Читать книгу: «Рам и Гау»

© Издательство «РуДа», 2019

© С. Б. Радзиевская, наследники, 2019

© В. М. Пингачёв, иллюстрации, 2019

© Н. В. Мельгунова, художественное оформление, 2019

Рука Природы

Читателю, который держит в руках эту книгу, предстоит переместиться во времени на сотни тысяч лет назад и вместе с её автором, Софьей Радзиевской, отправиться в путешествие по древнему миру. Ну и что, скажете вы, сегодня стоит включить нужный канал телевизора, и можно отправиться в парк юрского периода. А в книжных магазинах яркие обложки так и кричат – одно приключение необычнее другого…

Однако эта книга особенная, в некотором роде даже единственная в мире. Почему – объясню чуть позже. Мне же эта повесть о маленьком человеко-зверёныше дорога ещё и тем, что она возникала, глава за главой, на моих глазах. Я видел, как из ниоткуда, из фантазии моей бабушки, которая уже тогда, в середине 60-х годов прошлого века, была известным в стране писателем, появлялись один за другим эти странные существа из другого мира. Вот мальчик Рам, оставшийся без матери и усыновлённый рыжей собакой. Вот силач Урр, победивший самого грозного врага – саблезубого тигра. Вот предводитель орды Гау. Вот старый Мук, который – единственный из всех – умеет обтачивать камни, превращая их и в грозное оружие для защиты, и в подобие ножа для разделывания добычи – обезьяночеловек, которого можно назвать Мастером…

Я был первым читателем, вернее, слушателем всего, что в те годы писала бабушка, – она проверяла на мне, будут ли интересны детям её очередная повесть, роман или просто короткий рассказ. И всегда внимательно относилась к моим словам. А я, исполненный гордости, оттого что моё мнение так ценно, входил в роль настоящего эксперта – давал советы, спорил, настаивал на изменении каких-то событий. Самое удивительное – бабушка иногда шла навстречу. Например, в одной из повестей она вернула к жизни отважную собаку, которая, спасая людей, вступила в схватку с медведем. Я рос, был уже подростком, юношей, наконец, стал журналистом, писал свои книги, но в нашем ритуале с бабушкой ничего не изменилось: если была возможность, и мы оказывались рядом, она усаживала меня, доставала папку с завязочками, извлекала из неё странички, исписанные уверенным почерком с неповторимыми живописными завитушками и бесчисленными аккуратными вклейками. У неё, конечно, была хорошая пишущая машинка с дарственной надписью от Татарского Союза писателей (в то время мы жили в Казани), но писала она всегда от руки – до последних дней. И вот слушая её голос, которым она очень точно очерчивала эпизод за эпизодом, я, как и в детстве, испытывал наивное нетерпение: что же произойдёт дальше? Только теперь уже, как профессионал, мог по достоинству оценить её особенный дар – хрустальный слог, тонко проброшенную интригу, точно угаданную кульминацию – всё то, что составляет драматургию в любом виде искусства. И отмечал верность того внутреннего слуха, который определяет чувство меры. Ей было уже глубоко за восемьдесят, но проза её оставалась свежей и современной – разве что лёгкий намёк на сентиментальность выдавал в ней женщину, родившуюся в девятнадцатом веке, выросшую в дворянской среде, где почитали Карамзина и Жуковского.

А сегодня мы читаем нашему внуку-дошкольнику её повести и рассказы, и я думаю ещё об одном удивительном свойстве бабушкиной прозы: она и доступна, и интересна для всех возрастов. Ребёнку нравится – и это, конечно, хорошо, ведь моя бабушка всю жизнь считалась детским писателем. А искушённый взрослый читатель отметит пластичность и точность литературного языка. И глагольную образность. Это когда действие создаёт картину, а не желание автора расцветить описание всеми красками. Отчасти это традиция пушкинская: при сравнении его стихотворных строк со стихами других известных поэтов той же эпохи выясняется, что у него меньше всего эпитетов, которые, казалось бы, и должны создавать колорит и цветопись. Но у него эту роль выполняют глаголы. С их помощью он вырисовывает и героев, и все события. И они воспринимаются зримо.

То же легко отнести и к прозе, если она поэтически и ритмически легка, соразмерна дыханию – так и просится для чтения вслух в кругу семьи. Это присуще и книгам бабушки. Простота её строк естественна и понятна детям. Но в этой простоте нет упрощения, что делает её вневозрастной.

Описанные бабушкой истории всегда необычны, неожиданны. В то же время её книги объединяет одна особенность: их герои всегда оказываются в обстоятельствах, которые, кажется, преодолеть невозможно, но они их преодолевают. Не потому, что это супергерои – теперь наше жизненное пространство заполонили именно такие книги и фильмы. На этом фоне сейчас, возможно, даже больше, чем в те годы, когда бабушка писала свои книги и не было этой бездумной коммерческой лавины фэнтези, её истории нужны как глоток воды в пустыне.

Представьте себе, например, как во время войны фашистский десант уничтожает случившуюся на его пути деревню – детей, стариков – всех под корень, чтобы не осталось свидетелей. Но все же некоторым удалось спастись – кто-то спрятался в лесу, кого-то из малых детей засунули в печку, и она уцелела после пожара. Словом, образовалось маленькое сообщество, которое спастись могло только на острове посреди непроходимых болот. И никто не знал к этому острову тропинки. А дальше – да, приключения, опасная трясина, дикие звери, ни еды, ни питья, и надо было даже детям не потерять мужества и найти спасение в самой дикой природе, из которой мы все вышли, разгадать её секреты, научиться тысяче полезных вещей. Читая такую книгу, ты сам оказываешься в описанных обстоятельствах и проживаешь чужую судьбу как свою, испытывая то страх, то гордость и восторг от его преодоления.

Или эпопея, единственная в своем роде, – не сказка, а быль, – превращённая писателем в повесть, которую я отношу к шедеврам. 1797 год. Трое поморов и с ними десятилетний мальчик занесены бурей на дикий заполярный остров Шпицберген, где их тут же встречает коварный и очень голодный белый медведь. Опасность смотрит из-за любого выступа снежных торосов, а у охотников – одно ружьё и двенадцать зарядов… Даже день продержаться в таких условиях – подвиг. Но помощи ждать неоткуда, и они проводят во льдах целых шесть лет! Испытания Робинзона Крузо бледнеют по сравнению с тем, что пришлось пережить им. Но поморы нашли спасение в умении приложить свой житейский и охотничий опыт к обстоятельствам.

В таких книгах бабушка пыталась ответить на вопрос: что такое человек в этом огромном мире, и так ли уж ограничены его возможности?

Вообще, мне кажется, жизнь самой Софьи Радзиевской, начавшаяся в XIX веке и закончившаяся во времена перестройки, вместила в себя несколько самостоятельных и очень насыщенных событиями жизней. Да и сама она словно бы соединяла в себе несколько людей, каждый из которых был по-своему глубок.

Она была полиглотом, то есть свободно владела всеми европейскими языками и еще шестью – пользуясь словарём. Это позволяло ей в подлиннике читать редкие рукописи и добираться до ценнейших источников знаний.

Она была энтомологом (закончила в Петербурге Бестужевские высшие женские курсы), автором учебного пособия, которым на протяжении нескольких десятков лет пользовались студенты. Исследуя природу Средней Азии, она верхом изъездила многие горные районы. Спустя годы ей приходилось слышать сложенную горцами легенду о хрупкой русской женщине, не уступавшей в скачках отважным джигитам и с удивительным искусством стрелявшей из «короткого ружья». Легенду о самой себе. Увлечение энтомологией было так серьёзно, что в поисках большой и яркой, как птица, бабочки – голубого махаона – она отправилась в далекую Маньчжурию, где попала в руки жестоких хунхузов и спаслась только благодаря своей необыкновенной находчивости. Вот как она сама описала тот случай в автобиографической повести «Голубой махаон»:

«Хунхузы меня окружили, начальник перевёл им, что я сказала.

Они качали головами, тыкали пальцами в моих бабочек и жуков и что-то повторяли.

Начальник снова повернулся ко мне.

– Ты нам лекарство сделай.

Я украдкой посмотрела на баночку с цианистым калием, висевшую у пояса. Это морилка для насекомых, но смертельный яд и для людей.

«Что если… Нет, не могу!»

– Я сама лекарства готовить не умею, – продолжала я, всё больше входя в роль. – Я в Петербург везу, там продаю.

– Шибко жаль, – покачал головой начальник.

…Пошли. Начальник пешком, рядом со мной, разговариваем. А я то в одну сторону отбегу, то в другую, ловлю насекомых, в морилку складываю. Мне не мешают. И не обыскали меня. Это хорошо, пистолет при мне.

Рассказала я и про свою «сиротскую жизнь», и как на доктора трудно учиться, а идём уже час, второй начался.

– Что же, говорю, точно сама с собой рассуждаю, не пора ли домой?

А начальник улыбается:

– Нет, пойдём с нами.

– Ну, ладно, с вами веселее, ещё на ту сопку пройдём, может быть, ещё каких насекомых найду.

Начальник опять с тем хунхузом переглянулся. С чего бы это? И тут я почувствовала – надо кончать. Как? Теперь самой себе следует правду сказать. Вон там скала нависла над тропинкой, в ней углубление. Если в него заскочить – я точно в пещерке буду, только спереди ко мне подойти можно. Оттуда стрелять удобно: пять пуль им, а последняя – себе.

И горше всего в эту минуту была мысль – никто не знает, что я сейчас должна умереть. Если бы хоть кто-нибудь знал – было бы легче.

Иду, думаю так, а кругом такая мирная красота. Но все ближе эта расселина в скале… И это – конец.

Я засунула руку в карман и тронула предохранитель. Всё! Вот и скала… И тут я остановилась. Остановился и начальник. Посмотрел на меня с удивлением.

– Я дальше не пойду, – сказала я громко. – Меня капитан Симановский прогонит, куда я денусь? А ты мне дай проводника домой, чтобы не заблудиться.

За меня словно говорил кто-то другой, а я сама себя с удивлением слушала.

Что за глупость? Какой проводник? Стрелять надо. А сама всё говорю…

Теперь мне ясно, что тогда я бессознательно старалась отдалить самое страшное. Браунинг я потихоньку уже начала вытягивать из кармана… Но начальник не дал мне договорить. Он вдруг протянул руку, дотронулся до моего лба, улыбнулся совсем по-другому, хорошо улыбнулся, и сказал:

– Пойдёшь домой. Дам проводника.

Я так и остановилась на полуслове. А один из хунхузов уже сошёл с лошади, ему начальник что-то сказал, поманил меня рукой и пошёл по тропинке обратно.

У меня вдруг ослабели колени, я чуть не села на землю, но сдержалась».

Потом выяснилось: хунхузы приняли девушку за слабоумную, потому что не испугалась, не плакала и не молила о пощаде. А обидеть богом обиженного в тех краях считалось тяжким грехом.

Её интерес и любовь к природе были всегда конкретны – дома у неё в разное время жили ручной волк, барсёнок, большой говорящий попугай. Я уж не говорю о бесчисленных собаках и кошках, кем-то обиженных или искалеченных и бережно ею выхоженных.

Она прекрасно играла на фортепиано, профессионально рисовала, была рассказчиком, способным обворожить любого собеседника. Мне как журналисту приходилось выслушивать тысячи людей, но столь искромётно образной, правильной, логически точной устной речи я не встречал больше ни у кого.

Её живой голос и сейчас со мной, он записан на двух больших круглых магнитофонных катушках. Там всего два эпизода из её жизни, обсказанных так искусно, что всё происходившее цветным веером разворачивается перед глазами.

Я вижу юную Софью в пору гражданской войны, живущую в мире прекрасных книг, чуждую всякой политике. Но она возмущена безобразной сценой: красноармейцы венчали несчастного попа с лошадью. Она пишет об этом в газету. Большевики заносят её в чёрный список как опасного преступника, ей грозит арест. Спасаясь, Соня вместе со своим будущим мужем Афанасием – двухметрового роста и силищи неимоверной – бежит в отряд Булата Балаховича. И ещё одна сказка рушится: Балахович, бывший человеком одного с ней светского круга, представлялся бабушке блестящим офицером, благородным и справедливым, а оказался обыкновенным разбойником, промышлявшим в смутное время грабежом. Ей грозит роль наложницы, жениху – «случайная» смерть. И снова бегство и путешествие по заблудившейся в историческом тупике больной и голодной стране.

Второй эпизод – это прыжок в конец 30-х годов. Бабушка едет из Ташкента в Москву на приём к самому Сталину, чтобы спасти брошенного в тюрьму человека. Его, работника службы «Заготзерно», арестовали как злостного вредителя: обнаружив в хлебном амбаре мучного клеща, решили – нарочно развёл, чтобы людей травить. Чем в ту пору могло обернуться заступничество, известно: шансов последовать за «врагом народа» было куда больше, чем снять навет. К Сталину её, конечно, не допустили, а учинили допрос. Некий человек, как вспоминала бабушка, «с лицом Малюты Скуратова», полузакрыв тяжёлые воспалённые веки, тихо и зловеще спросил, может ли она доказать невиновность арестованного. Она, не задумываясь, отвечала: «Я каждый день на ваших глазах буду съедать полную миску мучных клещей. Они безвредны». Кажется, только тогда он её заметил и оглядел с головы до ног. Палачи тоже иногда могут позволить себе такую роскошь, как великодушие. Её отпустили. А вскоре вернулся домой и тот, чью жизнь она спасла.

Бабушка была удивительно сильным человеком, абсолютно равнодушным к лести, деньгам, славе. Её внутренний мир, будто храм редкостной красоты и гармонии, во всём своём многообразии ярких интересов, привычек и чёрточек, выстоял наперекор беспощадному времени, гнувшему и ломавшему людей, менявшему общественную моду и вкусы, обесценившему альтруизм и благородство. В ней всё это сохранялось до конца дней, до последнего вздоха, до последней строчки. На 97-м году жизни, попав в одну из московских больниц «для профилактики», она дописывала книгу, которую начинала ещё в годы войны – о диких съедобных растениях. Причём начинала своеобразно: ездила в казанских трамваях и делилась с людьми знахарскими секретами, чтобы они могли прокормиться и выжить в лихую годину.

Бабушкой написаны десятки книг, в которых мир людей и мир природы, как и в ней самой, неразделимы. В её внутреннем космосе одинаково значимы и очень серьёзная жаба, каждый вечер приходившая на террасу человеческого дома послушать музыку (рассказ «Том-музыкант»), и киргизская овчарка, измученная в поисках мальчика, с которым её насильно разлучили, опускающая в прохладный арык истерзанные лапы (повесть «Джумбо»), и старый Мук, наш обезьяноподобный предок, которому бы по нынешним временам и Нобелевской премии было мало, ведь он научился добывать огонь (повесть «Рам и Гау»).

Конечно, я читаю её книги немного иначе, чем вы. В голосах родившихся в бабушкином воображении героев я слышу её неповторимую интонацию. Кому-то могут показаться придуманной красивостью слова юного графа Гентингдонского, будущего Робин Гуда, объявившего, что ради спасения друзей он добровольно сдаётся рыскающим по лесу слугам шерифа (роман «Тысячелетняя ночь»). Но я-то знаю – это она. И когда маленький, дрожащий от каждого шороха полузверёныш Рам вдруг остаётся в лесу с больным стариком, вопреки своему страху потерять орду, я опять слышу – это она. И потревоженная в берлоге белая медведица, пощадившая мальчика, и взрослый охотник, ответивший ей тем же (повесть «Остров мужества») – это всё попытка достучаться до наших с вами сердец и – без дежурной морали – поселить в них благородство и искренность, которые, как она считала, и есть истинное богатство в жизни, а остальное – дым, суета сует.

Я обещал объяснить, почему книга «Рам и Гау» – единственная в своём роде. Бабушка первой попробовала понять и описать процесс зарождения человеческого в существах, которые ещё относились к миру зверей. Обезьянолюди – это всего лишь научный термин. И наука утверждает, что в очень давних и неясных границах времени (примерно миллион лет назад) спустившийся с деревьев питекантроп стал прямоходящим, иначе бы не смог выжить в дикой природе, ведь у него не было ни острых когтей, ни клыков, а с помощью рук можно было научиться защите. И эта необходимость – использовать руки – привела к стремительному развитию передних долей мозга. Став умнее других, он поднялся на самый верх пищевой цепочки. Но что это объясняет? В борьбе за выживание человек победил? Но почему человек, а не умная обезьяна? Как возникли жалость, сочувствие, потребность защищать слабых, способность дружить, благородство, готовность пожертвовать собой ради других? Наконец, любовь?

В книге «Рам и Гау» человеческие эмоции ещё непонятны тем, кто их начинает испытывать, но они пробиваются, как ручей сквозь скалы. И этот поток потом будет не остановить, несмотря на все пороки человечества и человеческой природы, о чём мы с бабушкой не раз говорили. Она была снисходительна к людским недостаткам, объясняя их «тяжёлым наследством», и очень ценила способность подняться выше собственных эгоистических интересов, то есть быть альтруистом. Она вовсе не считала этих людей белыми воронами, искала истоки такой поведенческой модели, когда человек ставит общие интересы выше собственных. Конечно, всё можно объяснить воспитанием, идеологией, но как учёный-биолог бабушка видела в этом нечто большее – руку самой Природы. И её обрадовало, когда знаменитый советский приматолог и антрополог Михаил Неструх в отзыве на книгу не только отметил достоверность в описании древнего мира и жизни орды, но и нашёл интересной интуитивную версию автора о зарождении человеческого начала. Всего лишь версию, потому что в те годы наука об этом молчала. А сегодня заговорила – и как! Не буду пересказывать длинные статьи, скажу главное: в осмыслении эволюции человека теперь всерьёз рассматривается не только конкурентная борьба, но и альтруизм. В первобытном мире могла выжить лишь та орда обезьянолюдей, где больше было тех, кто готов пожертвовать собой ради спасения детей, женщин и своих товарищей. Орда, которая была на это неспособна, погибала, превращаясь в тупиковую веточку эволюции.

Бабушка не могла этого знать, но именно это она и показала в деталях и красках в своей необычной повести.

Виктор РАДЗИЕВСКИЙ

Глава 1

Солнце близилось к закату, но определить это было трудно – низкие свинцовые тучи сплошь застилали небо. Всё чаще и чаще вспыхивали молнии, но грома ещё не было слышно: гроза надвигалась откуда-то издалека. Стояла мёртвая, зловещая тишина, и от этого становилось страшнее, чем если бы загремел гром. Так чувствовали все: птицы примолкли, не взлетали над травой насекомые, в глубине леса затаились, выжидая, звери.

На лесной поляне одиноко стоял огромный дуб. Когда-то молния опалила его верхушку и сожгла верхние ветки, но сила жизни одолела: новые, молодые побеги пробились сквозь толстую кору и зелёным кольцом окружили обугленные сучья.

Кусты орешника вдруг раздвинулись, и на поляну вышло странное существо. Короткие, немного согнутые ноги его поддерживали сильное длинное туловище, огромные челюсти выдавались вперёд, как у обезьяны, а маленькие глаза, глубоко спрятанные под нависшими бровями, блестели насторожённо и сердито.

Но эта была не обезьяна: сутулое существо крепко стояло на ногах, а длинные руки не опирались на землю по-обезьяньи. В одной руке оно держало камень с грубо заострённым краем, в другой – тяжёлую дубину.

Озираясь и останавливаясь на каждом шагу, человеческое существо сделало несколько осторожных шагов в сторону дуба. Оно глубоко втягивало воздух широкими ноздрями плоского носа, стараясь уловить запахи. Но, видимо, неподвижный воздух ничего не сказал ему. Существо сердито оскалилось, оглянулось и издало приглушённый крик, отдалённо напоминающий членораздельные звуки. Тотчас же кусты орешника зашевелились снова: такие же сутулые мохнатые фигуры молча скользнули в густой траве и сбились вокруг своего вожака в тесную кучу.

Их было около пяти десятков, мужчин и женщин, некоторые матери несли на руках малышей, дети повзрослее сами бежали рядом и, кажется, чем-то сильно напуганные, жались на бегу к матерям. Никто из них не имел и признаков одежды, мужчины и женщины были одинаково мохнаты. У одного из них в шапке коротких волос блестела седина.

По всему видно: люди спасались от какой-то опасности, но теперь, потеряв надежду избежать её, решились встретиться с врагом лицом к лицу.

Лес, простиравшийся на сотни километров, не имел ни скал, ни возвышенностей, на которых было бы удобно принять бой. Нельзя было спастись и на деревьях – враг, преследовавший их, умел выжидать, пока истощённые жертвы сами свалятся ему в пасть. Обезьянолюди – первые люди на Земле – понимали это. Они остановились и ждали. Здесь, на поляне под дубом, встретить врага лицом к лицу и дать ему отпор было легче, чем в зарослях.

Страшный саблезубый тигр преследовал бродячую орду. И не один уже раз, притаившись где-то рядом, выхватывал то женщину, то ребёнка, в вчера унёс молодого сильного мужчину. Орда должна была погибнуть целиком или вступить в бой. Она решилась.

Вождь орды, вышедший на поляну, продолжал распоряжаться. Ещё несколько гортанных звуков, и все дети и матери собрались у старого дуба. Мужчины с заострёнными камнями и дубинами образовали вокруг них кольцо. Самый коренастый и сильный из них опустил на землю огромный грубо обколотый камень. Казалось удивительным – как мог человек тащить на себе такую тяжесть! По сравнению с остальными это был настоящий великан: тёмные волосы, покрывающие его тело, были длиннее и гуще, чем у других, на груди и плечах они свисали длинными прядями, точно грива. Глаза прятались под мохнатыми бровями и блестели оттуда по-звериному. Урр звали этого силача. Удобно положив камень на землю, чтобы можно было сразу нагнуться и схватить его, мужчина глубоко вздохнул и пошевелил широкими мохнатыми плечами.

Предводитель был менее силён, но более ловок в движениях, и его камень был заострён лучше, чем у других.

– Гау! – тихо позвал силач и показал на темнеющее небо и на кусты. Предводитель кивнул головой и сердито зарычал. Обоим было понятно: если тигр дождётся темноты, отражать нападение станет труднее. Но тут же Гау пригнулся и застыл, сжимая в руках оружие.

В том месте, откуда люди только что вышли, кусты орешника дрогнули и раздвинулись. Огромный тигр не торопясь вышел на поляну и остановился. Какой-то ребёнок тихо вскрикнул и умолк.

Тигр много дней преследовал бегущую орду и привык смотреть на неё, как на свою законную добычу. Сейчас он ещё не успел проголодаться и не особенно торопился. Ему просто захотелось осмотреть свою будущую еду. Но что-то в поведении людей заставило его насторожиться. Их неподвижность и мёртвое молчание не понравились зверю. Тигр потянулся, хлестнул себя хвостом по полосатым бокам и вызывающе заревел. В ту же минуту яркий свет молнии разорвал тучи и упал на ревущую пасть, на острые белые клыки и красный дрожащий язык.

Люди не выдержали. Они тоже закричали, завыли, зарычали звериным рыком, в котором не было ничего человеческого. Они махали палицами, рвались навстречу зверю, в отчаянии жаждая последней битвы.

В первую минуту тигр смутился и попятился от такого рёва. Но в следующую неожиданный вызов тех, кого он уже считал своей добычей, разгорячил его кровь. Тигр с ответным рёвом припал к земле и, распрямившись, взлетел в воздух. В полёте сверкнуло его белое брюхо. Миг – и он подмял под себя сразу нескольких человек и тут же вскочил, держа в пасти ещё живое, бьющееся тело…

Но вот с земли поднялся залитый кровью Урр с камнем в руках. Огромный камень взлетел в воздух и опустился на золотистый тигриный затылок. Послышался ясно различимый даже в общем рёве хруст, и зверь упал, роняя захваченную добычу.

Люди орды закричала от радости громче, чем кричали до этого от ярости и боли. Их крик никто не услышал: в то же мгновение яркая молния осветила раскрытые рты, и раздался удар грома, от которого все в ужасе попадали на землю, закрывая головы руками.

Гроза подкралась и забушевала так внезапно, будто именно к этому времени и готовила все свои силы. На этот раз молния до корня расколола старый дуб. Когда люди подняли головы, на поляне было светло как днём. Вершина дуба лежала на земле, разбитая на куски; оставшийся ствол пылал ярким пламенем, как огромная свеча. При свете её виден был тигр, неподвижный, с раздробленной головой, и отползавшие в разные стороны люди. От ужаса они готовы были опрометью кинуться во мрак, окружавший поляну, но громкий крик Гау остановил их. Боязливо и неохотно собрались они вокруг него. Яркий свет пожара казался страшнее темноты. Однако привычка к послушанию была сильнее: вернулись все, подползли раненые. Три распростёртых тела остались лежать около убитого тигра. Вздрагивая, люди со страхом оглядывались на жарко разгоревшийся костёр. Гроза уже унеслась дальше, едва смочив землю дождём…

Между тем мрак за кустами орешника наполнился движением, там скользили подозрительные тени. Это была следовавшая за убитым тигром свита – гиены и волки. Они ссорились и огрызались. Иногда самые нетерпеливые высовывались из кустов, но тотчас отскакивали в темноту.

Низкий лоб Гау наморщился, волосатая рука приподняла дубину, готовясь к удару. Он скалил зубы и, вздрагивая, оборачивался к огню при каждом треске падавшей ветки. Орда примолкла, насторожённо ловя каждое движение своего предводителя. Гау ещё раз повелительно крикнул и решительно шагнул в сторону огня. Ближе, ближе… Удивительное чувство охватило его тело, ослабило страшное напряжение мышц.

Люди повиновались. Они приближались к огню, дрожа и отскакивая каждый раз, когда падала, рассыпая искры, горящая ветка. Но вот на землю с треском рухнула верхняя половина пылающего ствола! Раздались крики и вопли разбегавшихся людей. Даже Гау не выдержал и отскочил, выронив дубину, а один из молодых, перебежав освещённую поляну, кинулся в кусты. Страшный предсмертный крик тотчас же разъяснил его судьбу, и люди снова бросились к костру так близко, как только можно было стоять, не обжигаясь: в эту минуту огонь показался не так страшен, как звери, скрывавшиеся в темноте.

Костёр горел ровнее, тепло делало своё дело. Прошло немного времени, и, осмелев, люди накинулись на тушу тигра. Они торопливо резали острыми камнями и рвали тёплое мясо. Враг превратился в добычу. Тела убитых оттащили в сторону: людей своей орды не ели, но и похорон не ведали. Насытившись, тут же садились на согретую землю, опускали голову на руки и засыпали, наслаждаясь теплом и безопасностью.

Силач Урр долго зализывал рваную рану на руке и наконец тоже задремал, опёршись на свой камень, с которым никогда не расставался, и много раз уже люди побеждали разъярённого зверя только благодаря этому страшному оружию. По силе Урр мог бы стать предводителем орды – не было человека, который хоть минуту устоял бы перед ним даже в шуточной борьбе. А когда он был в гневе, с ним никто и не пробовал спорить: все помнили, как однажды в битве он вырвал у противника руку – так легко, как иной вырывает пучок волос. Первым Урр ни с кем не заводил ссоры, а предводителя Гау любил нежно и во всём слушался. Для орды был счастьем его мирный нрав.

За спиной Урра примостилась сгорбленная маленькая фигура. В тонких длинных руках человек держал грубо сплетённую из травы сетку. Он тихо опустил её на землю, потёр утомлённые руки, но тут же, испуганно оглянувшись, снова прижал сетку к груди. Глухо звякнули, ударяясь друг о друга, грубо оббитые рубила и камни, ещё только приготовленные для них.

Мук был самый старый человек орды. На голове и тощих плечах его давно серебрилась седина. Хитрость заменяла ему недостающую силу: от всякой опасности он успевал спрятаться за спину силача Урра. Ночью, во сне, он прижимался к той же надёжной спине, никогда не расставаясь со своей драгоценной сеткой. Добродушный Урр всегда был готов защитить маленького старика.

Засыпавшие люди вдруг всполошились: послышалось их недовольное угрожающее ворчанье, а наморщенные гневом лбы и оскаленные челюсти обратились в одну сторону. Мук был виновником переполоха. Он утомился не меньше других и всё же не мог заснуть. Яркий свет огня так заманчиво отражался на гранях камней, которые он разложил на земле, что старик не удержался. Забыв об усталости, он принялся за своё любимое занятие: зажал камень между ступнями и ударил по нему другим, поправляя режущий край.

Конечно, заострённые камни были очень нужны людям орды. Но сейчас они хотели спать. Чья-то волосатая лапа протянулась и больно стукнула нарушителя тишины. Мук взвизгнул, роняя камень, одним прыжком подскочил к Урру и прижался к нему, ища защиты. Урр и сам недовольно зарычал на него, однако лёгким взмахом отстранил подскочившего Дамма, самого злобного в орде. Толчок как будто бы лёгкий, но Дамм отлетел в сторону, точно его сдуло ветром. Недовольно скаля зубы и потихоньку огрызаясь, он убрался на своё место: с Урром ссориться не приходилось.

Мук, вздрагивая и что-то бормоча, бережно подобрал бесценные камни, сунул их в сетку и затих, возвратившись к Урру. Тот опять зарычал на него, но Мук не боялся великана.

Через минуту на поляне всё снова успокоилось.

Проснулись люди перед самым рассветом. Было холодно. Костёр уже не бушевал, догорали последние толстые сучья, языки огня были почти незаметны в свете наступающего дня.

Гау вскочил первым и растерянно оглянулся. Где же весёлый пляшущий огонь? Где дерево, ветки которого он разжёвывал с хрустом, точно медведь, грызущий кость оленя?

Долго стоял он возле умирающего костра в необычном раздумье, но жалобная воркотня людей заставила его очнуться. В эту ночь, согретые непривычным теплом, люди спали так крепко, что не заметили, как ночные воры – волки и гиены – утащили тела убитых тигром людей и даже высосанные кости самого тигра. Орда хотела есть, пора было отправляться на промысел.

Покидая место стоянки, люди обычно больше к нему не возвращались. Имущества нет, так что нет нужды жить где-то постоянно. Матери схватили на руки детей, мужчины вскинули на плечи дубинки: голод гнал их вперёд на поиски еды.

Только Гау медлил. Шёпот затихающего огня притягивал его, словно звал остаться…

Но люди ворчали всё громче. Урр пересёк поляну и, углубившись в кусты орешника, в недоумении оглянулся.

– Гау, – позвал он.

И Гау медленно повернулся, решительно раздвинул кусты. Смутная мысль мелькнула и на этот раз осталась недодуманной. Тихий голос огня замер в отдалении…

Глава 2

Люди орды только с виду были неуклюжи. На самом деле они двигались ловко и бесшумно, ни один звук не ускользал от их внимания, широко расставленные ноздри ловили запахи леса, сильные руки держали наготове страшные дубины и заострённые камни.

Женщины и дети отстали от охотников – они не мешали выслеживать крупную дичь, но готовы были присоединиться к дележу добычи. Они не теряли времени в ожидании: черви, ящерицы, съедобные корни – всё шло в дело, наполняло голодные желудки. Малыши, только научившиеся бегать, уже усердно искали и тащили в рот всё живое, что удавалось схватить.

Яркая бабочка села на цветок, медленно открывая и закрывая крылышки, и тут же её схватила маленькая рука. Мальчик уже потащил бабочку в рот, но мать остановила, оборвала яркие крылышки. Сын сердито пискнул, запихал в рот и крылышки, подавился, выплюнул. Другой ребёнок пронзительно завизжал и тут же кувырнулся в траву от крепкого шлепка рассерженной матери: на охоте кричать не полагалось. Тихо всхлипывая, он протянул руку: на пальце крутилась пчела, глубоко вонзившая в него жало. Мать ловко вытащила жало, а обезвреженную пчелу сунула в рот малышу. Тот не отказался, успокоился и тут же повеселел, но пчёл стал обходить стороной. Дети, подражая осторожной походке взрослых, озирались, ожидая каждую минуту материнской помощи и защиты. А матери, держа грудного детёныша левой рукой и тяжёлую палицу правой, искали пищу, готовые отразить опасность, откуда бы она ни появилась.

Деревья расступились, и довольно глубокий ручей пересёк дорогу. Старшая из женщин остановилась: тихий радостный возглас – и все устремились к воде. Это была хорошая находка: в мелкой прозрачной воде из песчаного дна тесными рядами выдавались спинки ракушек-беззубок – вкусная еда. Их вытаскивали горстями, камнями разбивали створки, ели сами и, разжёвывая, засовывали в рот малышам. Вода была очень холодна, но люди орды не обращали на это внимания: холодное мясо насыщает не хуже, чем тёплое.

Только мальчик Рам, лет восьми, угрюмо держался в стороне, издали с завистью поглядывал на лакомую добычу. Чужие матери присели в ряд вдоль всей ракушковой отмели, каждая ела и кормила своего малыша, не заботясь о других.

Раму на отмели не осталось места. Он тихо проскулил и кончил чуть заметным ворчаньем. За более громкий протест ему дали бы хорошего тумака, но не место на отмели. Рам обошёл женщин, спустился в ручей и сделал несколько шагов. И тут он тихо вскрикнул от радости: за изгибом ручья оказалась новая отмель, ещё лучше первой, песок так и набит спинками ракушек! Воровато оглянувшись, Рам присел и торопливо выкинул на берег кучу ракушек, крупных, как блюдечки, сложенные попарно. Он дробил их камнем и глотал розовое мясо почти не разжёвывая, торопясь, пока какая-нибудь из женщин не догадалась заглянуть за изгиб ручья. Наконец он почувствовал, что набит едой по самое горло. Теперь это случалось с ним не часто: его мать утащил саблезубый тигр в самом начале охоты за людьми. Мужчины отважно защищали орду в случае опасности, но им не было дела до того, голоден ли какой-то ребёнок. Рама оттесняли от лучшей еды матери, кормившие собственных детей.

Но на этот раз ему повезло: есть больше не хотелось. Рам некоторое время забавлялся: разбивал и разбрасывал всё новые раковины, а под конец развалился и незаметно заснул на мягкой траве, пузатый и лохматый, точно маленький смешной медвежонок. Он спал так крепко, что даже не услышал, как женщины собрались уходить. Они уже подняли на руки детей, но вдруг тихий звук, точно шипенье змеи, заставил их остановиться. Женщины сжали в руках дубинки…

Однако тревога оказалась напрасной: из-за кустов вынырнул молодой Ик, славившийся быстрым бегом. Несколько коротких звуков, взмах руки – и женщины поняли: охотники нашли стадо оленей, их надо загнать на обрыв, тогда в испуге они разобьются, падая вниз на речные камни. Свежее горячее мясо, истекающее кровью, ещё лучше ракушек! И женщины радостно поспешили за Иком. Рама никто не позвал, никто о нём не вспомнил.

Ик вёл женщин уверенно, точно шёл по протоптанной тропинке с отметками. Они бежали долго и бесшумно, не выказывая никаких признаков усталости. Наконец Ик остановился. За кустами, не видимые неопытному глазу, ждали охотники орды. Их было недостаточно, чтобы как следует окружить стадо оленей, поэтому они и вызвали женщин.

Вскоре дикие крики огласили лес. Вся орда подхватила этот ужасный вой. Олени заметались в испуге! Крики неслись с трёх сторон, оставался только путь к реке, и обезумевшее от ужаса стадо понеслось туда. Передние пытались задержаться на крутом обрыве, но задние, не видя края, напирали. В несколько минут всё было кончено: олени ринулись с утёса, разбиваясь внизу о прибрежные камни.

Раздались вопли торжества, и люди, как обезьяны, начали спускаться по крутому склону вниз, стараясь скорее добраться до лежащей на камнях добычи. Мужчины были голоднее и злее женщин, с самого утра они, не зная передышки, охотились на крупного зверя. Теперь они кричали от радости: мяса было много, гораздо больше, чем им требовалось. Но это не беда, лишь бы не слишком мало.

Пиршество было в разгаре, когда к нему присоединились и матери, тащившие детей. Они не нуждались в проводниках, звериное чутьё уверенно провело их по лесу.

Овладев богатой добычей, орда оставалась около неё, пока хватало пищи, потом отправлялась на новые поиски.

Опьянённые дымящимся мясом, люди пировали. Гау тоже резал, жевал и глотал огромные куски. Однако наморщенный лоб показывал: его занимает ещё что-то, кроме еды. Солнце перевалило за полдень, и уже явственно ощущался вечерний холод. Можно было расположиться на ночлег тут же, на ближних деревьях или на выступе скалы, удобном для защиты от зверей, но Гау вдруг так ясно представил яркие языки пламени на поляне… Он не понимал, что костёр мог за целый день угаснуть без пищи, он представлял себе его горящим и всем телом стремился к весёлому теплу.

И вот с резким криком Гау вскочил на ноги и взмахнул рукой. Это был привычный сигнал к походу, и ему всегда повиновались беспрекословно. Но поход – это поиски пищи, а чего же искать сейчас, когда все рты жуют и руки по локоть засунуты в мясо? Наморщенные лбы, оскаленные челюсти, сдержанное глухое рычанье ясно показывали: орда готова взбунтоваться. Но Гау крикнул ещё повелительнее, взмахнул дубиной. За ним поднялась страшная фигура Урра, волосы на его голове и плечах взъерошились, точно грива. Урр молча, без рыка, оскалил зубы, сверкнули клыки. Медленно перекатывая тяжёлый камень в страшных ручищах, он поводил маленькими горящими глазами, точно спрашивал: «С кого начинать?». Люди поднялись взбешённые, не сводя глаз с кусков мяса, покрывающих берег. И тут случилось непонятное: Гау криками и жестами приказал им взять мясо с собой. Нести куда-то мясо, когда его можно съесть тут?

Люди недоумевали. Но воля к сопротивлению была сломлена. В пологом месте берега они выбрались наверх и, нагруженные, потрусили по лесу вслед за непонятным вожаком.

Гау тоже перекинул через плечо четверть жирного оленя, придерживая его рукой, вооружённой камнем. Палицу он нёс в правой руке.

Глава 3

Рам проснулся не скоро. Испуганный тишиной, он вскочил, кинулся за излучину ручья и завыл от страха. Но, увидев, что его покинули, тотчас умолк. Он твёрдо усвоил закон – не подавать голоса, чтобы не приманить врага.

Первым движением Рама было бежать, догонять орду, но обоняние подсказывало, что женщины ушли давно, бежать одному по лесу, полному опасностей, жутко. Холод заставил его вспомнить поляну и ярко горящий, приятно согревающий огонь. Поэтому вторым движением мальчика было бежать к костру. Наморщив лоб и оскалив зубы, Рам поднял с земли крепкую палку, напился из ручья, припадая ртом к прозрачной влаге, встал, не вытирая воды, струившейся с подбородка, и окаменел… Перед ним на кольцах хвоста, как на подставке, качалась большая змея! Её маленькие злые глаза смотрели не мигая.

От змеиного взгляда каменеют птицы и маленькие зверьки. Но Рам был человек. Он очень испугался, но помнил, что бежать нельзя, змея догонит. Значит надо бороться. Тихо-тихо он поднял палку и резким ударом хлестнул змею сбоку. Так однажды сделала его мать. Змея, извиваясь, упала на тропинку. Она шипела и крутилась на одном месте. И тут Рам первый раз в жизни испытал восторг битвы: он прыгал и хлестал змею ещё и ещё, много раз, пока она не перестала шевелиться. А потом нашёл большой камень, с трудом поднял его и размозжил змее голову.

Маленький боец не удержался и громко вскрикнул от радости, но тут же опомнился и опасливо оглянулся: кто знает, что там притаилось в чаще? Однако трофей нельзя оставлять, ведь это еда, да ещё какая вкусная! Схватив змею у самой головы, Рам, почти не скрываясь, побежал… Куда? К костру! Там он чувствовал себя почти в безопасности, бедный покинутый человеко-зверёныш.

Ходить одному по лесу ему ещё не приходилось. Опасна была встреча не только с дикими зверями, но и с чужой ордой: всякий чужак для неё – дичь, пища. Рам видал тому немало примеров… Дорога показалась ему очень длинной, он бежал, не останавливаясь, озирался, оборачивался, но змею держал крепко.

Наконец за поворотом открылась та самая поляна. Рам чуть не вскрикнул, увидав маленькие и далеко не такие яркие, как ночью, языки огня. Он сел, положил рядом змею и смотрел на костёр, пока не заболели глаза. Его жизнь наполняли три занятия: поиски еды, еда и сон. Главным образом – первое. А теперь, просто удивительно, еды оказалось столько, что искать её не нужно и… даже есть не хочется. Спать тоже не хотелось. Маленький дикарь испытывал от этого беспокойство: как будто что-то надо сделать, а что – он не знает.

Раму было скучно. Ему вспомнились дети орды: они не всегда обижали его, когда были сыты – играли… Мальчик сердито поддал ногой валявшуюся около костра ветку. Она подскочила и, перелетев через огонь, упала на другую сторону. Проворно обежав костёр, Рам опять подкинул её ногой. На этот раз ветка попала прямо в огонь, вспыхнула и загорелась. Сухие листья затрещали, огненные искорки поднялись вверх. Языки огня стали ярче. Раму понравилось. Он начал кидать в костёр другие ветки. Расхрабрившись, отбегал к краю поляны, заходил даже за кусты орешника в поисках валежника. Всё, что попадалось, тащил в костёр. Тяжёлые прутья и ветки бросал на полдороге, хватал те, что полегче. Так на поляне накопилась порядочная куча хвороста, но и в костёр Рам накидал столько, что он разгорелся ярким пламенем. Каждую ветку Рам бросал в костёр с размаху, а когда взвивались искры, скалил зубы. Смеяться по-человечески он не умел.

…Когда орда появилась на поляне, измученный Рам упрямо тянул из зарослей тяжёлую корягу, охая, сердито ворча, напрягаясь изо всех сил. Коряга не поддавалась: он тянул её, держа за верхушку, а растопыренные сучья цеплялись за орешник…

Рам сам не понимал – откуда берётся у него такое страшное упорство: он плакал, рычал и тянул, обдирая себе руки. Наконец он вырвал свой трофей из гущи орешника и, подтащив к костру, последним усилием сунул в огонь. Он умаялся и опять хотел есть.

Глава 4

Люди орды нерешительно, но радостно окружили костёр. Он опять пылал ярко, ярче, чем утром, когда они уходили. Почему – об этом никто не задумался. Никто не обратил внимания на усталого и голодного Рама. Его не было с ними во время перехода – этого тоже не заметили. Только Ик, маленький и проворный Ик, с интересом следил, как Рам тащил свою тяжёлую корягу, как сунул её в огонь. Дерево вспыхнуло и затрещало. Ик отскочил и громко завопил от радости и испуга.

Люди подхватили его крик, они прыгали и скакали вокруг огня, но совсем близко не подходили. На рычанье зверей в темнеющем лесу отвечали задорными криками, кривлялись и размахивали руками. Звери к костру не подойдут – побоятся. Это они уже поняли, однако подбросить в огонь ещё топлива никто не догадался.

Мяса было вдоволь. Его крошили острыми рубилами и просто рвали сильными, как у зверей, зубами. То, что не доели, валялось под ногами. Рам тоже сумел ухватить жирный кусок оленины, он жевал, настороженно озираясь: надёжнее было бы отойти в кусты, но там, под ветвями, уже густела темнота. Впрочем, бояться людей не стоило: все были сыты, отнимать у него мясо, когда его так много, никому не придёт в голову.

Маа, самая молодая и смелая из женщин, веселилась больше всех: кричала и прыгала при каждом взлёте искр. Перекувыркнувшись от восторга, она с размаху налетела на Гау, стоявшего у огня. Гау обернулся и взглянул на неё, на его грубом лице мелькнуло подобие человеческой улыбки. Он поднял руку и положил на плечо Маа. Но тут в толпе раздалось злобное ворчанье, и Кха, храбрый охотник, прыгнул к огню, грубо оттолкнул Гау и стал между ним и Маа. Он рычал и скалил зубы. Нападение было так неожиданно, что Гау зашатался и упал бы в костёр, если бы большой Урр одним скачком не оказался около него. Рывком он отбросил падавшего вожака от костра, развернулся и, схватив Кха поперёк туловища, поднял над головой. Если бы тот попробовал сопротивляться, разъярённый Урр ударом о землю прикончил бы его на месте. Но Кха отлично понимал это. Ярость его угасла так же внезапно, как и появилась. Он покорно повис в руках Урра и тихо, жалобно, застонал. Гнев великана смягчился. Ещё несколько секунд он подержал побеждённого в воздухе и, угрожающе рыча, отшвырнул его в сторону. Этого было достаточно. С жалобным воем Кха прополз несколько шагов и растянулся на земле. Кровоподтёки выступили на его боках – следы железных пальцев Урра.

Люди закричали, заволновались, но стоны Кха стихли, и на него перестали обращать внимание. Темнело. Все сомлели от сытости. Разнеженные теплом, люди засыпали сидя, с куском мяса во рту. Сам Гау ещё немного походил, ощетинившись и оскалив зубы, порычал, но заметил кость, полную жирного мозга…

Грозный вождь и сегодня забыл выставить сторожей: обхватив руками колени, он опустил на них отяжелевшую голову и заснул вместе со всеми. Костёр пылал, тучи искр взлетали в языках пламени и падали вниз. К счастью для орды, стояла тишь, иначе не миновать бы пожара.

Гиены и волки давно привыкли следовать по пятам диких людей. Им всё годилось: обгрызанные кости, обрывки шкур, перепадало и мясо при обильной охоте. Трусливо и завистливо они выглядывали из кустов, но непонятная сила огня удерживала их на расстоянии. Наконец, когда пламя начало меркнуть, наступил их час. Крадучись, они окружили поляну и поползли вместе с ночными тенями, которых не отгонял уже тускнеющий свет. Грызню отложили: здесь надо соблюдать тишину. Звери молча скалились и щетинили загривки, перехватывая друг у друга куски и кости, разбросанные по всей поляне. А люди, всегда такие чуткие, продолжали спать, будто заколдованные чудесным теплом.

Костей и мяса оленей могло хватить на всех волков и гиен. Но вдруг, уже на рассвете, громкий детский крик всполошил орду. Все вскочили, хватаясь за камни и палицы, натыкаясь друг на друга во мгле начинающего утра. Огромная гиена вырвала ребёнка из рук спящей матери и скрылась в кустах. Мать кричала и металась по поляне, остальные женщины, ещё не понимая в чём дело, вопили вместе с ней. Мужчины с дубинами и камнями наготове построились в боевой круг и оглядывались, ожидая нападения. Но из густых кустов, обступивших поляну, слышался только хохот гиен и рычанье грызущихся волков.

Потеря одного ребёнка мало огорчила мужчин. Но от вечерней трапезы не осталось и следа. И тут воспоминание о пиршестве на отмели овладело всеми: там наверняка ещё лежат груды мяса со вчерашней охоты – не всё же докончили звери!

Заря уже встала над лесом, ночные хищники убрались в свои берлоги. От угасающего костра почти не чувствовалось тепла. Скорее туда, где их ждёт мясо! И люди, толкая друг друга, устремились по знакомой тропе. Рам не отставал. Только Гау, уходя, оглянулся: слабые языки угасавшего костра точно звали его остаться…