Читать книгу: «Без лица»

Гостила я в прошлом месяце в глухой сибирской деревушке у бабули. Времени было предостаточно до практики, вот и решила навестить. Соскучилась. Двоюродный брат уговорил меня пойти в ночное… Небо в звездах, лошади прядут губами в тишине, полешки трещат в огне. Байки у костра… Классно же? Но на меня поход в ночное произвёл эффект разорвавшийся бомбы. Что-то надорвалось внутри раз и навсегда. Вернулась в город с холодным, выедающим меня изнутри страхом и призадумалась: стоит ли вообще тащиться в такую глушь? В тайгу, на эту самую практику. А мы ведь решили с одногруппниками поймать сразу двух зайцев: и коллектив сплотить, и пройти закалку в суровых условиях тайги. Геологи, романтики полей, так сказать, а теперь настрой на приключения, словно берег сибирской реки – половодьем-то и смыло. Даже задорная, невинная с первого взгляда песня, засевшая тогда в голове, как раковая опухоль, стала казаться в какой-то момент сценарием фильма ужасов. Знаете её?.. Проснулась я ночью, а в голове уже звучала мелодия: «А ты улетающий вдаль самолет в сердце своём сбереги…» Звучит разве не драматично? Стоишь среди тайги, а самолёт улетает… когда вернётся? Серчишко ноет. Может, уже никогда. Песня-то о нас, о геологах: «В дальний путь собрались мы, а в этот край таёжный только самолётом можно долететь…» Высадил пилот студентов-геологов и исчез, словно его и не было. «Ну молодые, ну неопытные, и что?» – думал, наверное, пилот из песни. «Жалко их, конечно. В общем-то, зелёный молодой народ!.. Ну, коли желание есть, ступайте в это море смело, по-хозяйски…»

Ага. В тайге, думается, хозяев и без них, геологов пруд-пруди: медведи, волки, гадюки… а может, что и похлеще имеется… «Под крылом самолёта о чем-то поёт зелёное море тайги…» Точно море. Без конца и края. Живое. С собой только самое необходимое, но де ладно, «все богатства можно взять из-под земли». Чувствуете, тонкий такой сарказм?

После ночных баек у костра все расползлись по палаткам и спальникам. Всю ночь прислушивалась и вздрагивала. Ночь, тайга за рекой макушками качается и тени перед глазами… Чёрные, корявые. А если я пойду в поход – ещё целых две недели по тайге шарашиться.

Историю у костра в ночном рассказывал табунщик, а деревенские мужики ему поддакивали. Пусть сколько угодно говорят, что новичок де в ночном получает «крещение». Это всё байки для дураков. Мне так совсем не показалось, потому что всерьёз историю Копыта (табунщика) приняли все: и мальчишки, и парни деревенские, что помоложе. Дед Борис кемарил рядышком – так не съязвил ни разу. А за ним это водится. Сидели все как бревном пришибленные. А они на байках в ночном собаку съели. Вот и я от страха ночью глаз не сомкнула, лёжа в палатке бок о бок с двоюродным братом. Вцепилась в него когтями – отбиться не мог. Думал, пристаю. Стыдно… Последний раз мы так в пять лет близко лежали: летом у бабули в деревне; она всех сортировала по спальным местам ловко – где поперек, где валетом. Только теперь я прильнула к брату сама. Ничего не поделаешь – страшно. Луна большая, белая, как подкисшее молоко – с пятнышками масла на поверхности, речка блестит, шуршит задумчивым тростником. Сверчки все уши просверлили. Птички заливаются: соловьи? Или малиновки? Все давным-давно уже храпели, нарушая вселенскую гармонию звуков, а я лежала в палатке ни жива, ни мертва.

***

– Дед Борис, расскажи-ка ту историю, – блеснул взглядом один из мужиков подмигивая своим товарищам.

– Не, я не складно языком мелю. Пусть Копыто, он лучше всё помнит, – кивнул зачинщик усачу, который задумчиво склонил голову, греясь у костра.

Пару секунд Копыто сидел безмолвно, словно прислушиваясь к шуму ветра в чаще. А затем шумно вздохнул.

– Тётка моя рассказывала, что Клаву искали почти что три дня. Да так и не нашли. Дни той осенью стояли хмурые, пасмурные.... Тяжёлые чёрные тучи висели низко над землёй, грозясь упасть под тяжестью холодной дождевой влаги и удариться всей своей мощью оземь, – поэтично начал мужик, словно и не страшилку вовсе рассказывал. – Ночью на землю опускался густой липкий туман и не уходил долго: вплоть до середины следующего дня. Не пойми, бывало, ночь, день то или раннее утро. Деревенские, несмотря на вечную нищету, не торопились в лес за грибами и за ягодами. Боялись заблудиться в тумане… А тут в воскресенье собрали всех силком и на поиски какой-то «дурынды» в лес отправили. Оказалось, то Клавка-пастушиха за грибами в лес отправилась и пропала. «Вот же визгопряха… Дура она и есть…» – Ругали её всякими словами деревенские, шарахаясь от каждой коряги в непроглядном тумане… – красочно описывал мужик, загадочно гладя свои усы. «Сгинула. Как есть сгинула. Или леший к рукам прибрал». «Хорошо, если леший. Кхек. Баба-то она бесхозная. Неизвестно, кто в этом тумане на кого охотится. Кто на грибы, а кто, может, и на баб…» – Спорили, перешёптываясь бабы и мужики. Шутки шутили для храбрости скабрёзные, а порой даже злые. Но это всё от страха. Боялись в тумане на зверя наткнуться и какую новую беду схлопотать. Ворчали, прочёсывая лес. Три дня бились в поисках, даже милицию с собаками привлекли. Всё-таки человек пропал. Но бесполезное это дело в тумане что-то искать. Решили, что за три дня она б или сама вышла, или сгинула… – произнёс усач загадочно и затих, вороша костёр лысой сучковатой палкой.

– Дальше давай, – хмыкнул его товарищ.

– Но к вечеру четвертого дня вернулась Клавдия домой целая и невредимая, как ни в чём не бывало. Ухайдокалась, правда, но зато живая оказалась. Нашёл её пастух прямо у деревни на окраине леса, без сознания. Значит, на своих двоих пришла.

Было Клавдии около сорока лет. Красотой бабёнка не отличалась. И, скажем прямо, странной была. Внешность её деревенских парней пугала. Глаза маленькие, чёрные, прикрыты были выпуклыми набрякшими веками. Губы в тонкую линию вытянуты. Лицо то ли азиатское, то ли не пойми какое: с маленьким носом-пупыркой и вытянутым большим подбородком как у Габсбургов.

– Каких ещё Габсбургов, Копыто? – удивился Васька, обращаясь к усачу.

– Испанские короли. Богатырева вспомни в роли Карла II.

– А?

– Ну не важно, – небрежно отозвался Копыто. – Габсбурги были по сравнению с Клавой красавцами. Говорили, херувизм у Клавдии. Ангельская болезнь. Но, очнитесь: где ж вы таких херувимов видели? Не мудрено, что в свои сорок лет ходила она в девках – ни детей, ни мужа у неё не было. Да и кто отцом был у этой Клавдии её мать Аксинья за сорок лет так никому и не открыла. Родила она дочку поздно – за тридцать. Боялись не выносит ребёнка. Но Клавдия уселась внутри крепко – не дала мамке куковать на старость лет в одиночестве. Так и прожили они вместе: мать и дочка, пока Аксинья в больших годах не заболела и не слегла. После смерти матушки Клава осталась совсем одна. Может, и не хватился б её никто, если бы не нужно было с утра воскресенья коров на выпас гнать. Коровки, они что в выходной, что в будний день жвачку просят – а Клавдия пастушила в деревне. Говорил я? Соседка корову выгнала, смотрит, а пастушихи-то нет. Коровы бесхозные на окраине ходят. Вспомнила, что накануне заикалась Клавдия про грибы. Соседка тогда ещё пальцем у виска покрутила, типа: совсем баба сбрендила?

Посмотрели в доме – и правда никого. И корзины в сенках нет, той самой, почерневшей от времени, с которой и она много лет подряд по грибы ходила, и мать её, и бабка скорее всего тоже. Антиквариат, а не корзина!

Собрали всех и на поиски. Один день с утра до самой ночи искали – никаких следов. Второй и третий день – только энтузиасты да милиция с собаками. Но всё тщетно. Тайга на много километров раскинулась. Поэтому, когда пастух, сменщик Клавдии, нашёл её на окраине деревни, все удивились: как такое вообще возможно? Всё же обыскали. Как могли не наткнуться? Везучая баба Клавдия! Вот только ещё больше поразило их то, что женщина спустя девять месяцев родила мальчика, худющего и длинного, как пук соломы… – голос Копыта вдруг стал холодным, взгляд остекленел. Аж мурашки по телу побежали.

Казалось бы – история как история. Чего тут бояться, спрашивается? Мало ли женщин, потерявших надежду выйти замуж и зачавших ребёнка на стороне? Мужикам расскажи – они поведают за рюмкой водки о своих подвигах, о «страшных бабах» и о том, как они самоотверженно, а главное, безвозмездно спасают их от одинокой старости. Но тогда почему-то сразу пробрало на мурашки. Может, это всё харизма Копыта? Такое прозвище табунщик получил из-за следа на лбу от копыта. Если бы не оно давно актёром, наверное, стал. Рассказывает – как поёт. Но на самом деле не по себе стало ровным счетом тогда, когда Копыто неприятно изменился в лице и зло заявил:

– Что рожи корчите? Реальная это история. Сам эту Клавдию помню. Подробности от тётки слышал. Ещё двадцати лет не прошло, как всё это случилось. Многие наши, деревенские, детьми видели и Клавдию, и её тощего мальчишку…

– Ладно, ладно…

Копыто недовольно, и даже с досадой цыкнул.

– Если бы не ночь, да вы мне голову не заморочили, не стал бы даже вспоминать. И так тошно. В последнее время местные старожилы стали замечать вблизи села этого… А ведь забыли о нём уже… В лихие девяностые не до него было. Других страхов хоть отбавляй. Ладно. В общем тогда, в те годы, Клавдию, пока она с животом ходила, наблюдала Анита. Деревенская фельдшерица. Тётка моя. По собственной инициативе взялась опекать бывшую школьную подругу. Почти силком заставляла Клавдию заходить хоть иногда в фельдшерский пункт, чтобы взвесить и послушать сердцебиение ребёнка. Приходила и домой, если та отказывалась являться. Нужно было ей по правилам провести дородовой патронаж или что там беременным положено? Удивлялась и переживала, что Клавдия в свои годы отказывается наблюдаться. На кого надеется? Старородящая – вдруг что-то пойдёт не так? Не заговорённая же она, в самом деле! Но Клавдия уверяла, что сама справится. От матери много чего набралась. Говорила, что кошки вон, без патронажа рожают. Она что хуже? Но не на ту напала. Тётка моя, Анита в одиночестве не бросит, сколь не проси. Альтруист чистой воды!

Мать Клавы в самом деле отличным деревенским врачом была. Ещё до Аниты. С тех пор врачей из города не присылали, только фельдшеров. Но дочь, похоже, ничему не научила. Так бравада одна. Образование же Клавдия не получила? А Борис? – обратился табунщик к деду. Но тот не ответил. Дремал.

– А тётка моя и акушерка, и терапевт, и реаниматолог в одном лице. Даже хирург, если нужно нарыв какой вскрыть.

Сначала Клавдия была весела. Получила что хотела, видимо, и нарадоваться не могла. Всегда на свежем воздухе, на всём деревенском, и молоко, и мясо, и овощи – не придерёшься. И в весе прибавляла хорошо… А затем отчего-то помрачнела. Раздражалась по пустякам. В последнем триместре из дома не выходила, и всё из окна на лес смотрела. Порой проходил мимо её дома – стоит, вытаращив глаза… Я бойким был мальчишкой, не трусишкой, но её дом старался обходить стороной. Не по себе было. Очень не по себе. Анита говорила, что младенец в животе уж больно толкается, причиняя матери страдания. Но, сдается, не только физические.

К родинам Анита не успела. Прибежала потемну, оскальзываясь на тонком льду весенней, раскуроченной тракторами дороге, когда Клавдия уже родила. У тракториста – перелом, у бабки Веры – гипертонический криз от того, что пацанёнок её, внук, наступил на ржавый гвоздь, торчавший из заборной доски. И всё это в одночасье, как порой и бывает. Всё одно к одному! Пока вырвалась, прибежала на тихую окраину – оказалось, что роды уже прошли. Ребёнок уже лежал у матери на животе, похожий на огромный шмат сала. Так мне тётка и сказала – шмат сала… Сразу и не поняла Анита, жив он или мёртв. А Клавдия смотрела на ребёнка измотанным, мрачным взглядом. Тётка достала инструмент, обдала его кипятком, подскочила к роженице, перевязала и перерезала окровавленную пуповину. Отрезала наотмашь, обмыла младенца, придерживая длинное суховатое тельце под животик в кромешной тишине сумрачной скромно обставленной комнатки. Спеленала, в заранее подготовленные Клавдией чистые пелёнки и минуту другую терпеливо наблюдала молчаливые потуги и рождение последа, подставив роженице рыжий эмалированный таз. Прям не по себе ей стало в этой тягостной тишине. Словно чёрно-белый, немой фильм крутился плёнкой перед её глазами вспыхивая черными кадрами. И взгляд этот, которым Клавдия на неё смотрела, был очень уж строгим. Полный фатальной неизбежности взгляд. Словно хотела она, чтобы тётка тотчас убралась из её дома. Поэтому Анита пихнула Клаве в промежность чистую тряпку и дальше бежать, сунув в руки мамаше пакет с пирожками – свой небольшой перекус.

Лет до трёх ребёнка почти никто не видел. Клавдия не показывала никому, а если сам кто напрашивался, того пробивала оторопь. Анита настоятельно рекомендовала Клавдии в город ехать, но та как всегда отказывалась. Ничем её было не пробить. Уверяла, что с ребёнком всё нормально: спокойный, кушает с аппетитом и врачебная помощь ему знать не требуется. Леший её пойми! О чём дура, думала? Лицо у ребёнка было гладким, как большой палец. Габсбурги молча курили в сторонке. Как, впрочем, и херувимы. Лишь приглядевшись, можно было распознать на том лице глаза, скрытые под кожистой мембраной, бугор носа и рот, спрятанный в складках кожи.

«Всё как будто у ребёнка на своих местах, хоть и нескладное, не видимое с первого взгляда, но было… Словно чулок на лицо натянули. Или плодный пузырь прилип и сжился? Как я тогда просмотрела? Ей Богу плодный пузырь! Оно вернее будет…» – гадала Анита, а по коже волнами бежали мурашки. Как и во все предыдущие посещения младенца. Тётку прямо передёргивало. Она в сотый раз гнала Клавдию в город. Говорила, что следует показать ребёнка врачам.

– Не греши против Бога. Что с моим ребёнком не так? – прошипела Клавдия, когда Анита в очередной раз заикнулась о городе. Так разозлилась, словно тётка пыталась у неё ребёнка забрать.

– С кем ты его прижила в лесу? Где три дня пропадала? – спросила её тётка, пугаясь собственной смелости.

– Иди ты! – осерчала Клавдия тогда и ударила кулаком по столу.

Тётка ушла и потом долго не приходила.

«Может потому, что сама красотой не блещет, Клавдия отказывается идти к врачам на суд? А, может, потому что с лешим спуталась? Херувим наш с ангельской внешностью… Поэтому ехать в город отказывается?» – цинично рассуждала про себя фельдшерица, а по телу бежал холодок. Врождённая человеческая подозрительность и брезгливость заставляли Аниту побаиваться этого существа. Всё неизвестное страшит. А прецедентов, такого рода она не знала. Ни один её справочник такого вида патологии не описывал. Она приходила домой, мы вместе тогда жили, и жаловалась маме моей на Клавдию. Ворчала. Я тогда не обращал на её слова никакого внимания, но в голову они мне влезли. Как сейчас помню, каждый раз бубнила одно и то же, скидывая халат и переодеваясь в домашнее: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь; Не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку…» Охала и шла листать справочники. Не отпускала её эта беда.

Справочники справочниками, а вот страшилки про лешего или букана… в деревне и по окружным селам ходили испокон веков. Бабки привычно стращали буканом непослушных детей: «Не плачь: букан съест». А бабушка старая сестрёнку мою пугала: «Не шуми, не то буканушко придёт». Считалось, что букан детей ворует, длинным языком с кровати стаскивает. Что он с ними делает после, не раскрывалось в подробностях, но поверье существовало. Знать не на пустом месте. Настрогает детей, таким как Клавка, безнадёжным бабам, а потом ходит ищет: где его кровиночка! А коли не то попадается – съест, не побрезгует.

– Ты это сам придумал, Копыто, или так на самом деле? – спросил Васька.

– Конечно, сам. Кто тебе правду настоящую откроет? Учёные только пальцем у виска покрутят. А народное – оно ж из веков! В микроскоп енти заглянули. А в лес они в наш заглядывали? Да в самую его гущу! Букан медведем обернуться может, обмануть. И такое ему подвластно. Поди потом докажи, что ты не дурак! Был буканушко – да сгинул…

А время шло. Ребёнок подрастал, оставаясь на домашнем воспитании. Клавдия дома не сидела, всё так же скот пасла. Жить чем-то надо. Забегала по несколько раз на день проведать малыша. Иногда видел, как остановится она у калитки, покидая дом и смотрит на свою дверь пустыми глазами, долго так, муторно, потом развернётся и бежать обратно в поле.

Анита говорила, что соорудила Клавдия дома что-то вроде загородки для цыплят. Одеялом с подушками обложила, игрушки накидала – и безопасно якобы, и ребёнок занят. Чем занят?

Всю зиму перебивалась она с хлеба на воду да тем, что в огороде вырастила, лишь бы с ребёнком быть. Боялась Клавдия, что защипают ребятишки гадкого утёнка – не отдавала Гераську ни в ясли, ни в сад. Учила всему сама, как умела. Ах да, Герасимом его назвала. В честь деда.

– Да-да. Точно! Длинный Герасим – так его все называли… – шепнул кто-то и Копыто продолжил:

– Да и по-другому страшно было: вдруг он, малыш её, кому что плохое сделает? Цыплятам-то он головы поотрывал, да съел потом, как есть, с перьями… Так случилось, что в этот самый момент против воли Клавдии вломилась в избу школьная директриса, а с ней пара других баб из социальной службы: посмотреть, что с ребёнком? В каких условиях содержится? Их волновало, почему мать отказывается от здоровой социализации и не отдаёт Гераську в садик. Анита, хоть обида у неё и осталась, Клавдию предупредила, что должны прийти с проверкой. Но скот мамаша оставить не могла без присмотра. Пришлось караулить, глядя издали, когда социальщики с проверкой явятся. Хорошо дом почти на окраине: пара десятков метров по бурьяну, если напрямки, – и дома. Увидела и побежала, спотыкаясь о кочки. Чуть-чуть не успела. Директриса, дородная женщина, кровушки и у меня в своё время попила… толкаясь грудями, вперёд неё в комнату протиснулась и видит странную картину: в импровизированном манеже сидит ребёнок росточком с пятилетнего малыша: длинный, неловкий такой, словно отродясь досыта не наедался. А из места на его лице, где должен был быть рот, торчит полцыплёнка, семеня чёрными лапками. Женщины, что втиснулись следом, застыли на месте, а потом с директрисой вместе, опасливо ступая, пошли кругом манежа. Тётка Анита тоже за ними пришла следом, любопытная, так сказала, что Клавдия тогда прикусила кулак и быстро-быстро нервно заморгала. Обошли вокруг, думая, что лицо с другой стороны, а там… затылок. Существо с синеватым цветом кожи в манеже повернуло вслед за ними голову, и цыпленок пропал внутри его рта вместе с лапками. И стало жевать. Женщины переглянулись. Ноги у них дружно подкосились, глаза забегали, и на лицах появилось стойкое выражение паники, желание поскорее покинуть дом и странного ребёнка, не задавая лишних вопросов.

Клавдия суетливо погнала цыплят из манежа. Для неё этот случай тоже стал небольшим потрясением. Раньше Гераська с цыплятами больше играл, иногда правда… отрывал им головы. Но как только Клавдия отлучила его от груди, давно висевшей двумя пустыми наволочками, стал хватать в рот всё, что под руку подвернётся. Женщина старалась всё по-человечески… пюре из отварных овощей, кашку, компотик… Гераська ел с большим аппетитом. Понятно стало, почему он грудь кусал до крови в шесть-то месяцев? Но живой цыплёнок…

Бабы переглянулись снова и попятились. В этот момент Гераська отловил цыплёнка, упущенного мамашей, и засунул в свой рот, хрустя молодыми косточками… Тогда социальщики сорвались со своих мест и ломанулись в дверь, тесня друг дружку локтями и буквально вывалились в сени, удирая со двора.

Не только чужие пугались, мать он пугал тоже… – сказал Копыто снова выдержав паузу. – Анита это быстро приметила. Рассказывала, что сидя у матери на коленях, Гераська брался рассматривать её лицо, неловкими сучковатыми пальцами раздвигая ей веки и губы… Заглядывал в рот, в уши, в ноздри. Но глаза его интересовали особенно. Клавдия говорила сыну, что ей это не нравится и старалась быстро прерывать игру. Но его любопытство становилось всё навязчивее, а отодрать от себя цепкие пальчики получалось всё труднее. Вцепится ручонками, как рак клешнями… Ребёнок он, конечно, ребёнок. Но и у медведей дети бывают, и у волков – зайцев рвут за здорово живёшь…

Три годка прошло и пять… Шило в мешке не утаишь, да Герасим стал из дома рваться тоже. На цепь же его не посадишь? Хотя, думаю, всякое было прежде чем он на свободу-то вырвался. Вот тогда все его и увидели. Парни поди помнят? – кивнул табунщик на двух молодых мужчин, сидящих прямо напротив Копыта. – Серёга, Васька?

– Да-да! Такое ни в жисть не забудешь, – отозвался один.

– Уродец и уродец! Я сильно не заморачивался, – кхыкнул другой.

– Дети к некоторым вещам по-другому относятся. Жизни не видели ещё, вот и принимают как должное. Есть куры, есть кузнечики, а есть такие, как он – Гераськи. Вот и вся их философия.

– Ну… что-то мы понимали. Понимали, что он уродец. Поэтому и относились, как к изгою, – ответил толи Васька, толи Серёга. Дед наклонился с папироской к костру и загородил их.

– Это жестоко! – встряла я и тут же заткнулась. Язык прикусила. Мальчишки порой по-садистки жестоки в свои тринадцать-пятнадцать лет. Но Гераська… На меня только косо посмотрели, а Копыто продолжил, словно заведённый:

– Несколько раз выхватывала Клавдия Гераську из толпы ребятишек. Видел я в окошко. Из моего дома вся улица как на ладони. Тогда меня эта история не занимала: я хотел поступить в вуз. Готовился. Один год не поступил, второй, третий… А потом бросил эту затею, не получалось ничего. В театральный хотел…

– Ну ты артист, Копыто. Ну даешь!..

– Вот и не даю… Сам бы от злости пошёл и пнул этого уродца, но какой-то внутренний регулятор не давал переключиться на «зло». Сделать больно живому существу. Наблюдал издали – обозлённый на весь белый свет. А ребятня… если и не били, то смеялись и обзывали. Тыкали длинными палками, словно пиками, боясь подойти совсем близко. Мало чего ждать от этого чуда-юда инопланетного? Видно было издалече, что стоит он длинный, как оглобля, среди ребят и не шевелится. На небе хмурь, избы деревенские чернеют под мелким дождичком, улица утопает в грязи… Настроение ни к чёрту. И он – в этом сумраке жизни… Одиночка. И голова на тонкой шее: туда-сюда, туда-сюда. Словно головка вентилятора. Только что не тарахтит. Глаз нет, сказать ничего не может. А, может, просто не умеет – страшно взглянуть! Мальчишки посмелее куражатся, а девочки при виде его – в рёв!

Только соседская девочка одна – Рая, с сумасшедшинкой видно, встретив Гераську не шарахалась. Начинала с ним разговаривать, спрашивала о чём-то, пытаясь наладить контакт, что ли? И даже брала его за руку, тянула куда-то. Не боялась же! Подружки зажимали лицо ладонями и зажмуривались – лишь бы не видеть, как она к этому чудовищу подходит. Однажды Райка его к матери отвела на выпас. А в другой раз к милиционеру. Дети кидали в него камни, комья грязи, а она их ругала. Подбежит, подзатыльник влепит, вернётся – и ага! Новый сюрприз прилетел.

Забрасывали гнилыми помидорами из компостной кучи, стоявшей где-нибудь под забором, куриными яйцами… Он изворачивался, изгибался как складной железный метр, а когда всё же попадал под обстрел – казался совершенно беспомощным. Словно чучелко в поле. Не от мира сего, одним словом. Жалела, его Райка? Думаю, что жалела. За что получала каждый раз нагоняй от родителей. Все Гераськи сторонились. И дети, и взрослые. Старухи не перекрестясь мимо пройти не могли! И пофиг, что советская власть, и что Бога нет – кто защитит от ентого? Только Бог!

Гераська кожей чувствовал, что люди его побаиваются. Знал он, что ли, что сильно от людей отличается? Даже мамка его и та, хоть и любила по-своему, заботилась, относилась к сыну насторожено. Лишний раз не обнимет, не приголубит. По голове погладит как заразного и отворачивается. Сердце щемит. Ревёт в кулак. Без слёз. Чтобы не напугать, не спровоцировать. Привыкла делать всё с оглядкой. Ведь ребёнок у неё особенный. Общей меркой не измеришь! Такой ли доли хотела Клавка, когда шла с поклоном к лешему? Или там букану? Может, думала, как с ней получится? Что если мать всё же открыла ей тайну своего рождения, а Клава пойди и сделай тоже самое, что и мать? Думаю, что если бы девочка родилась, всё бы пошло по плану. Но родился мальчик. А коли от букана, то букан он и есть. Как-то же они размножаются?

Бывало с голодухи, не дождавшись обеда, хватал Гераська в рот всё, что под руку подвернётся: лягушку или червя, словленного на земле после дождя, как какое-то невиданное животное… А Клавдия так старалась сделать из него человека! Все видели, как баба мучается, иворачиваясь изо всех сил. Жалко было её, но собственное благополучие всегда важнее.

Видел ли он глаза матери, полные ужаса и отчаяния, когда на рынке впился зубами в рыбину? Нельма пахучая, жирная – сам бы зубами вцепился. Может, поэтому устоять Гераська не смог, и, отхватив от рыбины не слабый ломоть, проглотил, роняя на грудь слюни удовольствия. Мать замерла, мужик, что продавал рыбу, закашлялся от неожиданности и шока, словно рыбьей костью подавился. Но заругать или наказать Гераську побоялись оба. Букан… Гераська уже выше матери вымахал. Клавдия тогда длинным рублём за рыбину заплатила и ушла с рынка не солоно хлебавши. Восемь кило рыбина! Денег-то больших стоила.

Гераська рос быстрее прочих детей, и с возрастом проявлялись всё более серьёзные отклонения от нормы. В десять лет ростом он был с дядю Толю милиционера. Кроме появившихся необычных пристрастий в еде, он полюбил гонять соседских ребятишек, которых хватал за ноги, раскачивал и бросал, если они не успевали скрыться. Сами виноваты, показали Гераське пример, издеваясь над кошками.

– Я не издевался. Чего ты гонишь? – встрял Васька, поймав лукавый взгляд Копыта. Прям как нашкодивший подросток.

– Не все такими ангелами были. Ромка вон, доигрался до уголовки. Начал с котов, закончил мужем своей полюбовницы. А как детей своих драл от Нельки? Туда ему и дорога – в тюрягу! А ещё появился у Гераськи авторитет – дядя Толя милиционер. Очень уж часто они встречались – Райка же вечно приводила его в участок, чтоб защитить. Милиционер вызывал в нём прям неподдельный восторг. Видел и понимал, наверное, что милиционер пользуется у всех окружающих уважением. Думал, видимо, что дело в костюме. Как и у председателя колхоза. Его Гераська видел лишь раз в жизни, но запомнил надолго. Костюм стал для него навязчивой идеей – все особенные люди носят костюмы. И за это их знать уважают! Логика на пять с плюсом!

Что ни день находила Клавдия Герасима у милиционера. Анатолий Петрович испытывал от этого знакомства стресс. Говорил, лучше б убийство или ограбление, погоня какая-нибудь, чем этот тонкий и длинный телом Герасим. Так он его доставал, рассматривая и ощупывая пиджак, брюки и фуражку. Чуть не облизывал пуговицы, таращась на Анатолия пустым лицом. Бедный думал, что тот сожрать его собирается, нависая как самка богомола над головой. Гам – и нет! Кто-нибудь видел самку богомола вживую? На картинке она не больше сверчка.

– Но так-то на картинке! – мрачно кхыкнул Серёга. На картинке и жираф не больше тетрадки.

– Однажды, пот милиционера прошиб от нервного напряжения так, что тот снял пиджак и повесил его на спинку стула, ругаясь про себя, что боится как младенец этого Гераську. Особенно перед девчонкой стыдно было – Райкой. Раньше они только вместе приходили, а теперь Герасим выучил дорогу – черт его побери. Какие-то мозги в нем были. Были, ответственно говорю. Снял Анатолий пиджак, а Герасим не будь разиней – тут же пиджак на себя и напялил. Ходит, по груди себя поглаживает – гордый. Хвалится перед Райкой. А та в ладошку так и прыскает – прям радость-радость! Несусветная. Вот скажите мне: для чего она за ним таскалась? Какую такую радость испытывала?

Анатолий тогда достал из шкафа свой старый пиджак и отдал Герасиму. Помогло. Герасим стал реже в участок захаживать: в пиджаке по деревне слонялся.

Удивилась тогда Клавдия, заметив интерес Герасима к костюму, и решила сделать сыну подарок. Всё надеялась, что он впишется в деревенское пространство, найдёт место в жизни и будет хоть какой-то работёнкой добывать себе на пропитание. Хоть пастушить, хоть ещё какую-нибудь работу делать. Умом Клавдия понимала, что её мальчик и костюм – две вещи несовместимые, но в костюме он хоть немного походил на человека. Вдруг да примут его в приличное общество. Вдруг!

Так-то Клавдия часто баловала сына игрушками, а потом и сладостями. Не одними лягушками стало быть лакомился. И одежонку кой какую покупала. Особенно, когда Герасим вырос из всех размерных таблиц. Где-то сама пошьёт, где-то у портнихи закажет. Вот и вздумала на день рождения ему сшить два синих костюма и рубашки «на вырост». Пусть порадуется. В школу-то он не ходил – форму ей покупать не пришлось. А зря. Может, на общем фоне и мозгов бы прибавилось?

– Ну ты, Копыто, сказанул!

– Тем не менее Клавдия как чувствовала, что подарок этот будет последним. Здоровьем она никогда не отличалась, а Герасим и то, что было, вычерпал большой ложкой. Столько она с ним натерпелась.

Сопротивляться она ему уже не могла, а он частенько делал что-то против её воли. Клавдия смирилась, решила, что это крест. Ошибка в воспитании. Она ж тащила его домой насильно, спасая от гнева соседей? Она ж отбирала курицу, чтоб не пошла та в рот целиком с лапами и перьями. Она заставляла пить чистую воду – не из лужи. Всё это силой своей бабьей, немощной. А теперь он делал всё тоже самое. Тащил саму мать домой, ворча что-то под нос, за шиворот или за руку, оставляя на запястьях и плечах женщины здоровенные синяки. Кормил насильно, когда хотел «позаботиться». Поил… Клавдия захлёбывалась, а он лил и лил чай из чашки прямо в опрокинутый рот матушки. Неловкими движениями часто причинял ей боль.

«Ненароком», – утверждала несчастная мать. Она и не жаловалась. Но видно было: то рука завязана, то под глазом синяк. «Упала», – с болезненной улыбкой оправдывалась Клавдия, отвечая на немые вопросы знакомых и соседей. Никто уже давно не спрашивал, лишь глядел на неё вопрошая: «Ну сколько уже ты будешь так жить?». Но и без ответов было ясно, что зверушка-сын, Длинный Герасим, до самой смерти не даст ей покоя.

***

Костюмы сидели на Герасиме ладно. Клавдия радовалась, и Герасим радовался. Без страха выходил на улицу, где кликали его Длинный Герасим, щеголяя заказными костюмами, и пугал своим видом даже видавших виды бухих мужиков. Думал, видно, что станет теперь как председатель. Все ему кланяться будут, улыбаться… Но по весне, когда Герасиму исполнилось тринадцать, Клавдия померла. Горько ей было уходить – чувствовала она неладное. Боялась за Герасима. Тот всё больше стал чудить. Дядя Толя, как и остальные, в один голос предлагали ей определить сына в больницу для душевнобольных. Но она упорно отказывалась:

– Если придёт такая необходимость – я подумаю. А так!.. Он же ничего худого пока не сделал?

– Пока, Клавдия. А если сделает? Кто за это отвечать станет?

– Я и отвечу! Но до тех пор, пожалейте кровиночку. Не дал Бог ему ума, и что ж теперь – он не божья тварь? Нет ему местечка среди нас?

– Боятся его…

– Я тоже Гаврилу, тракториста боюсь. Особенно, когда он выпимши. И что, в психушку его за это?

– Жена собирается его в психушку на лечение оформить.

– Пусть. А я не буду. Вот помру, тогда решайте за меня, – сказала она и как в воду глядела.

После смерти матери, Длинного Герасима стали гонять. Никто о нём теперь не заботился. Хоть и было ему всего четырнадцать лет, кожа посерела и кое-где пошла струпьями. Костюмы носил, не снимая и очень быстро они потеряли тот лоск, на который так надеялась при жизни Клавдия, отдавая за них скопленные на похороны деньги. Но ростом был больше любого крупного мужика. Даром что тощий.

Яркий свет Длинный Герасим не переносил, выходил, как правило, в пасмурные дни да сумерки. Собаки, с визгом поджав хвосты, прятались по подворотням, пришибленно тявкали или вовсе начинали выть при его приближении.

Деревенские, стали массово жаловаться на пропажу кур, гусей да поросят, не без оснований подозревая в этом Гераську. Они и сами, стараясь отвязаться, порой как увидят каланчу в синем костюме, бросали ему курицу через забор и кричали:

– Вот тебе, только иди отсюда, подобру-поздорову… не дай взять грех на душу! – и крестились. Были такие, что вилами на него шли. Совсем без креста… Много мы тогда от старых людей понаслушались историй о дивах, леших да оплетаев, рассказанных с намёком на Герасима. Каких только рассказов в русских деревнях не бытует. Вот где прецеденты искать нужно! А то, что Герасим не человек, а демон, только с виду напоминающий человеческое существо, в этом они не сомневались.

Как что происходило в деревне – бежали к милиционеру: Длинный Герасим отравил собаку; Длинный Герасим потоптал огород; Длинный Герасим сломал забор… Во всём обвиняли, в чём могли.

Дожди зарядили в июле и шли второй месяц подряд. Словно говорили о начале конца. Что появился Герасим с дождями и туманами, так и исчезнуть значит должен с ними.

А как белый гриб пошёл, в лесу потерялся внучок бабы Веры, Петькин сын. Отбился от бабушки – ни с какими собаками найти не смогли – опять Герасим виноват. Но если огород и забор Герасиму приписали за нечего делать, то пропажа Петькиного мальца вызывала много вопросов. В лесу меж деревьев то и дело мелькала длинная узловатая фигура, её видели много раз, но её, впрочем, очень легко было спутать с деревом или корягой. Увидели может, единожды, Герасима, а десять раз померещилось? Но если видели хоть один раз наверняка – значит был он там!

Герасима гоняли, поэтому всё чаще открыто на улицах деревни он не появлялся. Замечали в доме или на окраине леса. Списывали на него разорённые курятники, но кроме смутных теней не видели ничего: кто? как? когда? Он всё больше прятался. И это получалось у Длинного всё лучше и лучше. Вначале стоял, подглядывая из-за угла, за деревом или за столбом линии электропередач как неопытный шпион, а со временем словно морок стал – одна тень от него и осталась!

Гоняли! Вот и получили! До инфаркта доходило. Люди всякой тени да кошки подзаборной бояться начали.

Милиционер написал докладную и со дня на день за Герасимом обещали приехать. Давно в областном центре интересовались его личностью. Жалобы так и сыпались в почтовый ящик.

– Сдать его нужно для опытов. Может тогда станет ясно, что это за типчик, – жёстко заявила баба Вера. Уголки губ у неё опустились после пропажи правнучка, и на лице появилась унылая гримаса скорби. Она и себя винила, и внука, и её винили, что не углядела. И обидно, и жалко, и злость вырывалась наружу, несвойственная её мягкой натуре. А всё виной Герасим – демон во плоти!

Как раз вечером, накануне того дня, когда позвонили из райцентра с решением забрать Герасима и определить куда нужно, Пономаревы вышли на окраину леса в поисках коровы. Не вернулась Пеструшка с выпаса. Нашли её далеко в лесу – рваную. Думали, волк задрал, но потом заметили невдалеке Длинного Герасима. Он притаился в тени пышной кроны за стволом старой берёзы и наблюдал. Его заметили, и Герасим шевельнулся и, развернувшись спиной, побежал на своих длинных ногах-ходулях. Минуя поваленные деревья, он делал высокие прыжки наподобие косули. Так рассказывал Пономарёв старший. Пусть и боевой он, ему тоже после того вечера бутылку водку выпить пришлось. Со мной пил, только маты из него и выходили.

– Слух чувствительных дам точно можно поразить, – хрипло заржал дедок, спящий где-то за спиной рассказчика под чёрным тулупом.

– Корова стала последней каплей человеческого долготерпения. Куры, гуси, свиньи – всё это очень скоро кончается. Не могут деревенские кормить Герасима вечно. А тут дело дошло до коровы… Да и с внуком Веркиным не понятно, что случилось.

На Герасима решили устроить облаву. Кто-то из бдительных старушек сообщил, что он в дом материн пробрался. Не привык, видно, пока спать в лесу, к дому тянуло. Свет он оставшись один не зажигал. Печку тоже не топил, поэтому трудно было определить есть кто-то в доме или нет. Наверняка, часто домой захаживал и до этого.

Ранним утром, вооружившись дубинками, мужики во главе с Пономаревым-старшим окружили дом, рассредоточились и, не отрывая взгляда от окон и дверей, караулили вплоть до семи часов утра. Ни одного намёка не было на то, что внутри кто-то есть. Лишь раз скрипнуло под ухом, мелькнуло у калитки нечто, похожее на красную тряпку, – но Пономарев-младший решил, что показалось спросонья. Увидел на заборе рыжую курицу и совсем успокоился. Где-то вдалеке, в сонной тишине утра замычала корова, петух сипло пропел невнятное «ку-ка-а-а» и вновь воцарилась звонкая протяжная тишина. Около семи, недалеко от дома Клавдии остановился милицейский газик, и Анатолий с двумя ментами короткими перебежками добрались до цели. Окна дома почти вросли в землю, а важно было остаться незамеченными. Последовал короткий взмах рукой, шепоток, и мужики дружно пошли на захват. Как только растворили дверь моментально услышали громкий пронзительный крик: «Беги! Скорее беги!». Раздался звон разбившегося стекла, и грубый возглас: «Аааа… Сука!»

Герасим выпрыгнул в окно и прошелся прямо по голове Пономарева-старшего, успевшего сманеврировать и шарахнуть Герасима дубинкой по ногам. Очень уж хотелось. Герасим припал на одну ногу, повернул голову на Пономарева и, поднявшись, стремительно направился к лесу. Его скорость ничуть не уменьшилась из-за травмы. Мужики запыхались уже через пятьдесят метров и сдались, обхватив руками круглые отъевшиеся животы, когда Длинный Герасим исчез в зелёной шевелюре леса.

У окна стояла Райка и наблюдала.

– И как это называть? – спросил запыхавшийся дядя Толя.

– Он тут ни при чём.

– Где тут?

– Он не убивал пономаревскую корову!

– Рая, мы должны были доставить его в больницу.

– Для опытов?

– Да кто тебе такое сказал?

– Я знаю. Его не оставят в покое. Его станут препарировать.

– Откуда ты только слова такие знаешь? Он потенциально опасен. Если он задрал корову, то убить человека ему совсем ничего не стоит.

– Он не станет!

– На чём основана твоя уверенность, наивное создание? – брызгая слюной, спросил милиционер, разглядывая форму для торта, лежавшую на столе. – Ты кормила его тортом?

– Это шарлотка семь стаканов. Он её очень любит. Зачем ему есть коров?

– Мой овчароид тоже очень любит торты. Но с большим удовольствием он съедает приличный ломоть телячьей вырезки.

– Ммм! – Рая дёрнула плечиком и пошла к выходу.

***

С тех пор Герасим стал крайне осторожен. По пальцам пересчитать можно сколько раз он мельком появлялся на окраине деревеньки. Но дальнозоркие старики не дремали, завидев его, тут же спускали собак – чтоб не дай Бог не вернулся. В ту осень пропал в лесу Пономарёв-старший. Отец семейства. А следом сынок его Володька. Поиски ничем не оканчивались. И вообще, страшно стало по дрова и на охоту… мужики в одиночку не ходили. А за детей боялись ещё пуще, одних старались не отпускать: осенью пропал без вести Славка. Но дружок его убедил всех, что мальчишка сбежал в Москву.

– Мечта у него была – Москву повидать. Не хотел всю жизнь гнить в глухомани. И я сбегу. Скоро здесь никого не останется – всех Длинный сожрёт, – загнанно, словно рыча, бросил он.

После первых осенних заморозков видели раз, как Райка выходит из леса. Пошли слухи.

В очередной раз Райка испекла шарлотку и стала рыться в шкафу. Весь вечер что-то искала, потом сказала что хочет заглянуть в сарай, одну вещь найти, и пропала. Нет и нет. Нет и нет. Родители выскочили, обыскали двор и сарай, побежали по соседям. Чуть с ума не сошли, и вдруг приметили дочь на опушке. Стояла она рядом с Длинным Герасимом, одетым в старый отцовский полушубок, и ждала, когда он дожуёт последний кусок шарлотки.

Долго смотрели друг на друга Герасим и Рая, не говоря ни слова, как удав и кролик. Потом она словно очнулась, положила какой-то свёрток на землю и озираясь побежала прочь. У матери ноги подкосились от страха. Запретили ей к Длинному Герасиму ходить, угрожая запереть под замок в своей комнате. Но ещё как минимум дважды она сбегала, чтобы принести ему еду и одежду тёплую, на свой страх и риск… Так жалела. Ведомо ли то было Герасиму или нет? Понимал ли он, что это и есть «человеческое отношение»? Забыл мать, что ли, которая ему жизнь свою целиком отдала? Но прямо перед тем, как снег выпал, Рая пропала.

С собаками прочесали весь лес, методично проходя километр за километром: бор, горельники, мелколесье, прочесали топь, болото. Несколько десятков квадратных километров. В самой чаще смешанного леса под огромным вывернутым ураганом корнем вековой сосны нашли логово, выстланное лапником, мхом и травой. А рядом кровавое месиво из кишок, перьев и других останков животного происхождения… Нашли и кое-что из одежды разного размера и половой принадлежности. Раиной среди них не было.

Долго рыдала Славкина мать, сжимая в руках рубашку своего сына – протрезвела, наконец, да поздно. Ни от хорошей жизни сбежал пацан, жаль до Москвы не доехал…

– До Москвы много кто не доехал… А кто доехал, тоже как сыр в масле не катаются, – заявил Серёга.

– Но они тем не менее живы. У них, может, есть будущее. А есть ли будущее у Райки? Где она? Съедена или живёт где-нибудь в глухомани, воспитывая новую зверушку? – вздохнул Копыто, и снова уткнулся задумчивым взглядом в костёр…

***

– …Уважаемые пассажиры, наш поезд прибывает на станцию Тайга-Кольцевая. Будьте внимательны – не забывайте свои вещи в вагонах. О вещах, оставленных другими пассажирами, сообщайте поездной бригаде. Всего Вам доброго, будем рады видеть Вас вновь в нашем поезде… – произнёс диктор, и последние оставшиеся в вагоне пассажиры засуетились, собирая вещи, чтобы вскоре, не задерживаясь, сойти с поезда. В основном со своих мест повскакивали пассажиры седьмого вагона. В остальных – царили покой и тишина. Только иногда в окна вагонов запрыгивали торопливые солнечные зайчики и также быстро выпрыгивали, скрываясь в тёмных макушках высоких елей. Станция «Тайга» неотвратимо приближалась, и у меня по коже волнами пробегал холодок.

Уехав от бабушки, я пыталась отказаться от похода, но девчонки звонили по триста раз и как назло заладили все одно и тоже…

– С ума сошла! Кинуть нас хочешь? Пять девушек и тринадцать парней?

– А что? Вы в них не уверены?

– Почему ж… уверены. Но если Катька не поедет, ты… то поход может сорваться. А нам же отчёт писать, образцы и всё такое. Руководитель собственным отпуском пожертвовал…

– А я тут причём? У меня появились более срочные дела!

– А зачёт ты получить не хочешь по геологической практике?

– Хочу, но…

– Тогда не бросай нас. Пожалуйста…

Если бы они только знали истинную причину, наверняка… Покрутили бы у виска пальцем. Наверняка покрутили бы. А бабушкина деревня всего в каких-то пятидесяти километрах отсюда!

– Станция «Тайга». Конечный пункт направления. Напоминаем: о вещах, оставленных другими пассажирами, сообщайте поездной бригаде. Всего Вам доброго.

Я взгромоздила на спину массивный багаж и острожно ступая спустилась на перрон. Кузнецов подскочил и хотел было подать руку. Но не успел. Геологи словно по команде выстроились в колонну по двое и молча направились к спуску. Выщербленная бетонная лестница в конце перрона вела прямиком в лесную чащу.

– Сейчас двенадцать дня. Если держать курс строго на север к вечеру мы доберёмся до небольшой деревеньки, где и заночуем. Я здесь уже был, и не раз. Так что не дрейфь, молодёжь! Всё будет пучком.

– Девчонки, если устанете, сигнальте. Сделаем привал. Часть вещей можно распределить среди пацанов если слишком тяжело.

Руководитель махнул рукой под козырёк и убежал в начало колонны. Минут десять шли тихо, изредка о чем-то переговариваясь, и тут прямо за спиной кто-то жахнул:

– Заправлены в планшеты

Космические карты,

И штурман уточняет

В последний раз маршрут…

Я вздрогнула и присела под тяжестью рюкзака. Но быстро выправилась, делая вид, что хочу повыше приподнять на спине снаряжение и пошла дальше. Сердце барабанило в ушах и в груди, а я опасливо оглядывалась по сторонам. Нет, не нужно было идти. Не нужно.

Я тут же споткнулась о торчащий из земли корень и начала стремительно падать, выкидывая вперёд руки. Идущие сзади Лёшка и Дима ловко схватили меня под мышки, не дав шмякнуться на землю, и я с облегчением и благодарностью им улыбнулась:

– Леший его возьми… Чтоб я без вас, парни, делала! Спасибо, – поблагодарила я их, изобразив подобие реверанса и снова пошла вперёд, покраснев по самые уши. Кажется, кокетливость вышла слишком наигранной. Я, наверняка, выглядела как полная дура. Вон, шепчутся у меня за спиной…

Показался ещё один корень и ещё. Я стала тщательнее смотреть себе под ноги. Это здорово отвлекало от леса: не приходилось шарить глазами по сторонам в поисках Длинного Герасима за всяким узловатым деревом. Я не ходок. В походы ходила всего пару раз, причём один раз ещё в первом классе с родителями. Ещё несколько раз по грибы – и всё. С трудностями походной жизни совершенно не знакома. Рюкзак давил на плечи и через полчаса я стала представлять себя бурлаком на Волге. Пот катился градом. Лямки врезались в плечи, а котелок, висящий на поясе, стучал в печёнку. Было лето – не самое жаркое, но всё же лето. Одежда на мне была одета плотная, и я тешила надежду, что в деревне нам предоставят баню или… от меня скоро будет вонять, как от овцы. Ненавижу запах собственного пота!

Ныть мне не престало, но так хотелось пострадать вслух, что сил не было – через три часа я стёрла ногу. Другая бы на моем месте уже охала и ахала, но не я. Мне казалось стыдным вести себя по-ребячески. Буду всех доставать – больше никто никуда не позовёт. Знаю, что многие из группы в походы ходят регулярно: в горы, в пещерах лазают с альпинистским оборудованием…

Зачем я пошла на геологический? А! Я хотела работать преподом на кафедре и заниматься наукой. Рассматривать минералы и всякие драгоценные камни в микроскоп. Найти формулу бриллиантов и научиться создавать их искусственным путём…

Вспоминая свои наивные детские мечты, я продержалась ещё час-полтора, взирая на мир из ада собственного тела, но потом из меня словно воздух выпустили – я почувствовала, что больше и шагу не сделаю, остановилась и рухнула на землю без сил.

– Подъем, Останина, деревня уже на горизонте, – крикнул прямо в ухо Димон, а Колька, подтрунивая, сдвинул мне на нос панаму. Эхом раздавались шаги, проходящих мимо одногруппников, но встать и пойти – было выше моих сил. Когда последняя пятка мелькнула на горизонте, я сдвинула с глаз панаму и увидела прямо перед собой огроменного мужика в тёмном измятом костюме. Лицо против солнца разглядеть с первого взгляда не удалось, но фантазия быстро нарисовала себе нужный образ, и я завизжала так, как никогда в жизни не визжала. В моем голосе читался ужас, отчаяние, смятение, нечеловеческая боль. В конце-концов – безумие…

Я орала, орала и орала, пока меня не обступили со всех сторон ребята из отряда, оттолкнув монстра-великана на задний план. Но я не унималась. Я тыкала в него пальцем и продолжала неистово орать.

Монстр никуда не уходил. Он двигался по кругу, и вот луч солнца осветил его лицо и я увидела… тахеометр. Тахеометр, на ножки которого была наброшена Колькина стройотрядовская куртка. Колька схватил и расчехлил тахеометр, чтобы опробовать его на местности, и держал как-то хитро поставив на плечо.

Я заткнулась и вытаращившись на Кольку долго спазмически дышала, упав на траву. То же сделали и остальные. Решили, что мне нужно немного времени прийти в себя. И были, пожалуй, правы.

***

Копыто прикурил папиросу от костра:

– Герасим близ деревни больше не появлялся. Но в других местах видели не раз, как удалялся в закат высокий человек в костюме, уводя с собой за руку девочку, девушку или женщину, растворяясь во мгле непроходимого леса. Возраст женщин определить было трудно, а точнее сказать, практически невозможно. Потому что был он высокого роста, нескладный, с ногами-ходулями, всегда в два-три раза выше своих невольных спутниц.

Свидетели тихо бежали прочь. От слабости, от страха за собственных детей. Но бывало, что неравнодушие одерживало верх над неизбежностью. По тревоге поднимали дружинников, милицию и бросались в погоню. Кто-то реально получал шансы на будущее. Но там, где случайные свидетели закрывали глаза, там пропадали девочки двенадцати-четырнадцати лет. Известно, что одна вернулась живой… Но семья девочки даже не захотела общаться со следователями, тут же собрала вещи и уехала в неизвестном направлении. Ходили слухи, что знакомые их знакомых рассказывали, что та девочка в последствии родила… Леший его возьми.