Читать книгу: «Узоры на ковре в детской»

О влюбленные! Ничего не ждите…

стремитесь освободиться от тяжести этого тела, ибо когда жизнь обрывается и тело прекращает своё существование, душа избавляется от этого груза и улетает на небеса....

Омойте чистыми водами своё сердце и свою душу, пусть уйдет все бренное и вы перестанете взирать с тоской на пыльную грешную землю, да обернуться ваши очи в сторону неба. Разве не любовь является сутью всего что сотворенно в этом мире. Остальное всё бренно, оно уходит, умирает, но только не любовь. Лишь любовь способна пребывать в мире вечно…

Утренний холод пробрался под одежду, но никто не шелохнулся. Мужчины стояли плотным строем – от подъезда до самого угла дома, заполнив собою всё пространство. Длинные темные чапаны делали их похожими на единую черную тучу, что опустилась на землю и застыла в безмолвном ожидании. Руки сложены на животе, головы склонены – ни звука, ни движения. Только пар изо рта поднимался в морозном воздухе, выдавая в них живых.

Он стоял в первом ряду, но будто вне его. Высокий, сильный, заросший седой щетиной, что топорщилась на щеках и подбородке, делая его похожим на старого лесного зверя. Тяжелые плечи давили к земле, но он держал спину прямой – не от силы, от отчаяния. Голова поднята, но взгляд устремлен сквозь строй, туда, где сейчас выносили Ее. Казалось, этот человек – гора, стиснутая со всех сторон черным туманом, гора, которой не место среди этих ровных, безликих рядов. Но он подчинился. Стоял, как велят, как должно.

Дверь дома отворилась. Носилки – сандугач – показались в проеме, и тело, закутанное в белое, поплыло над головами провожающих. Вперед ногами. В последний путь из дома, где она провела с ним большую часть своей жизни, где родила и вырастила своих детей.

Имам шагнул вперед, его голос прозвучал сухо и властно, разрезая тишину. Мужчина, с усилием разомкнул ладони, лежавшие до этого мертвым грузом вдоль тела, и поднял их к ушам.

И он повторил, но голос дрогнул, сорвался где-то внутри, в груди. Ладони сложились на животе, пальцы сцепились так крепко, что побелели костяшки.– Аллаху акбар, – выдохнул имам. – Аллаху акбар, – прокатилось по рядам глухим, многоголосым эхом.

«О Аллах, Ты далек от всех недостатков…» – слова молитвы текли мимо, омывая его, но не касаясь души. Душа была там, в белом свертке, который сейчас уносили навсегда.– Субхаанакя аллаахумма ва бихамдикь… Гул голосов подхватил слова древней молитвы, и она полилась над застывшей толпой, над белыми носилками, над горькой промерзшей землей. Мужчина не слышал себя. Он слышал только гул в ушах и видел край белой ткани, мелькнувший за плечами впереди стоящих.

Он повернулся налево, и тут сквозь пелену увидел краем глаза – носилки уже подняли, процессия тронулась, ноги его подкасились и он покачнулся, едва устояв.Четвертый такбир грянул, как приговор. А затем единым движением, как по команде, десятки голов качнулись вправо. – Ас-саля́му ‘аля́йкум ва рахма́ту-Лла́х… Мир вам. Он повернул голову направо, но никого не увидел. Перед глазами стояла белая стена. Головы качнулись влево. – Ас-саля́му ‘аля́йкум ва рахма́ту-Лла́х… И милость Аллаха.

Он стоял, крепко сжимая кулаки, не двигаясь, пока строй не начал редеть. Кто-то тронул его за плечо, шепнул что-то. Он не расслышал. Гора стояла посреди черного тумана, и только белая щетина на щеках дрожала мелкой дрожью.

Глава 1. Утро

Солнце еще только золотило верхушки деревьев, когда в комнату вошла Марина. Каштановые волосы, зеленые глаза и открытое, словно светящееся изнутри лицо – она была похожа на добрую фею из детской книжки, которую читают на ночь.

– Подъем! – голос ее звучал мягко, но бодро. – В детский садик пойдём!

Она подошла к широкой кровати, стоявшей у стены, где под одним одеялом спали четверо девочек. Ласково коснулась плеча каждой, погладила по головам, а затем раздвинула занавески. Комнату залил золотистый свет.

– Ма-ам, – донеслось из-под одеяла сонное, капризное. – Можно еще поспать? Ну мамочка… Может, никуда не пойдем сегодня?

– Просыпайтесь, мои хорошие. Жду вас на кухне, – улыбнулась Марина и вышла, оставив дверь приоткрытой.

В комнате повисла та особенная утренняя тишина, когда сон еще борется с явью.

Старшая, Оксана, открыла глаза первой. Тринадцать лет, а в ней уже чувствовалась та особая стать, которая бывает у девушек, рано познавших ответственность. Высокая, статная, с копной русых волос и ясным взглядом голубых глаз. Казалось, она старше своих лет – не по возрасту, а по той мудрой серьезности, которая появляется, когда на тебе младшие сестры и негласный отцовский суд. Она молча поднялась и, стараясь никого не разбудить, выскользнула в коридор – в ванную, к воде, которая смывает остатки сна.

Кровать постепенно оживала.

Саша, та, что спала у самой стены, знала узор на ковре лучше, чем таблицу умножения. Пока остальные потягивались, она уже изучала его в сотый раз, чувствуя кожей тепло сестринских тел рядом. Черные, как смоль, вихры волос торчали в разные стороны, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. «Цыганочка наша», – шутили сестры, но Саша знала: она своя. Чувствовала это каждой клеточкой, той особой интуицией, которой были награждены ее впечатлительная натура. Вставать не хотелось, но мысль о том, что будет, если они опоздают, заставила ее сесть и решительно толкнуть в бок спящую рядом Наташу.

Наталья вздрогнула, но вместо недовольства на лице расцвела улыбка. Голубые глаза, обрамленные длинными ресницами, распахнулись, встречая новый день. Тонкие губы, однако, выдавали характер: мечтательная и легкая, как воздушный шарик, она все же обладала внутренним стержнем. С ней было легко и весело, а мечты у нее были всегда красивыми, словно нарисованными акварелью.

– Наташа! Портфель собрала? – донеслось с кухни.

– Сейчас! – отозвалась девочка, с ужасом представив гору учебников в общем столе.

Марина снова заглянула в комнату, чтобы проконтролировать процесс. Взгляд ее упал на младшую. Ксюша, с золотыми кудряшками и зелеными глазами, лежала под одеялом тихо, как ангел. Но сестры знали: будить ее – целое приключение. Девочка не просыпалась сразу. Ей нужно было время, чтобы вынырнуть из своих ярких снов, и иногда первой реакцией был испуганный порыв куда-то бежать.

Марина присела на край кровати, нежно погладила дочку по голове, поцеловала в теплую макушку.

– Вставай, мой цыпленок… Пойдем блинчики кушать, слышишь?

Из кухни и правда тянуло таким ароматом, от которого даже у самого заядлого сони просыпался аппетит. Девочки, стараясь ступать на цыпочках, чтобы не разбудить отца, потянулись умываться. Дверь в большую комнату была плотно закрыта – там спал он, хозяин, судья и победитель.

Марина хлопотала у плиты. Утро она любила больше всего – это было ее время, время, когда она могла наполнить дом теплом до того, как начнутся заботы и… требования. Сегодня ее немного подташнивало – майское солнце уже с утра пекло немилосердно, и токсикоз давал о себе знать. Она положила руку на еще плоский живот. Мальчик? Может, хоть теперь все наладится? Муж будет доволен, и станет чуточку легче дышать…

– Оксана! Поела? Иди причесываться.

В прихожей у большого зеркала Марина взяла в руки расческу и ленты. Через пять минут на тугой косе старшей дочери уже красовались два белоснежных пышных банта. Голубая форма, белый фартук, накрахмаленный воротничок – Оксана была похожа на картинку из журнала «Для тех, кто учится». Марина довольно оглядела свое творение.

– Саша, твоя очередь.

С волосами Саши было мучение. После болезни в детстве у нее появилась странность: она начинала вертеть головой во сне, путая волосы в немыслимые колтуны. Врачи только разводили руками. Родители решили: дочь просто особенная. Стиснув зубы, Саша терпела, пока мама распутывала колтуны и заплетала косички, чтобы увенчать их таким же пышным бантом.

– Мам, а Дружку блинчиков можно? – спросила Саша, когда пытка закончилась.

– Возьми парочку и налей воды.

Саша выбежала во двор, и её топот затих в глубине улицы

Там, за гаражами, возле своей будки, лениво постукивая хвостом по асфальту, лежал большой черный пес. Это был Дружок.

Собаки в этой семье не переводились – заводили их не для радости, а так, чтобы было. Сначала был Шарик: небольшой, лохматый, доверчивый. Он умер внезапно, и кто его разберет отчего – то ли болезнь, то ли соседи постарались, ослепленные завистью или ненавистью к этой как казалось идеальной семье. Смерть Шарика переживали больше девочки. Отец же только помрачнел на пару дней и велел замолчать за ужином, когда разговор зашел о собаке.

А потом он принес сразу двоих. Маленьких, слепых комочков, взятых у каких-то своих знакомых. Как вышло, что он согласился на двух – никто не спрашивал. В доме давно знали: если отец принес, значит, так надо. Собак он любил той тяжелой, мужской любовью, которая не терпит щенячьих нежностей, но требует, чтобы миска была полна, а в будке было тепло.

Одним из щенков и был этот черный Дружок. С первых дней он оказался со странностью: не давал себя тискать, уворачивался от рук, а если кто и тянулся погладить – мог и рыкнуть по-взрослому. Второй была девочка —маленькая, ласковая, сама лезла на колени, тыкалась мокрым носом в ладони, и сестры души в ней не чаяли. Но через пару недель отец решил, что две собаки – это лишнее и отдал маленькую ласковую девочку соседям. Почему оставили угрюмого волчонка Дружка, а не ту, что всем нравилась, – никто не спросил. Спрашивать было бесполезно. Отец решал сам. Всегда сам.

И вот теперь Дружок, завидев тонкую фигурку, заходился громким лаем. Он знал, что это Саша. Другие сестры обходили палисадник стороной – боялись даже взглянуть на пса, который, казалось, сам был под стать главе семейства: такой же угрюмый, неласковый и никого к себе не подпускал. Кроме Саши. Она не боялась. Подходила к нему, присаживалась на корточки, гладила по жесткой спине, и лай постепенно сходил на урчание. Наполняла миску кормом, меняла воду в миске, и Дружок пил жадно, кося на нее глазом, в котором сквозило что-то похожее на благодарность.

– Пока, мой хороший, я скоро вернусь – шепнула она, коснувшись его теплого уха и побежала обратно, чувствуя себя хранительницей тайны дружбы с этим суровым псом.

Пес проводил ее взглядом и, тяжело вздохнув, улегся обратно, положив голову на лапы

В доме все уже были готовы. Сестры надеялись: может, сегодня повезет? Может, они сами успеют уйти, пешком, через полгорода, с тяжелыми портфелями, но без…

Но скрипнула дверь спальни.

Он вышел тяжелым шагом, хмурый, как туча. Волосы взлохмачены, взгляд исподлобья. Юрий – Георгий. В его имени была вся его суть. Победа любой ценой. Первенство во всем. Это требование он предъявлял и к жене, и к детям, и к миру вокруг. Жена должна быть идеальной, дети – учиться на отлично, вещи – качественными. Слабостей он не терпел. Нежности – тоже. Плакать в его доме было запрещено.

– Одежду дай. Сам отвезу, – бросил он жене и скрылся в ванной.

Марина метнулась на кухню – заваривать свежий чай. Девочки рассыпались по углам, делая вид, что ужасно заняты: проверить обувь, собрать сумку, открыть гараж. Все замерли в ожидании: не покажется ли ему, что машина грязная, что нужно срочно загрузить груз, заехать по делам, опоздав в школу. Опаздывать было страшно – учитель хоть и побаивался отца, но двойку поставить мог.

Он снова плохо спал. Головные боли, старые спортивные травмы, мучили его нещадно, делая злым и раздражительным. Иногда он будил детей по ночам, чтобы они массировали ему тело и голову, чтобы хоть как-то ослабить эту боль. Внешне же он был видным мужчиной: высокий, крепкий, спортивный. Его уважали и побаивались в городе. Он был эталоном. И только семья знала цену этому эталону.

Завтракал он молча. Марина суетилась рядом, боясь лишний раз вздохнуть. Для нее его отъезд был облегчением, смешанным с вечным страхом за детей. Сегодня он спешил – ждал клиента в мастерской.

В машину садились молча, стараясь стать невидимками. Но тишина взорвалась, едва мотор завелся.

– Еще раз увижу тебя вне школы! – загремел Юрий, стуча кулаком по бардачку так, что тот жалобно скрипнул. – Кто разрешил выходить за ворота? Ждать меня в школе, ясно?

Оксана сжалась, девочки вдавились в сиденья. Он не бил их— мог только хлопнуть ладонью по лбу, так что искры из глаз, но его взгляд и ядовитые слова ранили больнее любой пощечины. В такие минуты полагалось молчать и смотреть в пол. Тогда был шанс, что гроза минует. И, как это ни странно, они его жалели. Умел он убедить, что все его страдания – ради них, что это они – причина его тяжелой жизни. И Марине он внушал то же: это она «подрезала ему крылья».

За окнами цвели деревья, розовым и белым салютуя весне, но в душной машине этого никто не замечал. Солнце било в стекла, а Юрий сидел за рулем с побелевшими костяшками пальцев, сжатыми на руле.

Школа. Наконец-то. Звонок вот-вот прозвенит. Девочки выскользнули из машины, Ксюша, самая младшая, осторожно, боясь лишним звуком спровоцировать взрыв, прикрыла дверцу. Машина рванула с места. Девочки выдохнули. Впереди был целый день школьной, понятной и безопасной жизни, где оценки «четыре» считались почти позором, но это было не так страшно. Они разбежались по классам, и в их маленькой вселенной на несколько часов воцарился хрупкий мир.