Читать книгу: «Вилкиниада»
…Сегодня ночью… карнавал.
Музыка, … которую обязательно
надо услышать, аттракционы,
на которых обязательно надо
прокатиться. А там Лабиринт,
где спит арктическая зима…
То ли дело – карусель! Плыви
себе по лету, сладкому, как
клевер, среди медвяных трав
и дикой мяты…
Рэй Брэдбери,
«Надвигается беда. Механизмы радости»
– Давным-давно, в старые – иногда добрые, а иногда не очень – времена, в эпоху, когда волосатые дядьки, увешанные фенечками, со скрипом уползали в Лету, неохотно уступая место волосатым дядькам, увешанным цепями, когда из цельнометаллической колыбельки только-только подавал несмелый голосишко малышок Трэш – шарахалась по ещё романтическому чёрно-белому андерграунду никому не известная группа «Crazy Clocks». Ничем особо не знаменитая, окромя разудалых шабашей, эта творческая команда в один прекрасный день вытянула свой закономерный билетик – от передоза отбросил коньки барабанщик. Группа с облегчением развалилась, и тут бы истории и конец, кабы не одна закавыка – драммер, как это не странно, наряду с крэком и ЛСД увлекался Востоком и настолько сильно верил в то, что верит в реинкарнацию и прочая и прочая, что Шиве ничего не оставалось, кроме как пойти ему навстречу – и Великий Разрушитель божественной тримурти1 переселил душу незадачливого крейзи клокса в… будильник.
Похоже на правду, верно?
– Блин… Доктор… уймись, а…
Истошно верещащий будильник, наконец, попался под руку и, звякнув, заткнулся. Слава рухнул обратно. Закрыл глаза.
– Твою ма-а-ать…
Развалившийся в Славином любимом кресле, Закатный Доктор насмешливо косился на Вилкина и качал ногой.
– Понравилось? Тогда вот ещё. Давным-давно, в один из понедельников, которые, как известно, самые тяжёлые дни недели…
Подушка прочертила комнату наискось и шлёпнулась о спинку пустого кресла. Слава мрачно сел на кровати, поглядел на утихомиренный будильник. Половина седьмого. Понедельник. Лунный день. Сома-Вар, уикендный бумеранг в руках чёрного бога-пастуха.
– Сука. Закатная сука.
– Сам сука, – беззлобно донеслось со стороны кресла. – Экзюпери читал? «Мы в ответе за тех…» и так далее. Кстати, свою дебильную песню, которая начиналась словами «Закатный Доктор продаёт по утрам чувство вечерней любви» ты так и не дописал. И я же сука.
– М-м-м, – Слава сел на кровати. Вздохнул. Голова вроде начала проходить. – Закрыли тему. Исчезни.
Ты – храм о семи колоннах, и каждая – священное воплощение Вселенной. Твои стены ветхи как одежда садху, твоя крыша роскошна как грива Небесного Льва, твои колонны – нава-грахи Сокровенного Треугольника.
Понедельник – это заросший лотосом и ряской бочаг, оседающий налётом на стенках твоего черепа.
Вторник – это красный порошок синдур, которым с тобой щедро делится весёлый Хануман, пока Сита и Рамачандра отдыхают от необузданной жизнерадостности своего друга.
Среда – это молчаливый оратай, балансирующий на острие плуга, которым он тянет барщину – возделывает твои пашни.
Четверг – это старая сова Кетцалькоатль, обозлённая на утреннюю звезду, которую ей никогда не увидеть.
Пятница – это золотой меч, перерубающий цветущий орешник.
Суббота и воскресенье – это чёрно-красный Инь-Ян, замкнутый на исход храма и соединённый одним полюсом с конфронтацией тела и разума, а другим – с банальным и бессмысленным замаливанием грехов путём полировкой икон пастой «ГОИ».
Ты – эпицентр себя.
Тебе восемнадцать лет. Ты студент второго курса технического вуза. У тебя есть относительно собственная комната. У тебя внешность, опасно граничащая с понятием «ботан». Ты боишься высоты, пожара и ментов. И сейчас у тебя болит голова.
Громыхнула дверь. Вернулся папа, с пуделем гулял. У пуделя были забавный абрикосового-шоколадный окрас и энергичное имя Граф. Папе было 42 года.
А дверь была железная, жёлто-коричневая. Как только Слава не упирался против её установки. Как он только не расписывал – и то, что опытного домушника такая дверь только рассмешит, и то, что при (не дай Бог) пожаре квартира превратится в камеру крематория. Родители остались глухи. Они чувствовали утекающий меж пальцев песок времени и неуклюже пытались отодвинуть момент ухода своего сына из их жизни в свою собственную – ну, хотя бы так, с помощью излишней и ненужной власти. А дверь… возможно, они действительно хотели установить эту несчастную дверь.
Слава мрачно поглядел на оконные решётки, вселившиеся вместе с дверью. Эх, и будет же где развернуться нашим далёким потомкам и археологам – эпоха тотального скорлупирования! век острогов и бастионов! эра вернувшегося средневековья! железная Кали-Юга!
А может, и время наконец-то наступившего Золотого века. Потомки – они такие, они могут.
Слава натянул слаксы, ненавистную тенниску с надписью «Puma» и поплёлся умываться. С кухни уже вовсю доносились обязательные утренние звуки – стук ножа о разделочную доску, тихий свист закипающего чайника. Пуделиное цоканье возле мисочки в углу у мойки. Наяривает уже, небось, свои любимые рожки, с мелко нарубленным сырым мясцом. Уши завязаны резиночкой, чтоб в тарелку не падали, каракулевое тельце закутано в переделанную из старой кофты попонку – цирк. Дома, видите ли, холодно. По полу, видите ли, дует.
Едкий электрический свет неприятно лез в глаза. Слава проскользнул в ванную и быстро закрыл дверь на защёлку – дабы не успеть услышать настоятельный совет включить-таки там свет – это для Вилкина по утрам было равносильно операции без наркоза. Пустил воду, кое-как умылся. Зубы чистить не стал – не хотелось. Прошёл на кухню.
– Полноте, мсье, – шепнул незримый Закатный Доктор, – а кухня ли это? Нет, нет! Это дом господина Кёкумото Ёдза-сан, что любезно пригласил тебя… нас в гости! Горячая темпура, неизменные сашими, тёплое саке – как тебе с утра саке? Смотри, какое уважение демонстрирует гостеприимный сёгун – он тебе рядом с хаси2 нож и вилку положил! А…
«Полноте, мсье, – оборвал Вилкин визави. – Кухня сие. Камбуз двухкомнатного броненосца. Подгоревшая яичница, неизменный белый хлеб, порезанный «по-столовски» треугольниками, остывший чай – как тебе с утра остывший чай? Смотри, какое уважение… Ну куда же вы, мсье?»
Впихнув в себя завтрак, Слава обулся, перекинул через плечо загодя собранную сумку с общими тетрадками и вышел…
… в открытый космос.
Все мы дети – кто «до старости щенок», кто «с пелёнок волчонок». У всех нас есть свои игры и любимые игрушки, потайные уголки («Ты опять в облаках витаешь?» – нет, нет! я просто в свой уголок забрался!), свои незаживающие обидки и свой фотоальбом, бережно хранящий августовские тени, ржаной закат вполнеба и запах увядающей травы на том пустыре.
Слава играл в космос. То есть из дома… от станции отчаливал одноместный челнок, бросал в эфир традиционное «Ну вот, город – и Я!» и брал курс на автобусную остановку, где космос, понятное дело, кончался. Дистанция в два неполных километра преодолевалась на форсаже за двадцать минут – или сколько там по галактическому хронометру. Обзорный экран, ограниченный козырьком фуражки и высоким воротом куртки, усердно транслировал реалистичную трёхмерную картинку Пространства – деревья-туманности, редкие корабли, пяти- и девятиэтажные станции, пустоту. Иногда по курсу пристраивался усиленно дымящий и пыхтящий старым движком клипер – и тогда не переносящий табачного дыма космос исчезал раньше обычного.
Рассвет запаздывал – перевели часы – и это было хорошо. Идёшь, и никто тебя не видит. Тебя нет.
Космос тихо иссяк, растворился в огнях остановки. Жёлтый «Икарус» проглотил тебя, равнодушно колыхнул кишкой-гармошкой – что ему космические корабли. И – сорок пять минут – тебя нет.
Отрубился в час, проснулся в три,
Полнолуние выжгло тебя изнутри,
На углу, у аптеки горят фонари,
И ты едешь…
Привалившись к холодному стеклу, скорчившись на жёстком сиденье – ты спишь. Вместо снов – немые цветные обрывки. Вздрогнешь иногда. Через год-другой «Икарусы» спишут в металлолом, но сейчас один из них несёт тебя сквозь фиолетовый воздух, а тебя – нет.
Тебя нет. В школе тебя научили читать и писать, пинками забили твою головку столетним ржавым хламом и гнилью, а ты, словно собака, ползущая просить прощения у избившего её хозяина, истово кинулся занимать первые и вторые места на олимпиадах. И кто ты теперь, после последнего звонка? Обворованный на десять лет жизни «эпсилон», научившийся ходить строем, нечаянно узнавший, как приятно танцевать с девочкой на выпускном. Тебя нет.
А сейчас ты едешь сквозь стылое весеннее утро, чтобы взамен следующих пяти бесценных лет утрамбоваться новым мусором, научиться пить водку, получить картонный листочек с бессмысленными буковками – и опять стать никем.
– Просыпайся. Приехали.
«А тебя тоже нет».
– Не злись. Вот был бы ты йогом…
«На фига?»
– Мог бы тогда поднатужиться, напрячь чакры и силой мысли переместиться сразу к главному входу – дождик за бортом.
«Да ну тебя».
Слава поправил сумку и выбрался из автобуса. Туманности снова были деревьями, корабли – людьми, величественный айсберг – скованными одной целью восемью корпусами университетского ампира.
А ведь и вправду весна… Что-то пробивается сквозь астматическое дыхание большого города, сквозь выхлопную гарь и всесезонный сигаретный смог… неуловимый вешний парфюм. Весна… утро мира.
Пушистый котёнок, отчаянно пища, кидается под ноги. Ты чей? Неужто бродяжка? Вот увидит тебя какая девочка – непременно с двумя косичками и в берете с помпошкой – погладит, даст какую-нибудь несъедобную ерунду, сунет в портфель – и в первый раз прогуляет уроки, и получит вечером нагоняй от мамы, а от папы не получит, папе всё равно. Потом котёнок будет вымыт, накормлен и назван.
Пройдёт время – и пушистик вырастет в худющую короткошёрстную стервозную кошку, прячущую когти только на время еды, гадящую где попало, обдирающую обои, регулярно и безрезультатно за это избиваемую. Ни за что не благодарная, она с год проживёт в квартире девочки, а потом будет рано утром тихо увезена папой в неизвестном направлении. И слёзы девочки будут так же бесполезны, как мамины объяснения и папины пожимания плечами.
Слава аккуратно перешагнул через котёнка и потянул на себя дверь главного корпуса.
Возле доски объявлений, как обычно, колготилась толпа. Вилкин подошёл ближе.
На центральном щите красовался пёстрый бумажный лоскут, изображающий накачанную балерину и извещающий любопытствующих, что ближайшие три дня будут проводиться соревнования по современной гимнастике. Место проведения – спортзал третьего корпуса. Начало во столько-то.
– Современная гимнастика… Чё за фигня? – недоумённо прогундосили слева.
– Брейк плюс акробатика… деревня, – высокомерно ответили справа.
– Под рэпак! Вокруг шеста! – глумливо добавили сзади.
Толпа захохотала.
Слава глянул на часы. Через пятнадцать минут начинается пара.
Вдруг – будто удар по глазам! – ватная чернота, почти пропадает слух, будто накрыли войлочным колпаком – хватаешься за стену – какая холодная! – раз… два… три… четыре… всё, проходит.
Слава, не отцепляясь от стены, осторожно помотал головой.
– Ортостатическая гипотензия. Резкое падение кровяного давление вследствие перемены положения тела. Ничего страшного из себя не представляет и довольно часто случается у…
Слава шёл по коридору в сторону третьего корпуса, и странное чувство владело всем его существом – будто университет абсолютно пуст. Есть только стены, Вилкин – и больше ничего и никого.
– Последствия гипотензии нередко…
«Я второй раз за день прошу тебя исчезнуть. Третьего раза не будет».
Отчего-то вспомнилась живописная пустошь возле тётиного дома, ныне изгаженная неработающими аттракционами. Вспомнилось, как гулял там с бабушкой, а через неделю нужно было идти в первый раз в первый класс. В паре сотен метров гудела клаксонами и харкала выхлопным смрадом обычная городская улица – а здесь, будто на деревенской окраине – безмолвие и покой, только звенят шмели, торопятся – скоро осень – наверное, тоже по-своему с летом прощаются. Казалось, приди сюда через сто лет – и тебя встретят те же шмели, те же травы и деревца, то же паустовское благоухание, та же пришвинская тоска. Остановись, мгновение…
Когда Вилкин достиг своей цели, соревнования, конечно, уже начались. Спортзал был забит под завязку. У левой и дальней стен, а также на подоконниках и кургузом балкончике гроздьями толклись зрители. В противоположном конце выступали гимнастки. Сейчас как раз крутила «колесо» высокая девушка с заплетёнными в длиннющую косу светлыми волосами и жутко накаченным до отчётливых «квадратиков» прессом.
– Люба… Люба… Люба… – шелестело по рядам. Видимо, начинающая звезда современной гимнастики в узких кругах была уже широко известна.
Слава встал в дверях, скрестил руки на груди. Гимнастку он вспомнил, видел её как-то в столовке с подружками. Значит, Люба. Надо будет завтра поздороваться и бросить что-нибудь вроде «Классно выступила!»
Синтетическое техно металось в пропахшем потом спортзале, отскакивая от блестящих стен, и жутким ревером било по ушам. Слава чуть прикрыл глаза. Тоже ведь музыка.
На первом курсе он познакомился с парнишкой, чем-то похожим на Цоя. Слово за слово, пришли к закономерному – а давай группу сделаем? – а давай! Слава ни на чём играть не умел, парнишка знал пару-тройку блатных аккордов и киношную песню «Пачка сигарет» – то есть группа была практически готова к выступлениям. Оставалось найти третьего… так, на всякий случай.
Судьба благосклонна к тем, кто скор и смел в своих решениях – зверь на ловцов выскочил сам. Высокий и упитанный, нескладный, в неизменных чёрных туфлях с коричневыми носами, которые так и хотелось обозвать «штиблетами», Макс был, что называется, слегка не от мира сего, за что постоянно терпел издёвки от одногруппников, ребят нормальных и серьёзных. Но сила солому ломит – уж на что благодушный был увалень, а не выдержал – перевёлся в Славину группу – и будто в тихую гавань попал. Отдышался, оттаял – а тут наши герои со своей утопией. И группа, окрещённая «Трансформатором», была создана!
Репетиции проходили так. Собирались в Славиной комнате, «Цой» показывал Вилкину очередную пару аккордов, после чего включал паяльник и начинал колдовать над самопальным микрофоном, упорно не желавшим работать. Макс расчехлял гармошку, гордо именуемую аккордеоном, и заводил психоделическую атональную сагу на четверть часа. Спустя некоторое количество таких реп группа уже была в состоянии худо-бедно сыграть чайфовскую «Ой-ё» и пресловутую «Пачку сигарет». Окрылённые достижениями, трансформаторы начали, подобно слепым кутятам, тыкаться в разные стороны в поисках «где бы поиграть». Справедливости ради нужно отметить, что, в общем-то, возможности для концерта были. Универ с его актовым залом, немногочисленные друзья с их жилплощадями, в конце концов, школа, которую окончил Слава.
Но почему-то репертуар «Трансформатора» нигде отклика не находил. Все, как сговорившись, требовали кто «Smoke On The Water», кто «Stairway To Heaven». Самые демократичные были согласны на «Крылья».
Трансы вышли из тупика просто блестяще. Они решили писать песни на собственные тексты. Не востребовано? Плевать! Кому надо – тот услышит!
Фортуна обожает авантюристов. Ребята энергично взялись за дело – Слава, откопав в себе поэтический талант, засел за тексты, «Цой», допаяв несчастный микрофон, продолжал дрессировать своего гитарного подопечного и, оскопив собственную шестиструнку, придумывал к каждой песне басовый подклад, Макс на тальянке сочинил несколько трогательных переливчатых соло – группа работала не покладая рук. Кайфовали безумно.
