и тушь, а вместо рыцарских лат – дорогие шмотки из модных коллекций. Моя-то любимая одета совсем просто и косметикой не пользуется. Но, как говорится: встречают по одежке…

Потому я и не хотел покидать кафешку. Нарочито медленно жевал. Глядел то на Ширин, то по сторонам. Я сам внушил себе страх, что в «Сочной клубничке» моей милой скажут: «Извините, мы сделали выбор в пользу более подходящего кандидата». Что если все так и будет?.. Мне невыносимо будет видеть мою девочку понурившейся и разочарованной. Возможно, она расплачется. А я не найду целительных слов, чтобы ее утешить.

– Ты знаешь, – обронила Ширин, – а ведь эта Сулейманова – она отчасти права. Ну, не то что б права – но…

Я посмотрел на любимую слегка ошарашено. Так как не ожидал, что она заговорит об истеричной даме из колл-центра. А моя милая, задумчиво глядя прямо перед собой, продолжила:

– Спору нет: дурачить обывателей – это подленькая работа. Записывать наивных глупцов на прием к колдуну или экстрасенсу, врать про чудодейственную силу амулетов из конского волоса или кошачьей шерсти, уверять, что кишки какого-нибудь несчастного петуха откроют тебе твою судьбу – все это… это такой грязный обман!.. Я бы и дня не проработала в колл-центре «Нострадамуса». Меня испепелил бы стыд. Лучше бы мне покончить с собой в намеченную нами дату, чем зарабатывать на людском невежестве… Но Сулейманова… Она сказала: у нее четверо детей, а муж убежал. Так что ей делать?.. Конечно, хвататься за любую работу, которая позволит прокормить милых спиногрызов. Тут уж не до боязни замараться или пожертвовать моральными принципами. Только знай себе, вертись, как белка в колесе. Когда у тебя есть дети – ты уже сама себе не принадлежишь…

Ширин уставила глаза в свой картонный стаканчик с невкусным кофе. Уголки ее губ были опущены. А красиво изогнутые брови – чуть нахмурены. Затаив дыхание, я ждал, что она скажет еще. А моя девочка, выдержав длинную паузу, вновь заговорила:

– В отличие от меня – Сулейманова не имеет права даже умереть. Потому что, если она сведет счеты с жизнью – кто позаботится о детях?.. Вот Сулеймановой и приходится изворачиваться, как змее. Каждый день расплачиваться за чудо рождения дитяток… Я тебя очень люблю. И – поверишь ли? – очень хотела бы родить от тебя ребенка. Но пока я не родила, я не хочу – не хочу!.. – идти по той же дорожке, что и Сулейманова. Считай, что я надела белые перчатки – и отказываюсь копаться в полужидкой грязи. Мне легче сгинуть … Ты ведь со мной – да?..

Чувствуя, как по спине прокатывается комок колючего холода, я вспомнил непочатые коробки со снотворным, которые громоздились на краю нашего кухонного стола. Моя милая не забыла свой безумный план: если не выгорит дело с работой и продлением визы – отравиться белыми кругляшками таблеток. Думая о суицидальных намерениях Ширин, я трясся, как охваченный лихорадкой и весь покрывался «гусиной кожей». Но я знал: я последую за своей любимой хоть в преисподнюю. Пусть все будет так, как моя девочка решила за нас.

С наггетсами и сосисками в тесте было покончено. Горький кофе мы тоже кое-как допили. Кажется, больше не было поводов тянуть кошку за хвост. Пора ехать в «Сочную клубничку». А там – «грудь в крестах или голова в кустах». Пусть игральные кости, которые мы метнули, лягут на зеленое сукно. Мы уже вставали из-за столика, когда телефон у моей милой зазвонил.

– Незнакомый номер, – сказала Ширин, принимая вызов и включая громкую связь.

– Алло. Алло. Алло, – раздался из трубки уверенный бодрый голос, который мы где-то уже слышали. – С вами говорит капитан полиции Арсений Петрович. Вы писали в участке заявление на фирму «Мансуров и партнеры». Мол, агентство взяло с вас деньги, а в поисках работы не помогло…

Арсений Петрович!.. Все-таки он сподобился прочесть наше заявление и даже нам позвонить. Я беспокойно заерзал на стуле, чувствуя, как у меня подскочил пульс. Я увидел: у моей девочки приподнялись изящно изогнутые брови и задрожали лепестки губ.

– Ну что вам сказать?.. – слова капитана звучали по-лисьи вкрадчиво. – Я внимательно прочел ваше заявление. А потом пригласил Бахрома Исламовича, чтобы он изложил свою версию событий. И должен вас огорчить, или – наоборот – обрадовать: в приключившихся с вами делишках я не нашел состава преступления. Так что забудьте свои жалобы на «Мансурова и партнеров» и спите спокойно.

– Но как же… – начала было Ширин.

Не давая моей девочке опомниться, Арсений Петрович продолжал своим мерно журчащим, как струи маленького водопада, голосом:

– Вы сами подписали с «Мансуровым и партнерами» договор об оказании услуг. По этому договору уважаемый Бахром Исламович и взял с вас деньги. Но почтенный господин Мансуров не за страх, а за совесть отработал каждую уплаченную копейку. Вот скажите мне, дорогая Ширин: разве вас не позвали на работу в кошачий питомник?.. Правда, пока Бахром Исламович звонил вам, чтобы сообщить радостную весть о вашем скором трудоустройстве – хозяева отеля для кошек успели нанять другую девушку. Но господин Мансуров тут не виноват – правда?.. Работодатели не дают ему обязательств принимать к себе только предложенных агентством соискателей. Се ля ви!.. Привлекательные рабочие места и дешевые съемные квартиры разлетаются, как горячие бабушкины пирожки. Кто успел, тот и скушал, да…Но ведь Бахром Исламович не сдался, не махнул на вас рукой. И на сей раз для вас нарисовалось тепленькое местечко секретарши. Но тут, опять же не по вине Бахрома Исламовича, вышла осечка с адресом. Работодатель мог ошибиться в одной букве в названии улицы, перепутать одну цифру в номере дома. Или вместо «Рябиновый проезд» – ляпнуть «Лиственная улица». Такие оговорки, ну прям как по старику Фрейду, случаются чаще, чем вы, молодые, думаете. Особенно этим грешат люди, которые не служили в армии или органах. Ну так что ж теперь: из-за одной цифры или буквы бежать стучать на Бахрома Исламовича в полицию?.. На честнейшего, скажу я вам, человека, чистого ангела, вовремя платящего все налоги в государственную казну. Да вы должны были с самого начала настроиться, что вам придется смотаться на десять или двадцать собеседований, прежде чем работа, даже и при посредничестве агентства, упадет вам в руки. Как говорил мой папаша: хочешь чего-то добиться – прыгай выше кенгуру. Тяни себя за волосы из болота, как барон Мюнхгаузен!.. Впрочем, я маленько приврал: вы заявили на господина Мансурова не после Лиственной улицы, а после собеседования в гипермаркете. И тут, Ширин, извините, мне хочется почесать репу и спросить: а не дураки ли вы с вашим – эм!.. – сожителем?.. Анфиса Васильевна, с которой, по наводке Бахрома Исламовича, я поговорил по телефону, приняла вас с широко распахнутыми объятиями. Она не отфутболила вас сакраментальной фразой: «Мы вам перезвоним» – а на блюдечке с золотой каемкой поднесла вам работу. Оставалось только заплатить за медкнижку и форменный костюм. Не будете же вы, скрюченная радикулитом или харкающая кровью и мокротой, расставлять товары по стеллажам в торговом зале, одетая в майку-алкоголичку и засаленную мини-юбку. Ха-ха-ха!..

Бравый капитан, очевидно, считал, что блеснул остроумием, совместив «мини-юбку» с «майкой-алкоголичкой» и «мокротой».

Моя девочка вскинулась, как ужаленная. Ее точно пробрал озноб. Она почти прокричала в трубку, которую с трудом удержала в дрожащей руке:

– А я разве на базар пришла – чтобы покупать себе одежду?.. Пусть компания за свой счет одевает сотрудника в робу и посылает на медосмотр – не логично ли?.. И вы еще скромно умалчиваете, что ваша ненаглядная Анфиса Васильевна потребовала залог. Вы слышите?.. Залог!.. Нужно внести денежный залог, чтобы устроиться на вшивую работу!.. Ваша Анфиса Васильевна ничего не напутала?.. Мы не в Зазеркалье: работодатель должен платить работнику, а не наоборот!.. У моего мужа не такая большая пенсия, чтобы оплачивать дорогостоящие хотелки левой пятки Анфисы Васильевны!..

Чертов Арсений Петрович вывел мою милую из равновесия. Ширин трясло. Ее темные глаза швыряли молнии. Судорожным движением пальцев моя девочка скомкала салфетку. Чуть не опрокинула пустой стакан из-под кофе. Мне захотелось забрать у любимой телефон и хорошенько, от души, обложить Арсения Петровича крепким, как сорокоградусная водяра, забористым русским матом.

– Хи-хи-хи!.. – раздалось из трубки. Мне так и представилась ехидная гнусная улыбочка на лице пузатого капитана, протягивающего ручищу за очередной шоколадной конфетой. – А вы, девушка, думаете, что попали в сказку?.. Или что на дворе социализм?.. Не горячитесь!.. Работодатель – печется о собственных интересах. Вот это уж точно логично. Что если вы раскокаете товар на тысячу червонцев в отделе фарфоровой посуды?.. Или как в Лету канете, не проработав и три дня?.. Ну уж нет!.. Работодатель вправе застраховаться от подобных – кхм!.. – неприятностей.

Ширин не перебивала капитана. Только шумно дышала в телефон. Лицо ее то покрывалось почти смертельной бледностью, то наливалось алой краской. Моя девочка вся дрожала. Казалось: телефон сейчас выскользнет из ее руки.

Я тоже был вне себя. В моем сердце закипали – булькая и клокоча – гнев, злость, отчаяние. Физиономия подлого Арсения Петровича рисовалась мне, как живая. И мне хотелось с размаху двинуть в эту жирную, мерзкую, отвратительную физиономию – или свинячье рыло – чтобы сиятельный господин капитан выплюнул собственные зубы.

Арсений Петрович высказался насчет залога почти точь-в-точь как сама Анфиса Васильевна. Как будто лихой полицай под копирку переписал дурно пахнущие речи стервозной кадровички из гипермаркета. Ну что тут сказать?.. Видимо, уроды всех мастей – эти крысы, клопы и тараканы – мыслят и говорят одинаково.

Арсений Петрович продолжил. Его слова звучали тяжело, как будто физкультурник ронял на пол гантель за гантелью:

– Вот что, мадмуазель. Есть еще кое-что, о чем мне не хочется вам говорить. Когда вы были на собеседовании у Анфисы Васильевны, вы проявили полную неадекватность и немотивированную агрессию. Сначала Вы швырнули в лицо бедной женщине бумажкой, а потом попытались перевернуть стол. А когда это у вас не получилось, смахнули кипы документов на пол и растоптали ногами. А там были очень важные бумаги: личные дела работников – от уборщицы тети Вари до генерального директора. Вы вылили на Анфису Васильевну целое помойное ведро ругательств и чуть ли не спровоцировали драку. Вас остудило только то, что Анфиса Васильевна пригрозила нажать кнопку охраны. Эта добрая и порядочная женщина плакала, когда рассказывала о ваших непростительных выходках. Ай-ай-ай, девушка. Ай-ай-ай!..

– Я?.. Я хотела перевернуть стол?.. И лезла в драку?.. – Ширин едва не задохнулась от возмущения наглой капитанской клеветой. – Я кинула в вашу Анфису Васильевну смятым листком – это правда. Но больше я ничего не делала!.. Я не собиралась переворачивать стол и не топтала документы!..

Явно пропустив реплики моей девочки мимо ушей, Арсений Петрович гнул свое:

– Ширин. Вас же Ширин зовут?.. Ваши, я мягко выражусь, антиобщественные деяния тянут на статью административного кодекса «Особо злостное хулиганство». Вам повезло, что вы никак не ушибли Анфису Васильевну и не поставили почтенной даме синяк. Иначе статья была бы уже уголовная. О, скажу вам: вам повезло в квадрате или даже в энной степени. Анфиса Васильевна – отходчивая, белая и пушистая женщина, кроткая православная христианка. Мне бы такую жену – эхх!. Анфиса Васильевна вас от души простила и не будет подавать на вас в суд… Вы, должно быть, не понимаете, какой опасности избежали. Анфиса Васильевна накатала бы на вас иск, а суд направил бы вас на психиатрическую экспертизу. И если б умные мужики в белых халатах установили бы, что у вас шарики зашли за ролики, вы бы в Расее не остались. С первым же поездом поехали бы на свою цветущую родину – запивать жирные беляши кумысом. У нас и от своих-то ненормальных не продохнуть, а психи-иностранцы нам не нужны даже за бесплатно. Вы же не думаете, что наше доброе государство выделит вам койку в клинике и запас нейролептиков и антидепрессантов?.. Нет!.. Благотворительность и политкорректность имеют пределы…

Слушая текущий из телефона неприлично веселый голос полицейского капитана, моя милая менялась в лице. То морщилась, будто выпила залпом горькую травяную настойку. То зажмуривалась в мучительной гримасе. Жадно хватала губами воздух. Я держал Ширин за руку и ощущал дрожь на пальцах моей девочки. Мне и самому было нехорошо, мои пальцы тоже тряслись.

Происходящее напоминало сцену из какого-нибудь абсурдистского фильма. Мы с женой сидим в кафешке для бедных. Тут нам звонит полицейский чин, которому мы сколько-то дней назад пожаловались на мошенника, и начинает… обвинять. Как будто это не мы были слабой стороной, искавшей защиты у полиции. Нет – капитан судит мою любимую, как белобородый старик Моисей, со скрижалями в руках, беспощадно судил евреев, поклонившихся золотому тельцу. Моя Ширин точно сидит на скамье для преступников. А я – немой, а потому и бесполезный свидетель защиты – с тоской смотрю на милую через пуленепробиваемое стекло. О, наш «Моисей» – языкастый дьявол!.. С ловкостью фокусника поменял палача и жертву местами. Манипулируя фактами, как жонглер шарами, представил дело так, что это не мы пострадали от Бахрома и Анфисы, а Бахром и Анфиса потерпели от нас ущерб.

А Арсений Петрович вдохновенно толкал свою речь:

– Ну, допустим, вам повезло – и очкастые профессора-психиатры признали бы вас вменяемой. Хотя не знаю, стоит ли это называть везением, кхм!.. Тогда бы вам пришлось отвечать по всей строгости закона. Скорее всего, за «особо злостное хулиганство» вам впаяли бы штраф и сто часов общественных работ – мыть памятные плиты на кладбище, собирать разбросанный по парку мусор или закрашивать оставленные вандалами на стенах граффити и матерные надписи. А в будущем у вас возникли бы проблемы с оформлением визы для въезда в Расею. Сами понимаете: дебоширы нужны моей родине не больше, чем психически больные…

Еще раз повторив, что в действиях Бахрома и Анфисы Васильевны нет состава преступления и что Ширин сказочно повезло, Арсений Петрович распрощался с моей девочкой, порекомендовав напоследок не беспокоить полицию без повода. Моя милая, усталая, с болезненной бледностью на лице, положила телефон на стол и только вздохнула. Мы оба были не бодрее выпотрошенных рыб.

Полная народу кафешка кипела, как муравейник. Только люди, в отличие от муравьев, не доили зеленую тлю, а ставили на подносы блюдца с кусочками шоколадного торта или пирожными; прихватывали трехэтажные гамбургеры – кое-как завернутые в пропитавшуюся жиром бумагу; не забывали пол-литровые стаканы с ванильным капучино, тибетским чаем или апельсиновым соком. За отгороженным ширмой столиком, нам с Ширин было по-своему комфортно, несмотря на суету и гам. Мы точно сидели в защитной капсуле, которую бурление и шум толпы обволакивали, как туман.

И после звонка треклятого капитана полиции нам меньше всего хотелось покидать свой кокон. Арсений Петрович напомнил нам: вся жизнь – это борьба по законам дедушки Дарвина. И если в этой бескомпромиссной борьбе вы столкнетесь с аферистами или жуликами – не надейтесь, что правоохранительные органы придут вам на выручку. Потому что суды, вневедомственная охрана и прокуратура – так же грызутся за лучшее место под солнцем и за долю побольше от вселенского пирога. Бюрократ уважит того, кто даст на лапу. А бюрократические структуры – стоят на страже привилегированных слоев. В дарвиновской борьбе за существование победа всегда достается таким особям, как Бахром Мансуров или Галина Игоревна. Да и тот же Арсений Петрович. Они хищники, которых не сдерживают такие вещи, как правда, порядочность.

А мы травоядные – робкие тонконогие газели. Для нас самая подходящая стратегия выживания – это не попадать в поле зрения обладателям когтей и клыков, только и мечтающим поживиться нашей нежной плотью.

Но мы глупые копытные. Мы сами полезли хищникам в лапы. Так чересчур нетерпеливый и неопытный цирковой дрессировщик кладет голову в пасть огромного гривастого льва. От небольшого ума мы обратились в полицию, написали в прокуратуру и суд. И вот тебе первый результат: позвонил бравый, видавший виды капитан Арсений Петрович и на пальцах «доказал», что моя девочка сама преступница – а пожалеть надо Бахрома Исламовича и Анфису стерву-Васильевну. Хорошо, если суд и прокуратура просто завернут наши обращения. Но что мешает Бахрому настрочить ответный иск в защиту своих «чести и достоинства», против «грубой и бессовестной клеветы»? В качестве свидетеля Бахром привлечет Арсения Петровича, якобы производившего проверку в отношении «Мансурова и партнеров». Да и мегера Васильевна с удовольствием даст лживые показания – как Ширин якобы надебоширила на собеседовании.

Кого послушает судья в мантии и парике?.. С одной стороны барьера – бизнесмен в бардовом пиджаке и с часами на золотой цепочке, хозяин офиса в центре города, жалующийся на оскорбительную клевету. Свидетель – заматеревший на суровой работе полицейский капитан в штанах с лампасами и обвешенный орденами. Свидетель номер два – надевшая по случаю судебного заседания черное шуршащее платье с менеджер по персоналу Анфиса Васильевна, востребованный специалист с нехилым окладом и мама чудесной дочурки-отличницы. И конечно: у Бахрома будет еще адвокат – во фраке с напоминающими птичий хвост фалдами, вращающий тросточкой с круглым набалдашником, великолепный говорун.

А по другую сторону барьера?.. Смазливая нерусская смуглая девчонка – не смеющая поднять глаз. Нигде не работающая иностранка, мигрантка. (Кстати: не просрочена ли у этой крали виза?). А в качестве группы поддержки притащился недееспособный любовник «наглой азиатской малолетки», которому та собственным телом платит за жилье. Этот увалень-любовник не имеет права давать в суде показания, так как квалифицированными психиатрами признан не способным отвечать за свои слова и поступки.

Так каков будет вердикт судьи?.. Мне кажется: дело обойдется без прений сторон, без перекрестного допроса свидетелей. Без пятнадцати минут перерыва, в течение которых судья должен думать над решением. Нет. Заседание будет мега-коротким. Судья только краем глаза глянет на участников процесса и громогласно объявит: «Именем унитарной республики Расея!..» Приговор будет тоже кратким, убийственным, однозначным и неоспоримым. Почтенный гражданин Мансуров, чье кадровое агентство платит налоги – белая безвинная овечка, жертва оговора. Иностранка Ширин обязана из каких угодно средств компенсировать уважаемому Бахрому Исламовичу моральный вред и возместить судебные издержки.

Вот так. Алчному, имеющему деньги и связи господину Мансурову ничего не стоит раздавить нас в суде. Как быку – новорожденного щенка. Оставалось только надеяться, что Бахром не будет подавать встречный иск, а удовлетворится тем, что мы не выиграем дело по нашему иску, отправленному в суд через сайт. В самом деле: господин Мансуров поленится возиться с такими «людишками», как мы – мелкими и жалкими, точно улитки. За свою жульническую карьеру он не раз, наверное, сталкивался с тем, что обиженные клиенты обращались в суд. Но все сходило успешному бизнесмену с рук, как с гуся вода.

Я настолько погрузился в мысли о суде, что, когда «вынырнул» – полминуты смотрел вокруг расширенными от удивления глазами, плохо соображая, где мы и что мы. Любимая положила свою дрожащую руку на мою грудь, чем помогла мне прийти в себя. Я снова увидел: мы в кафе эконом-класса, сидим над опорожненными бело-синими картонными стаканчиками из-под кофе и горочкой смятых салфеток. По проходам между столиками снуют люди с подносами на руках, безуспешно ища, куда бы приземлить пятую точку. Снова услышал: из динамиков струится музыка; голоса посетителей ресторанчика сливаются в монотонный гул.

Я вспомнил: полчаса назад мы с милой были в «Нострадамусе». Моя девочка не провалила интервью, но работать в жульнической фирме, которая предлагает клиентам узнать судьбу по внутренностям животных (хорошо, что не людей!), не будет. Потому что не променяла совесть в детском саду на жвачку. Сегодня нам предстоит еще одно собеседование. И при этой мысли у меня размягчились мускулы. Не хотелось проходить новое испытание. Бросить кости – и с трепетом ждать, как они лягут. Словить очередную неудачу. Что если в «Сочной клубничке» заправляют такие же мошенники, как в «Нострадамусе»? Скажем: продают распечатанные на 3Д-принтере ягоды под видом экологически чистых?.. (Отсюда-то и название: «Сочная клубничка»). Или фирма честная, но Ширин не пройдет отбор?.. Мол, моя милая слишком скромная и зажатая – а на место секретарши требуется девчонка бойкая и вертлявая.

Нет. Нет. Нет. Хотелось приклеиться к стулу и никуда не ходить. Чем трястись в метро, заранее переживая за то, как моя нежная красавица выдержит интервью, лучше еще час торчать в кафешке под плавную классическую музыку и под похожий на рокот прибоя шум толпы. У моей милой были, видимо, такие же настроения. Потому что – хотя сосиски в тесте, золотистый картофель «по-деревенски» и наггетсы уже переваривались в наших желудках – моя любимая не торопила нас в дорогу. В агатовых глазах Ширин были задумчивость и глубокая грусть.

– Скушаем еще чего-нибудь?.. – несмело предложил я.

– Ну, возьми десерт на свой вкус, – кивнула моя звездочка.

Я принес нам пончиков с кремовой и с шоколадной начинкой, а вместо кофе – какао с молоком. Мы снова принялись за неспешную трапезу, понемножку откусывая от посыпанных ванильной пудрой пончиков и маленькими глоточками попивая теплое светло-коричневое какао. Наверное, с такой черепашьей медлительностью закусывают в солнечных южных странах после сиесты. Если не глядеть в окно, легко можно было бы забыть, что за пределами кафешки нас ждут снег и слякоть, мутно-серое небо, а еще тревоги и испытания.

Говорить по-прежнему не хотелось. Мы оба отчетливо понимали, в каком мы переплете. Не было сил жаловаться друг другу и плакать. Когда мы тянулись за очередным горячим пончиком, наши руки встречались. Этого было достаточно для выражения поддержки. Мы оба помнили: мы в одной лодке. Днище продырявлено – Ширин и я энергично вычерпываем воду.

Любимая решила: если работа не найдется, и виза не будет продлена – мы отравимся таблетками. Какой-нибудь обыватель с круглым арбузным брюшком назвал бы это кривлянием, напоминающим на удар по полому барабану – «подростковым» максимализмом, ненормальным желанием хотя бы ценой собственной гибели привлечь к себе внимание респектабельной публики. Но обыватель, в детстве сидевший под крылышком у папеньки с маменькой, а во взрослом возрасте стригущий приличные деньги за протирание атласных брюк со стрелочками в комфортабельном офисе, никогда не примерял нашу шкуру.

А я ясно осознавал: нет ничего более логичного, чем замысел моей девочки, который «подготовлен» всей нашей полной мук и разочарований жизнью. Мы задумали умереть не потому, что возмечтали разыграть сценку из античной трагедии. А потому, что у нас не выбора. Как у белой лабораторной крысы есть только один путь, чтобы вырваться из запутанного лабиринта, куда животинку засунули любопытные ученые.

В самом деле: что нам остается, если виза не будет продлена?.. Моя девочка автоматически превратится в «нелегалку», «преступницу», «нарушительницу миграционного режима». И с этого момента спокойно жить в Расее моей милой не дадут. Даже выходя за хлебом в ближайший магазин, Ширин будет настороженно оглядываться: не попадет ли в поле зрения полицейский патруль или отдельно взятый человек в форме?.. Если жандармам вздумается проверить документы у по-заячьи озирающейся «азиатки», исход будет один: мою девочку поместят в спецприемник, а оттуда депортируют на родину.

Там, в Западном Туркестане, мою милую передадут на руки родителям. А отец с матерью нарядят дочку в хранившийся для особых торжеств национальный костюм, приколют к густым черным волосам моей любимой ярко-алую розу и отведут Ширин в дом похотливого старика ишана. Мерзкий клоп ишан, как выбирающий лошадь покупатель на скотном рынке, придирчиво осмотрит девушку. Ощупает груди Ширин. Заставит ее открыть рот, чтобы проверить: все ли зубы белые и на месте. Удовлетворенно хрюкнет, как переевший боров. Но все равно заплатит отцу моей милой вдвое меньший калым, чем планировалось изначально. Потому что моя красавица – «порченый товар»; полгода провела в Расее и вернулась оттуда не-девственницей. «Неизвестно, со сколькими неверными ваша дочурка спала, – поблескивая влажными свиными глазками, заметит ишан. – С десятком?.. Или с сотней?..» Бьюсь об заклад: в мыслях грязный проповедник будет рисовать себе, в каких позах Ширин отдавалась той «сотне парней». Ишан, глотая обильную слюну, будет воображать мою девочку одетой в черные чулки или снимающей кружевные трусики.

А дальше мою милую заточат в гареме, откуда окна выходят на обнесенный высокой стеною двор, с единственным чахленьким деревцем и колодцем. Ширин очутится в компании старших жен ишана, которые сразу возненавидят юную соперницу за красоту лица, за полукружия тонких бровей, осиную талию, свежесть нежно-смуглой кожи. Первая жена, кому моя милая должна будет подчиняться столь же безропотно, что и мужу – как Афродита Психею, завалит мою девочку тяжелой и унизительной работой. «Ширин, ты выгребла старые угли из очага?» – «Ширин, принеси воды из колодца!» – «Задай-ка овцам корм, не сиди на месте!» – «Расчеши гребешком мою персидскую кошку!». Только и будут сотрясать воздух нескончаемые распоряжения генерала в юбке. Не надо и добавлять, что приготовление плова в большом казане, жаркого из бараньего мяса, пышных круглых лепешек – тоже станет каждодневной обязанностью Ширин.

Ишан частенько будет наведываться в спальню младшей жены – разделить постель. Он будет пускать слюни от одного только взгляда на стройную безупречную фигуру моей милой. Но ишан – старик. Чтобы по-настоящему возбудиться, ему потребуется препарат для увеличения потенции. Проглотив горсть сильно действующих таблеток, ишан будет подминать мою звездочку под свое необъятное жирное брюхо, ерзать на бедной девочке, кряхтеть и пыхтеть. Но ишан, повторю, старик – толстый и вонючий. Иногда – как бы этот ходячий труп ни старался, как бы ни раздавливал Ширин волосатым животом и как бы ни мял ее маленькие груди – препарат не будет срабатывать. В собственной мужской несостоятельности гадкий дед, развалина на кривых ногах, обвинит свою юную жену. Мол, ты недостаточно громко и страстно стонешь. Вместо того, чтобы сплести руки на шее мужа и виться змеей, лежишь бревном или надувной резиновой куклой. В «воспитательных целях», грозный оскорбленный супруг будет таскать молодую супругу за волосы, а то и лупить плеткой. От патриархала, застрявшего окаменелыми мозгами в феодальной эпохе, всего можно ожидать. Чтобы сделать Ширин более покладистой, он будет на целый день запрещать ей есть. Запирать в комнате: сиди и до заката штопай халаты.

При таком обращении, моя милая к тридцати годам превратится в старуху. Если сперма ишана достаточно густая, Ширин, как крольчиха, нарожает целый выводок детей. Стирка пеленок, замена подгузников грузом дополнительной работы лягут на слабые плечи моей девочки. В волосах милой раньше времени проступит седина. Из глаз исчезнет блеск, а лицо избороздят глубокие морщины. От постоянного грубого труда чувства притупятся, а разум как бы подернется туманом. Но в своем сердце, как в шкатулке с секретом, Ширин сбережет самые светлые воспоминания о тех днях, которые мы провели вместе.

Моя милая не запомнит плохое: то, как плакала на Лиственной улице у двери с подвесным замком; или как, больная, металась в жару по постели; забудет отвратные физиономии Бахрома, Анфисы Васильевны и Арсения Петровича. Нет!.. В памяти Ширин отпечатаются только счастливые моменты. Наши прогулки по лесопарку – когда мы хлебными крошками кормили громко крякающих уток. Просмотры фильмов под чипсы и попкорн. Чтение вслух «Шахнаме». И конечно, взрослые игры на широкой кровати, когда, отбросив скомканное одеяло и стыд, мы доходили до исступления, доставляя друг другу удовольствие.

Пусть нам выпала совсем небольшая толика радости. Не полный кувшин, а всего-то несколько капель на донышке. Ширин – томящаяся на женской половине дома ишана – качая люльку одного спиногрыза и посадив на горшок второго, будет припоминать, что тоже когда-то попробовала на вкус сладкий напиток счастья.

Под дуновением холодного осеннего ветра осыпались лепестки не полностью раскрывшегося летнего цветка. Эта поэтическая фигура хорошо передает, что будет с моей любимой, если работа не найдется, а виза не будет продлена, и если нам не хватит смелости принять по целой упаковке усыпляющих таблеток. Мы останемся живы – но потеряем друг друга. Не хуже ли это, чем смерть?..

А я?.. Что будет со мной?..

Ширин депортируют – я останусь один в стенах пустой квартиры, как в бетонном мешке. Все, как будто, вернется на круги своя – как было до встречи с чудесной тюркской красавицей, ворвавшейся в мою жизнь, как утренняя свежесть через открытую форточку врывается в комнату, в которой воздух был тяжелым и спертым. Несколько месяцев с любимой покажутся мне волшебным, нереальным, мимолетным сном.

Но, как говорят на Востоке: слепой никогда не забудет времени, когда видел – а безногий, когда ходил. До знакомства с моей девочкой я был точно слепорожденный, который жил во тьме и даже не чувствовал себя обделенным. Но моя милая показала мне переливчатость красок радуги, игру теней и света; хоть краем глаза, но я увидел, как прекрасен наш пестрый мир. Расстаться с любимой – это снова очнуться во мраке. Но после того, как ты видел солнечный луч, темнота покажется тебе непереносимой. Ты больше не хочешь быть сычом на развалинах или роющим землю кротом.

И что тогда?.. Наверное, я сойду с ума. Днями и ночами буду плакать о своей потерянной любви – биться лбом об стену и царапать ногтями щеки. Я снова начну принимать все выписанные психиатром «колеса» – в надежде, что нейролептики и антидепрессанты оглушат мой мозг, помогут сбежать от жалящих, как осиный рой, мыслей. Возможно, я усвою новую привычку: заливать глаза алкоголем. Это тоже способ спастись от самого себя. На моей кухне, где мы с Ширин с удовольствием пили молочный кофе с пенкой и уплетали за обе щеки простецкую, но такую вкусную, яичницу или жареную картошку, посыпанную мелко порубленной зеленью, выстроятся батареи пустых бутылок из-под вина и пива. Алкоголь вперемежку с нейролептиками будет давать эффект разорвавшейся бомбы, начисто срывающей мне башку.

Психиатр, конечно, заметит изменения в моем состоянии. Он напишет заявление на созыв комиссии, которая оценила бы мое здоровье. Соберутся седобородые очкастые профессора и подтянутые черноусые младшие научные сотрудники. Вердикт ученых умов будет неутешительный и единогласный: пациент деградировал – даже по сравнению с тем, каким был раньше. В медицинских документах мне проставят недееспособность более высокой степени, чем была до сих пор. Месяца на два, если не на четыре, меня закроют в психиатрической больнице. Я буду валяться на жесткой койке, под капельницей, накаченный отупляющими и затормаживающими лекарствами. Подниматься, с охами и кряхтением, буду только чтобы дойти до уборной. Или до столовой – получить свою порцию несоленого рыбного филе с вареным горохом да стакан несладкого чуть теплого компота.

Выйдя из клиники, я должен буду посещать психиатра не один, как прежде, а два раза в месяц. Потому что за таким психом, как я, потенциально опасным для себя и окружающих, нужен глаз да глаз. Ко мне приставят соцработника. Какую-нибудь бойкую в меру упитанную женщину лет под сорок. Она будет наведываться ко мне каждую неделю – мыть в квартире полы и, с моими деньгами, ходить в супермаркет. Готовить мне суп и кашу. И, перед уходом, от души давать мне совет начинать свой день с зарядки.

Так я и буду жить. Не жить, а существовать, как овощ, который добрые люди поливают из лейки, чтобы тот не засох раньше времени. А мне бы лучше засохнуть, сгинуть. Потому что жизнь без Ширин – это прозябание. Я буду, как полностью парализованный инвалид, который хочет крикнуть, что предпочитает эвтаназию своему жалкому бытию, но не имеет сил пошевелить языком. Иногда я буду выбираться на прогулку. И в случайно встреченной длинноволосой худенькой девушке мне будет мерещиться моя милая. Я буду ахать, тереть глаза и напряженно вглядываться, убеждаясь в своей ошибке. Образ любимой все время будет ускользать он меня, как тень убегает от солнечного света. Ширин и наша любовь покажутся мне, в конце концов, безумно красивой сказкой из детской книжки с цветными картинками. Сказкой, которую мне так и не довелось дочитать.

Время будет течь полноводной рекой. Дни будут сменяться днями, ноябрь – декабрем, а года – летами. Сменяться будут и соцработники, стирающие в машинке мое белье и варящие мне овощи с сардельками на завтрак, обед и ужин. Одни соцработники окажутся терпеливыми и приветливыми, без лишних слов выметающими тараканов из-под моего плинтуса. А другие – злыми и вредными; ворчащими, что я доставляю массу хлопот.

Однажды я гляну в зеркало – и увижу сухого, съеденного морщинами старика. С залысинами и тусклыми глазами. Я даже не сразу поверю, что этот старик с дряблыми щеками и частоколом чуть ли не зеленых от кариеса зубов – действительно я. А потом до меня – медленно, как до жирафа – дойдет: да, это в самом деле я – скрученный временем и невзгодами в бараний рог дряхлый инвалид. Не твердо помнящий год собственного рождения. Не способный удержать в трясущихся узловатых пальцах чашечку чая – без того, чтобы не расплескать. И ходящий иногда «под себя».

Я пойму, что прожил никчемную жалкую жизнь государственного иждивенца. Лечил у неприветливых мозгоправов неискоренимые психические недуги – травился нейролептиками и антидепрессантами. А все остальное время хлебал кофе и сваренный соцработником борщ, спал, как сурок, да иногда подолгу смотрел в окно, считая зимой снежинки, а осенью – облетающие с черных деревьев желтые листья. И теперь, когда мне осталось несколько шагов до могилы, мне нечего и вспомнить.

А впрочем, найдется и в моей серой биографии светлое пятно. На утренней заре своей молодости я держал за руку самую прекрасную девушку во Вселенной. Тюрчанку. Кажется, ее звали Ширин. Наш короткий совместный путь пролегал отнюдь не по цветущему райскому саду, где алеют и белеют розы, порхают бабочки, поют соловьи, а у деревьев сгибаются ветки под тяжестью разноцветных налитых соком плодов. Нет. Мы шли по тернистой змеящейся тропинке, причем беспощадные колючки ранили нам не ноги, а души и сердца… И все-таки мы были вместе. Испытывали не только боль, но и радость. Вдвоем хохотали над уморительными комедиями и читали вслух «Шахнаме». Мы даже делили постель… Но годы и десятилетия сделают свое дело: глядящийся в зеркало старик не сможет угадать – что в этой сказке про юную тюрчанку Ширин правда, а что дорисовало мое прихотливое воображение.

Бр-р-р!.. Я точно вынырнул из мутной воды и вдохнул чистый воздух. Лилась умиротворяющая музыка – то ли Бетховена, то ли Баха. Народ с полными подносами толкался в проходах между занятыми столиками. Под потолком сверкала серебристая шарообразная люстра. Я увидел: моя милая сидит с рассеянным и блуждающим взглядом. Молодая, красивее бело-розовой кувшинки поверх озерной глади. С густыми черными волосами, струящимися на грудь. Я потер глаза, как после сна. Каких богов и святых мне надо благодарить за то, что мы с Ширин все еще вместе?.. За то, что мы ароматным какао запиваем промасленные пончики и что страшное будущее, которое показал мне экран моей фантазии, пока не наступило?..

Но боги и пророки тут ни при чем. Мы сами избежим треклятого будущего. Моя девочка не сгинет в рабстве у ишана, а я не превращусь в перемазанного соплями и блевотиной путающегося в собственных воспоминаниях старика. Раз обстоятельства не позволяют нам дружно жить до восьмидесяти восьми лет, а потом, обнявшись, на мягкой постели, тихо навсегда закрыть глаза – мы обманем судьбу, сыграв на опережение. Мы, таки, заснем под ватным одеялом вечным сном, но не в восемьдесят восемь, а в нежные восемнадцать и девятнадцать лет.

Волшебные таблетки нам в помощь. Виза Ширин просрочится. Но трепетать перед миграционной полицией будет уже некому. Вместо нас останутся наши трупы. Когда участковый психиатр забеспокоится, что я не являюсь за очередной дозой нейролептиков, он позвонит в полицию с просьбой проверить меня. Бравые жандармы, не дозвонившись до меня по домофону, взломают дверь квартиры и обнаружат бледные остывшие трупы психопата и нелегалки.

Что дальше?.. Наверное, нас похоронят за муниципальный счет. Сожгут в печке крематория, а пепел закроют в урны. Урну с прахом Ширин, вероятно, переправят в Западный Туркестан, родителям моей девочки, которые прольют о своей доченьке несколько слезинок. (Но не будут ли это крокодиловы слезы, вызванные тем, что дитятко уже не получится выгодно сплавить ишану?) Выйдет так, что моя милая все же вернется на родину, но не под патриархальную пяту папаши или седого жениха. А в виде черного пепла. Если б нас с Ширин спросили бы, мы бы предпочли, чтобы наш прах перемешали и, затем, развеяли бы по столь нами любимому лесопарку. Но мертвым – нам будет уже все равно.

Я сделал слишком большой глоток какао и закашлялся. Растерянный взгляд Ширин скользнул по моему лицу, а потом снова пустился «бродить» по полному залу ресторанчика.

Интересно – о чем моя милая думала?..

Думала ли она о том, что назначенный нами день совместного самоубийства неумолимо приближается?.. Что он уже не черная точка где-то на горизонте, а заслоняющая обзор гора?.. Рыба с длинным названием «работа для нерусской девушки – официальное оформление с первого дня и продление визы» – никак не плывет нам в руки. Как нам еще эту хитрую рыбу ловить?.. Сетью?.. На живца?.. Мне хотелось раскачаться на своем стуле и забыться в оглушительном смехе. Дурачки!.. Какие мы все-таки натуральные наивные дурачки!..

Когда до даты, в которую закончится срок действия визы и которая должна стать нашим последним днем, оставалось почти полгода – нам казалось, что у нас в запасе уйма времени. Должно быть, это от юности: когда ты совсем недавно перестал сосать материнскую грудь – каждые сутки для тебя эпоха; ты успеваешь и кино посмотреть, и суп сварить, и сгонять на прогулку в лесопарк, заняться перед сном любовью со своей девушкой, да еще и выспаться. Ширин, правда, аж с сентября, даже до увольнения из бистро, в котором трудилась неофициально, листала вакансии, постоянно натыкаясь на фашистские требования «славянской внешности», или просто на жуликов, предлагающих черную зарплату и, ожидаемо, отказывающихся подавать в миграционную полицию заявление на продление визы новой сотрудницы. Так что нам было делать, если перебирание вакансий, как картошки, не принесло плодов?.. Если каждая «картофелина» оказывалась с гнильцой?..

Нам долго было невдомек: порталы типа «Работа для вас», «Работа и зарплата», «Охотник за умными и рукастыми» – они для «белых людей», для полноправных граждан, русских, славян, голубоглазых блондинов или – максимум – для рыжих. Унтерменши, «не граждане», мигранты, смуглые, «азиаты» не могут рассчитывать на то, что, вывесив резюме с фотографией и пошарив по сайту, найдут работу, за которую еще и деньги будут платить. «Нерусского» к вожделенному трудоустройству выведет только окольный путь.

Что это за путь, мы так и не разобрались толком. Возможно, у мигрантов есть свои землячества. И те, кто давно окопался в Расее, канатом вытягивают свежеиспеченных приезжих из болота тяжких обстоятельств. Помогают найти угол для жилья, работу, на которой не кинут с деньгами, и на которой, если повезет, решится вопрос с визой. Но Ширин приехала в Расею гордой одиночкой. Ведь моя девочка думала, что направляется в чужую страну по приглашению солидной компании. Кто бы подумал, что раздутая – как мыльный пузырь – фирма окажется конвейером по поставке проституток на «цивилизованный Запад»? Моя милая и я – одни во Вселенной. Со всеми проблемами, начиная с поиска работы, нам предстоит справляться только самим.

Хорошо, что мы выяснили: есть кадровые агентства, трудоустраивающие мигрантов. Да и то – мы узнали о существовании таких агентств только после рождества, потратив драгоценные месяцы на бесполезное просеивание интернет-вакансий. Если б мы обратились в «Бригантину» в ноябре или декабре – не была ли бы сейчас Ширин счастливой девушкой-с-ресепшена, которой платят зарплату и продлили визу?..

А впрочем, и с агентствами не все так гладко. Они не белые и не пушистые. Не зря больше половины мигрантов так и остаются официально не трудоустроенными и работают «в черную». Наш первый опыт общения с агентством – с «Мансуровым и партнерами» – был сугубо отрицательный. Блистательный барин Бахром Исламович состриг с нас деньги и заставил впустую сгонять на Лиственную улицу, поцеловаться с подвесным замком. Ширин тогда промочила ноги и заболела. Да и «Бригантина» – хоть еще не брала с нас червонцев – неизвестно, каким бочком к нам повернется. Пока что, по наводке «порядочного» агентства, которое уже десять или двенадцать лет на рынке, мы побывали в подленькой компании, наживающейся на оберегах от демонов и от сглаза и предлагающей недалеким обывателям вступить в контакт с душами умерших родственников.

«Бог не выдаст – свинья не съест», – вспомнил я народный афоризм. Что нам с Ширин еще остается, кроме надежды?.. Мы сейчас – точно несмышленые веселые детишки, катящиеся с ледяной горки, которые – если не переломают кости – радостно закричат: «Мама, мамочка!.. Ты видела, как я съехал?» Вот и у нас с моей девочкой задача: так, чтобы не раздробить кости и не убить последние нервные клетки – соскользнуть в объятия приличной фирмы, где мою любимую посадят на какой-никакой оклад и напишут заявление на продление визы моей милой.

Сегодня мою Ширин ждут еще на одном собеседовании – на должность секретарши. Сердце мне рвали на куски противоречивые чувства. С одной стороны, мне хотелось верить в удачу. Пусть «Нострадамус» оказался мошеннической конторой – зато в «Сочной клубничке» все будет в шоколаде. Не вечно же нам наступать на грабли. «Бригантина» не может проверять каждого обратившегося в агентство работодателя на вшивость. И если с первой попытки мы наткнулись на паршивую козу – «Нострадамуса» – то со второй попытки обязательно схватим джекпот. Но с другой стороны, у меня поджилки тряслись от ожидания провала. Я слишком привык, что мы отовсюду получаем удары; заеденные блохами уличные котята, которых все пинают. Если б нам и сверкнул лучик счастья, мы бы ума не приложили бы, что с этим делать. Поневоле я готовился увидеть от фортуны не нежную улыбку, а звериный оскал.

Потому-то я, никуда не торопясь, разглядывал надкушенный жирный пончик, из которого, в месте укуса, так и сочилась шоколадная начинка, точно кровь из раны. Медленно-медленно попивал успевшее остыть какао, будто думал обмануть время. Напротив меня сидела растерянная Ширин. Глаза у нее бегали. Я уверен был: в голове у нее туманом клубятся такие же, что и у меня, исключающие одна другую мысли. Если не так давно моя девочка казалась мне воинственной амазонкой, львицей – то теперь кольчуга амазонки была измята, а меч затуплен; львиные клыки – сломаны, когти – вырваны.

Я решил переключить мозг на что-нибудь другое, кроме предстоящего моей девочке собеседования и наших шансов выиграть в лотерею под названием «поиск работы». Я попробовал снова пофантазировать о том, как стану крутым прошаренным копирайтером и буду приносить нам с Ширин деньги, не выходя из дому. Но на сей раз река воображения понесла меня совсем в неожиданную сторону.

Прежде я нарисовал себе картинку: сидя с чашечкой кофе за ноутбуком, я неторопливо, даже по клавиатуре щелкая пальцами с ленцой, выбираю заказ на сайте «Фриланс-Расея». Часок-полтора пыхчу над текстом, как леплю из теста и риса колобок. Потом, легким нажатием на кнопку мышки, отправляю готовый опус заказчику. И на карточку мне капает достойное вознаграждение. Выполняя за день по четыре-пять заказов, я обеспечиваю нам с любимой доход не меньший, чем моя пенсия.

Но сейчас – с таким чувством, будто в сердце мне вогнали иглу – я осознал: эта лубочная картинка не имеет никакой связи с реальностью. Копирайтерство – не золотоносная жила, а мучительная и неблагодарная работа. Я не один такой умный – на интернет-бирже «виртуально толпятся» десятки и сотни, даже тысячи копирайтеров. Едва на сайте появляется свежий заказ, копирайтеры бросаются на него, как голуби на хлебную крошку. Тут уж не до того, чтобы, сидя за ноутбуком, смаковать ароматный кофе со сливками. Успей в числе первых ткнуть в ссылку «хочу выполнить ваше задание», чтобы потенциальный заказчик тебя хотя бы заметил.

А заказчики тоже не дураки. Подкупить их копирайтер может только рейтингом, количеством выполненных раньше заказов или низкой ценой на свои услуги. Положим, ты выставил справедливую стоимость на свой труд. Пять червонцев за десять тысяч знаков, включая пробелы. Но какой-нибудь лысый козлина сбивает расценки, предлагая десять тысяч знаков без пробелов всего за четыре с половиной червонца. И, допустим, в анкете козлины есть ссылки на пару выполненных заказов со сдержанными, но в целом положительными, отзывами. И тогда?.. Тогда, конечно же, за новое задание ухватится козлина. А ты останешься курить бамбук и дальше лакать свой кофе.

Нет – копирайтеры даже не гадящие голуби, а фаланги в банке. Пожирающие друг друга мерзкие паукообразные. В этом взаимном поедании у копирайтеров неравные шансы. Хорошо чувствуют себя «топы» – матерые секачи с годами наработанным рейтингом, внушительным портфолио и с тучей восторженных отзывов от прежних заказчиков. Такие берутся только за высоко оплачиваемые заказы. Уж «секачи»-то могут себе позволить как бы между делом стучать одним пальцем по клавиатуре, не забывая редкими глоточками попивать кофе. «Топ» похож еще на виртуоза-рыбака, который с презрением выбрасывает в реку мелкую рыбешку, а в свое ведро с водой кладет только крупных окуней и щук.

Но чем вольготнее чувствуют себя кабаны-«топы», тем менее сладко приходится начинающим копирайтерам. Хватающимся за самые копеечные заказы. На деньги, которые зарабатывает новичок – не прокормить ни себя, ни тем паче жену и детей. Чтобы найти свою нишу на сайте копирайтеров, нужны годы упорного труда почти без отдачи. Не таков ли труд Сизифа в древнегреческом аду – толкающего камень на вершину крутой горы?.. Если бы быть копирайтером было легко – кто бы пошел в курьеры, мусорщики, раздатчики рекламных листовок?..

Я глубоко вздохнул. Отложил надкушенный пончик и заглянул в пустую чашку из-под какао. Ширин остановила на мне свои волшебные агатовые глаза. И сказала с отчаянной решимостью:

– Так мы и до вечера можем просидеть. Надо ехать на собеседование. Мне нужна работа.

– Надо ехать, – глухим голосом согласился я.

Мы были сейчас, как индейцы перед сражением. Нам не хватало только веры в победу и перьев в волосах.

Оставив на подносе последнюю пару несъеденных пончиков, мы вышли из ресторанчика. Убаюкивающая классическая музыка и жужжание людского скопления остались позади. Держась за руки, мы потопали в сторону метро. Над нами нависало бело-серое небо.

17.Тигриная ярость

После сорокаминутного путешествия в электропоезде по тоннелям метро, мы с моей девочкой снова поднялись в город. Сквозь пелену снега и тумана проступала стеклянная высотка бизнес-центра. Кажется, нам было туда. Можно было чуточку приободриться: вероятный работодатель Ширин арендует площадь в крупном офисном здании в самом центре мегаполиса. Так что вряд ли мы напоремся на очередных мошенников. Как показывал пример выманивающего деньги Бахрома и заклинателей духов из «Нострадамуса», жулики предпочитают обживать офисы с неприметным входом со двора или подворотни, где-нибудь в спальных районах города.

Пройдя автостоянку с рядами белых, красных, желтых, черных и асфальтового цвета иномарок, и со ступающим вразвалочку охранником, который в своем огромном – как бы раздутом – пятнистом комбинезоне казался ожившим огородным пугалом, мы через разъехавшиеся автоматические стеклянные двери вошли в холл на первом этаже офисной высотки. Здесь охранниками были мужики ростом два метра с хвостиком. С электрошокерами и с хрипящими рациями на ремне. У шести изящных секретарш за стойкой ресепшена – двух блондинок, двух рыжих, шатенки и жгучей брюнетки – беспрерывно звенели телефоны. Через турникеты, которыми были от нас отгорожены лифты, в обе стороны текли косяки клерков в белых и светло-розовых рубашках и, сообразно полу, в темных брюках или юбках. Офисный планктон просачивался на улицу, видимо, движимый желанием покурить. По углам холла красовались какие-то похожие на пихту экзотические деревца в вазонах. Да стояли автоматы с двумя десятками сортов кофе, соками, минералкой и разнообразными закусками вроде сэндвичей, чипсов и соленого арахиса. Двумя буквами «г» были расставлены черные кожаные софы. А на стенах в деревянных узорных рамах висели картины каких-то импрессионистов, больше похожие на мазню полуторогодовалого ребенка.

Я подумал: если выгорит дело с «Сочной клубничкой», моя девочка будет ходить на работу в по-настоящему шикарное место. Надо будет позаботиться о гардеробе любимой. Моей милой понадобятся белые рубашки и черная юбка; женский пиджак. Не помешает несколько пар туфель на высоких каблуках. И конечно, образ Ширин-секретарши дополнят маленькие бирюзовые сережки-гвоздики в мочках ушей. А может моя девочка решит и покраситься?.. Для меня-то моя милая была соблазнительной и без всякой косметики. Но я бы не без наслаждения глянул на Ширин, у которой губы были бы ярко-алыми от помады, на ресницах – тушь, а брови – «удлинены» черной краской.

Я мог придаться таким приятным мыслям потому, что был уверен: моя девочка с успехом пройдет собеседование. Надежда на счастливый исход дела расцвела во мне, как только мы вступили в холл офисной высотки. Такой уж я был человек, что меня, как утлую лодочку на волнах, бросало туда и сюда. То, задавленный отчаянием, я считал: единственный открытый для нас путь – это совместный суицид. А теперь в своем воображении одевал Ширин в юбки, блузки и платья; подбирал ей серьги и туфли.

Мы отметились у рыжей барышни с ресепшена, что направляемся в «Сочную клубничку», показали паспорта.

– Проходите. Семнадцатый этаж, из лифта направо по коридору. Офис семьсот два «а», – звонким голоском пропела рыжая девушка. После чего подтянутый великан-охранник пропустил нас за турникет.

Смешавшись со скопом возвращающихся с перекура клерков, Ширин и я зашли в серебристо-серый вместительный лифт. Двери закрылись, кабина с неимоверной скоростью полетела вверх. На маленьком табло красными циферками шел счет этажам: второй, третий… пятый. В лифте нас была тесная кучка человек в семь. Один моложавый клерк с волосами в геле (точно корова лизнула), в бледно-розовой рубашке с аккуратным воротничком и в светло-бежевых брюках, никого не стесняясь, громко говорил по мобильнику. Речь шла об акциях какой-то доходной компании, недавно приобретенных клерком.

Два других «белых воротничка» уткнули глаза в смартфоны. Я подсмотрел: один «товарищ» самозабвенно резался в «Сапера», а второй листал фото полураздетых девиц (наверное, на специфическом сайте знакомств). Неподвижно, с папкой под мышкой, застыл представительный старенький офисный служащий в полосатом пиджаке и с бело-серой бородкой клинышком, невозмутимый, как игуана. Дама в возрасте слегка за тридцать, раскрашенная, как тропический попугай, ни на кого не обращая внимания, опрыскивалась духами. Барыне было, очевидно, глубоко плевать, что аромат французской парфюмерии заполнил весь лифт и щипал попутчикам глаза. Парень в куртке и с гигантской сумкой – должно быть, какой-нибудь доставщик пиццы, а не менеджер – аж два раза смачно чихнул, заставив залипающего в телефон клерка на долю секунды оторваться от «Сапера».

Я смотрел на подобравшееся в лифте «общество» с каким-то веселым злорадством. Меня так и подмывало злобно и заковыристо усмехнуться в невыразительные, как из дуба вырезанные, физиономии клерков. Мол, ничего, господа офисные работники, доблестные рыцари и блестящие дамы степлера и клавиатуры – ничего. Вы, наверное, чувствуете себя богами в сравнении со мной, Ширин и курьером, везущим пиццу, раз мы не одеты по последней моде и не играемся с такими крутыми навороченными телефонами, как вы. Вы уверены: ваша жизнь удалась. Вы получаете кругленькие зарплаты, просиживая штаны за компьютерами, а не таская тяжести, не выгребая снег, не складывая гамбургер из надвое разрезанной булочки, котлеты, ломтика сыра и капустного листа в заведении общепита. Хуже изнеженных древних римлян – любителей горячей бани, гладиаторских боев и дармового угощения от цезаря – вы презираете тех, кто работает руками, а не «постит» в социальных сетях забавные картинки с котиками. Слова «азиат» и «таджик» вы используете в значении «грузчик» и «уборщик», поскольку вы еще и прожженные националисты, считающие грубый физический труд подходящим только для иностранцев-мигрантов.

Воображайте что угодно, а моя девочка найдет себе место в вашем муравейнике. Она станет лучшей на планете секретаршей. Если перефразировать известный афоризм: вы не боги – и не вы обжигаете горшки. После того, как моя звездочка успешно пройдет интервью в «Сочной клубничке», мы не домой поедем, а завернем в магазин одежды и бижутерии. Надо принарядить мою милую к первому рабочему дню. Когда моя красавица с заколкой в волнистых темных волосах, в свежей белой рубашке, с брошкой на груди, шелестя длинной черной юбкой, пройдет по широкому коридору офисного центра, все встречные мадам попадают от зависти в обморок, а мужчины густо покраснеют, ощущая эрекцию.

Конечно, я не олигарх. Я не смогу сводить жену в элитный дамский салон, где только за накладные ногти нужно выложить половину моей пенсии. Но приличные, хотя и кем-то ношеные, вещи из секонд-хенда, бюджетная косметика из лавчонки, неброские украшения из ювелирного магазинчика будут кирпичиками, из которых сложится образ Ширин как деловой молодой леди. А маникюр моя девочка сделает себе сама – достать бы пилочку и лак для ногтей.

У нас с любимой нет счета в швейцарском банке. И пусть!.. Зарплата моей девочки, моя пенсия –

обеспечат нам скромный достаток. Мы будем чаще покупать мясо. И налегать на овощи. Из залитых растительным маслом помидоров и огурцов моя милая стряпает восхитительный салат. А по воскресеньям мы будем себе позволять дойти до ближайшей к дому кафешки – запить ванильным капучино круассан с шоколадной начинкой.

А самое главное – Ширин продлят визу. Исчезнет разъедающий, как кислота нам души страх перед депортацией. Если у метро нас остановит полицай, мы сунем «блюстителю порядка» под нос рабочую визу, действительную еще год до следующего продления. Обломись, оборотень в погонах!.. Моя девочка – не безответная, забитая нелегалка, которую может пнуть любой человек в форме.

Вдохновленный успехами милой, я возьмусь и за самого себя. Не годится, чтобы больше половины семейного бюджета составляла зарплата жены. О, нет!.. Я не буду пытаться пробиться в копирайтеры. Это бесполезное дело, как сачком ловить раков в мутном озерце. Я пойду снова в курьеры – зарабатывать ногами. А еще лучше – в ночные сторожа, на какой-нибудь склад стройматериалов или автостоянку. Пусть из распахнутой во всю ширь пасти небес сыпется мокрый снег; сидя в вагончике, как в бункере, в обнимку с обогревателем, я буду уплетать бутерброды с сыром, зеленым луком и докторской колбасой и, при тусклом свете лампы, читать книжку.

Вернусь со смены ранним утром, когда небо только-только начинает светлеть, и Ширин еще сладко спит в теплой постельке. Стараясь не греметь посудой, чтобы не разбудить раньше времени свою любимую, я поставлю кипятиться чайник и разобью яйца над раскаленной, плюющейся маслом, сковородкой. Разложив яичницу по тарелкам и разлив по чашкам ароматный молочный кофе приятного коричневатого оттенка – неслышными кошачьими шагами я направлюсь в спальню, чтобы нежными поцелуями поднять свою звездочку.

«Родная, просыпайся», – ласково прошепчу я милой прямо в ушко. Моя девочка откроет и снова закроет глазки. Потянется. Зевнет, прикрыв ладошкой рот. И наконец, повернувшись со спины на бочок, посмотрит на меня томным, пока еще заспанным, взглядом.

За завтраком я буду ублажать Ширин, пересказывая, что прочел за ночь в книжке. Наверное, это будут анекдоты про безбородого хитреца Алдара, обводящего вокруг пальца жирных прожорливых баев и жадных мулл; легенды из древнеиндийской Махабхараты; древнеегипетские мифы и сказки; чудесные любовные истории из «Тысяча и одной ночи». Милая будет слушать с улыбкой. Я свято верил: с того момента, как наши дела пойдут в гору, моя девочка будет чаще улыбаться. Прозвище, которое я дал любимой – царевна Несмеяна – потеряет актуальность.

Сходив в душ, моя милая сядет расчесывать свои длинные густые волосы. Я буду любоваться ею – и немного завидовать гребешку, так свободно ныряющему в темные локоны Ширин. Потом моя девочка, глядясь в маленькое, с узорной рамкой, зеркальце (мой подарок), покрасит губы в пунцовый, а брови в угольно-черный цвет, подведет глаза. Вставит в уши сережки, которые снимала на ночь, наденет на запястье браслет. И, наконец, облачится в платье (я непременно куплю моей звездочке три-четыре платья). Все!.. Супер-секретарша готова к бою, т.е. к новому рабочему дню.

Я провожу Ширин до двери, поцелую (строго в лоб, чтобы не стереть косметику). После чего завалюсь в постель – отсыпаться до следующей ночной смены.

Так мы с любимой и будем жить – небогато, но в скромном достатке. Кофе, яйца, колбасу и прочие элементы из продуктовой «потребительской корзины» мы сможем покупать, когда захотим. Чтобы приобрести обувь и одежду – придется экономить. Ну да ничего!.. Мы же не богемная парочка, привыкшая жить не по средствам, три дня в месяц пьющая розовое вино и объедающаяся устрицами, а потом, как и положено бедным художникам, голодающая двадцать семь или двадцать восемь дней.

Нет. Мы не такие. Но и мы умеем, в разумных пределах, расслабляться. Мы будем особенно рады, как пчелы цветочной пыльце, когда у нас совпадут выходные. Эти дни как будто специально созданы богом календаря для веселья и удовольствий. В такие дни можно проснуться попозже. А проснувшись, не торопиться вылезать из теплой постели, а два раза подряд заняться любовью. Дальше – примем вместе ванну, хорошенько подкрепимся чем-нибудь вроде гренок или трехэтажных шведских бутербродов, напьемся кофе. А когда длинные волосы моей девочки окончательно высохнут после купания, можно будет и вылезти на прогулку.

Мы часто будем бывать в нашем любимом лесопарке. Крошить для гогочущих, поднимающих на пруду брызги, уток белый хлебный батон. Как-то, и даже не один раз, моя милая говорила мне: «Если я умру раньше тебя, развей мой прах по лесопарку». Но во время наших прогулок в выходные дни мы совсем не будем думать о смерти. Потому что мы так молоды – наше солнце только взошло. А закат?.. До него так далеко, что кажется: он никогда не наступит. Ширин еще не видела лесопарк в летнем цвету. Когда под горячим медовым солнцем деревья сияют изумрудной листвой; алеют в клумбах тюльпаны и маки; ярко желтеют среди сочной зеленой травы неприхотливые одуванчики; перекликаются на двести ладов, перелетая с ветки на ветку, пичуги. Мы будем резвиться на извилистых тропинках июльского лесопарка, как легконогие прыткие сайгаки. Играть в прятки среди деревьев. Будет звенеть, как родник, смех моей ненаглядной девочки.

Само собой: местом наших увеселений будет не только лесопарк. Я осуществлю давнее желание любимой: свожу ее в зоопарк. Покажу ей тигров, львов и гигантских черепах. И как забавно слон хватает хоботом и отправляет себе в рот лист капусты или морковку.

А однажды, поднакопив денег, мы оба возьмем отпуск, соберем большой чемодан, сядем на поезд и поедем отдыхать на море. По этому случаю Ширин заранее купит несколько разноцветных бикини – розовое, зеленое, белое – в которых и будет блистать на золотом песчаном пляже. Точеная фигурка моей милой, на зависть задыхающимся от возмущения девушкам и женщинам, будет притягивать мужские взгляды. А я, с гордо поднятой головой, буду всюду сопровождать мою девочку. И сигнализировать всем своим видом: «Красавица-то есть – да не про вашу честь. Облизывайтесь молча».

Море, с мерным шумом, будет набегать зеленоватыми пенными волнами на желтую полоску пляжа. А белое раскаленное солнце струить с ослепительного бирюзового неба свои нещадные лучи. А мы с милой, ступая по влажному песку вдоль самой кромки воды, станем подбирать выплюнутые морем пустые раковины и блестящие камушки. Я радостно буду рассказывать Ширин, как в далеком безоблачном детстве, когда родители впервые привезли меня на море, я нашел окаменелый зуб доисторической акулы. Ну, или, по крайней мере, я так думал, что это зуб акулы.

Потом нас потянет купаться. Моя девочка зайдет в воду только по грудь. Я рассмеюсь и потащу любимую на глубину. Я буду учить Ширин плавать. Буду поддерживать ее за осиную талию, пока моя сахарная тростиночка не приобретет навык лежать на воде. Нет сомнений: милая окажется способной ученицей. И скоро будет качаться на волнах, нырять и плескаться, как русалка.

Эта поездка на море будет нашим запоздалым свадебным путешествием. Брак, хоть и не признанный государством, мы давно заключили по обычаю древнеиндийских небесных музыкантов гандхарвов. По этому обычаю, для брака достаточно обменяться томными взглядами и по обоюдному согласию разделить ложе. Такой союз самый естественный и крепкий. Он основывается только на любви.

Я проработаю ночным сторожем полтора года. Достаточный срок, чтобы убедиться: тебя не выкинут за шкирку с работы. И чтобы самому себе доказать: не будет такого, что ты не захочешь просыпаться и не выйдешь на смену. Словом, я буду уже не только иждивенец, кормящийся милостыней от государства, но и трудящийся гражданин, за которого работодатель платит (наверное) налоги. (Вообще: странная и кривая система в нашем психиатрическом здравоохранении. Недееспособный, я не имею права распоряжаться своей недвижимостью и жениться на любимой девушке. Но если я хочу, чтоб меня признали более или менее адекватным, я должен прежде всего устроиться на работу. Т.е., трудиться по найму такому психу, как я, как бы и не возбраняется).

Итак, я наработаю стаж в полтора года. Попрошу начальника выдать мне справку, что я и правда восемнадцать месяцев охранял автостоянку (ну, или там склад кирпичей и бетонных блоков). С этой справкой я заявлюсь в диспансер и, не скрывая своего торжества, поднесу бумажку к самым глазам участкового психиатра. Мол, что вы на это скажете?.. Я пришел, чтобы вновь потребовать созыва комиссии по вопросу признания меня дееспособным.

Надо сдать анализы?.. Да пожалуйста!.. Сгоняю в поликлинику по месту жительства. Требуется пройти клинического психолога?.. Что ж, я и на этот подвиг пойду, как Геракл – выпятив грудь. И клянусь: какой бы инквизитор, под видом психолога, меня ни допрашивал, я не расплачусь, не расплачусь. Полтора года работы сторожем закалят мой характер и нарастят мне буйволиную кожу. Какие бы ловушки ни расставлял мне треклятый иезуит, как бы ни старался словесно меня унизить, внушить, что я пыль под копытом хромого ишака и вообще полное ничтожество, я буду твердить свое. Что я восемнадцать месяцев тружусь, как пчелка – и работодатель мною доволен. Я вполне отдающий себе отчет в собственных поступках гражданин, который в силах прокормить себя и супругу. Я хочу восстановить свою юридическую дееспособность и жениться на девушке, которой отдал свое сердце. Мы с женой произведем на свет двух или трех маленьких расеян. Разве государству не нужны новые подданные?..

Психологу нечего будет мне возразить. Ему останется только перейти к тесту «Пятна Роршаха». Будет показывать мне уродливые черные кляксы на белой бумаге и с хитрецой спрашивать: не кажется ли мне, что такое-то пятно похоже на мертвую старуху, на расчлененный труп, на женские половые органы. Но я буду крутить головой: нет, нет, нет. Никаких покойников, искромсанных тел и вагин я не вижу даже близко. На мой взгляд, эти расплывчатые пятна напоминают кораблик на волнах, кошку, енота, черепаху.

Огорченный моими банальными ассоциациями гестаповец заставит меня сортировать сначала цветные карточки в тесте Люшера, а затем страшные рожи в тесте Сонди. Результаты и тут не удовлетворят моего истязателя. Ему придется смириться: я никакой не мечтающий о кровавых преступлениях маньяк – или, по крайней мере, умело шифруюсь под нормального обывателя. Во всяком случае, господин психолог убедится, что я тертый калач и крепкий орешек, и – хоть и нехотя – напишет в бланке: «До комиссии допущен» – и шлепнет печатью с трехглавым орлом.

Комиссия – это дядьки в белых халатах, бородатые и в очках. Не имеющие цели плодить инвалидов. А, скорее, наоборот, отказывать в группе инвалидности кому только можно. Ведь государству инвалиды не нужны. Они только проедают деньги из бюджета.

Интеллигентные бородачи подвергнут меня перекрестному допросу. Это будет похоже на закидывание клоуна резиновыми мячиками. Не давая мне времени подумать над ответами, светила медицины, профессора и доценты, будут швырять мне в лицо самые неожиданные и не связанные друг с другом вопросы.

Знаю ли я, какое сегодня число?.. А год?.. А месяц?.. А в каком году отменили крепостное право?.. А какой у тебя стул – жидкий или твердый?.. Япония – это город или страна?.. Ходил ли ты на президентские выборы и за кого там голосовал?.. Сколько щупалец у осьминога?.. На какую букву начинается слово «тигр»?

Тут главное не робеть, не краснеть и не запинаться. И не предпринимать пустых попыток ответить на все летящие в тебя вопросы. Все равно из этого ничего не выйдет. Надо бодрым, звучным, чеканным голосом отвечать на те вопросы, которые ты лучше всего расслышал и понял: «Япония – это страна, а не город» – «Слово «тигр», обозначающее крупного полосатого хищника из семейства кошачьих, начинается на «тэ», одну из согласных букв кириллического алфавита» – «Волга впадает в Каспийское море» – и т.д.

Вряд ли бородачи совсем вычеркнут меня из списка инвалидов. Вероятнее всего, учтут, что я давно числюсь больным, а значит не могу вот так сразу перепрыгнуть в здоровое состояние. По-видимому, мне определят какую-нибудь не слишком серьезную группу и даже сохранят пенсию, хотя бы в половинном размере от сегодняшней. Но меня признают дееспособным – понимающим, что я делаю и зачем. Я снова смогу распоряжаться своей жилплощадью. И приобрету право жениться, на ком хочу.

Бинго!.. Бинго!.. Бинго!.. Я буду прекрасно знать, что мне предпринять дальше. Вдвоем с Ширин мы направимся в департамент, регистрирующий браки. Ничего в наших с любимой отношениях не изменится. Но теперь мы будем не просто мальчик и девочка, не сожители или любовники, а муж и жена. Штампы в паспортах обозначат наш повысившийся общественный статус.

А следующим ходом я пропишу мою милую на своих квадратных метрах и сделаю совладелицей квартиры. Пусть теперь какой-нибудь полицай с гнилым запахом изо рта посмеет косо взглянуть на Ширин!.. Отныне мою красавицу не так-то легко будет обидеть. Она будет уже не без пяти минут нелегалка, не знающая, как продлить визу. Не беззащитная «нерусская» девчонка, с ветром в кармане приехавшая «покорять» расейскую столицу. А исполненная чувства собственного достоинства юная леди, жена расейского гражданина и собственница жилплощади в одном из спальных районов мегаполиса.

Хозяйка доли в квартире имеет право находиться в Расее и без визы, причем сколько угодно долго. Став совладелицей квадратных метров, Ширин выдержит имущественный ценз для «не граждан», о котором ничего не сказано в конституции, но который, тем не менее, существует. В Расее, как рыба в воде, чувствуют себя богатые иностранцы, накупившие и сдающие в аренду таунхаусы, пентхаусы и прочую элитную недвижимость. Либо ведущие крупный бизнес, вроде сети пиццерий или салонов красоты. Эти иностранцы – французы, итальянцы, англичане и немцы. Холеные гости с Запада, которые даже близко не сталкивались с произволом полиции и хамством обывателей, в отличие от трудовых мигрантов из заволжских и центрально-азиатских республик. Со времен князя Даниила Галицкого повелось на Руси: европейцев – чмокать в жирный зад, а «азиатов» – ненавидеть или бояться.

Но моей милой незачем равняться на осевших в Расее ворочающих миллиардами червонцев гордых немцев и чопорных британцев. Нам и в гробу не нужен пентхаус, нам достаточно нашей скромной квартиры.

Моя девочка подаст документы на оформление расейского гражданства. У нее все будет для этого: справка с места работы, собственная жилплощадь и муж-расеянин. Министерству по вопросам миграции просто не к чему будет прицепиться. Документы будут рассмотрены в течение девяноста дней, после чего моя любимая обменяет свой синий западно-туркестанский паспорт на пурпурный расейский.

Тогда-то мы с Ширин переведем дух, как вынырнувшие из океанских глубин ловцы жемчуга. Мы действительно нашарили на морском дне раковину с бесценной жемчужиной, называемой «спокойная жизнь». В самом деле, мы – как в какой-нибудь спортивной игре – преодолели полосу препятствий. А теперь небеса точно смилостивились над нами. Заросшая тернием дорожка осталась позади. Мы заживем тихо и счастливо.

Это будет простое, не требующее излишеств счастье. Зачем нам двухэтажные хоромы, ежегодный отдых на Мальдивах, походы по шикарным ресторанам или золотой унитаз?.. Нам достаточно засыпать и просыпаться в обнимку в общей постели. Когда, захваченный потоком страсти, я соединяюсь с Ширин – и старенькая кровать скрепит под нашими переплетенными телами – я вкушаю блаженство, какое не снилось ни одному президенту, турецкому султану, британскому наследному принцу или теневому миллиардеру. Я и моя девочка еще так молоды. Через десять лет с момента нашего знакомства нам не стукнет еще и тридцати. Впереди у нас еще не одна тысяча сладостных любовных сражений…

Воображение опять увело меня за тридевять земель. Наверное, я крупный архитектор по возведению воздушных замков, развешивающий, вдобавок, по стенам в гостиных этих замков шкуры неубитых медведей. Точно очнувшись ото сна, я увидел: мы с любимой все еще поднимаемся в серебристо-сером лифте, в компании пяти клерков и одного курьера. Как бы заново уловил чересчур густой запах французской парфюмерии наглой мадам (от этого запаха щекотало в ноздрях, а из глаз, как при резке репчатого лука, вытекали слезы). Офисный старичок с папкой под мышкой по-прежнему сохранял невозмутимость идола с Острова Пасхи. А молодой клерк не переставал трепаться по мобильнику о своих великолепно обстоящих финансовых делишках.

Я посмотрел на мою Ширин. Она явно нервничала. Губы ее дрожали. Чуть нахмурив красиво изогнутые брови, она напряженно глядела куда-то мимо лиц наших случайных попутчиков и как бы сквозь стену лифта. Я легонько пожал тоненькие пальцы моей милой, точно говоря: «Не бойся и не тревожься ни о чем. Я здесь, я рядом!»

Конечно, нервам Ширин было отчего натянуться гитарными струнами. Мы едем уже не на первое собеседование по наводке кадровых агентств. И до сих пор нам ни разу не улыбнулся успех. Каждый раз что-то шло наперекосяк. Мы терпели неудачи по странным, диким, невероятным причинам. Мы были будто нерасторопный повар, у которого – несмотря на все потуги – не первый, а третий блин выходит комом.

Лиственная улица – это был первый блин. Собственно, никакое интервью тогда не состоялось. Обманутые Бахромом, мы скатались в какую-то глушь. И уперлись в запертую снаружи дверь бревенчатой постройки неизвестного назначения. Мы дорого заплатили за свое легковерие. После того снежного вечера, плавно перетекшего в ночь, когда только апельсиновая луна ободряюще улыбалась нам с черных небес – Ширин заболела и много дней прометалась в таком жару, от которого, казалось, загорятся одеяло, подушка и простыня.

Но, видимо, лукавый господь счел, что недостаточно поизмывался над нами за наши неопытность и наивность. Как одурманенные, мы купились на нового предложение Бахрома и поехали на собеседование в гипермаркет. Собеседование у Анфисы Васильевны закончилось скандалом. Я еще не видел мою девочку в такой ярости, как тогда. Ширин напоминала оскалившуюся пантеру. Милая запустила скомканную бумажку рекрутерше в лицо, как древнеиндийский герой Рама метал стрелы в десятиглавого монстра Равану.

Единственной пользой от поездки в гипермаркет было то, что мы получили прививку от хитростей Бахрома. Но подлый господин Мансуров благоразумно замолчал, как в воду канул. Должно быть, от Анфисы стервы-Васильевны он узнал, какую бурю негодования вызвало у нас предложение внести залог за трудоустройство Ширин. Он понял, что больше не сострижет с нас ни клочка свалявшейся шерсти. О, если б Бахром снова позвонил бы и елейным голоском стал предлагать нам очередную лже-вакансию, я бы взял телефон моей девочки и послал бы урода таким трехэтажным матом, на какой способен только пьяный поп, с заправленной в трусы рясой на четвереньках взбирающийся на амвон.

Обжегшись на «Мансурове и партнерах», мы поумнели. И обратились во вроде бы честное агентство, не берущее деньги вперед – в «Бригантину». Но и первое собеседование, на которое направила нас эта компания – оказалось «скомканным блином». Нет, в «Нострадамусе» готовы были принять мою звездочку с распростертыми объятиями. Подробно и без обиняков объяснили, в чем будут заключаться трудовые обязанности. Как бы поманили калачом: вливайся в команду и греби деньги лопатой вместе с нами. Вот только моя милая не из тех, кто идет на сделку с совестью. Записывать суеверных дурачков на прием к экзорцисту или заклинателю духов, звонким голоском врать в телефон, что «у нас самые передовые гадатели на кофейной гуще и рыбьей требухе» – все это вызвало бурный протест у Ширин. Моя хрупкая, как цветок, ранимая и чувствительная девочка предпочла бы отравиться таблетками (это и было нашим планом на крайний случай), чем превратиться в грязную обманщицу.

Но сейчас металлический ящик лифта поднимает нас на семнадцатый этаж офисной высотки, на котором расположен офис еще одного потенциального работодателя. И я был на полтораста процентов убежден: на сей раз все будет хорошо. Выходя после собеседования из высотки, мы будем весело обсуждать, какой торт нам купить, чтобы отметить трудоустройство Ширин. «Мулат в пене» или старое доброе «Змеиное молоко»?

Лифт – наконец – открыл двери, выпуская нас на семнадцатый этаж. Мы недолго плутали по белому коридору с натюрмортами на стенах и расставленными через каждые несколько метров кожаными черными софами. Вот она – массивная, из красного дерева, дверь с золотыми цифрами и буквой: «702а». Ширин сразу вся подобралась, поправила прическу. Плотно сжатые губы моей девочки больше не дрожали, а в глубине темных глаз зажегся лихорадочный блеск. Моя воительница настраивалась на битву. У меня тоже чуток поубавилось благодушия. Пусть владельцы и руководство «Сочной клубнички» – не аферисты, а моя милая идеально подходит на должность секретарши. Все равно – надо еще не провалить собеседование. Тут важно не обронить лишнее слово, не посмотреть косо. Знать, когда улыбнуться, а когда нарисовать на лице серьезность. Дело может погубить какая угодно мелочь.

Мы постучали. Нам не ответили. Мы открыли незапертую дверь и, с порога, увидели: перед нами не какой-нибудь тесный офис под торговую фирмочку из шести клерков, считая директора и секретаршу, а целые апартаменты, разгороженные стеклянными стенками, закрытыми жалюзи. Виднелась черная бронированная дверь, ведущая, по-видимому, в кассу. А из еще одного дверного проема долетали запахи не то рыбного супа, не то вареной гречки – там, похоже, была кухня. Переступив порог, мы огляделись на пятачке приемной. Ожидаемо: кулер с водицей – компьютер и стационарный телефон на заваленном бумагами столе – рядок крючков с повешенными куртками, дубленками и пальто. Но еще… И тут у нас вытаращились глаза и отвисли челюсти.

Целая стена была обклеена «кричащими» постерами. Не с портретами упитанных румяных фермеров, купающихся в спелой клубнике, а с… в большей или меньшей степени обнаженными красотками. Двадцать плакатов с девушками на самый взыскательный мужской вкус, запечатленными в «горячих» вызывающих позах.

Вот томная блондинка с чуть приоткрытыми губами, у которой едва не вываливаются из бюстгальтера круглые, похожие на маленькие дыньки, груди; кроме чисто символического нижнего белья на девушке ничего нет. На соседнем постере – абсолютно голая мулатка-шоколадка, с блестящими от бесстыдства глазами, стоит на четвереньках и держит в белых, как алебастр, зубах ослепительно-алую розу. А вот жгучая китаянка; настолько «скромница», что прикрылась старинным узорным веером… и больше ничем.

Европейки, славянки, латинки, монголки, негритянки и даже тюрчанки. Брюнетки, шатенки, рыжие и покрасившие волосы в вишневый цвет. Все эти дамочки призывно улыбались ярко напомаженными губами. Смотрели чуть затуманенными знойными глазами. Демонстрировали кружевное нижнее белье или свою наготу.

Мы с Ширин молча переглянулись и опустили глаза. Если ты сам каждую ночь предаешься с возлюбленной взрослым утехам – тебе обязательно станет неловко при просмотре эротической фотогалереи. Но постерами с голыми девицами дело не ограничилось. В углу, за кулером – мы заметили манекен… нет, не манекен, а, скорее, куклу в натуральную человеческую величину. Это было невероятно реалистичное изображение длинноволосой девушки, только с чуть «анимешным» лицом. Сама кукла – вроде бы резиновая; а из чего были волосы – ума не приложу. Разве что какая-то доподлинная, «живая» девушка срезала свои густые локоны и пожертвовала производителям куклы.

И если манекен для того и нужен, чтобы одеть его в брюки, рубашку, галстук и выставить в магазине модных шмоток – то «резиновая Зина» блистала неприкрытыми прелестями, как античная статуя. Ярко-красные соски, углубление пупка… манекены с такими деталями не делают. А на то, что было у куклы пониже живота – я постеснялся и взглянуть. Кажется, я понял: перед нами игрушка для «больших мальчиков», которые подсчитали, что цветы и конфеты для соблазнения девушки из плоти и крови – это слишком дорого, и решили, что дешевле один раз заплатить в секс-шопе за резиновую подружку.

А что?.. Резиновая краля не будет закатывать вам истерик. У нее никогда не болит голова. Надувной дамочке не нужны подарки на день влюбленных. В Японии, Британии и других «культурных» странах богатые извращенцы, которым приелись живые женщины (да и мужчины), заводят себе целые гаремы из таких кукол с натуральными волосами. Мне вспомнилось из новостей, что и у нас в многострадальной Расее какой-то буржуйский сынок через суд добился права официально жениться на резиновой избраннице. Воистину: мы живем в стране дураков. Я не могу вступить в брак с любимой девушкой, потому что я психопат. Зато пресыщенный постельными удовольствиями богач, просто показав золотую банковскую карту, имеет право взять в жены хоть резиновую мадам, хоть кошку, хоть крокодила. Да даже собственный портрет!..

Меня вдруг осенило: «Сочная клубничка» – это никакой не магазин по продаже спелых ягод, отгруженных прямиком с крестьянских огородов. «Клубничкой» называют еще все то, что относится к сфере интимных отношений. «Сочная клубничка» – это, по-видимому, сеть магазинов «для взрослых» или что-то вроде того.

Я вздохнул: не такое место работы я желал для моей Ширин. А впрочем, у нас не настолько большой выбор, чтобы придираться. В конце концов, милая не будет сама втюхивать покупательницам вибраторы, а покупателям – мастурбаторы. Обязанности секретарши: отвечать на телефонные звонки, встречать курьеров, перекладывать бумажки с места на место и иногда наливать шефу крепкий кофе либо чай с облепиховым вареньем.

Слева от похороненного под ворохом бумаг стола было оборудовано нечто вроде небольшой витрины. Мы подошли и посмотрели: за стеклом красовались «игрушки не для детей». Кактусами без колючек торчали (прости господи!) искусственные фаллосы. Овальными яйцами, с имитирующим женские половые губы разрезом, громоздились мастурбаторы. Были еще тройные плетки с деревянными ручками, какие-то непонятного назначения ленты и бантики, вагинальные шарики.

Поспешно отойдя от витрины, я и моя девочка остановились у кулера.

– Не хочешь воды?.. – хрипловато спросил я. И когда моя родная согласно кивнула, дрожащей рукой поднес пластиковый стаканчик к «хоботку» кулера и наполнил водицей.

– Спасибо… – еле слышно поблагодарила моя милая, принимая от меня стакан.

Себе я тоже налил воды – и разом опрокинул в пересохшую глотку.

Мы с Ширин были охвачены смятением – точно антилопы, до которых дуновение ветерка донесло запах тигра. Мы не знали, что говорить, как себя держать, куда девать глаза. В углу – резиновая баба с живыми волосами, по стенке – плакаты с обнаженными девками, за стеклом – «йони» с розовыми губками и целый лес «лингамов». Мы точно спустились в подвал к больному на всю голову эротоману.

Я и моя девочка не были ханжами. Меня тянуло стихи писать о нежных грудях и точеной фигурке милой – а Ширин охотно взбиралась ко мне на бедра, чтобы сильнее распалить мою страсть. Но для нас соитие было подлинным священнодействием, совершаемым в уютной тишине спальни, как в храме А здесь – на приемной пятачке «Сочной клубнички» – с половой любви были сорваны все покровы.

Девки с постеров точно кричали: физическое сближение мужчины и женщины – это не волшебный ритуал, а удовольствие на пять минут. Плотская любовь, которая для нас с Ширин была накрепко связана с любовью духовной, представала здесь в грубых уродливых формах. Это был точно плевок в святыню. «Сочная клубничка» предлагала даже утолить похоть без живого партнера. Достаточно, что волосы твоей куклы срезаны с головы настоящей девушки. Сообразно твоему полу фирма предложит тебе похожий на маленькую ракету фаллоимитатор или мастурбатор, воспроизводящий «райский цветок» какой-нибудь порнозвезды. Кушайте на здоровье, не подавитесь!..

– Иду!.. Иду!.. Иду!.. – докатилось до нас.

Из глубины апартаментов – цокая каблучками, как подковами – к нам спешила женщина. Когда мадам достигла приемной, мы хорошенько разглядели молодящуюся офисную леди лет под сорок пять. Волосы, неестественного темно-серого («мышиного») цвета, собраны на затылке в пучок и заколоты золотой заколкой. Силиконовые кроваво-алые губы. Подведенные фиолетовым глаза. Чуть ли не рвет черную рубашку невероятно и непропорционально объемная грудь – тоже, видимо, накаченная силиконом. А вот кожа – на руках, на щеках – дряблая и сморщенная, хуже осенних листьев. Это была точно напоминалка: к каким ухищрениям ни прибегай, мобилизуй хоть легион косметологов и визажистов, а все равно весну жизни за кудри не ухватишь. Положение на спасали ни предельно короткая юбка, ни капроновые чулки.

– Здравствуйте!.. – улыбнулась мадам, обращаясь только к Ширин, а меня – игнорируя, как барин лакея. – Я Изольда Ивановна – офис-менеджер. – А вы по поводу работы секретаршей?..

– Да, – пролепетала моя девочка.

– А это кто с вами – муж?.. – с неприязненной обезьяньей гримасой поинтересовалась Изольда Ивановна, кивая на меня, как на кучку засохших экскрементов.

– Да. Муж, – все так же тихо ответила моя милая.

– Хм!.. – Изольда Ивановна взмахнула ниточками тонких бровей. Подняла трубку стоящего на столе телефона и набрала короткий номер: – Алло. Савелий Саныч?.. Пришла девушка на должность секретарши. Но вот только… Что?.. Нет, не стриженая. Длинные волосы, густые… Прыщей тоже нет. Гладкая светло-смуглая кожа. Но только девушка притащила с собой мужа. Пусть оба заходят?.. Да, хорошо, Савелий Саныч.

Офис-менеджер положила трубку и повернулась к нам:

– Пойдемте. С вами побеседует генеральный директор Савелий Саныч.

Изольда Ивановна повела нас по узкому коридорчику между разгороженными отсеками апартаментов. Когда проходили мимо кухни (нас накрыли горячие запахи гречки и рыбы), оттуда высунулась рыжая мужская голова, хохотнула и выдала:

– Какая задница, какая классная задница!..

Я не успел сообразить, что это означает. Изольда Ивановна остановилась перед массивной дубовой дверью, над которой, вместо подковы, были прибиты «щит и копье Марса» и «зеркало Венеры». Офис-менеджер постучала.

– Войдите!.. – донесся из-за двери могучий бас.

Изольда Ивановна подтолкнула нас:

– Проходите, проходите!..

Сама она осталась снаружи.

Мы попали в просторный, как царские палаты, кабинет, в центре которого, на роскошном, будто трон, кресле, за поставленным на письменный стол компьютером восседал плечистый гигант с богатой, по-бараньи кудрявой, шевелюрой.

– Проходите, не стесняйтесь, – ободрил нас здоровяк-гендиректор. – Присаживайтесь, поговорим, – толстой, как слоновий хобот, ручищей Савелий Саныч указал на два стула.

Великан-директор улыбался, но мне его улыбка (я не понимал – почему) сразу не понравилась. Он был одет в засаленный темно-синий свитер и брюки со стрелками; а обут в шлепанцы. Простецкий наряд босса был призван, по-видимому, настроить посетителей, вроде нас, на непринужденную демократичную атмосферу. Вот только, когда мы опустились на стулья, у меня предательски задрожали колени. Я посмотрел на Ширин: она тоже явно нервничала. Покусывала нижнюю губу и не поднимала глаз.

– Меня зовут Савелий Саныч. Я здесь генеральный директор, – весело представился офисный амбал. – Вы какой кофе предпочитаете?..

– Что?.. – не понял я, ошарашенный неожиданным вопросом.

– Просто кофе с молоком и сахаром, – по-прежнему не поднимая глаз, за нас обоих ответила моя милая.

Савелий Саныч набрал на стационарном телефоне трехзначный внутренний номер и распорядился в трубку:

– Изольда Ивановна, принесите-ка нам кофе с молоком и сахаром… Да, на троих… Сколько сахару?.. Я думаю – по два кубика будет достаточно.

Пока Савелий Саныч отдавал по телефону команды Изольде Ивановне, я обежал глазами кабинет. Как бы передать на словах свое впечатление?.. Наверное, так: личные покои то ли польского короля, то ли римского цезаря, то ли турецкого паши. В общем, какого-то супер-пупер персонажа. Но, главное, страдающего глубокой эротоманией. Падкого до девушек – но, возможно, и до мужчин. А то и до животных – братьев наших меньших.

По углам кабинета торчали резиновые куклы наподобие той, которую мы видели в прихожей. Две – «обнаженные» (если можно так сказать о кукле); а две наряжены в почти ничего не скрывающее кружевное белье. Нашлось место и для выполненной в античном стиле статуи Аполлона: солнечный бог с луком и с колчаном стрел за спиной сверкал непомерно большим мужским «достоинством», подходящим, скорее, ослу или жеребцу. По стенам – развешены многочисленные картины.

На одной, выполненной в духе древнеегипетской росписи, изгибались, как змеи, смуглые юные танцовщицы, весь наряд которых состоял из золотой повязки вокруг бедер. Другая картина – «индийская»: синий Кришна ласкает оголенные груди прекрасной пастушки Радхи. На третьей картине – «японской» – самурай в халате и с пучком волос на затылке слился в любовном экстазе с юной девушкой в задранном кимоно, одной рукой обнимающей за шею своего мужчину, а в другой держащей веер. Были еще «греко-римские» картины с рогатыми козлоногими сатирами, насилующими нимф. «Арабские» – по мотивам эротичных сказок «Тысяча и одной ночи». Дизайнер, оформлявший кабинет, имел – похоже – цель показать, как предавались плотским утехам в разных традиционных цивилизациях.

Нашлось, впрочем, место и картинам в современном фотографическом стиле. Правда, некоторые из них были тоже на древние мотивы. Восточная женщина – полуголая, в прозрачной кисее – обнимала льва. Подпись под картиной гласила: «Клеопатра и лев». Мужчина, в тюрбане и с острыми усами, пьет вино у фонтана, окруженный стайкой полураздетых девушек с развевающимися волосами и с золотыми браслетами на запястьях. Подпись: «Падишах Акбар в саду со своим гаремом».

Другие картины были без «закоса под старину». На них, на фоне роскошных интерьеров, занимались сексом люди нашего «потерянного» поколения. Причем не только мужчины с женщинами. Меня чуть не стошнило от «гениального полотна», на котором ярко накрашенная девушка в сползающем лифчике и капроновых чулках раздвигала ноги под лохматым длинношерстным псом. Соседний «шедевр» изображал двух голых парней. Не то что б я был отчаянным гомофобом, но дольше трех секунд любоваться этим «произведением искусства» не смог.

Картины занимали три стены обширного кабинета. Четвертую стену заслонял стеллаж со множеством вместительных полок. Одну целиком занимали фаллоимитаторы и вибраторы. Вторую – мастурбаторы. Игрушечные члены напоминали толстые сосиски и сардельки. Некоторые были с «мошонками»: ни дать, ни взять сосиска с яйцами. Бог ты мой!.. Неужели бедные одинокие дамы запихивают в себя эти стручки и сладко стонут от удовольствия?.. Искусственными половыми губами «улыбались» мастурбаторы. Эти мужские бирюльки напоминали мне огромных улиток. Меня аж передернуло. Хорошо, что кофе еще не подали – я обязательно расплескал бы чашку и пролил напиток себе на штаны.

Еще на паре полок выстроились маленькие фигурки и статуэтки. Почти все они изображали голых женщин с разной степенью реалистичности. От очень условной египетской богини Хатхор с выпуклыми грудями и в короне в виде солнечного диска между коровьих рогов – до каких-то (прости господи!) проституток, застывших в самых непотребных позах.

Мне было не по себе среди всего этого океана похоти, где искусственные фаллосы стрелами или дротиками целились на тебя из каждого уголка, а мастурбаторы как бы разевали в твою сторону розовые пасти. Каково же приходилось на этой выставке плотских утех моей Ширин – хрупкой и нежной девочке – да еще в присутствии мужчин?.. Милая так не поднимала глаз от носочков своих сапожек. Я и сам сидел, как над горячим чайником, чувствуя, что свекольная краска заливает мне лицо. И только здоровенный, как медведь, Савелий Саныч, развалившись на своем троне, не отклеивал с лица почти добродушную, чуть снисходительную улыбку. Господина гендиректора явно забавляло наше с Ширин смятение.

Последним ярким штрихом в интерьере с блеском обставленного директорского кабинета были четыре тигриных шкуры, расстеленные по полу. Почему-то мне сразу подумалось: эти шкуры, как волосы у куклы – настоящие. Я знал из интернета: тигров на воле не осталось. Последнего дикого тигра застрелил в бенгальских джунглях уродец-браконьер – заезжий британец в пробковом шлеме и в шортах цвета хаки. Но коммерческие зоопарки выращивают полосатых хищников, как скотину, на убой. Хочешь почувствовать себя метким стрелком, покорителем степей и джунглей?.. Пожалуйста!.. Тебе подгонят несчастное, страдающее ожирением, животное. Это даже, как будто, и не тигр, а непомерно раздувшаяся кошка, которая не видела ничего, кроме своего тесного вольера. Ты убиваешь бедную зверюгу несколькими выстрелами. Для тебя с нее сдирают шкуру – а мясо, наверное, скармливают другим тиграм. Со своим трофеем – черно-желтой шкурой – ты можешь вступить в элитный клуб охотников. Т.е., в сообщество дядечек и тетей (бывают же отмороженными и женщины!), которые развлекаются тем, что в частных сафари-парках палят из двустволок по львам, гиенам, гребнистым крокодилам и тем же тиграм. Кто-то зарабатывает на продаже вибраторов, а кто-то на разведении тигров для охотничков. Неудивительно, что продавец секс-игрушек в отпуск едет стрелять по тиграм, а «тигриный пастух» развлекается, вставляя в анус себе или супруге вибратор.

– Ну, пока Изольда Ивановна возится с кофе, – сказал «медведь», – мы с вами начнем разговор. Вы, ребятки, женаты?..

– Да, – глуховато отозвалась Ширин.

– Расписаны официально?.. – уточнил Савелий Саныч.

– Нет, – выдавил я. Мне почему-то не хотелось, чтобы «медведь» знал, что мы с любимой формально не супруги. Мне казалось, что я оставляю свою милую голой под пожирающим взглядом здоровяка-директора. Но и соврать я не мог. Все равно (при положительном результате собеседования, конечно) отдел кадров и бухгалтерия «Сочной клубнички» увидят паспорт моей девочки, в котором нет штампа о браке.

– Ну, так даже лучше: меньше суеты, – загадочно сказал гендиректор. – Как я понимаю: устраиваться к нам на работу пришли вы, девушка – а вы, молодой человек, сопровождаете свою даму для моральной поддержки?..

– Да, – хором отозвались я и моя красавица.

Не знаю, что за «суету» имел в виду «медведь» – но я внутренне напрягся.

Савелий Саныч несколько раз кивнул – как китайский болванчик. Откинулся на спинку своего трона и на минуту блаженно закрыл глаза. Потом подался вперед и, изучающе глядя на Ширин, заговорил:

– Вы собирайтесь с духом, девушка, чтобы о себе рассказать. А пока послушайте о нашей компании. Вы знаете, вам повезло. На вашем месте мечтали бы оказаться сотни прекрасных юных леди. Светленьких, темненьких, в меру и не в меру грудастых…

И Савелий Саныч щелкнул языком.

– Грудастых, да… – как бы в задумчивости повторил господин директор и продолжил: – Нелегко попасть к нам на собеседование. Но вы вытянули счастливый билет, или кролика из шляпы. Теперь только от вас зависит, будете вы работать у нас или нет. У нас компания с громким именем. Возможно, вы слышали о нас. «Сочная клубничка» – первый в Расее магазин секс-игрушек и студия по производству эротического видео. Мы лучшие в своей сфере и отмечены призами международных конкурсов.

– Эротическое видео?.. – невесело переспросил я. – Вы что же, порнографию снимаете?..

«Медведь» на секунду перевел взгляд с Ширин на меня и с гордым орлиным видом ответил:

– Мы одна из дюжины лицензированных кинокомпаний, производящих фильмы для взрослых. Работаем со всеми поджанрами порно: классика, экзотик-порно, гей- и лесби-порно, альтернативное порно. Нет!.. Мы не «одна из», а самая передовая из порно-студий. Недавно мы запустили проект по изготовлению русского хентая. Это будет огонь!.. Бомба!.. Мы снимаем и короткие ролики – для нетерпеливого зрителя, и полнометражные полотна – для тех, кто хочет растянуть удовольствие. «Первая брачная ночь фараона Эхнатона и царицы Нефертити», «Развратная наложница изменяет турецкому султану с черным рабом», «Доставщик пиццы и одинокая женщина», «Что показала скрытая камера: африканские страсти в студенческой общаге» – это лишь самые блестящие монетки из нашей копилки, ставшие эталоном жанра…

Вот как. «Сочная клубничка» не только торгует страпонами и резиновыми девками – но и выпускает, как блины печет, порнофильмы. И в таком крысятнике (боже ты мой!..) будет работать моя девушка?.. Если кто-нибудь спросит Ширин: «А где ты работаешь?» – моя милая захочет скорее под землю провалиться, чем признаться: «В «Сочной клубничке», где продают искусственные пенисы и вагины и лепят кинцо для взрослых». У моей звездочки будет тот же работодатель, что и у порно-актрис, которые, под объективами видеокамер, стонут или визжат под своими усердно пыхтящими партнерами по сцене.

Слабо утешало одно: моя милая будет секретаршей в офисе. То есть, по роду деятельности, Ширин не придется бывать в студии, смотреть, как сверкают своими прелестями актрисы и выпячивают «хозяйство» актеры. Ни в магазинчиках, куда извращенцы и эротоманы приходят за мастурбаторами и за дисками со свежим порно. Дело моей любимой: принимать конверты и пакеты у курьеров, переключать звонки на менеджеров, заносить бумаги директору в кабинет на подпись.

Ко многому можно притерпеться. Только бы моей девочке продлили визу. Нам больше не страшна будет миграционная полиция. Ширин сможет находиться в стране на законных основаниях месяцы и годы. А когда подойдет срок, отдел персонала «Сочной клубнички» направит в департамент новое заявление на продление визы моей милой.

А к постерам с голыми раскованными красотками придется привыкнуть. В конце концов, на любой работе были бы свои недостатки. Моя девочка скоро научится просто не обращать внимание ни на кричащие плакаты, ни на резиновые куклы. И когда будет заходить с бумагами в кабинет Савелия Саныча – не наткнется глазом на непропорционально огромный «прибор» мраморного Аполлона.

Я должен порадоваться, что моя девочка станет секретаршей. Лучше работа в офисе, чем какой-нибудь грязный и неблагодарный труд. Моя милая будет ходить в блузке, атласных черных брючках и в изящных туфельках на каблуках. В обеденный перерыв, никуда не торопясь, разогреет себе в микроволновке захваченную из дому еду (жареные овощи либо макароны-бантики с тушенкой) и столь же неспешно покушает. В течение рабочего дня не раз побалует себя кофе или чаем – благо, что из кулера льется не только холодная, но и горячая вода.

Насколько это приятнее, чем работать уборщицей!.. Меня аж передернуло, когда я представил любимую со шваброй в руках и в потрепанной робе. От мыльной воды и чистящего порошка тонкие и нежные пальчики моей девочки разбухли бы и огрубели. Милой пришлось бы постоянно чуть сгибаться, водя шваброй по полу. Отчего бы у моей девочки ломило в пояснице.

Или вот вообразить ситуацию: моя красавица – техничка в каком-нибудь офисном центре. Работает, как библейский Адам, в поте лица, ни разу не присев за день. Допустим, моя любимая протерла пол перед лифтами, к которым все время, как рыба на нерест, течет народ. И только моя Ширин облегченно вздохнет, как с улицы ввалятся выходившие покурить клерки. Они принесут на ботинках и сапогах снег и слякоть. И вот уже по площадке у лифтов снова растекаются коричневые лужи. И ведь как нарочно, когда офисный планктон натаскал новую грязь, за спиной моей девочки вырастет клининг-менеджер, поглядит бусинками крысиных глаз туда-сюда и начнет вонять: «Ширин!.. Почему тут не вытерто?.. Ты устроилась на работу, чтобы мух считать?.. Тебе не за это деньги платят!.. Держи швабру крепче – и живо, живо, живо!.. Чтобы, когда я приду, пол блестел, как от солнечных зайчиков!..».

Нет!.. Нет!.. Нет!.. Хорошо, что моя милая не уборщица. Не гардеробщица, не официантка, не мойщица посуды и не нянька у капризного ребенка богатых родителей. Мне хотелось бы, в идеале, чтобы моя девочка вообще не работала. Она такой хрупкий цветок, который хотелось заслонить от всех ветров; пусть ей будет уютно, как в оранжерее. Моей незамысловатой мечтой было приносить достаточную зарплату, чтобы Ширин могла спокойно сидеть дома. Я отлучался бы во внешний мир на заработки, а любимая ждала бы меня, почитывая книжку, или просто глядя в окно. К моему возвращению милая успевала бы состряпать вкусный, ужин. За едой мы вели бы бесконечные разговоры о том, как провели день. Клялись бы друг другу в вечной любви. Моя девочка рассказывала бы мне занимательные истории, почерпнутые из книг. Разве это не прекрасно?..

Но пока что надо отодвинуть светлые грезы в сторонку, как прячешь золотое кольцо в глубине ящика письменного стола. Сейчас Ширин нужна работа – причем работа официальная – чтобы продлить почти истекшую визу. Для нас это, кроме шуток, вопрос жизни и смерти.

Пока я нырял в волнующийся океан своих мыслей и чувств, страхов и надежд, господин гендиректор снова уставил взгляд на мою красавицу. У «медведя» были крохотные, влажно поблескивающие, свиные глазки. Эти глазки как бы ползали по моей милой парой муравьев с антеннами на головах. Мне казалось: эти два «муравья» с особой внимательностью обследуют грудь и бедра моей девочки. Разумеется, мне такое дико не понравилось. Я почувствовал, как в жилах у меня закипает кровь. Но что я мог сделать?.. Сжать кулаки – и бросить Савелию Санычу в лицо: «Эй, ты!.. Старый похотливый нечесаный козел с тупыми рогами!.. Хватит таращиться своими глазами-бисеринками на мою жену, пока я не расквасил тебе нос!..»? Но тогда бы я выставил себя конченым психом и неадекватом, полностью оправдывающим свой диагноз, и обеспечил бы Ширин провал на толком не начавшемся интервью.

К тому же, «медведь» был хитрая бестия: пялился на мою любимую не открыто, а как бы невзначай и исподтишка. Закати я скандал, он состроил бы удивленное квадратное лицо и заявил бы, что просто смотрел в сторону своей потенциальной сотрудницы. В самом деле, куда еще смотреть, когда проводишь собеседование?.. А я бы выглядел круглым идиотом, у которого от беспричинной ревности съехала крыша. О, Савелий Саныч был ловкий факир, который приближает дудочку к кобре ровно на такое расстояние чтобы змея, раздув капюшон, изготовилась к атаке, но все-таки не напала бы.

Я посмотрел на Ширин. Она сидела, по-прежнему не поднимая головы. И даже, как будто, ежилась. Похоже, моя девочка чувствовала кожей тех двух не в меру любопытных «муравьев». И все сильнее терялась и смущалась. Бедный мой котенок!.. Ведь на собеседовании надо глядеть прямо и держаться уверенно, только тогда есть шанс на успех. Но я надеялся: после кофе, заказанного у Изольды Ивановны, господин директор перейдет к расспросам о деловых качествах и опыте работы моей милой. Тогда-то Ширин должна раскрыться, как бутон цветка. Конечно, трудовая биография моей девочки более, чем скромная. В Западном Туркестане моя милая недолго работала посудомойкой, а в Расее – официанткой. Но Савелий Саныч должен разглядеть в Ширин расторопную и смышленую девушку, которая справится с обязанностями секретарши на ура.

В дверь постучали.

– Не заперто!.. – гаркнул Савелий Саныч.

Почти грациозно, белым лебедем, в кабинет вплыла Изольда Ивановна. Она держала серебряный поднос с тремя изящными фарфоровыми чашечками. Под каждой чашечкой было блюдце, на краю которого примостилось два кубика сахара. Все мы взяли по чашке на блюдце, и «медведь» отпустил офис-менеджера:

– Спасибо, Изольда Ивановна. Можете идти.

Изольда Ивановна ушла, а директор точно утопил глаза в чашке – настолько пристально он вглядывался в свой кофе (господи, пусть лучше «медведь» смотрит в свою чашку, а не пялится на Ширин!). Широко улыбнувшись, Савелий Саныч выдал:

– У кофе с молоком приятный цвет – не находите?.. Такой восхитительный оттенок не слишком густого коричневого. Вы не поверите, но у одной из моих последних секретарш был примерно такой цвет кожи, кофейно-молочный. А волосы – черные, как нефть, и курчавые. Это была мадмуазель с африканскими корнями, точь-в-точь, как солнце нашей поэзии Пушкин. Редкость для Расеи-матушки – не правда ли?..

– А почему эта прежняя секретарша у вас больше не работает? – тихо, но разборчиво спросила моя девочка.

Господин директор ответил со смехом:

– Вы не подумайте, что она уволилась из-за зарплаты. Нет!.. Платим мы хорошо – больше, чем вы ожидаете. Но дело в том, что дурочка-африканка умудрилась… забеременеть. Так что она теперь в декрете – неоплачиваемом и бессрочном. Истеричка попыталась, конечно, добиться через суд алиментов, когда опоросилась (ха!..) Но у нашей фирмы сильные юристы. Так что дерзкая дамочка осталась без работы, без денег, да еще со спиногрызом на руках. А ведь мы предлагали дурехе аборт за счет компании…

И, одним глотком ополовинив чашку, Савелий Саныч уже без смеха веско добавил, обращаясь к моей милой:

– Надеюсь, вы-то будете осторожны и не создадите проблем.

Слова Савелия Саныча долетали до меня, как с другого конца Вселенной. И одновременно плющили мне мозг ударами кувалды. Я не был уверен, что правильно расслышал тирады господина директора – настолько жуткие вещи тот говорил.

Сказать про сотрудницу, хотя бы и бывшую, что она не родила, а «опоросилась» – это, вообще, как?.. И почему девушка с «черными, как нефть» волосами пыталась вытрясти алименты то ли из фирмы, то ли из самого «медведя»? Алименты на ребенка платит бросивший жену загулявший муж. С какой стати компания так «расщедрилась», что готова была оплатить секретарше аборт?.. И причем здесь «сильные юристы»?

Напрашивающиеся ответы жалили, как осы. Вокруг моей головы кружился, будто бы, целый рой. Я посмотрел на Ширин: веки, ресницы, губы милой подрагивали. Моя девочка еще сильнее потупилась. Здоровый румянец совсем стерся с ее лица. Что имел в виду верзила-гендиректор с влажными глазками, когда призывал Ширин «быть осторожной» и не «создавать проблем»?

А Савелий Саныч, поведя крепкими, как у борца, плечами и закинув ногу на ногу, вторым жадным глотком допил свой кофе, поставил чашку на стол, крякнул довольным селезнем и сказал моей милой, опять с улыбкой:

– Платим мы хорошо. Но не думай, золотая моя девочка, что мы навьючим на тебя, как индеец на бедную тонконогую ламу, тюк неподъемных унизительных обязанностей. Не годится мучить такую симпатяжку, как ты!.. Но для посетителей офиса – ты лицо компании. Так что тебе предстоит благодарный труд всегда выглядеть привлекательно. Приходишь на работу в полном боевом облачении: губки накрашены, на ресничках – тушь, волосы расчесаны и надушены; не помешают сережки в ушах. Да, и эти твои бабушкины брюки придется сменить на мини-юбку. Я уверен: у тебя красивые ножки. Зачем тебе их прятать?.. А когда ты принимаешь телефонный звонок, твой голосок должен журчать, как ручеек, бегущий по устланному галькой руслу…

Влажного блеска в кабаньих глазках Савелия Саныча прибавилось. Господин гендиректор явно испытывал удовольствие, называя Ширин «золотой девочкой» и «симпатяжкой». Смаковал он и слова «губки накрашены» и «мини-юбка». Он, вероятно, нарисовал в воображении ноги моей милой, затянутые только в прозрачный капрон.

Я беспокойно заерзал, как на иголках. Каким бы крутым начальником не был бы «медведь», он переступал границы приличия. По какому такому феодальному праву чертов директор «Сочной клубнички» пускает слюни на стройные ножки моей жены?.. Мало, что ли, похотливому псу картин с японскими проститутками и статуэток обнаженных эльфиек и нимф?..

Я посмотрел на Ширин. Она тоже нервно задвигалась на стуле. Чашка и блюдце дрожали у нее в руках. Впервые за все время ненормального собеседования подняв голову, моя милая окинула растерянным взглядом директорский кабинет и остановила молящие глаза на мне. Полные сладострастных намеков речи Савелия Саныча задели мою девочку за живое. Она инстинктивно тянулась ко мне в поисках защиты. Не так ли слабая лиана обвивает ствол могучего дерева?..

А я?.. А что я?.. Я чувствовал себя коброй, «танцующей» под дудочку факира. Уже и капюшон раздут, и из пасти вырывается предупреждающее шипение. Немигающие змеиные глаза неотрывно следят за дудочкой. Кажется: приблизься дудочка к кобре еще на полмиллиметра – змея рванется вперед с быстротой молнии и укусит факира. Но факир – далеко не дурак. И мастерски выдерживает расстояние между дудочкой и змеей. Все длинное тело кобры – в запредельном напряжении. Но ни атаковать, ни уползти змея не может, как будто и впрямь зачарована волшебными звуками дудочки.

Так и я. У меня сжимались кулаки, а в котле сердца булькал гнев. Я бы сейчас с радостью запустил блюдцем и чашкой в похабное рыло Савелия Саныча. Но что-то меня удерживало, как невидимая преграда. Мы же все-таки цивилизованные люди – и бла-бла-бла. Возможно, я боялся испортить моей девочке собеседование. Хотя мне уже страшно было и вообразить, что моя милая действительно будет работать у такой похотливой скотины, как Савелий Саныч. Я думал: прореви «медведь» сейчас еще одно неосторожное слово – и я не остановлюсь, метну чашку в директорскую отвратную рожу. А Савелий Саныч, не отводя глаз от Ширин и скаля в улыбке зубы, продолжал:

– Говоря о твоих обязанностях. Ты немного разгрузишь Изольду Ивановну. Наливать мне кофе – это, на самом деле, не ее задача. Изольда Ивановна – офис-менеджер. Ее зона ответственности – это степлеры и скребки, пачка бумаги возле принтера, контроль за работой уборщиц, запасные баклажки с водой. А кофе Изольда Ивановна временно разливает только потому, что мы пока торчим без секретарши. Нет, ты ничего плохого не подумай: я к Изольде Ивановне без претензий. Она стильная и яркая женщина, следит за собой, со вкусом одевается и регулярно посещает косметолога. Но… не пойми меня неправильно: во-первых – она не секретарша, а во-вторых – возраст. Уважаемой Изольде Ивановне сорок пять лет. Она всего на два года младше меня. А мне, сами понимаете, приятнее, чтобы кофе и чай мне подносила юная красавица, только-только распустившийся весенний цветок. Это изысканное эстетическое наслаждение, когда тебе прислуживает миловидная девушка… Верно я говорю?.. Вы меня понимаете – как мужчина мужчину? – с этим вопросом «медведь» повернулся ко мне.

Я ничего не ответил, только нервно сглотнул; да щека у меня дернулась. Пожав огромными плечами и хмыкнув, господин директор снова уставился на Ширин:

– У меня было много секретарш. Собрать их вместе – получился бы роскошный букет. Помню юркую хохотушку – блондинку Аннушку. Она проработала у нас два года, а потом вышла замуж. Ее не в меру подозрительному жениху почему-то не нравилось, что она – моя секретарша. На прощальном банкете в честь Аннушки мы ели черную икру, намазанную на хрустящие булочки, и красную – ложками. Пили шампанское, доставленное прямиком из Франции. Мне кажется, Аннушка не очень-то и хотела от нас уходить. В качестве свадебного подарка – я выписал ей чек на двести тысяч червонцев… А в семейной жизни Аннушка так и не обрела счастья. Муж все время припоминал бедной девочке работу в «Сочной клубничке». В конце концов пара развалилась… Да, – Савелий Саныч без стеснения почесал живот, – бывает и так. Но твой-то бойфренд, я надеюсь, более прогрессивных взглядов? – господин гендиректор кивнул на меня.

Моя милая не ответила. Она вся трепетала, как лань на лужайке, заслышавшая лай охотничьих псов. А у меня в груди бушевало пламя. Я видел, как неуютно мой любимой от наглых вопросов и от разящих похотью откровений «медведя». Так чего я сижу и молчу?.. Намечается два варианта развития событий. Вариант «а» – цивильный: я просто возьму свою девочку за руку и уведу из офиса «Сочной клубнички». Пусть еще одно собеседование пропадет даром, но Ширин вряд ли удержалась бы в компании, где шеф помешан на мини-юбках своих секретарш. Или вариант «б», который можно назвать «воздаянием по заслугам»: опять-таки, мы уйдем, но сначала я расквашу господину директору нос. Мне не хватало какой-то малости, какого-то ничтожного толчка, чтобы ринуться в драку.

А Савелий Саныч, по-прежнему с полными влажного блеска глазами, вошел во вкус. Чуть ли не облизываясь, как кот на сметану, «медведь»-эротоман перечислял, загибая пальцы, своих секретарш, которых в «Сочной клубничке» проработало более полудюжины. Едва ли не достигая катарсиса, господин директор разбирал достоинства и недостатки наливавших кофе девушек. У шатенки Иришки были, например, глаза неповторимого цвета морской волны и соблазнительные округлые формы. Но сама Иришка была хуже собственных форм: до ужаса нерасторопна. Однажды пролила кофе прямо на парадные брюки делового партнера Савелия Саныча. Поэтому пришлось попереть Иришку из фирмы. Правда, под конец «медведь» расчувствовался и распорядился выдать нерадивой барышне три оклада.

Причмокивая губами, как после сытного обеда, Савелий Саныч вспомнил еще крашеную брюнетку Кэти. Все было при ней: и точеная фигурка, и длинные густые волосы, и платьице с вырезом, оставляющая открытой верхнюю половину груди. И макияж Кэти наносила себе восхитительный. А как стучала каблучками?.. Цок-цок-цок.

– Но жадная была – не как славянская девушка, а как старый еврей, который не эмигрировал на «землю обетованную», потому что пожалел денег на перелет, – воздохнул «медведь». – Все время требовала денег, подарков. А я, кстати, и на море ее с собой возил, в архиважную отдельно оплачиваемую командировку. Но аппетиты у Кэти только росли, как у акулы… – И, уже с омерзительным, достойным гиены, хохотом, господин директор грубо и не смешно пошутил: – Каждый день вызывать проститутку – и то дешевле вышло бы, чем удовлетворять все хотелки этой кошечки Кэти.

Дальше по списку шла рыженькая лисичка Хлоя. Впрочем, характер у девушки был совсем не лисий. По словам Савелия Саныча, она была чересчур скромной и зажатой и никогда не могла расслабиться.

– По воскресеньям бегала в церковь, – поделился «медведь». – Ставила свечки и молилась. Вбила себе в голову, что за свою работу в «Сочной клубничке» гарантированно попадет в ад, если не умаслит бога. А так – Хлоя была классная девчонка. На пасху куличи пекла на весь офис. Раздавала сотрудникам книжки с детским пересказом Библии. А с какой грацией подносила мне кофе, соблазнительно виляя бедрами. Эх!.. – господин директор мечтательно закатил кабаньи глазки. – Я уже не помню, что с бедной Хлоей стало. По-моему, ее закрыли в психушке за религиозный бред и галлюцинации. Несчастной девушке мерещились бесы. Они, якобы, резали ее тело раскаленными стеклянными ножами. Да… на какие только завихрения не способен человеческий мозг. Вы, ребятки, не подумайте чего: я тоже верю в господа, в рай и ад. Но я считаю: бог сотворил нас для того, чтобы мы получали от жизни удовольствие, отрываясь по полной. Бог следит за тобой. Так проживи жизнь так, чтобы ему не скучно было наблюдать.

И Савелий Саныч вновь омерзительно расхохотался.

Увлекшийся господин директор перебрал, как цветные камушки, имена еще нескольких девушек. Оксана, Илона, Марта… Савелий Саныч рассуждал о своих секретаршах, как конюх о породистых лошадях. Рабочие навыки девушек, кроме умения красиво и театрально подавать чай и кофе, мало волновали «медведя». Зато господин директор был аж поглощен тем, в какой оттенок розового или красного секретарши красили губы, какие туфли носили, заплетали ли волосы в косы. Но больше всего Савелия Саныча занимали формы и осанка девушек. Про Хлою гендиректор вообще ляпнул, что у той была «очень тугая грудь». Казалось: похоть слюной вытекала у плечистого «медведя» изо рта. Савелий Саныч точно не секретарш нам расписывал – а, как разговорчивый турецкий султан за курением кальяна, женщин своего гарема.

И тут в мозгу у меня щелкнул какой-то рычажок. Я понял: секретарши и были гаремом сладострастного директора. Просто у султана все жены и наложницы всегда под рукой, а господин директор, по каким-то правилам лицемерного европейского «приличия», раз в год или два меняет секретутку на более свежую и юную. Развратный скот Савелий Саныч похож на варвара-садовника, который даже не срезает, а обламывает с кустов самые яркие и ароматные розы.

Когда мы с Ширин признались гендиректору, что не женаты, «медведь» пробасил, что это хорошо, что так «меньше суеты». Теперь ясно, что старый козел имел в виду. Конечно: замужнюю женщину как-то «суетно» уламывать на то, чтобы она стала твоей сучкой. Уродцу подавай глупеньких девочек. По заведенному порядку: секретарша подает Савелию Санычу чай или кофе, а тот ее, извините, трахает. Мне вспомнился бородатый анекдот, про то, как жирный офисный босс говорит: «На случай, если ночью мне придет на ум гениальная бизнес-идея, которую надо срочно записать, я держу в постели не ручку и блокнот, а секретаршу». Но мне почему-то ни на грамм не было смешно.

Понятно, почему та секретарша с африканскими корнями пыталась стрясти, как яблоки с дерева, алименты с Савелия Саныча. Да потому, что он и есть отец нежелательного ребенка, унаследовавшего, наверное, темную кожу от мамы, а от папочки голубые бесстыжие глаза. «Залет» не входил в планы гендиректора. Должно быть, «медведь» вменял своим секретаршам в обязанность еще и предохраняться с помощью таблеток, а «африканка» взяла и опростоволосилась. Тут-то Савелию Санычу и пригодились те самые «сильные юристы». Они популярно «доказали» в суде, что Савелий Саныч – белый и пушистый хомячок, у которого и яичек-то нет, а уволенная секретарша – гарпия и шантажистка, которая нагуляла где-то ребенка и попыталась оклеветать и «развести на бабки» честного бизнесмена и примерного семьянина. И напрасно обманутая девушка требовала бы теста на отцовство. Суд, однозначно вставший на сторону «оскорбленной добродетели», скорее согласился бы, что бывшая секретарша забеременела от святого духа, чем принял бы во внимание результаты медицинской проверки.

А рыжая «лисичка» Хлоя?.. Еще одна молодая жизнь, разорванная в клочки, как никому не нужная позапрошлогодняя пожелтевшая газета объявлений «Купить – продать». Эта бедная Хлоя была христианка, причем, в отличие от многих единоверцев, вполне искренняя. Никогда раньше я даже не слышал о православном, которой бы за свои деньги напек бы куличей на целый офис.

Трудно сказать, почему такая христова овечка, как Хлоя, оказалась на должности секретутки. Возможно, при трудоустройстве Хлоя не совсем понимала, на что подписывается. А после того, как директор, хрюкая от возбуждения, прижал девушку к стенке в своем заставленном порнографическими статуэтками кабинете (в том самом, в котором мы сидим за кофейком, черт побери!), у Хлои не достало воли бороться за себя или хотя бы рассказать кому-нибудь о перенесенном унижении. Не говоря уже о том, чтобы заявить на шефа в полицию. Девушка поплыла по течению. Возможно, она уверила себя, что исполняет суровый долг, удовлетворяя все (в том числе – и сексуальные) желания своего начальника. Что это божья кара за какой-нибудь грешок трехлетней давности (ну, умяла ты в пост две говяжьих котлеты – и что?!) или небесами же ниспосланная проверка на прочность. И вообще, как говорят: господь терпел – и нам велел. Иов, когда – покрытый зловонными язвами – валялся в пыли у дороги, испытывал еще не такие муки, как ты в комфортабельном офисе; тебе-то все-то и надо – пару раз в день расстегнуть кофту на груди да на десять минут задрать юбку и спустить трусы. Да и кстати: сам Христос заступился за блудницу.

Хлоя могла успокаивать себя такими псевдо-богословскими аргументами. Но, видимо, у не получилось договориться со своей религиозной и девичьей совестью. Потому-то набожная девушка и поехала умом. Ад, в виде кошмарных галлюцинаций, настиг ее на Земле, а не в каком-то там загробном мире. Теперь Хлоя, накаченная таблетками, ворочается на скрипучей койке в отделении психиатрички. А похотливый овцебык-шеф подыскивает новую девушку.

Что ж это получается?.. Уверенный в собственной безнаказанности Савелий Саныч меняет любовниц-секретарш, как перчатки. Он, как людоед-гурман, любитель нежного молодого мясца, «попробовал» блондинок и шатенок, рыжую Хлою, крашеную брюнетку Кэти и даже «мулаточку» с молочно-кофейным цветом свежей кожи. Ни одну из девушек «медведь», разумеется, не любил. Он просто сливал в них излишки своего «благородного» семени. Секретарши были для господина директора все равно, что те резиновые дамы, продажей которых и промышляет «Сочная клубничка» – только живые. Он настоящий коллекционер женщин. Как индейцы или трапперы носили на поясах скальпы убитых врагов, так и Савелий Саныч мог бы носить на ремне по локону от каждой секретарши, с которой совершил половой акт.

Так что теперь?.. Развратному гендиректору приелись славянки, европейки и мулатки-шоколадки. Опьяненный, как дрянным деревенским самогоном, своими «мужскими победами», старый жеребец захотел пополнить коллекцию еще и тюрчанкой. Потому-то «медведь» охотно откликнулся, когда «Бригантина» предложила соискательницу с экзотическим (на слух Савелия Саныча) именем «Ширин». Кадровое агентство рассылает потенциальным работодателям не только анкетные данные, но и фото претендентов и претенденток на рабочие места. Т.е., по фотке моя милая понравилась господину директору. У меня перекрутились кишки и сердце сжалось в малюсенький комочек, стоило мне вообразить, как Савелий Саныч поблескивал влажными свинячьими глазками и пускал пузыристую слюну, точно собака на кость, на фотографию моей девочки.

Я весь затрясся от ненависти к директору «Сочной клубнички», к этой вонючей ползучей гадине, которая разинула пасть на самое дорогое, что у меня есть, на мой цветок, на мою милую Ширин. Чашка с недопитым кофе и блюдце задрожали в моей правой руке, а левую я сжал в кулак. Я понял, что не выйду из обвешенного эротическими картинами кабинета, не врезав «медведю» в глаз или под челюсть, даже если моя девочка и попытается увести меня за ручку. Я мужчина, я не могу оставить покушение на честь моей любимой без последствий. Наверное, я побелел, как до предела раскаленный металл. А из глаз готовы были посыпаться искры, будто из-под сварочного аппарата. Будь я колдун, испепелил бы супостата адским взглядом. Но сейчас я был, скорее, тигр перед прыжком. Я читал в одной книге про животных: тигры иногда лакомятся медвежатиной.

О, сладострастник-«медведь» подробно расписал нам нескольких несчастных девочек, которых совратил. Не забыл сообщить про «тугую грудь» Хлои и про жаркие, как южное небо, глаза Илоны. Хорошо еще, не сказал, в какой позе предпочитал с каждой из секретарш совокупляться. Но я чувствовал, что скоро язык Савелия Саныча развяжется и для таких подробностей. Как инопланетянин с растущими из овальной головы антеннами, сладострастный директор пытался транслировать моей Ширин: «Я хочу тебя, медовая малышка!.. Ты будешь моей!». Весь этот со смаком излагаемый Савелием Санычем похабный перечень секретуток с интимными подробностями насчет каждой барышни был призван внушить моей милой: «Твои обязанности – наливать мне кофе и голой стонать подо мной. А я буду платить тебе неплохие деньги и летать с тобой на Сейшелы. Номер в гостинице будем снимать – ну, само собой – на двоих, с широкой кроватью». Возможно, если б не мое присутствие, тварь-директор уже высказала бы моей девочке все свои сокровенные желания и полезла бы целовать Ширин слюнявыми лоснящимися губищами, с которых не испарился вкус молочного кофе.

Я вспомнил еще: когда Изольда Ивановна вела нас в директорский кабинет, из кухни высунулся какой-то клерк, рыжий урод, и проорал что-то про «классную задницу». Я понял теперь: восклицание подлеца относилось к моей милой. Видимо, в офисе все хорошо понимают, что, если Изольда Ивановна ведет в директорский кабинет свежую, как роза в капельках росы, красавицу-девушку – значит, у босса появится новая «покорная давалка». Возможно, офисные ковбои – столь же похотливые, но не настолько крутые, как «медведь» – подбирают крохи со стола своего начальника. Не смеют совокупляться с секретаршей, но с удовольствием лапают ее груди и ягодицы.

И в эту выгребную яму – офис поганой «Клубнички» – рискует упасть мой цветок Ширин?.. Я глухо зарычал – действительно, как тигр. Руки, ноги у меня запредельно напряглись. Я готовился к атаке – перемахнуть через стол и, как сокол на разжиревшего на пшене индюка, налететь на Савелия Саныча. Я совсем не думал о том, что мой враг – это точно комод на слоновьих ногах, что кулак у подлеца-гендиректора – величиной с добрый арбуз. Я полыхал такой яростью, что собирался не только до полусмерти запинать «медведя», но и разгромить весь офис «Сочной клубнички».

В это время Ширин – усталая, бледная, чуть дрожащая, как на студеном ветру – потускневшими глазами глянула на Савелия Саныча в упор и сухо – негромко, но ясно – сказала:

– Вы очень подробно поведали о моих предшественницах-секретаршах. Спасибо. Странно, что ни одна из этих девушек не задержалась у вас надолго – не находите?.. Но чего вы ждете от меня?.. Пока я поняла, что должна сменить брюки на мини-юбку, приходить на работу только с раскрашенными ресницами и губами, наливать и подносить вам кофе и бодро отвечать на телефонные звонки. Что-то еще от меня требуется?..

Мне захотелось крепко прижать мою милую к груди и горячо расцеловать. Всеми фибрами души я чувствовал, как тяжело дается моей девочке так спокойно – пусть и совсем тихим голосом – обращаться к позорному «медведю». Ум Ширин был более гибкий, чем у меня. Она, конечно, давно уловила, куда гнет развратник Савелий Саныч. Что он приготовил ей роль секретутки – для «слива излишков». И похоже моя решительная девочка захотела вывести господина директора, этого мерзопакостного гуся, на чистую воду. Чтобы «медведь» без обиняков и грубых намеков откровенно вывалил свои скотские замыслы.

Савелий Саныч запрокинул кудрявую голову и, в который раз, по-сатанински расхохотался. Затем, прямо глядя моей милой в черные глаза, с величественным видом изрек:

– Ах ты, мой ангел невинный!.. Ты либо прикидываешься дурочкой, либо приехала из глухой деревушки (пардон – аула), где не видела настоящих мужчин. Но ничего: это дело поправимое. Мне даже нравится, что ты такая неопытная и наивная – если ты, конечно, не ломаешь комедию. А если и ломаешь, набивая себе цену – не беда. Это свойственно женщинам – и тоже мне нравится.

Облизав губы языком и крякнув, как селезень, Савелий Саныч продолжил без всякого стыда:

– Твое дело секретарши – обслуживать меня, твоего босса. Приносить мне бумаги и кофе, отвечать на звонки – все это, в конце концов, вторично. Ты должна врубиться: я, как-никак, мужчина без проблем с потенцией – и работаю в кабинете, полном эротичных картин и статуэток, воспламеняющих мое либидо. Неудовлетворенное половое желание делает меня раздражительным – а это сказывается на моей работе. Поэтому… поэтому, моя темная азиатская кошечка, твое дело номер один – утолять мои мужские потребности. Когда надо, я вызову тебя в кабинет, где ты задерешь юбку и встанешь на четвереньки. Или я сам подойду, расстегну штаны, а тебя поставлю на колени – для глубокого минета даже не надо прятаться в кабинете. Ты сосала когда-нибудь леденец?.. Этот навык тебе явно пригодится. Хо-хо!..

Господин директор откинулся на спинку кресла и чмокнул жирными губами. Все, что изливал «медведь», было настолько отвратительно, ублюдочно и грязно, что казалось: он не говорит, а блюет. И ошметки из зловонного рта попадают нам на волосы и лицо. А Савелий Саныч еще не закончил.

– И не плачь, что у тебя есть бойфренд, которого ты даже притащила с собой на собеседование, – «медведь» как бы в шутку погрозил моей девочке пальцем. – Что у вас любовь-морковь и все дела. За пределами офиса, в свое свободное время, ты можешь любить хоть пятнадцать, хоть двадцать парней. От всех двадцати принимать в подарок конфеты и цветы, со всеми двадцатью спать. У нас с тобой не «любофф» – (именно так козел-директор исказил святое слово «любовь») – а деловые отношения. Ты ложишься под меня с раздвинутыми ножками. А я плачу тебе хорошие деньги – какие, я уверен, твой парень в жизни не заработает, ни в лотерею не выиграет… Я доступно объясняю?.. А теперь давай перейдем к заключительной части собеседования. На лицо ты – милашка, но я должен убедиться, что и в фигуре твоей нет никаких изъянов. Раздевайся. Попозируй-ка в нижнем белье, а затем без оного. Твоему парню, конечно, тоже будет интересно посмотреть. Хотя, я уверен, он не раз обследовал твое тело вдоль и поперек.

И гнусный директор, в энный по счету раз, расхохотался, как вонючая гиена.

Оскорбленная Ширин заплакала.

Возможно, когда она, глядя «медведю» прямо в глаза, задавала вопрос о своих обязанностях, она в самом деле думала разоблачить грубую похотливую скотину. Сорвать с Савелия Саныча полумаску гостеприимного начальничка, угощающего соискательницу кофейком. (Впрочем, эта полумаска почти и не скрывала истинную похабную физиономию мерзавца-гендиректора). Но моя милая была не готова к тому смешенному потоку грязи, наглости и цинизма, который обрушил на нас «медведь» своими последними тирадами. Ни одной девушке – от мечтательной студенточки-девственницы до потрепанной жизнью, ка парус ветрами, старой проститутки – не хотелось бы впитывать ушами такие змеиные слова, какие пришлось выслушать моей любимой. Моя девочка старалась держаться. Но слезы лились и лились из милых глаз, стекали по нежно-смуглым щекам.

Почему я до сих пор откладывал свой «тигриный прыжок»?.. Наверное, я трусоват. И потому на протяжении всего собеседования сидел со стиснутыми зубами. Но теперь вонючий эротоман директор переступил все границы, которые даже грабитель, сохранивший капельку человечности, соблюдает при общении с женщиной. Савелий урод-Саныч заставил мою возлюбленную плакать. Своими мерзкими, похожими на рвотную массу, словами он замарал чистую душу Ширин.

Я сдавленно зарычал от нравственной боли, будто и впрямь преобразился в тигра. Как серфингист, оседлав прихлынувшую могучую волну собственной ярости, я с размаху метнул чашку и блюдце в рожу Савелия Саныча. Брызги кофе взметнулись хвостом небольшой кометы.

Случайно негодяй-директор склонил голову в сторонку – чашка пролетела в миллиметре от уха «медведя» и разбилась о каменный фаллос голяка-Аполлона. «Медведь» только захлопал глазами, с щенячьим удивлением уставившись на меня. Надутому, как петух, господину директору, видимо, и вообразить было не под силу, что в него – самого Савелия Саныча – швырнут чашкой. Да еще в том самом – похожем на элитный секс-шоп – кабинете, в котором «медведь» привык стягивать трусики с девушек. У вонючки, должно быть, извилины выпрямились от когнитивного диссонанса.

А я уже заскочил на стол, отделявший нас с Ширин от гендиректора. Ногою спихнул на пол компьютер. У все еще не оправившегося от шока Савелия Саныча только челюсть отвисла. Я подумал: старый извращенец не достоин даже удара кулаком. И, как футболист по мячу, что называется «со всей дури», врезал по изумленной и испуганной, с приподнявшимися бровями, физиономии «медведя» ботинком. Я не мог предугадать, что мой удар окажется по-настоящему сильным, как если бы я в течение нескольких лет брал уроки кун-фу в шаолиньском монастыре. Раздался грохот: Савелий Саныч повалился вместе со своим креслом-троном.

Распростертый на полу, «медведь» поднял квадратную башку с бараньей шевелюрой и выплюнул кровь и пару зубов. Я мог полюбоваться на последствия своего первого, сделавшего бы честь и мастеру каратэ, удара. Но я не медлил и секунды – я спрыгнул со стола, обеими ногами приземлившись на живот уродца-директора. Мой враг издал неопределенный звук – напоминающий то ли кряканье, то ли протяжное «а-а-ах». А я принялся самозабвенно, почти с наслаждением, топтать супостата ногами. Я наступал уроду на лицо, пинал под ребра и промеж ног. Прыгал на объемистом животе Савелия Саныча, как на батуте. Беспомощный и похожий на толстую сардельку крутой господин директор только корчился, прикрывал голову руками и нечленораздельно мычал. По подбородку «медведя» размазалась вытекающая изо рта густая темно-красная кровь. Если б Савелий Саныч поднялся под метеоритным дождем моих пинков и буром попер бы на меня – мне пришлось бы худо. Что я, дохляк, последний раз дравшийся только в школе – мог противопоставить шкафу с толстыми, как сосновые стволы, ручищами?.. Великан-гендиректор раздавил бы меня, как бегемот лягушонка. Но я не давал врагу опомниться. Я беспощадно лупил «медведя» – так, будто тот был мешком картошки. А Савелию Санычу оставалось только кряхтеть и пердеть от боли и унижения.

– Дорогой!.. Хватит!.. Перестань!.. – потянула меня за руку не на шутку обеспокоенная Ширин. – Ты его убьешь!..

Но я был опьянен схваткой. Море моих возмущения и гнева еще дыбилось достающими до неба волнами. Продолжая жестоко топтать «медведя» – как фазан покусившуюся на яйца небольшую змею – я хрипло ответил моей девочке:

– Этот гад оскорбил тебя!.. Он заставил тебя плакать!.. Я этого так не оставлю.

– Хватит!.. Прекрати!.. – вновь воскликнула моя милая. – Я не хочу, чтобы ты попал на скамью подсудимых за убийство или «причинение тяжкого вреда здоровью»!..

Но моей девочке пришлось повторить свое «хватит» не один раз. Только когда она выпалила отчаянное: «Ты сядешь в тюрьму и оставишь меня одну?!» – я немного остыл и на шаг отступил от ненавистного гендиректора. Тот переваливался с боку на бок и поскуливал, как битая собака – которой, впрочем, и был. Из пасти этого пса выпало еще два зуба. Кажется, до установки имплантатов Савелий подлец-Саныч будет шамкать, как восьмидесятидевятилетний дедушка, и питаться исключительно бульончиками, манной кашей да банановым пюре.

– Пойдем, пойдем!.. – торопила меня моя красавица.

Я не удержался и, набрав побольше слюны, от души плюнул на растрепавшуюся баранью шевелюру поверженного старого развратника. Савелий Саныч попробовал вытереться рукавом, но только размазал мою слюну по своим вьющимся волосам. Я демонстративно повернулся к директору спиной: я уверен был, что «медведь» не посмеет ни ударить меня сзади, ни толкнуть, ни даже дотянуться до кнопки вызова охраны. Не торопясь, я подошел к стеллажу и легким движением руки смахнул с полки похабные статуэтки. Сатиры, сжимающие в объятиях нимф, обнаженные индийские апсары, египетские танцовщицы в наряде, состоящем лишь из золотой повязки вокруг бедер – попадали на деревянное покрытие пола. Те фигурки, которые были из фарфора или цветного стекла – рассыпались на мелкие кусочки.

Со стороны Савелия Саныча раздался надрывный вой. Я оглянулся: господин директор – еще пять минут назад важный и гордый, как индюк посреди целого гарема индюшек – сидел на полу рядом с перевернутым креслом и, опершись спиной о статую Аполлона, плакал. Да, плакал – как изорвавший единственные парадные штаны деревенский мальчишка, которому строгая мамаша всыпала по первое число. По-видимому, раскоканные порно-безделушки стали для «медведя» последней каплей (да и у компьютера – как я заметил – разбился экран). Пострадал не только босс, но и имущество компании. Материальные потери, подразумевающие денежные траты, для крупной бюрократической шишки еще более чувствительный укол, чем физическая боль или унижение.

Подрастерявший спесь Савелий Саныч сидел на полу, оплеванный и жалкий, с размазанной по нижней губе и подбородку темной кровью, тер кулаком глаза и всхлипывал. Всхлипывал так, как будто чем-то подавился. А по толстым щекам змейками сбегали слезы. Зрелище было отвратительное.

Насколько же огромная разница – плачет ли твоя любимая нежная девушка или двухметровый широкоплечий амбал, который похож на циклопа Полифема (даром, что двуглазый) да, вдобавок, занимает пост генерального директора!.. Свою милую тебе хочется прижать к груди, как маленького пушистого котенка. Успокоить горячими поцелуями и заслонить от всего мира. За свою милую ты готов драться, убивать и даже умереть. А рыдающий «Полифем»? Он способен вызвать у тебя только презрение и гадливость. Единственное, что тебе придет на ум относительно этой скотины – еще раз вмазать ублюдку с ноги.

– Идем!.. – настойчиво звала меня Ширин. – Ты уже защитил меня.

Она снова потянула меня за рукав.

Да, моя звездочка была права: надо идти. Савелий Саныч может-таки, утерев сопли, связаться с охраной, которая задержит нас на выходе из офисной высотки. Неизвестно, в какую историю мы тогда вляпаемся. Хорошо, если ЧОП-овцы окажутся ленивыми и ограничатся тем, что погрозят нам электрошокерами да скажут парочку нелицеприятных слов. Но возможен и худший сценарий: обратив внимание на то, что моя девочка – нерусская, подколодные змеи-охраннички звякнут в миграционную полицию. Бравый полицейский наряд немедля примчится. Ну конечно, конечно!.. Бедная восемнадцатилетняя девушка-мигрантка – это же дамоклов меч над национальной безопасностью!..

Я нервно скрипнул зубами. В мозгу пронеслась не раз посещавшая меня мысль: в какой бы переплет мы с Ширин ни попадали, моей любимой приходится в тысячу раз хуже, чем мне. Мало того, что я парень, привыкший, к тому же, получать от жизни тычки, а моя возлюбленная – хрустальная куколка. Нельзя забывать: я полноправный расейский гражданин, я у себя на родине, а моя девочка – приезжая, безработная, без пяти минут нелегалка с истекающим сроком действия визы. Что если правда, по зову негодяев-охранников, нагрянет миграционная полиция?.. Дебиловатые жандармы не будут разбираться, что к чему. Они действуют по унаследованному еще с монархических времен принципу: «давить и не пущать».

Со мной они не сделают вообще ничего – лишь только глянут на адрес прописки в моем паспорте с пурпурной обложкой. Но вот увидев синий, как море, западно-туркестанский паспорт Ширин и визу, которая скоро будет просрочена – истекут пеной изо ртов, как шакалы при виде выпавшего из гнезда птенчика. Жандармы шлепнут в документы моей девочки штамп – своего рода «черную метку», с которой моя милая уже и мечтать не сможет ни о трудоустройстве, ни о том, чтобы вообще задержаться в Расее. «Черная метка» означает, что в течение трех суток ты должна сама, в добровольно-принудительном порядке, покинуть территорию унитарной расейской (банановой?) республики. Да и когда на родине тебе выдадут новый паспорт – без похожего на клеймо следа от печатки расейской миграционной полиции – ты не сможешь вернуться. Потому что тебя внесли в список лиц, чей въезд в гостеприимную хлебосольную Расею нежелателен.

Но сделать себе еще хуже – попытаться после получения «черной метки» остаться в Расее. Это поставило бы мою Ширин в положение революционерки, которой только грим и строгая конспирация не дают пропасть в шумном городе, переполненном сыщиками и филерами. Получается мутное кино в жанре несмешной комедии: наше истинно демократическое, правовое, социально-ориентированное государство с такими упорством и изобретательностью охотится за каждым битым жизнью «нелегальным мигрантом», как будто тот всюду носит с собой маленькую, но чертовски мощную бомбочку, чтобы при удобном случае подорвать царский кортеж. (Или – в современных реалиях – бронированный президентский лимузин).

Я закусил губу почти до крови и почувствовал сильную пульсацию в висках. Но странно дело: никакие думки и опасения не могли окончательно остудить мое добела раскалившееся сердце и бурливо кипящий мозг. Я оставался бьющим себя хвостом по полосатым бокам взбесившимся тигром с широко раздувающимися ноздрями и оскаленной пастью. Хотя, покорный зову Ширин, я и последовал за моей девочкой прочь из кабинета. Оставив «медведя» под статуей Аполлона – как Щелкунчика под елкой – утирать кровь, слезы и сопли, да размазывать по кудрявым волосам мою обильную слюну, мы вышли и громко хлопнули дверью.

Офис «Сочной клубнички» жужжал, как пчелиный растревоженный рой – отовсюду, из-за каждой перегородки, на нас распахнутыми глазами глядели озадаченные и любопытствующие клерки. Дамочки удивленно поднимали подкрашенные брови, а сбитые с толку мужчины теребили кончики своих галстуков или белые воротнички рубашек. По-видимому, у кабинета Савелия Саныча были достаточно тонкие стены – и офисный народец хорошо слышал грохот от падающего кресла, а затем кряхтенье, вздохи и плач своего босса.

Интересно: что должен думать и чувствовать серенькая мышка менеджер, привыкший лебезить перед грозным, как крыса, начальником – когда этого начальничка не по-детски отпинали и заставили реветь, как малолетнюю девчонку?.. Для офисных рыцарей и дам «Сочной клубнички», еще даже не знающих всех подробностей скандала, крушение Кроноса, т.е. Савелия Саныча, имело эффект большого взрыва. Бледные перепуганные клерки переглядывались и перешептывались. То снова уставляли глаза на нас с Ширин, ступающих неторопливо и гордо, будто конкистадоры по завоеванной столице ацтеков. Да, моя красавица, как и я, шагала с высоко поднятой головой и дерзким взглядом. Будучи дальновиднее меня, милая, конечно, успела подумать обо всех возможных последствиях моей драки с Савелием Санычем. Но прямо сейчас, держась со мной за руку, Ширин ничего и никого не боялась. Ни жандармов, ни самого черта с хвостом и рогами. Лучистый, полный огня, взгляд моей девочки как бы говорил: «Мой мужчина меня защитил».

Клерки суетливо расступались, давая нам проход. Они все, разумеется, поняли: господин гендиректор хотел обзавестись новой любовницей-секретаршей, но – как бы это помягче сказать? – жидко обкакался. Завтра-послезавтра по офису, как масло по сковородке, растекутся слухи и о компьютере с разбитым монитором, и о раскоканных статуэтках. О том, что воображавший себя грозным божком «медведь» был позорно свален вместе с креслом-троном, получил изрядную порцию крепких пинков и потерял свои передние кроличьи зубы. Кое-кто из менеджеров будет охать и качать головами, негодуя на «понаехавших азиатов» (со мной была нерусская девушка, значит – по обывательской логике – во всем виноваты «проклятые чурки»). Но найдутся и такие, которые будут хихикать в кулачок и потихоньку перекидываться репликами: «А начальничку-то нашему здорово начистили рыло» – «Ага. Выбили из нашего главнюка немного спеси, как пыль из бабушкиного матраса».

Я с презрением и с не до конца утоленной жаждой мести смотрел на клерков. Так ворвавшийся в загон леопард на сотую долю секунды застывает с горящими, как жаркие угли, глазами, прежде чем начать рвать и потрошить жалостливо «мекающих» коз. Дрожащая, как овечий хвост, Изольда Ивановна, беспрерывно вздыхая, со стаканом воды протискивалась в направлении кабинета Савелия Саныча. Преданная боссу, как карманная собачонка, офис-менеджер верно унюхала, что господину директору, как никогда, требуется помощь.

Офисный планктон вжимался в стенки – не переставая таращиться на нас с Ширин с таким видом, как будто над головами у нас торчали рога или сияли нимбы. Я взглядывал на растерянных клерков – как черкал бритвой, так что те опускали глаза и втягивали головы в плечи. Врезав ногой в морду Савелия Саныча, я переступил невидимую грань. Надо было, как только чертов директор начал выплескивать на нас (а вернее, на мою милую) свои эротические фантазии, встать, с холодной вежливостью объяснить, что работа в «Сочной клубничке» моей девочке не подходит и, не дожидаясь реакции, уйти. Тогда бы нам не пришлось волноваться по поводу охранничков, миграционной полиции и «черной метки». Но сделанного шага не отменить: я пересек черту.

Теперь я жег офисных дядечек глазами. И мне хотелось – да, хотелось!.. – чтобы один из этих женоподобных увальней осмелился бы что-то вякнуть против нас с Ширин, загородил бы нам дорогу. О, тогда бы я, с лихостью индийского воина-раджпута, ринулся бы в новый бой. Как итог: перечень корчащихся на полу ублюдков пополнился бы еще на одно имя. Я верил: какого угодно длинного или пузатого клерка я свалю с такой же легкостью, с какой расправился с Савелием Санычем.

Если «пострадавшие» заявят на меня (хуже, если и на мою девочку) в полицию – государственная кара будет примерно одинаковая, независимо от того, только ли из «медведя» я вытряс пару кило дерьма, или, в придачу, и из другой крысы.

Мы проходили мимо офисной кухни, откуда знакомо веяло запахами гречки и вареной рыбы. Вспомнив что-то, я остановился, отпустил руку моей милой и сказал:

– Ширин, родная. Подожди меня пару минут.

На лицо моей любимой набежала тень тревоги. Но все-таки моя красавица еле заметно мне кивнула. Пружинящими шагами, как снежный барс подкрадывается к горному козлу, я прошел на кухню. Я не ошибся. Рыжий клерк в узких бежевых брючках – тот самый, который восклицал про «классную задницу» – все еще сидел и уплетал свою гречку с рыбой, попутно беседуя с двумя офисными барышнями. У одной барышни на тарелке была красная семга, у второй – вареная куриная грудка без кожи да овощной салат. На кухне, по-видимому, не уловили гам, который поднялся вокруг нас с моей девочкой. Рыжая морковка что-то весело рассказывала дамам, а те улыбались, с притворной скромностью отворачивались и тоненько хихикали. Наверное, Рыжий травил пошлые анекдоты. Чего можно ожидать в таком борделе, как «Сочная клубничка»?..

Я подошел – сутулясь, как борец в начале схватки – к сидящему на стуле Рыжему. Ни слова не говоря, схватил тихо ойкнувшего клерка за волосы и развернул урода ко мне лицом. Менеджер сопротивлялся меньше, чем картонная кукла. Должно быть, в мою пользу сыграл эффект внезапности. Да и кто из белых воротничков мог предполагать, что в офисе, где ты перекладываешь бумажки с правой стороны стола на левую, зависаешь за компьютером и литрами хлещешь капучино – тебя могут отмутузить?..

Не отпуская рыжих волос, свободной рукой я со всей силой двинул клерку кулаком по носу. Раздался хруст. Рыжий сложился в четыре погибели, глотая воздух, как выброшенный на берег окунь. Из ноздрей дурака бежали струйки крови. Две дамочки задергались и завизжали, роняя ножи и вилки. У одной мадмуазели даже перевернулась тарелка с куриной грудкой и тушеными овощами.

– Вот тебе «классная задница», подонок!.. – выпалил я, по-прежнему сжимая и чуть ли не выдирая рыжие, как беличий хвост, волосы своего беспомощного противника.

– Отпустите меня… – простонал «белый воротничок».

На заднем плане продолжали визжать дамочки. Но они почему-то не уносили ноги из кухни. Видимо, поняли: я не поднимаю руку на женщин. А мне доставляло какую-то звериную радость то, что я расправляюсь с обидчиком Ширин при свидетелях. Публичное унижение – это часть наказания, которое настигло любителя девичьих ягодиц.

– Ах, тебя отпустить?! – прорычал я, за волосы поворачивая клерка обратно к узкому столу, на котором стояла тарелка с рыбой и гречкой.

Я с силой окунул пошляка мордой в эту самую тарелку – и только тогда убрал руку от волос Рыжика. Но экзекуция на этом не закончилась: я сразу же, резким ударом ноги, выбил из-под «белого воротничка» стул. С перемазанной в гречневой каше лицом, клерк растянулся на кафельном полу. Тарелка, которую менеджер, падая, зацепил носом, разбилась у моих ног. На полу сложилась куча из гречки, рыбьих кусков и голубоватых осколков тарелки. У меня промелькнула даже излишне садистская мысль – заставить Рыжего, как пса или свинью, жрать с пола. Но я побоялся, что менеджер проглотит осколок тарелки и поранит себе кишку. Это не входило в мои планы. Не хватало еще, чтобы нас с Ширин обвинили в непреднамеренном, а то и в преднамеренном, убийстве. (Директора и клерка бил только я. Но не надо быть астрологом или гадателем из «Нострадамуса», чтобы предсказать: заодно со мной – виноватой сделают и мою любимую. Моя милая – нерусская, не-христианка и, вдобавок, мигрантка. И потому – «виновата» перед судебно-полицейской расейской системой по умолчанию).

Рыжий перевернулся на живот, распластался по кафелю, прижался лицом к полу. И, прикрыв голову руками, немужским писклявым голоском взмолился:

– Пожалуйста, не бейте меня. Прошу: не бейте!..

Клерк был прямо-таки завидным «мешком картошки» для топтания и ударов ногой. Но я уже почти насытил свою тигриную ярость. Мне достаточно было, что охотник до «классных задниц» скулил, как позорный шакал: «Не бейте меня» – да еще в присутствии женщин. Теперь подлец четыреста раз подумает, прежде чем бросать замечания насчет ягодиц проходящих мимо девушек. Я двинулся прочь, в последний раз пнув жалкого клерка. Случайно раздавил тушеные овощи и куриную грудку, вывалившиеся из тарелки одной из дам. И, на секунду скосив воспаленный чешущийся глаз на перепуганных мадмуазелей, покинул кухню.

Верная Ширин меня ждала, как жена ждет ушедшего на войну мужа. Моя девочка ничего мне не сказала, только с любовью посмотрела на меня своими большими глазами серны и вложила тонкие пальчики в мою чуть вспотевшую ладонь. Держась за руки, мы без спешки направились к двери, выводящей из офиса «Сочной клубнички». Менеджеры, при нашем приближении, притихали и ныряли за стенки и ширмы, как сычи и филины прячутся от солнечного луча.

Взгляд моей милой горел каким-то особенным теплым светом. А уголки ее губ были чуток приподняты. Ширин… улыбалась. Моя Несмеяна улыбалась!.. Моя девочка редко цвела улыбкой – даже когда мы кормили уток на пруду в лесопарке, заедали круассанами кофе в недорогом бистро французского стиля или, утомив друг друга жаркими любовными объятиями, голые лежали на смятом одеяле.

И вот сейчас – после неудачного собеседования, обернувшегося раздачей пинков – моя девочка улыбалась, улыбалась. И напоминала только-только распустившийся голубой лотос. Будто сама богиня Лакшми или прекрасная пастушка Радха, моя милая так и сияла пленительной женственностью. Но если твоя возлюбленная – Радха, то сам ты, по меньшей мере, Кришна. Я вдруг понял незамысловатую истину: только нежная привязанность девушки, женщины способна возвысить мужчину; дать тебе почувствовать себя храбрым, большим и сильным, как слон.

Моя девочка, за руку со мной, с поднятой головой и выпрямленной спиной, ступала точно по красной ковровой дорожке, усыпанной лепестками роз. И напоминала всплывшую над горизонтом, разогнавшую тучи луну. Гордость Ширин была гордостью женщины, чувствующей защиту со стороны своего мужчины. Какая девушка не хотела бы бросить в лицо Вселенной: «Смотрите: мой любимый готов за меня драться, как лев!..»?..

Менеджеры «Сочной клубнички» – с робостью, опаской, но и с неодолимым любопытством – поглядывали на нас из своих укрытий. Я бросал на стайку офисного планктона вызывающий огненный взгляд – и клерки снова прятались, как мыши по норкам. Никто не остановил нас, не задержал до прибытия охраны. Мы – наконец – покинули офис «Сочной клубнички» и зашагали по длинному коридору к лифту.

Я не мог не думать о том, что осталось позади нас. Мы разворошили термитник. Офисным джентельменам и леди придется как-то переварить, что гендиректору – да, самому великому и ужасному Савелию Санычу – не досталась девушка, которая приходила на интервью по вакансии секретарши. Термиты-клерки – особенно мужчины – конечно, очень ждали каждую претендентку на заманчивую секретарскую должность. Это ведь повод обменяться двусмысленными улыбочками, пофантазировать, как господин директор будет заниматься с новой девушкой «этим делом». Попробовать на глазок определить, какого размера трусики и бюстгальтер носит будущая секретарша. На прошедшую собеседование кралю дамы смотрели бы с плохо разыгранным равнодушием и едва прикрытой завистью – потому что сами хотели бы стать моложе и получать бешеные деньги за то, что просто подаешь шефу кофе, ну и еще оказываешь кое-какие несложные услуги. А мужчины пялили бы глаза с горячим интересом и норовили бы, пока босс отвернулся, ущипнуть девицу за ягодицы или грудь.

Но господин гендиректор – этот офисный божок, вокруг которого подчиненные «белые воротнички» разве только хороводом не ходят – не получил секретутку. Больше того, кое-что и потерял: несколько зубов и свой непререкаемый авторитет. Трудно с прежним усердием поднимать перед начальником лапки кверху, если знаешь, что этот начальничек получил ногой в рыло. Правда, позор настиг Савелия Саныча за закрытой дверью. Но стены и перегородки в офисе «Сочной клубнички» – тоньше раскатанных блинов. Чуткие уши менеджеров (а клерк должен обладать кошачьим слухом, чтобы вовремя услышать шаги руководителя отдела и свернуть открытый на рабочем компьютере порносайт или игру «Сапер») наверняка уловили и бесстыдные тирады Савелия Саныча в адрес Ширин, и грохот от упавшего кресла, и треск разбивающихся статуэток. А потом офисный народец увидел, что я и моя милая выходим из кабинета директора с железными – непроницаемыми – лицами и высоко поднятыми головами.

Не зря и Изольда Ивановна поспешила к Савелию Санычу со стаканом водицы. Офис-менеджер однозначно шепнет паре подружек из бухгалтерии, в каком жалком виде застала дорогого шефа. А вечером техничка наткнется на выбитые зубы, на стеклянные и фарфоровые «останки» статуэток. Наконец, парней из ремонтного отдела вызовут менять монитор директорского компьютера на новый.

Так расползутся по офису слухи, которые заставят клерков почувствовать себя неуютно – большими рыбинами в пересыхающем грязном пруду. Как?! Директор – о, сам господин генеральный директор!.. – альфа-самец, атлетически сложенный брутальный мужчина, покоритель Эвереста и женских сердец – не смог подложить под себя какую-то смазливую нерусскую девчонку. Да еще пропустил в рог от ее бойфренда. Поражение Савелия Саныча будет для клерков «Сочной клубнички», как для филистимлян падение идола Дагона с пьедестала. Сможет ли битый директор с прежним самоуверенным видом раздавать менеджерам приказания, вызывать «на ковер» и распекать?..

А тут еще эпизод с любителем «классных задниц», которого тот же бойфренд нерусской девки разве что по полу не размазал и заставил молить писклявым голоском о пощаде, в присутствии двух свидетельниц. Эти-то охающие и вздыхающие дамы-свидетельницы и разнесут шокирующую новость по всем уголкам и закуткам обширного офиса.

Для клерков-мужчин история с Рыжиком будет, пожалуй, еще более чувствительным уколом, чем трескучий позор гендиректора. Потому что на месте рыжего пошляка мог оказаться любой другой «яйценосец». Все они, офисные мужчины, не далеко ушли в своем развитии от переполненных тестостероном шимпанзе. Потому-то и выбрали местом работы «Сочную клубничку» – которая, суть, сеть магазинов «игрушек для взрослых» и порно-студия. Почесать языки и окунуться в мир своих эротических фантазий, цинично обсуждая груди и ягодицы приходящих на собеседование девушек – это любимое дело господ-«кавалеров». Но сегодня этим «рыцарям» ноутбука и бесплатного капучино напомнили: за скабрезную болтовню можно отхватить и по морде.

Я со злорадством думал: на несколько дней офис погрузится как бы в траур. Клерки станут тише воды и ниже травы. Лишь только шепотком, оглянувшись через плечо, будут обмениваться мнениями насчет потрясших фирму событий. Мужчины будут говорить обо мне с невольным страхом и уважением, пытаясь унять дрожь поджилок и пальцев. А женщины – перетирать косточки моей Ширин, с деланым негодованием, но и с завидками. Какая дама отказалась бы от парня, способного защитить?.. Врезать покусившемуся на твою честь уроду прямехонько в челюсть?..

Рыжий менеджер, сунутый физиономией в гречневую кашу и поцеловавшийся с кафельным полом, превратится в «знаковую фигуру», к которой глаза коллег липнут, как мухи к дерьму или меду. Участливые барышни будут жалеть Рыжика. А некоторые из мужчин – посмеиваться над ним. Пожимая ему с утра руку, коллеги будут с некрасивым любопытством заглядывать в лицо «пострадавшего». Точно стараясь по мутным глазам Рыжего угадать: как тот себя чувствует после перенесенного унижения?.. Возможно, дабы спастись от жалостливых и от чуть насмешливых взглядов офисного народца, рыжий клерк поспешит взять расчет.

В кабинете директора Рыжик, разумеется, не признает истинных причин своего «увольнения по собственному желанию». А промямлит что-то про то, что в «Сочной клубничке» «я достиг своего потолка. Я благодарен фирме за все – и коллективу, и начальству. Но я хочу развиваться. Мне нужны новые горизонты» – и т.д. Или что там за пургу гонят менеджеры, которые прощаются со старой работой, потому что нашли новую – на две станции метро ближе к дому, да с немного более жирным окладом?..

Но Савелий «медведь»-Саныч, который – после того, как потерял несколько зубов – стал проницательнее Кассандры, легко угадает, почему на самом деле Рыжий хочет уйти. Два избитых пошляка – важная шишка и рядовой клерк – с особой остротой почувствуют, что опутаны веревкой общего позора. Гендиректор чуть не всхлипнет, похлопает «рыжего-бесстыжего» по плечу, пожелает успехов на профессиональном поприще и в личной жизни и расщедрится настолько, что велит бухгалтерии выплатить Рыжику три зарплаты. Так рыжий трепач покинет «Сочную клубничку», оставив свое унижение на пороге офиса. А бывшие сослуживцы еще долго будут судачить о том, как сбежавший из фирмы коллега валялся на кафельном кухонном полу, прикрывал голову руками и молил о пощаде. Да и кого молил?.. Какого-то случайно забредшего в офис дрища (это про меня), оказавшегося, правда, весьма воинственным. Эту историю будут рассказывать новеньким сотрудникам, как старейшины у дикарей вбивают мифы и предания в неокрепшие головы племенной молодежи перед обрядом инициации.

Рыжий сладострастник сядет на теплое, возле корыта, местечко в другой фирме. Наказание, которому я подверг дурака, не сделало из паскуды приличного человека. Рыжик и впредь будет с голодной пенной слюной, нет-нет, да и заглядываться на проплывающую мимо коротенькую юбчонку. Но он уже не посмеет вслед хоть одной барышне, чмокая лоснящимися губами, обронить: «Классная задница». И тем более – не отважится лапать девушек за груди.

А что Савелий Саныч?.. Он директор – и в отставку не подаст. Слишком уж привык давить своей могучей широкой попой комфортное начальническое кресло. Счастливее крупного босса только крокодил, вылезший из реки, чтобы впитать чешуйчато-пупырчатым телом лучи жаркого солнца. Вот господин «медведь» и вцепится в подлокотники кресла-трона. Но вот незадача: почтенный гендиректор не почувствует прежнего удовольствия от своей роли офисного идола, а паства не будет так же ревностно, как раньше, справлять в честь своего бога, отца и героя шумные молебны и воскурять пахучий ладан. Все потому, что если ты и идол – то сваленный с постамента. Нет – тебя, конечно, поставили обратно. И приклеили отвалившиеся руки, чтобы ты не слишком смахивал на Венеру Милосскую. Но… но – как в анекдоте – осадочек останется. Клерки по-прежнему будут трястись и поджимать шакальи хвосты, когда директор неожиданно вызывает к себе в кабинет. Но между собой офисные рыцари и дамы не устанут перешептываться: начальничку-то нашему съездили по морде ногой.

Обходя офис, Савелий Саныч будет чувствовать спиной ироничные улыбки. Если раньше перед господином директором ходили на цыпочках потому, что тот был самой здоровенной гориллой в стаде – то теперь клерки будут лебезить перед начальником только из соображений долга. Савелий Саныч чутким нюхом уловит это изменение в настроениях подчиненных. Постарается пореже казать нос из своего кабинета. Будет переставлять с места на место, как фигуры в шахматах, порнографические статуэтки, привезенные со склада взамен тех, которые я разбил. А чай и кофе директору будет носить все та же неутомимая и по-собачьи верная (но великовозрастная и, несмотря на яркий макияж, не очень красивая) Изольда Ивановна.

Пройдет месяца два-три, прежде чем Савелий Саныч рискнет возобновить поиски секретарши. Теперь он будет предельно осторожен – как пес, лишившийся кончика хвоста. Поставит условие: претендентка должна приехать на интервью одна, так как на собеседовании будут обсуждаться очень личные вещи. Излишне скромной девушке – сразу даст от ворот поворот. Не хватало еще надевать маску галантного кавалера, потихоньку соблазняя собственную секретаршу с помощью конфет, цветов и комплиментов. Нет – после удара в челюсть и потери нескольких зубов всевластный господин директор будет действовать трусовато и с оглядкой. Будет охотиться за девушкой поразвязнее, которая знает, на что идет: мол, ты мне деньги – а я тебе дырку. Проституция в чистом виде, только обернутая в фантик благопристойных «рабочих отношений».

…Мы с Ширин зашли в серебристо-серый лифт. Кроме нас в кабине был немолодой клерк с бакенбардами, как у небритого Пушкина, и с дипломатом под мышкой.

– Вам вниз?.. – хрипло и отрывисто спросил я.

– Д-да, – с небольшим заиканием промямлил клерк, отступая на шаг. Казалось: он хочет впечататься в стенку. Видимо, от меня все еще «пахло» тигриной яростью – вот дядечка и испугался попасть под мою горячую руку. Но он был в безопасности: возможно, клокочущего во мне моря гнева хватило бы на всех офисных бездельников с их паразитическим образом жизни – но все-таки дядя ничего плохого не сказал и не сделал, так что я не тронул бы мужичка и пальцем.

Лифт доставил нас на первый этаж. Пройдя через турникет в холл, мы не без тревоги покосились на охранников с верещащими рациями и резиновыми дубинками. Савелию Санычу достаточно было нажать кнопку и сказать в аппарат несколько слов, чтобы дать отмашку длинным, как минареты, охранничкам в безукоризненных черных костюмах задержать нас на выходе. Опознать нас ЧОП-овцам не составило бы труда: можно упустить из виду блондинистого славянского парня или ошибиться, высматривая тюрчанку с темными волосами и нежно-смуглым цветом кожи – но невозможно не заметить славянина и тюрчанку, держащихся за руки. Живя в Расее с малолетства и до самой старости, ты можешь ни разу не встретить такую интернациональную пару.

Один секьюрити торчал под экзотическим растением, заложив руки за спину и чуть расставив ноги. Он скользнул по нам ленивым взглядом. Второй «человек в черном», с банковской карточкой в руке, погруженный в философскую задумчивость, стоял перед автоматом с закусками и напитками. Наверное, как разрывающийся между двумя копнами сена буриданов осел, не мог решиться, что взять: сэндвич с ветчиной и стаканчик капучино или пакетик чипсов и кофе латте. Выбор осложнялся тем, что сэндвич легко скомбинировать с латте, а чипсы – с капучино.

Холл офисной высотки кипел небольшим муравейником, где каждая тля была на своем месте. У секретарш за длинной стойкой ресепшена беспрерывно звенели телефоны. Волосы дамочек – у двух рыжие, еще у двух соломенные, у одной каштановые плюс у еще одной черные – сливались в разноцветное крыло гигантского тропического попугая. Туда-сюда сновали муравьи-клерки. Одни текли в сторону стеклянных автоматически разъезжающихся дверей – перекурить на улице. Другие – за турникеты, к лифтам. Парень с багровым лицом и в синем комбинезоне, поставив на кожаный диванчик плоскую, в жирных пятнах, картонную коробку с логотипом в виде пингвина – утирал пот с не по годам морщинистого лба и учащенно дышал. По всему видать: курьер привез пиццу какому-нибудь проголодавшемуся «белому воротничку» – и ждет, когда клиент спустится за заказом.

Ширин и я могли выдохнуть с облегчением: никому, начиная с секьюрити, нет до нас дела. Очевидно, Савелий Саныч так и не нажал кнопку. Ясно, как день: «медведь» счел за лучшее «проглотить» свой позор, чем предавать скандальное происшествие огласке. Ведь мобилизуй директор охранников и вызови охранники миграционную полицию – «пострадавшему» пришлось бы перед десятком людей в подробностях рассказать о своем поражении, понесенном от смазливой и наглой нерусской девчонки. Правда, не моя милая отпинала директора – а я. Она даже пыталась меня остановить. Но я-то ринулся в драку именно потому, что вонючка-«медведь» с влажными кабаньими глазками оскорбил Ширин. Так что для похотливого директора все понятно: «Психованный юнец расквасил мне физиономию за то, что я хотел раздеть его бабу. Виновата баба».

Нет – на откровения господин гендиректор не решится. Для него желательно, чтобы летучая весть о его фиаско не перепорхнула порога офиса «Сочной клубнички». А уж с тем, что история про «наглую девчонку-азиатку», «бойфренда-дрища», про выбитые зубы и разбитые статуэтки будет циркулировать среди клерков «Сочной клубнички», как священные предания или героический эпос – посрамленному «медведю» придется смириться.

За стеклянными дверьми – кружась, падал снег. С таким чувством, будто отмываемся от какой-то грязи, мы вышли из высотки, под тяжело нависающее серое небо. Большие, пушистые снежинки медленно планировали, напоминая белых шмелей. Воздух потихоньку становился непрозрачным. Мы ступали по обледенелому, присыпанному снегом, тротуару, мимо притягательных, горящих электрическим огнем, вывесок: «Сударушка: русская традиционная кухня бизнес-класса» – «Емеля на печи: пирожки и кулебяка вкуснее, чем у бабушки» – «Икра и осетрина: элитные блюда только для вас».

Я подумал: не плохо нам было бы посидеть в какой-нибудь кафешке – привести мысли в порядок и перекусить. После боя с чудовищным циклопом Савелием Санычем мы это заслужили. Но все заведения с манящими вывесками были не по нашим карманам. На что недвусмысленно намекали и сами вывески в орнаментах мигающих разноцветных лампочек, и припаркованные поодаль авто зашедших отобедать или отужинать клиентов – сплошь роскошные иномарки; и завернутые в плащи, от снега и ветра, усатые, в каких-то дурацких фуражках швейцары, почетным караулом заставшие у вращающихся револьверных дверей фешенебельных ресторанов.

Насколько я знал неписаную историю Расеи, в годы юности моих родителей в мегаполисах процветала еще и восточная кухня. В маленьких бистро или вовсе в киосках можно было купить разнообразную выпечку: от пухлой круглой лепешки без начинки до жирного беляша; плов на одноразовой пластиковой тарелочке, люля-кебаб и бешбармак. А на запивку – кисловатый тан или сладкий шербет. И цены не были заоблачными. Так что общепит «с восточным лицом» успешно конкурировал со «славянско-национальным».

Так было до тех пор, пока расейское государство не сделало резкий поворот в сторону «православной духовности», «этно-национальных ценностей» и «русского мира», т.е. пока оно решительно не размежевалось с бывшими союзниками по конфедерации – заволжскими, южными, уральскими и зауральскими республиками. Тогда-то торговые точки восточной кухни, одна за одной, исчезли с карт расейских городов – за «нарушение санитарных норм», «неправильно оформленную лицензию» и т.д. В один миг тысячи приезжих превратились в безработных нищебродов, которым никто не продлит визу, и которым нечем заплатить за жилье, поскольку зарплата, получаемая за работу в кулинарной лавочке, была для этих бедняков единственным источником средств к существованию. Кому посчастливилось, тот трудоустроился еще куда-то. Большинство же выброшенных на улицу мигрантов было изловлено полицией, погружено в автобусы и отправлено в рейс в сторону границы.

В это же время из библиотек и книжных магазинов стали изыматься сборники анекдотов о хадже Насреддине и заменяться лубочно-красивыми изданиями «Похождений шута Балакиря» и «Сказок про Ивана-дурака». Министерство просвещения рекомендовало печатать таких авторов, как Навои, Джами и Саади, тиражами не более, чем триста экземпляров – специалистам-востоковедам «за глаза» хватит. А аль-Маари лучше бы совсем не издавать, потому что арабский слепой философ был почти атеист и не верил в загробную жизнь. Мне надо было добрым словом помянуть своего давным-давно покойного дедушку, от которого в квартире осталась целая библиотека из произведений Калидасы, Фирдоуси, Физули и многих-многих других корифеев восточной литературы.

Не успели улечься страсти вокруг книгопечатания, как в столице были закрыты все три мечети. Правительство дало мусульманам совет молиться у себя дома или в парках. И действительно, с того далекого дня в «зеленых зонах» мегаполиса можно было наткнуться на длиннобородого муллу в чалме и халате, нараспев читающего Коран коленопреклоненной толпе. Нередко «рабы Аллаха» делили молельную площадку с мормонами или кришнаитами.

Я припомнил: пятилетним большеголовым карапузом я за ручку с мамой не раз ходил в «парк культуры и отдыха», раскинувшийся через дорогу от центральной телебашни. Мама покупала мне красный или оранжевый воздушный шарик и пушистую сладкую вату на палочке. Широко распахнутыми любопытными глазами я смотрел на скопление бородатых дядечек в просторных белых одеждах; дядечки гнули дугою спины и повторяли дружным хором: «Аллах-акбар!» Я не понимал, что все это значит. Для моего слабого детского умишки непостижимо было: что это за непонятная игра, в которой участвуют только взрослые?..

А моя мама ностальгировала: вот когда, сынок, я была молодая, была мечеть, а при мечети – продуктовая лавка, где обслуживали не только мусульман, но и нас, «неверных». В лавки продавали засушенные и свежие фрукты, пряности, халву… А еще там была лучшая в столице баранина. Освежеванные красные туши висели на крючках. Мясник в тюбетейке громадным ножом отсекал от туши ту часть, которую попросил покупатель. «Мой отец, а твой дедушка, в канун каждого праздника ходил в лавку при мечети за мясом, – делилась со мной мать, не очень заботясь о том, понимаю ли я хоть что-нибудь. – И приносил, обычно, две бараньи ноги. Моя мама, твоя бабушка, жарила эти ноги с овощами и острыми приправами. Я аж пальчики облизывала».

Моя мама была из очень интеллигентной семьи, в которой читали книги из золотого фонда мировой литературы и смотрели научно-популярные передачи. Мама была бесконечно терпимой ко всем национальностям и религиям. Она одинаково уважала христиан, мусульман и буддистов, даже ортодоксальных иудеев; эстонцев, китайцев и эфиопов. Зато папаша мой был грубым, как наждачная бумага. И неотесанный, как пень. Все нерусские были для «доброго папочки» «чурками», «хачами», «жидами», «погаными инородцами». Не знаю, на какой только веревочке держался брак моих родителей. Тем паче, что папашка иногда не слабо выпивал, а пьяный либо рыдал о своей никчемности, либо закатывал скандалы. Впрочем, до рукоприкладства он никогда не доходил.

Восточную кухню железной метлой вымели с улиц расейских городов. Сфера общепита разделилась между славянской, космополитической и европейской кухнями. Со славянской кухней – все ясно. Это брусничный чай из электронного самовара, бублики, баранки; картошка с зеленью, грибами и селедкой; а в ресторанах покруче – осетрина, красная и черная икра. С космополитической кухней – тоже несложно. Гамбургер – и в Африке гамбургер. Транснациональные империи «быстрого питания» имеют филиалы во многих десятках стран, включая Расею, которая изо всех лошадиных сил старается быть «культурной» и не отставать от «мировых трендов». В расейских «представительствах» компаний фастфуда подаются чизбургеры, картофель фри и пицца – точно такие же, что и в Никарагуа, Сомали, Зимбабве, Люксембурге или хашимитском королевстве Иордания.

Отдельная песня – с европейской кухней. Условный «русский человек» не первое столетие ломится в Европу. То «прорубает окно», то руками и ногами бьется в наглухо запертую дверь, то подыскивает отмычку к замку. При всем своем славянском национализме, квасном патриотизме и вере в «особый путь» Расеи, русский обыватель мечтает быть принятым в джентельменский клуб к англичанину, французу, немцу, испанцу и прочим. Ради этого и меховую шубу сменил на камзол, и бороду сбрил, и курить научился. А главное, как апостол Петр от Христа, отрекся от своих действительных братьев: тюрка, таджика, сибиряка, бурята, с кем связан узами общей исторической судьбы. Но и предательство не помогло: рафинированные западноевропейские сахибы морщат носы и шарахаются от русского: «Фу, отойди, лапотник!.. От тебя воняет кислыми щами!». Русский может быть принят в «содружество цивилизованных наций» только на тех же птичьих правах, что и прибалт с поляком. Т.е., в качестве «белого негра», за грош берущегося за самый унизительный труд; поставщика дешевой силы в Лондон и Марсель.

Сколько бы ни бил себя русский интеллигент пяткой в грудь: «Я тоже, тоже культурный мистер, в пиджаке, с тросточкой и в шляпе-котелке, и с корнями, уходящими в античность!» – а господа «настоящие европейцы» видят в дураке Ваньке только скифа, сармата, гунна; азиатского варвара в тулупе и шароварах, жарящего на костре огромный кусок конского мяса, поднятый с унавоженной земли. И у русского не хватает гордости, чтобы выпрямить спину и со сверкающими глазами заявить: «Да, скифы мы!..» Нет – он уподобляется псине, скулящей и лижущей бьющую хозяйскую руку.

Вот и на рынке расейского общепита отразились все эти «европейские» и «скифо-сарматские» страсти. Восточную кухню – позакрывали. А западная – расцвела пахучей ромашкой. Ни один торгово-развлекательный центр не обходится без уютного итальянского ресторанчика, где подают спагетти и ризотто, а когда спускаешь воду в туалете – включается музыка Пуччини. У каждой станции метро можно найти французскую кофейню, где к кофе и горячему жидкому шоколаду подают круассаны с разной начинкой. Не отстают и немцы: с помощью баварского пива, жареных сосисок и колбасок повара из Германии сделали то, что не удалось Гитлеру с авиацией, танками и линкорами – покорили несгибаемый русский народ.

Немецкий, французский, итальянский бизнесмены искренне считают расейских мужика и бабу дикарями и свиньями, но охотно греют руки и дорисовывают нули на своих банковских счетах, кормя этих «дикарей» своей национальной едой. Среди «свиней» немало таких, которые готовы вывернуть карманы и щедро заплатить за аутентичную (ну и заковыристое словцо!) европейскую кухню. Когда дело касается получения прибыли, все чопорность и этнические предрассудки отодвигаются в сторонку.

К европейцам тесно примыкают корейцы и японцы. Русский стыдится своей генетической связи с Востоком, но заносчивым господам и дамам из стран Восходящего солнца и Утренней свежести благоговейно заглядывает в рот. Ну конечно!.. Японцы и корейцы – это не такие азиаты, как тувинцы, якуты, буряты, эвенки. Нет, что вы!.. Это про чукчу можно рассказывать анекдоты, а про японца нельзя – разве что шепотом. Вопреки географической и исторической реальности, русский готов даже поверить, что корейцы и японцы вовсе не азиаты. Потому что как-то обидно, что у азиатов и небоскребы выше, чем у нас, и роботы «умнее», и авто круче. А корейцы с японцами знают: на раболепии русского косолапого медведя можно заработать, в том числе в сфере общепита. Так что в желудки расеян, забывшие вкус чебурека и беляша, протаранили путь сырая рыба с соусом васаби, суси и суп мисо; а гурманы-экстремалы с толстыми кошельками могут побаловать свой вкус блюдом «танцующий осьминог» и собачатиной.

Насколько я был в курсе, в столице есть ресторан индийской кухни «Брахмапутра», занимающий целое здание. Козырек парадного входа подпирают колонны с капителями в виде львов, а стены расписаны замысловатыми картинами: тут вам и небесные танцовщицы апсары, и идущие сквозь заросли бамбука слоны, и кобры с алмазами на капюшонах, и тигры. А над самой крышей, привязанный тонким, но крепким, шнуром парит надувной бог со слоновьей головой Ганеша. Говорят (и пишут в интернете), что в ресторане два зала: один – для вегетарианцев, другой – для не брезгающих мясом. Благо, что индийская кухня, насчитывающая тысячелетия истории, способна удовлетворить самого взыскательного едока. Вегетарианцам подают рис с пряностями, завернутый в лепешки, кушанья из бобов и чечевицы. А «плотоядным» – жареную рыбу на пальмовом листе и курицу, приправленную соусом карри. Впрочем, для нас: что есть индийский ресторан – что нету. Цены там кусачие, рассчитанные не на хранимые в шерстяном носке сбережения бедняка, а, как минимум, на бумажники обросшей солидным жирком верхушки среднего класса. Плюс к тому, я был уверен, что если захочу рису с овощами, Ширин приготовит мне это блюдо ничуть не хуже, чем выписанный из Калькутты потомственный повар-брахман. И на ингредиенты мы потратим раз в пятьдесят меньше денег.

И вот ведь что интересно: в европейских, японских и «этнически-нейтральных» кафе и бистро почти все продавцы и подсобные рабочие – это приезжие из презираемой Средней Азии, с Урала и из Сибири. Ведь прикормленные граждане-расеяне-славяне не согласны стоять за кассой, подавать кушанья на пластиковых тарелках и получать за это ту ничтожную зарплату, на которую соглашаются так называемые «гастарбайтеры.

В таком бистро работала Ширин, когда я впервые увидел мою нежную тюрчанку. И подобного рода уютное местечко я, как ястреб, высматривал сейчас – чтобы мы с любимой поели, попили и перевели дух. Но пока что мы топали по деловому кварталу, где кафе и рестораны были ориентированы на «белых воротничков», которые и не понюхают непритязательный пирожок с капустой, сходу отдав предпочтение какому-нибудь гамбургеру с бараньим сердцем, мраморной говядиной или нижегородской свининой.

Наконец, ближе к метро, мы увидели сквозь пелену гуще посыпавшегося снега грязно-желтую вывеску, не слишком заметную на фоне пылающих реклам, с черными кривоватыми буквами: «Бистро – круглосуточно». Мы зашли в как бы вытянутое, будто нора крота, узкое помещение со стенами, выкрашенными в неприятный салатово-болотный цвет; местами, впрочем, краска облупилась. На витрине, за мутноватым стеклом, была грубо навалена разнообразная выпечка. Не понятно, какой ценник (заполненный фломастером от руки) к какому пирожку относился. Продавец – тюркский мальчик еще младше нас – стоял у кассы, а голову повернул влево, приклеил глаза к маленькому телевизору. Нам не видно было, что показывает экран, но мы слышали голос диктора, комментирующего футбольный матч: «Иванов уверенно завладел мячом… Так, вы только посмотрите, как этот парень профессионально обходит Петрова!.. Сидоров на воротах весь напрягся. Опаснейший момент…»

Мы взяли четыре пончика в сахарной пудре и с кремовой начинкой и по стаканчику зеленого чаю. Когда, с пончиками и стаканами на не блещущим чистотой подносе, мы двинулись к единственному столику, дорогу нам перебежал здоровенный черный таракан с длинными растопыренными усищами. «Хорошо, хоть не крыса», – с кислой усмешкой подумал я.

Голубой столик не то что б слишком часто протирали. Проведешь по нему рукой – испачкаешься жиром. Под столом рассыпаны крошки, которые никто и не думал вымести. Чего уж удивляться, что такое вавилонское изобилие привлекает усачей-тараканов?.. Можно было подумать: мальчик за стойкой специально их прикармливает. На диванчике поистерлась кожа, а в одном месте и вовсе продырявилась; из похожей на пулевое отверстие дырки выбивался, как кишки из глубокой раны, желтый поролон.

Да уж, условия не царские. Но мы с Ширин уселись и принялись за скромную трапезу. Мы не говорили ни слова. И на фоне нашего молчания громко и отчетливо звучал бьющий по мозгам голос комментатора, в прямом эфире отслеживающего коллизии футбольного матча. Я украдкой взглядывал на мою девочку. А она не поднимала глаз от картонного стаканчика с жиденьким чаем. Красивые брови моей милой были чуть нахмурены. Я смотрел на любимую и чувствовал, как в мое сердце медленно вонзается холодная, точно сосулька, игла.

Еще недавно я весь горел тигриной яростью против Савелия Саныча. О, я был опьянен лютым гневом – и, разве что не зарычав, бросился на защиту чести своей любимой. Защитил. Рассеялся кровавый туман, застилавший мне глаза. Опьянение прошло, оставив похмелье, от которого болит и пухнет голова. И что я увидел?..

Да то, что мы все в той же точке на графике жизни, что и вчера, что и неделю, что и месяц назад. В нулевой или даже в «минус первой», из которой мы, напрягая последние силы, пытаемся вырваться. Я намылил рыло и выбил пару-тройку зубов господину «медведю» – и что дальше?.. Вонючка-директор вставит себе дорогущие имплантаты. Месяц-другой походит пришибленный, переваривая понесенное от меня поражение. А там – заведет себе новую, понятливую и сговорчивую, девчонку-секретаршу, которая будет относиться к удовлетворению мужских потребностей Савелия Саныча как к важной части своей работы. А мы с Ширин?.. Возможно, к тому времени мы будем мертвы. Потому что решили: если ко дню истечения срока действия визы моя милая не трудоустроится – мы примем смертельную дозу снотворного.

Ну а при самом «лучшем» раскладе моя красавица будет за копейки пахать на какой-нибудь неблагодарной работе (кассиршей, официанткой, расклейщицей объявлений), а я жарить моей девочке на ужин овощи и порезанный пальчиками картофель. Или я тоже буду работать: не за копейку, а за копейку с четвертью – ибо я все-таки гр-р-ражданин и р-р-рус-ский. Из меня выйдет относительно годный курьер либо ночной сторож – а на большее я вряд ли способен.

Я снова, против воли, вернулся мыслями к сопоставлению нашей участи с будущим похотливого гендиректора, который получил от меня по рогам. Нас с моей милой ожидает либо скорая смерть от белых таблеток, либо многотрудная, полная мук и лишений перманентная борьба за существование. Поход в кафешку, вроде той, в которой мы сейчас сидим – с тараканами, дырявым диванчиком и залитым липким жиром столом – будет для нас праздником, как если бы мы смотались в тот знаменитый индийский «ведический» ресторан.

А что постигнет нас в старости, когда мы станем морщинистыми, беззубыми, скрюченными, и ходить будем, пошатываясь и кряхтя?.. Ширин потеряет работу. Потому что ни один бизнесмен не станет держать у себя битую жизнью бабушку с падающей интенсивностью труда, пока у ворот предприятия или у вращающихся дверей офисного центра толпятся десятки и сотни свежих, как спрыснутые росою цветы, девушек-мигранток с горящими глазами, готовых «на любую работу». У визы – которая продлевалась, пока моя милая работала – наконец истечет срок. На склоне лет,

растратив молодость и зрелость на отупляющий и неблагодарный труд, моя любимая вдруг превратится в нелегалку, в преступницу, которой нельзя попадаться на глаза жандармам.

Да уж – таково наше доброе, милостивое, социально-ориентированное, правовое расейское государство!.. Горбя на него спину в течение десятилетий, мигрант выдавит из себя все соки до последней капли, так что мясо на костях станет сухим, точно вяленое. А взамен не получит ничего – бедняге не позволят скоротать последние годы за чашкой желтоватого чаю перед телевизором, в какой-нибудь коморке. А, как железной метлой, выметут на родину – не заботясь о том, что ждет несчастного старика (или старушку), который, в вагоне для депортируемых, вернется домой таким же нищим, каким в молодости уезжал в Расею на заработки.

Меня на куски рвала мысль, что я ничем не могу помочь Ширин. Все, что я в силах дать любимой – это крыша над головой и теплая постель. А сверх того – ни прописки, ни законного брака. Когда моя девочка станет немощной безработной бабусей с просроченной визой, я буду жалким, беспомощным, сопливым дедом, которого эксперты от психиатрии давно признали биомусором. Глядя на мою милую, я смогу только плакать.

О, как страшно подумать о старости!.. Как ни слабы мы сейчас, тогда у нас будет в тысячи раз меньше энергии и воли к жизни. Мы будем не жить, а медленно умирать, тщетно гадая, сколько времени у нас осталось в запасе – как еще шевелящая жабрами рыбешка на раскаленной сковороде у повара-садиста. Эх, не прекраснее ли было бы ненадолго вспыхнуть огнем, как степные маки?.. Пронестись по темно-синему небу пылающей хвостатой звездой?.. А потом исчезнуть, сгинуть в черном омуте небытия – так, чтобы на грешной Земле не осталось от нас ни памяти, ни следов?.. Не хватит ли с избытком таким беднякам, как мы, тридцати или, с натяжкой, сорока лет жизни?..

Ну а что наш обидчик – гендиректор Савелий Саныч?..

Сегодня урод получил по роже, когда позволил себе лишнее по отношению к моей девочке. Это здорово отрезвило негодяя – на «сексуально раскрепощенного» господина будто бы вылили ушат холодной воды. На пару месяцев Савелий Саныч притихнет, как мышонок. Будет избегать глядеть в лица подчиненных. Догадается: болтуны клерки, за спиной у «медведя», острыми, как бритва, языками обсуждают позор своего грозного начальника.

Присмиревший босс станет отсиживаться в кабинете, чтобы одним своим видом не подкидывать дров в костер пересудов. Только Изольда Ивановна будет заходить к Савелию Санычу, чтобы подать кофе или чай. А после каждого визита Изольды Ивановны в директорский кабинет, офис-менеджера будут осаждать по-кошачьи любопытные кумушки из бухгалтерии: «Ну как там главный?.. Все в депрессии?.. Как бы пить не начал – да?». Программисты, пиарщики и менеджеры по продажам, дымя раковыми палочками в курилке, тоже будут перемывать косточки Савелию Санычу. Иной раз с лошадиным смехом: мол, нашелся герой, который вломил нашему «бугру». А порой с озабоченными физиономиями, цедя сквозь зубы: нет, вы только посмотрите, до какой наглости дошли эти люмпены!.. Средь бела дня, в центре города, на семнадцатом этаже бизнес-высотки, в офисе приличной компании – бьют директора в рог. Это ж уму не постижимо!.. Не знаю: носит ли каждый солдат в вещмешке маршальский жезл, но каждый клерк мечтает, что однажды погрузит зад в мягкость начальнического кресла. Поэтому, при всех смешках и улыбочках, офисный планктон «Сочной клубнички» будет и сочувствовать Савелию Санычу. В особенности – мужчины, которые хорошо понимают желание своего босса менять секеретуток, как перчатки.

Но пройдет два-три месяца. Савелий Саныч окончательно привыкнет к имплантатам вместо нескольких «живых» зубов. Вновь расправит достойные атлета плечи. Взгляд господина директора снова загорится уверенностью, а спина – распрямится. И, как бы невзначай, «медведь» бросит Изольде Ивановне: «А что-то пустует у нас место секретарши. Вы бы пригласили на собеседование подходящую девочку. Глядишь – и вам помощница будет».

Изольда Ивановна, как на крыльях, полетит обновлять вакансию секретарши на сайте «Работа и зарплата». Весь офис всколыхнется: Савелий Саныч из побитой скулящей гиены снова вырос в гривастого льва, альфа-самца. Эту потрясающую новость будут обсуждать целыми отделами. Когда девушка придет на интервью, на юную барышню изо всех углов будут таращить глаза любопытные клерки. Вместо того, чтобы строчить недельные отчеты и даже забросив любимые «тетрис» и «танчики», менеджеры будут чуть ли не делать ставки, гадая: понравится ли милая дамочка господину директору или нет?..

А Савелий Саныч проявит придирчивость. Глазом опытного избалованного бабника будет «считывать» размер груди девушки, рост, вес, ширину бедер. Тех барышень, которые вспыхнут, как спички, и не согласятся позировать в нижнем белье и без оного – сразу отсеет. Мол, недотрог нам не надо. Так же, «медведь» поставит условие: у секретарши не должно быть ревнивого бойфренда (мой тычок сапогом гендиректору в рожу научил Савелия Саныча минимальной осторожности). Перед глазами господина директора пройдет вереница утонченных красавиц: брюнеток, рыжих, шатенок и блондинок; славянок и тюрчанок; и накаченных силиконом, и покоряющих естественной красотой. На одной из девушек стареющий похотливый бык остановит свой выбор.

Клерки будут перемигиваться и многозначительно улыбаться, когда из кабинета гендиректора долетят протяжные стоны новой секретарши и кряхтенье босса. Савелий Саныч снова ощутит себя царем горы, перед которым лебезят подчиненные и под которого ложатся женщины.

А потом девушка забеременеет или выйдет замуж. В любом случае, для «медведя» она будет засохшим цветком. Беззаботной стрекозой Савелий Саныч перепорхнет на новую – только-только раскрывшую лепестки, омытую росой, согретую солнцем – розу. Каждые полтора-два года секретарша в «Сочной клубничке» будет сменяться на не менее юную и привлекательную кралю. Все со своей изюминкой, по-особому красивые, девушки будут проходить через кабинет Савелия Саныча, стреляя глазками из-под длинных ресниц и соблазнительно виляя бедрами. Клерки-старожилы, заедая на офисной кухне чай соленым печеньем, забавы ради, поворошат память: в таком-то году секретаршей (по совместительству любовницей) у шефа была рыжая Анюта с пунцовыми силиконовыми губами и стильной татуировкой на шее, а в таком-то году – жгучая брюнетка Элла, у которой взгляд был ярче молнии.

Судьба девушек будет складываться по-разному. Если забеременевшая барышня будет уходить без шума, Савелий Саныч заплатит смирной кобылке пять окладов, выдаст направление в ультрасовременную клинику (в случае согласия дамочки на аборт) и устроит в честь служившей верой и правдой, душой и телом секретутки банкет с игристым вином, тропическими фруктами, нарезками конской колбасы и салями, бутербродами с черной и красной икрой. Офисный планктон «Сочной клубнички» будет уплетать яства за обе щеки, заливать глаза алкоголем, выбегать в коридор (чтобы без свидетелей смачно рыгнуть) и беззастенчиво пялиться на главную героиню вечера, роскошными формами заработавшей всему коллективу на угощение.

Ну а если девушка окажется наглой и строптивой, не знающей своего места сучкой, если потребует от Савелия Саныча признать себя отцом ребенка, которым почему-то «брюхата», или попытается выколотить деньги за «сексуальные домогательства» – тогда… тогда профессиональная команда юристов «Сочной клубнички» будет знать, что делать. Один древнекитайский богдыхан говорил: «Я содержу армию триста шестьдесят пять дней в году – чтобы мои солдаты одолели северных или южных варваров в сражении, которое продлится два часа». Вот и юристы оправдают расходы на свое содержание – раскатают в суде несчастную девушку, как тесто для пиццы.

Так и будет Савелий Саныч процветать, «пробуя» разных красоток, как дегустатор – вино. Отдельный кабинет, кофе, доставка обеда из шикарного ресторана, послушная дамочка под боком, «командировки» на Средиземное море, отпуск на Сейшелах или в Гоа. Прямо не жизнь, а сказка про счастливого принца. Но пронесутся лет двенадцать или пятнадцать – и Савелий Саныч почувствует себя не юным царевичем, а старым королем, у которого в непогоду ломит в костях. Напомаженные раскрепощенные девицы перестанут вызывать в господине директоре тот, что раньше, фонтан возбуждения. «Медведь» вдруг обнаружит: для получения удовольствия достаточно пощупать девушку за грудь или ягодицы, поиграть волосами красавицы. А на большее – уже не хватает сил.

Конечно, сначала Савелий Саныч бросится пить виагру и консультироваться с сексопатологами. Но потом какой-нибудь сухонький умный доктор в круглых очках скажет господину директору в глаза: от старости, батенька, лекарства не существует. Это откровение перевернет жизнь Савелия Саныча. Впервые он задумается о смысле собственного бытия, о боге, загробном мире, карме и воздаянии за грехи. Все реже Савелий Саныч будет показываться в офисе (благо, что начальничку можно появляться на работе, когда хочется, а не по графику), предпочитая посещать всевозможных толкающих проповеди самозваных святых и пророков, харизматических священников, имамов и лам. Станет частым гостем на спиритических сеансах, в надежде вызвать дух своего дедушки и из первых уст узнать, что ждет человека по ту сторону смерти.

В конце концов, Савелия Саныча приберет к рукам какой-нибудь буддийский, индусский или джайнистский гуру, который посоветует господину директору перейти на растительную пищу и не держать зла на врагов, попросить у высших сил прощения за обиды, которые сам кому-то нанес. Савелий Саныч уволится с работы и купит себе дом где-нибудь у подножия Гималаев. Отставной бюрократ сможет жить безбедно, за счет капающих процентов с банковских вкладов и сдачи в аренду нескольких шикарных студий в расейской столице.

Два раза в день в бунгало Савелия Саныча будет забегать пожилая – но бойкая и шустрая – немного понимающая русский язык служанка из местных. Вымоет и отдраит полы, смахнет пыль; пожарит бывшему директору на обед овощи и коренья, заварит в маленьком фарфоровом чайничке целительный красный или зеленый чай. А сам Савелий Саныч будет только молиться и медитировать, уставив глаза на изображение слоноголового бога Ганеши, или на собственный пупок. Савелий Саныч от души раскается перед небесами в том, что стольких девушек заставил сделать аборт и что еще энному количеству барышень не платил алименты. И отставному директору покажется, что на просьбу о прощении боги ответили: «Да» – а значит, можно больше не беспокоиться о судьбе дамочек с «заниженной социальной ответственностью», как и о не родившихся или подросших «спиногрызах».

А еще… нет, это до коликов смешно, но все-таки – Савелий Саныч с легким сердцем «простит» нас с Ширин. Он решит, что выбитые зубы, замененные, тем более, имплантатами – это не такая уж большая потеря. Поэтому в свой список прощенных врагов, куда входят нечестный партнер по бизнесу, изворотливые (как мылом смазанные) конкуренты и ненадежные помощники – Савелий Саныч добавит и наши имена.

Как тут не захлебнуться ледяным смехом?.. Савелию Санычу даже в голову не придет, и во сне не приснится, что в разыгравшейся в заставленном порнографическими статуэтками директорском кабинете античной драме жертвами, пострадавшими были как раз моя девочка и я. И я вломил похотливому скоту только потому, что защищал честь возлюбленной. Но «медведь», как бы ни «просветлили» его медитации, не способен понять: «маленькие люди», бедняки, босяки тоже могут руководствоваться представлениями о человеческом достоинстве (которого сам директор, по-видимому, начисто лишен, как улитка – ног).

Я колюче ухмыльнулся, так что горький чай едва не брызнул струей изо рта, а содержимое качнувшегося в руке бумажного стаканчика чуть не пролилось через край. Ширин подняла на меня тревожные глаза. Я посмотрел в усталое – то ли посеревшее, то ли побледневшее – личико моей милой. И сердце мое насквозь прошла тонкая игла. Если мне сейчас так плохо и тоскливо, то каково должно быть моей девочке?.. Ведь это второе, после стычки в гипермаркете с Анфисой Васильевной, интервью, закончившееся скандалом.

Меня грызло, как голодная крыса, чувство вины перед Ширин. Как бы там ни было – в Расее, да и в целом мире – я единственная опора моей милой. Моя звездочка порвала связь с семьей, бежала из дому, покинула родину – а нашла меня. Нашла – и одарила своей любовью. Точно пролила на изнывающий от пыли и солнечного жара куст спасительную воду. А я?.. Я не смог китайской стеной отгородить доверившуюся мне девушку от всех напастей. Я не обеспечил Ширин ни пропиской, ни гражданством, ни просто безбедным существованием – когда не приходится считать каждую копейку и не надо делать тяжкий выбор, купить ли новые трусы или пару палок вареной колбасы. Да что там!.. Я не имею даже права жениться на моей милой!..

О, боги!.. Вы-то прекрасно знаете: я люблю мою девочку больше жизни. Если б надо было ввести себе в вену яд черной мамбы, чтобы у Ширин все было хорошо – я бы сделал это, не раздумывая. Но чего стоит твоя пламенная любовь, когда у тебя нет ни денег на карточке, ни положения в обществе, ни влиятельных друзей, а сам ты никчемный инвалид?..

Мне захотелось повалиться на пол, обнять мою милую за ноги и дать волю рыданиям – так, чтобы захлебнуться соленой влагой, обильно текущей из глаз. Я думал: моя девочка – прекрасный, хрупкий, нежный цветок, которому цвести бы за стеклом теплой оранжереи или вовсе под щедрым солнцем, в полном красок и птичьих трелей райской саду. А я сорвал этот цветок, не думая о последствиях. И, спрятав свою добычу за пазуху, пустился на санях в путешествие по заснеженной холодной степи. Пока я еду – что там станется с цветком, который согревает только мое тело?.. Не проберется ли стужа мне под одежду?.. Не свернутся ли, не осыплются ли лепестки моего цветка?.. Самое худшее: моя непроторенная дорога не имеет ни конца, ни цели. Только как на чудо можно надеяться, что издалека нам заблещет огонек, обещая отдых, ужин и ночлег. Но куда вероятнее, что еще раньше нас, как могучий злой дух, настигнет буран. Меня занесет снегом вместе с санями – посреди чистой белой степной равнины вырастет такой же белый сугроб. Когда весной снег и лед растают, случайный бродяга-кочевник обнаружит на месте сугроба до смерти закоченевшего путника с увядшим цветком на груди…

…Пончики были съедены, а зеленый чай выпит. Как ни неохота нам было покидать грязноватый уют бистро и снова оказаться под порошком снега, летящего с неулыбчивых мутно-серых небес, а надо было двигаться в сторону дома. Почти синхронно вздохнув, я и Ширин поднялись из-за столика.

Через час с хвостиком мы входили в квартиру. Дневные дела были закончены: мы съездили в кадровое агентство, где встретились с Юлией Владимировной, и побывали на двух собеседованиях. Только вот все эти телодвижения завершились не в нашу пользу. Я не знал, что и сказать, куда смотреть. Все-таки хорошо, что мы дома. Сейчас на скорую руку поужинаем и пойдем спать. Мы, конечно, не сразу уснем после перипетий дня. Но, лежа в темноте, не надо мучительно подыскивать слова для разговора. Достаточно ощущать тепло тел друг друга. Обнявшись, закроем глаза и будем ждать, когда на нас сойдет благословенный сон.

– Нам нужно проверить кое-что!.. – воскликнула вдруг моя девочка. Глаза ее озарились лихорадочным огнем.

Едва повесив куртку на крючок и сбросив сапожки, любимая прошла в спальню. Еще ничего не поняв, я тоже вылез из уличной одежды и последовал за милой. А Ширин уже включила ноутбук. Когда я сел рядом, она как раз открыла свою электронную почту.

На почте было два новых входящих письма. У одного в отправителях значился «Центральный городской суд», а у второго – прокуратура по округу такому-то. У нас сильнее застучали сердца. Сейчас мы узнаем итог рассмотрения высокими инстанциями наших жалоб на плута Бахрома.

Сначала мы посмотрели письмо от суда. Это был объемистый «кирпич» текста. Но вчитываться в который не было особого смысла. Значение имела единственная фраза, выделенная жирным шрифтом: «К сожалению, ваш иск в работу не принят». Вся остальная «простыня», пестреющая ссылками на статьи законов и подзаконные акты и подробно, хотя и бестолково анализирующая наши претензии к «Мансурову и партнерам», была накатана только в оправдание этого «к сожалению». Честно сказать: судейские чиновнички могли бы так и не стараться. Что мы, маленькие люди, можем противопоставить нежеланию государственных мужей и жен в черных мантиях заниматься нашей проблемой?.. Бедный проситель, снявший шапку перед закрытыми дверьми «высокого» учреждения бессилен перед усатым моржом-привратником, не пустившим несчастного на порог.

Уже ни на что не надеясь, мы открыли письмо от прокуратуры. В прокуратуре предпочли не лить елей и адресовали нам сухой вердикт в несколько слов: «Для возбуждения уголовного дела нет оснований. За защитой своих законных интересов вы можете обратиться в суд». Наверное, это и называется «посылать от Понтия к Пилату»: важные господа из прокуратуры советуют нам идти со своими жалобами в суд, который уже наплевал на нас с высоты церковной колокольни. Тут в пору было рассмеяться нерадостным, глухим, кашляющим, обрывистым смехом. Нет, нечего даже и соваться в прокуратуру, суды и в самый жалкий полицейский участок, если тебе не по средствам нанять вертлявого ушлого адвоката. В государственных инстанциях действует негласный имущественный ценз: если ты вынужден сам выступать на слушаниях, писать заявления и ходатайства, а не доверяешь все это наемному юристу, о тебя только вытрут ноги, а бумажки твои спустят в унитаз. Да уж, и в самом деле – и смех, и грех.

Но я не смеялся. Я с тревогой смотрел на Ширин. Она столько энергии, времени и нервов убила, пока писала иск в суд и обращение в прокуратуру. Отказывалась идти спать, не закончив оба текста. С красными воспаленными глазами, с растрепавшимися косами, с бледным лицом, взбадривая и разогревая себя горячим кофе, моя девочка стучала и стучала тоненькими пальчиками по клавиатуре; так, будто от этого зависели наши жизни. Как же теперь почувствует себя моя звездочка, когда весь труд оказался напрасным?..

Я ожидал взрыва. Что милую сломает истерика. Что моя девочка упадет на колени и будет бить руками по полу, плача так же громко и безутешно, как у запертой на подвесной замок двери барака на Лиственной улице. Но любимая меня, в который раз, удивила. Она не потеряла над собой контроль. Только губы у нее плотнее сжались, глаза потухли, а лицо точно окаменело. Надо было бы обнять Ширин, поцеловать. Прошептать ей на ухо какие-нибудь слова поддержки. Мол, все у нас будет хорошо: сначала ты устроишься на работу, тебе продлят визу, а там, глядишь, и я добьюсь восстановления дееспособности и тоже пойду работать. Поднакопим денег – и в совместный отпуск съездим на море.

Но я не смел шевельнуться. Я видел: моей милой не нужны никакие сладенькие лживые уверения в том, что мир прекрасен. Они бы прозвучали для нее оскорблением. Мне следовало просто помолчать. Дать моей девочке перетерпеть удар, не первый за сегодня, не первый за все время, прошедшее с нашей первой встречи. Ширин ведь давно в поисках работы, на которой согласились бы помочь с продлением визы, и получила уже сотни отказов. Работодатели сразу говорили «нет» или без слов вешали трубку, когда понимали, что имеют дело с «нерусской», иностранкой без прописки. Что ж. Сегодня мы столкнулись с другого рода работодателями – согласными зачислить мою девочку в штат, но наняться к которым моя милая не захотела по моральным соображениям. Быть может, это какой-то сдвиг?.. Невозможно, чтобы только явные мошенники, предлагающие клиентам вызвать дух покойной бабушки или погадать на кофейной гуще, да продавцы резиновых женщин и вибраторов на батарейках готовы были не зацикливаться на гражданстве и прописке соискательницы.

Не выдержав давящей гнетущей тишины, в которой слышно было, как гудит ноутбук с горящим экраном, я все же заговорил:

– Мы потеряли день. Но это не так страшно. Завтра с утра позвоним в «Бригантину». Юлия Владимировна подберет для тебя еще дюжину вакансий. Нельзя даже вообразить, что все потенциальные работодатели – нечистые на руку уроды, как в «Нострадамусе» или «Сочной клубничке». Завтра или послезавтра у тебя будет приличная работа… Тогда этого заеденного блохами козла Савелия Саныча можно будет забыть, как забываешь сидящего на сундуке с серебром и золотом Кощея, когда сказка дочитана. Скоро, скоро мы увидим свет в конце тоннеля. Ты только не сдавайся, не кисни.

– Да. Ты прав, – не поднимая глаз, еле слышно отозвалась Ширин.

Еще пару растянутых в часы минут мы просидели в тягостном молчании. Наконец моя милая сказала:

– Пойду, приготовлю ужин.

Слова моей девочки прозвучали буднично и бесстрастно. Как будто она не теряла сегодня ни силу, ни нервы на оказавшихся бесплодными – и это мягко сказано! – собеседованиях. Да что там говорить!.. Даже заполнение анкеты у Юлии Владимировны было для нас, для зацикленных друг на друге социофобов, тяжким испытанием. Тем паче обидно, что все наши сегодняшние старания ни к чему не привели. Разве что к нескольким выбитым зубам Савелия Саныча, вместе с кровью выплюнутым им на пол. Шестым чувством я улавливал, как на самом деле мучается Ширин; как сердце моей любимой рвется на части. Я и сам страдал, точно поджаривался на медленном огне. Больнее всего мне было от того, что я ничего, ничего не мог для моей милой сделать.

Моя девочка прошла на кухню. Через полминуты я услышал шум бегущей из-под крана воды и как моя милая с каким-то ожесточением гремит посудой. Еще немного посидев в спальне, я тоже переместился на кухню. С опущенной головою, устроился за столом. И только время от времени взглядывал на Ширин. Она, стоя у раковины, чистила картошку с таким усердием и сосредоточением, как будто решала нашу судьбу.

Да, я ничего не мог для моей девочки сделать. Но я мог просто быть рядом – не роняя лишних слов, ждать ужина. Глаза мои задержались на нескольких пачках снотворного, так и лежащих на кухонном столе. Я подумал с горечью: вот способ сбежать от враждебного мира, от всех нерешенных и неразрешимых проблем. Жизнь несет нас, как бурливый пенный ручей несет две жалких хвоинки. Не мы управляем событиями – события управляют нами. И только смертью своей – мы способны распорядиться сами. Эта мысль дарила какое-то нерадостное облегчение. Ну а пока мы живы – будем жаться друг к другу, как слепые котята.

Ширин, наконец, закончила со стряпней. Поставила на стол две тарелки с золотистым жареным картофелем, посыпанным мелко порезанным темно-зеленым укропом, и добавила еще по ложке оранжевой кабачковой икры. Мы застучали ложками, принимаясь за свой «вегетарианский» ужин. Когда трапеза была завершена, моя милая, с прежней рыбьей немотой, принялась за мытье посуды.

– Было очень вкусно. Спасибо!.. – от души поблагодарил я.

Хоть тут-то я мог не молчать и не лукавить. Моя девочка и правда готовила божественно вкусно. С моей-то микроскопической пенсией и с нашим пристрастием тратиться на кофе «три в одном» и пирожки в бистро и забегаловках, мы только изредка могли позволить себе курятину, а свинину или говядину и того реже. Нашим домашним рационом были картофель, огурцы и какие-нибудь нехитрые консервы. Но и при столь ограниченном наборе ингредиентов, моя милая готовила такие кушанья, что пальчики оближешь. Каждое блюдо, состряпанное Ширин казалось произведением кулинарного искусства.

Моя девочка только кивнула в ответ на «спасибо». (А я втайне надеялся: хоть краешками губ – улыбнется).

– Теперь спать?.. – спросил я.

– Спать, – бесцветным эхом отозвалась моя милая.

По очереди мы сходили в ванную – вымыли лица и почистили зубы. Потом, по нашей традиции взявшись за руки, направились в спальню. Там разделись, потушили свет и легли.

Вытянув тело под натянутым до груди одеялом, я подумал устало: вот мы и в постели. На сегодня мы выполнили все, что могли, чтобы не погибнуть в дарвиновской борьбе за существование – которая в человеческом мире ведется куда более безжалостными и подлыми приемами, чем у животных. Не важно даже, победили мы в уходящий день или нет. Важно только то, что мы не сдались. Что мы, как тот упавший в кувшин с молоком мышонок, барахтаемся, изо всех сил взмахиваем лапками, не соглашаясь тонуть. Собственное упорство дарит нам надежду, что если не завтра, так в следующий четверг мы отвоюем себе относительно спокойное место под солнцем.

О, нам ведь многого и не надо!.. Нашлась бы работа для Ширин, где моей девочке продлили бы визу. Нам нужен только покой: скромный доход и, по выходным, прогулки в лесопарке – а раз в два месяца и по зоопарку. Неужели это такие уж дерзкие мечты?..

Но у богов, по-видимому, специфическое чувство юмора. Чем ты порядочнее и нетребовательнее – тем меньше получишь; гораздо меньше, чем – при всей своей умеренности – ожидал. И наоборот: чем ты наглее, чем шире разеваешь жадную пасть, тем больший кусок отхватишь. Олигарх или коррумпированный высокопоставленный сатрап даже не считают приобретением новую яхту или личный самолет. Прожорливой утробе все мало. Она всегда пытается засосать больше, чем способна вместить.

Битва за то, чтобы сожрать больше остальных, не утихает в постиндустриальном мегаполисе ни на миг. Вот мы голые лежим в своей спальне с выключенным светом. А стоит отодвинуть штору и выглянуть в окно – увидишь бесчисленные огни. Это еще не закрывшиеся на ночь магазины и бутики, рестораны и закусочные приманивают сверкающей рекламой толпы клиентов, как свеча – стаи мотыльков. Там сталкиваются две алчности разного рода: алчность продавца, вертящегося хомяком в колесе, лишь бы вытянуть побольше денег с каждого посетителя – и алчность покупателя, которому нужно непременно завладеть «брендовой» шмоткой, навороченным смартфоном последней модели, ковриком с подогревом и еще тысячью столь же бесполезных вещей, и при этом поменьше потратиться. Впервые я задумался о том, что наше общество стоит на двух принципах: качай деньги насосом – и поглощай продукт, как голодная крыса или рой саранчи. Вот почему мы с Ширин никак не можем вписаться в окружающий мир: нам просто не хватает презренных червонцев.

Я подумал, изможденный: как хорошо, что уже спустилась ночь, что я в постели с любимой девушкой. Можно крепче прижать к себе милую, закрыть глаза и ненадолго забыть, в каком враждебном и опасном мире мы живем. Если ты споткнешься и упадешь, ни одна рука не протянется, чтобы помочь тебе встать. Но всегда, отовсюду щупальцами монстра удлиняются в твою сторону сотни и тысячи рук, готовых похитить твою силу, энергию, молодость и последние копейки.

Мне казалось: после напичканного неприятными событиями дня мы, выжатые, как лимоны, сразу погрузимся в сон, без обычных супружеских ласк. Иногда даже самые пылкие любовники просто засыпают в обнимку. Но моя апсара решила иначе. Ширин откинула одеяло, легла на меня и приникла губами к моим губам. Приникла горячо, страстно, как опаленный солнцем путник, пересекший пустыню, припадает к прохладным струям живительного ручья. Мы слились, как молоко и сахар.

Я перевернул мою девочку на спину. И, осыпав поцелуями, подмял милую под себя, точно слабенького котенка. Ноздри мои расширились, как у буйвола во время гона. Кровь дико стучала в висках, а сердце грохотало турецким барабаном. По моим венам будто пустили жидкое пламя. Моя девочка, не оставаясь в долгу, откликалась поцелуем на каждый мой поцелуй. Сплела руки на моей шее, а ногами опоясала мне бедра. Я чувствовал, как волны дрожи прокатываются по телу Ширин. А с губ любимой слетали огненные вздохи. Изо всех сил моя милая прижималась ко мне.

Только вдоволь упившись любовным нектаром, мы – наконец – разомкнули объятия. Я лежал и просто смотрел в потолок. Голова моей девочки покоилась на моей груди.

Мы вкусили неземного блаженства. Казалось: совершили волшебный обряд, который очистил нас от духовной грязи, налипшей на нас в течение такого долгого и пустого дня. После того, как на одном собеседовании мы столкнулись с бессовестными жуликами, делающими деньги на людских суевериях, а на другом – с похотливым наглым директором, подыскивающим себе секретаршу «для интим-услуг», мы должны были бы быть разочарованными и пришибленными. Собственно, такими мы и приехали домой. Мы с полным основанием могли сказать: каждый день похож на предыдущий – только хуже. Но если завтра мы проснемся с частично восстановившимися силами и снова будем пытаться когтями и зубами урвать свою долю пирога на ярмарке всеобщего довольства, то только потому, что черпаем жизненную энергию друг в друге, справляя великое таинство супружеской любви.

Ни урод Савелий Саныч, ни все, взятые скопом, секретарши подлеца – никогда не узнают, что это такое. Эти офисные развратники совокупляются, как животные. Нет – хуже, чем животные. Для скотины-директора «плотская любовь» – не больше, чем удовольствие на пять минут, а для секретутки – просто работа. А мы с Ширин, соединяясь на любовном ложе, распахиваем друг перед другом души и открываем сердца. У нас как бы отрастают крылья. Мы уподобляемся счастливым богам – Кришне и Радхе. И мне верилось: до тех пор, пока мы делим постель, никакие беды нас не сломят, никакие удары черной злой судьбы нас не свалят.

Любимая сладко уснула на моей груди. Прислушиваясь к мерному дыханию моей девочки, я и сам почувствовал, что потихоньку засыпаю. Положил руку на свою милую. И пустился в странствие по царству Морфея.

18.Мохнатый удавчик

Наше пробуждение было внезапным. Как будто одним махом подняли занавес над сценой яви и грубо вытолкали нас на подмостки – чтобы мы, хотим или нет, продолжили играть роли, навязанные нам обществом. Мы открыли глаза почти одновременно, и оба не торопились вылезать из-под одеяла. У меня ломило все тело – а голова была тяжелой, как гиря. Я посмотрел на Ширин: моя звездочка тоже выглядела помятой и усталой; красивые полумесяцы-брови были чуть нахмурены. Похоже, нам не достало сна, чтобы обновиться после неприятностей вчерашнего дня. А за опьяняющей любовной битвой, в которой мы схлестнулись, прежде чем уснуть, наступило мучительное похмелье. Сплетаясь в жарких объятиях, мы чувствовали себя богами. Но теперь, проснувшись на свалявшейся в ком простыне, мы снова были хилым, лишенным дееспособности юнцом и безработной нерусской девушкой, без пяти минут нелегалкой.

О, как хорошо было бы забыть обо всем на свете – устроить себе «постельный день». Вставать с кровати только чтобы сходить на кухню за чашками манящего кофе. Сидя укутанными в одеяло, маленькими глоточками пить ароматный теплый напиток и смотреть с ноутбука несильно интеллектуальный фильм про подростков, нашедших на помойке старинный артефакт и ненароком разбудивших древнее зло, которое теперь должны остановить. Про доблестных напарников-полисменов, без оглядки на свое прогнившее от коррупции и кумовства начальство бросающих вызов могущественному клану наркомафии. Или, на худой конец, что-нибудь вроде смешной своей претензией на глубокую жизненную философию романтической комедии, наподобие той, в которой зажравшиеся богатые супруги бодались из-за ободка унитаза.

Можно заказать бесконтактную (последний писк моды) доставку еды из ближайшего бистро. Курьер оставит у нас под дверью коробку с пиццей или с жареными куриными ножками с соевым соусом и кунжутом. Это будет наш обед. Не всегда же моей девочке стоять у плиты!.. А на ужин – совместными усилиями соорудим салат из помидоров и огурцов, политых растительным маслом.

Да, как просто быть счастливым!.. Но – увы. Насмешливые боги не собирались одарить нас и такой скромной радостью. Ночь сменилась днем, громче загудел и зарокотал мегаполис, похожий на огромного зверя. Значит нам надо шевелиться, включаться в дарвиновскую борьбу за существование. Если целыми днями нежиться в постели, провороним момент, когда у визы мой милой кончится срок действия. Уж тогда-то нам будет не до многослойной горячей пиццы, не до куриных ножек и не до дешевых фильмов.

Свесив руку с кровати, я нашарил на полу мобильный телефон. Поднял. Посмотрел время. Экран высвечивал цифры: четырнадцать тридцать один. Да уж, не слабо мы поспали!.. Клерки в офисах уже успели опустошить свои ланч-боксы и опрокинуть себе в глотки по три или по четыре послеобеденных чашки ванильного капучино. Нашим делом на сегодня было позвонить Юлии Владимировне и сгонять хотя бы на два собеседования, на которые она нас направит. Впрочем, учитывая давно перевалившее за полдень время, мы успеем, в лучшем случае, только на одно интервью. А скорее всего, ни на одно не успеем, так как Юлии Владимировне потребуется еще получить от потенциального работодателя Ширин предварительное одобрение кандидатуры моей звездочки.

Да. Мы потеряли день. Можно подумать: у нас в запасе много месяцев и лет до намеченной нами даты отравления снотворным. Я аж поежился, вспомнив о запланированном нами самоубийстве. Что делать?.. А ничего – продолжать барахтаться, как мышь в молоке. Сегодня мы хоть позвоним Юлии Владимировне. А завтра поедем по собеседованиям. И нам обязательно повезет. Не может быть такого, чтобы все работодатели оказывались сладострастными орангутангами, как Савелий Саныч, или долбаными заклинателями духов.

Кое-как приведя в порядок спутанные волосы, моя девочка оделась и, по-прежнему с нахмуренными бровями, прошла на кухню. Я услышал звон чашек и шум льющейся из-под крана воды. Минут через десять моя милая позвала меня завтракать (если можно назвать завтраком столь поздний перекус). На столе пар поднимался от чашек молочного кофе; стояло блюдо с бутербродами: белый хлеб, докторская колбаса, зеленый лучок. Не обмениваясь ни словом, мы принялись пить и есть.

Молчание меня нервировало. Мне казалось, что стоит назвать проблему «по имени», как дело наполовину будет решено. Поэтому я не выдержал и, чуть помявшись, не очень внятно сказал:

– Ширин… родная… Ты только не кисни – хорошо?.. Сегодня проспали, никуда не поехали – не беда. Надо позвонить Юлии Владимировне. Пусть подберет для тебя три-четыре вакансии. Так что завтра будем в разъездах. И наверняка найдем тебе работу. Из трех-четырех вакансий одна точно достанется тебе…

– Да, – не поднимая глаз отозвалась моя девочка. – Мы позвоним Юлии Владимировне.

Без спешки доев бутерброд и допив кофе, моя милая взяла телефон, набрала номер и включила для меня громкую связь.

– Алло, алло, – раздался после нескольких гудков голос Юлии Владимировны.

– Юлия Владимировна!.. – заговорила моя красавица. – Это Ширин. Вчера мы с вами виделись. Вы направили меня на два собеседования – в «Нострадамус» и «Сочную клубничку».

– Ширин?.. Да-да, помню, помню, – протянула Юлия Владимировна с непонятной, на сразу мне не понравившейся, интонацией. – Вы еще с русским мужем были.

– Да, с мужем… – моя девочка заметно волновалась. – Мы с ним ездили на оба собеседования. Но… ни та, ни другая фирма мне… не подошла.

Голос моей любимой дрожал. Ей явно не хотелось лезть в грязь, объясняя, по каким причинам и «Нострадамус», и «Клубничка» «не подошли».

– А я знаю, – с едва уловимой издевкой сказала Юлия Владимировна.

Моя девочка – видимо, не расслышав – запинаясь, продолжила:

– Сегодня, наверное, уже поздно, но на завтра назначьте мне, пожалуйста, несколько собеседований. На должность официантки, кассирши, вахтерши – ну, вы в курсе…

– Я в курсе, – недружелюбным металлическим тоном отчеканила менеджер «Бригантины». – Вы заполняли у нас анкету.

Меня поражали холод и чуть прикрытое недовольство, с которыми Юлия Владимировна обращалась к моей милой. Как будто это не та Юлия Владимировна, которая демонстрировала изысканную вежливость и утонченные манеры, когда мы сидели за китайской ширмой в кадровом агентстве. Но моя Ширин была чересчур на взводе, чтобы заметить недоброжелательность Юлии Владимировны.

– Я никакой посильной работы не боюсь, – подытожила моя девочка. – Но для меня важно, чтобы работодатель написал в миграционную полицию заявление на продление мне визы.

Из трубки последовало молчание.

– Алло, алло?.. – несколько раз повторила моя милая, не понимая, почему Юлия Владимировна не отвечает.

– Я слышу вас. Слышу, – тем же сердитым голосом откликнулась Юлия Владимировна – и снова онемела, как рыба.

Ширин заметно нервничала. Ресницы ее трепетали, в глазах зажегся лихорадочный огонь. Я сам, как бы «посторонний» слушатель, начинал психовать от игры Юлии Владимировны в молчанку. Не выдержав, похоже, этой гнетущей тишины на линии, моя милая заговорила о том, что готова на любую подходящую для девушки работу. Готова выгуливать собак, мыть окна, даже нянчить ребенка – если возьмут. Главное, чтобы работодатель не обманул с продлением визы.

– Так-так, – процедила Юлия Владимировна, когда Ширин, у которой грудь поднималась и опускалась от учащенного дыхания, прервала свою тираду. – Значит, ты хочешь, чтобы я направила тебя на новые интервью?..

С официального «вы» Юлия Владимировна перешла на фамильярное «ты», что показалось мне тревожным звоночком. Я закусил губу и забарабанил пальцами по застеленному клеенкой столу.

– Ну да… – пролепетала моя девочка. Наверное, она была очень изумлена «непонятливостью» Юлии Владимировны.

– А о том, что было у тебя на вчерашних собеседованиях, ты ничего не думаешь мне рассказать?.. – с лисьей вкрадчивостью поинтересовалась Юлия Владимировна.

– А что я должна рассказать?.. – машинально спросила моя милая. Ее худенькие плечи – затряслись. Она – конечно – поняла, куда гнет Юлия Владимировна.

Я тоже это понял. Савелий Саныч, возможно, не стал заявлять на нас в полицию или суд (кому охота толковать на судебном слушании о своем позоре?) – но наябедничал, как детсадовец воспитательнице, в «Бригантину».

– Ты, Ширин, должна понимать, – жестко заговорила Юлия Владимировна, – клиенты нашего кадрового агентства – не только обратившиеся за трудоустройством мигранты. Но и работодатели, готовые нанять иностранную рабочую силу. И даже в первую очередь – работодатели…

Слова Юлии Владимировны звучали скрежетом железных ржавых оков. Мы с моей девочкой, кажется, оба ясно представляли, что менеджер «Бригантины» скажет дальше. Юлия Владимировна продолжала:

– Клиент всегда прав. А наше агентство очень дорожит своей репутацией. Мы не позволим сажать на нее пятна, как на затасканную футболку. Сотрудничающий с нами работодатель должен быть уверен: к нему на интервью придут адекватные, приличные, разумные кандидаты с горящими глазами, готовые работать. Остается только выбрать самого достойного… Ну а ты?.. Ты меня подвела. Я еще понимаю: в «Нострадамусе» тебе не понравилось. Хотя в упор не могу вообразить – почему. Это честная уважаемая компания, не первый день на рынке, хорошо платящая персоналу. Если б не твои детские причуды, сегодня ты сидела бы в колл-центре «Нострадамуса», считала бы дни до зарплаты, а в миграционную полицию уже поступил бы запрос на продление твоей визы… Но бог с ним, с «Нострадамусом». Если не хочешь работать в преуспевающей фирме – воля твоя. Правда, тогда непонятно, зачем ты вообще обращалась к нам в «Бригантину». Но, может быть, сахарная моя, ты поведаешь мне об инциденте в «Сочной клубничке»?..

Ширин не отвечала. Она только дышала в телефон, который, казалось, выскользнет из ее дрожащих пальцев.

– Молчишь?.. – издевательски спросила Юлия Владимировна. – Стыдно?.. Но сделанного никаким стыдом не исправишь. Вот я скажу тебе, что ты устроила. Ты заявилась на собеседование не одна, а со своим муженьком. Это, конечно, твое дело, что ты всюду таскаешь мужа с собой, как пуделька на поводке. Но на агрессивных собак ответственные и цивилизованные хозяева надевают намордники. А твой хахаль оказался дебоширом, неадекватом, вонючим косматым неандертальцем… Что, дальше расскажешь сама?.. – (Моя девочка не ответила. Только плечи и пальцы у нее затряслись сильнее). – Не хочешь?.. Ну так слушай…

Юлия Владимировна беспощадно глумилась над нами, пересказывая нам события, о которых мы и так знали, больше того – в которых участвовали. Но у хитрой бестии из «Бригантины» была своя версия произошедшего, подсказанная оскорбленным Савелием Санычем – очевидно, поговорившим с Юлией Владимировной.

– Ты думала, мы в кадровом агентстве не узнаем о выходке твоего муженька-питекантропа?.. – не скрывая ехидства, поинтересовалась Юлия Владимировна. – Нет!.. Мы в «Бригантине» дорожим клиентами и всегда получаем от них обратную связь. Так что, голубушка, слона в зарослях помидора не спрячешь. Мы еще вчера узнали: твой хахаль, науськиваемый тобой, до полусмерти избил почтенного Савелия Саныча – генерального директора «Сочной клубнички» – и еще одного сотрудника компании…

– Так уж и до полусмерти?.. – тихо произнесла моя милая.

Но Юлия Владимировна перла бульдозером – или носорогом, пробегающим целые километры, чтобы затоптать разведенный в саванне огонь.

– Ну что нам с вами делать, госпожа Ширин?.. Смею надеяться: ты понимаешь, что дальнейшее наше с тобой сотрудничество – невозможно?.. Нам легче попрощаться с тобой – тем паче, что на твое место разом слетятся, как мухи, другие ищущие работу мигранты – чем остаться с забрызганной грязью репутацией. Мы заплатили «Сочной клубничке» и персонально Савелию Санычу неслабую денежную компенсацию. Скажите еще спасибо, что наши юристы не затребовали с тебя возмещение за потраченные нами деньги. И что Савелий Саныч – добрая душа – не подал на вас с муженьком в суд и не заявил в полицию.

– Если я вас правильно поняла, вы больше не предложите мне вакансии?.. – так же тихо спросила моя девочка.

– Хи-хи-хи!.. – колюче рассмеялась Юлия Владимировна. – А ты как хотела, милочка?.. Может, ты думала, что после скандала в «Сочной клубничке» мы устроим тебя секретаршей президента или премьер-министра?.. Ну мечтай, мечтай!.. Воображай себя хоть стюардессой, хоть любимой наложницей османского султана, дурочка!.. Мы не только не пустим тебя на порог нашей славной «Бригантины», но и внесем тебя в черный список. Да что там говорить: ты уже в базе неадекватных соискателей. Вы с мужем можете друг друга поздравить: теперь ни одно уважающее себя кадровое агентство не станет иметь с тобой дело!..

Я слушал разговор Юлии Владимировны и Ширин, и меня бросало то в жар, то в холод. Я давно перестал барабанить пальцами по столу – и только скрежетал зубами, раздираемый яростью и болью. До чего поразительно!.. В «Бригантине» нас встречала приветливая и, по-своему, элегантная женщина, хоть и переборщившая с косметикой, краской для волос и силиконом. А сейчас из телефона лился почти что хрюкающий голос какой-то грубой свиньи, готовой перейти чуть ли не на уголовный жаргон. Мало того, что эта свинья сравнивала мигрантов с мухами. Она издевалась над Ширин, все дальше удаляясь от границ хотя бы минимального приличия. Все эти подколки насчет «секретарши президента» и «наложницы султана», хамский переход на «ты»… У меня в груди так и клокотал гнев. Если б Юлия Владимировна сейчас материализовалась передо мной, синим дымком выплыв из телефона моей девочки, я бы не посмотрел, что драться с женщиной не достойно мужчины. А сжал бы пальцы на горле твари из «Бригантины». И сжимал, сжимал бы до тех пор, пока не раздался бы сочный хруст. Тогда бы я с брезгливостью отпихнул Юлию Владимировну. И она – с глазами, выпученными, как у рыбы на витрине магазина морепродуктов – повалилась бы на пол.

Но одновременно меня, как рой шершней, жалили совсем другие мысли. Я хочу задушить Юлию Владимировну?.. А не забыл ли я, что моя агрессивность барана, с разбегу бьющего рогами в ворота, уже сослужила нам с милой плохую службу?.. Ведь именно потому, что я затеял «рукопашный бой» с Савелием Санычем, мою девочку, по словам Юлии Владимировны, и добавили в черный список. О, я воображал, что защищаю Ширин!.. Я налетел на козла-гендиректора, как размахивающий сверкающей шпагой Зорро, стоящий на страже чести своей возлюбленной. Я забыл: повадки лихого кабальеро не к лицу психически больному бедняку. Я должен был поступить правильно, подумав о последствиях. Ледяным тоном заявить развратному директору, что работа в «Сочной клубничке» моей милой не подходит, и за руку увести мою девочку из офиса.

Ржавые ножницы кромсали мне сердце. Я виноват!.. Я во всем виноват!.. Я думал, что я мужчина и рыцарь, когда ударял ногою в челюсть урода Савелия Саныча. Но, сам того не понимая, столкнул любимую в темный омут. Как теперь Ширин найдет работу, если имя моей девочки и впрямь внесли в черный список?.. Почему я вовремя не подумал о том, что гребаный «медведь» – не просто подлец, а подлец богатый и властный, и непременно изыщет способ отомстить за свое унижение?..

Топтал мерзавца-гендиректора я, а тот отыгрался на Ширин. Пожалуй, более изощренной «ответки» он не мог бы и придумать. Подал бы в суд?.. Заявил бы в полицию?.. Но и судья в мантии и кудрявом парике, и бравые жандармы, затянутые в зеленые мундиры – установили бы, что негодяя избивал я. В самом деле, кто бы поверил (или даже сделал бы вид, что поверил), что габаритного, как комод, с кулачищами, как булыжники, Савелия Саныча отправила в нокаут такая хрупкая, точно цветок, миниатюрная девушка, как моя милая?.. Меня чиновники не смогли бы даже толком наказать: я ведь «недееспособный», «психически неполноценный», «ментально иной», почти «человек второго сорта», «унтерменш» – у меня синеет соответствующий штамп в паспорте. Это не только ограничивает меня в правах – запрещает мне водить авто, сдавать в аренду квартиру или жениться – но и освобождает от ответственности за многие безбашенные поступки. Полисменам или суду пришлось бы передать меня квалифицированной комиссии психиатров, которые просто добавили бы в мою схему лечения более сильный нейролептик. Конечно, меня могли бы и упечь в психушку строгого режима, с мягкими стенами в палатах, с решетками на окнах в коридорах. Но, вероятнее всего, с учетом моего, до сих пор, примерного поведения, меня бы простили.

Савелий Саныч не знал ничего о моем «особом положении» психически больного. Но, с сатанинской проницательностью, рассчитал, в какую точку нанести удар, чтобы сполна насладиться грязной местью. Моя Ахиллесова пята – любовь к Ширин. Что и унюхал чертов пес. Он понял, что, если хочет заставить меня страдать, должен бить не по мне, а по моей возлюбленной. А раз жаловаться на мою девочку в государственные инстанции бесполезно, да и позорно, то господин собака-директор придумал кое-что похуже. Он позвонил в «Бригантину» и высказал свое клиентское «фи-и»: мол, что за кандидатов на рабочее место вы мне подгоняете?.. Я к ним со всей душой (ну да – даже попросил раздеться) – а они мне сапогом в зубы. Не потребовать ли мне назад деньги, которые я заплатил агентству?.. Пока что я, получается, заплатил за то, что меня бьют в морду и пинают.