Читать книгу: «Алиби»

Глава 1. Показания

Допрос длился уже четыре часа.

Алексей Гордеев сидел на неудобном металлическом стуле посреди комнаты, которая пахла потом, страхом и дешевым кофе. Одна лампочка под потолком била в лицо так, что слезились глаза, но он давно перестал щуриться. Он сидел прямо, руки положил на колени, сплетя пальцы в замок. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда следователь — полный мужчина с мешками под глазами и фамилией Якушев на бейджике — в седьмой раз переспросил:

— Так где вы были вечером четырнадцатого сентября между семнадцатью и девятнадцатью часами?

Гордеев выдержал паузу. Ровно на три секунды. Ни больше, ни меньше. Он знал, что слишком быстрый ответ звучит заученно, а слишком медленный — фальшиво. Три секунды — это время человека, который вспоминает, а не сочиняет.

— В тире «Калашников» на Профсоюзной, — сказал он. Голос спокойный, чуть с хрипотцой. — Стрелял из «глока». Взял час тренировки, с семнадцати тридцати до восемнадцати тридцати. Потом пятнадцать минут оформлял закрытие абонемента. В восемнадцать сорок пять вышел на парковку.

— И всё? — Якушев даже не пытался скрыть скепсис.

— Нет. — Гордеев чуть склонил голову. — Сел в машину. У меня «Камаро» шестого года, серебристый. Завел двигатель, проверил телефон. Был звонок от жены. Перезванивать не стал. Поехал домой. Навигатор проложил маршрут через Варшавское шоссе. В пробке простоял двадцать минут. Дома был в девятнадцать сорок. Жена открыла дверь. Может подтвердить.

Якушев что-то чиркнул в блокноте. Рядом с ним, за столом, сидела женщина лет тридцати — капитан юстиции с острым взглядом и безымянным пальцем без кольца. Она не задавала вопросов, только смотрела. Её звали Родионова. Гордеев запомнил это, потому что она моргнула всего два раза за последние двадцать минут.

— Абонемент в тире оформлен на вас? — спросил Якушев.

— Да.

— У вас есть разрешение на травмат?

— Есть. И на огнестрел тоже. Для «глока» нужно.

Якушев переглянулся с Родионовой. Та едва заметно качнула головой — нет, не то, не цепляйся к оружию, это тупик.

— Кто-нибудь видел вас в тире? — продолжил следователь. — Инструктор? Другие посетители?

Гордеев почти улыбнулся. Почти — краешком губ, той долей миллиметра, которая видна только профессионалу. Родионова это заметила. Её глаза сузились.

— Инструктор Николай, — сказал Гордеев. — Я у него всегда беру занятия по пятницам. В тот день тоже он был. Может подтвердить время прихода и ухода. Камеры, кстати, тоже. У входа, в коридоре и на стойке регистрации.

Всё было слишком гладко. Якушев это чувствовал, но пока не мог ухватить за что.

Родионова вдруг подала голос. У неё оказался низкий, почти мужской тембр, и это прозвучало неожиданно в маленькой душной комнате:

— Вы знали Татьяну Рязанцеву?

Гордеев не изменил позы. Но на долю секунды его пальцы сжались чуть сильнее. Только на долю секунды.

— Нет.

— Не торопитесь с ответом, — сказала Родионова. — Татьяна Рязанцева, тридцать семь лет, проживала на Ленинском проспекте, дом сто двенадцать. Работала риелтором. Была замужем. Двое детей. Вы уверены, что не знали её?

Гордеев помолчал дольше обычного. Целых семь секунд.

— Фамилия не знакома, — наконец произнес он. — Возможно, пересекались по работе. Я занимаюсь недвижимостью. Маленький рынок. Все всех знают в лицо.

— Вы занимались недвижимостью, — поправила Родионова. — До позапрошлого года, пока ваш бизнес не обанкротился. Сейчас вы, если верить налоговой, нигде официально не работаете. На что живете?

— На сбережения.

— Какие сбережения, Гордеев? Вы должны банкам три миллиона. У вас арестована квартира. Жена подала на развод. Вы даже алименты платите с задержками. Какие, к черту, сбережения?

Гордеев смотрел на неё в упор. Свет лампы делал его лицо плоским, как маска, но глаза оставались живыми — темно-карие, почти черные, с какой-то нечеловеческой пустотой на дне.

— У каждого есть то, о чем не знает налоговая, — сказал он. — Это не преступление. Просто личное пространство.

Якушев кашлянул. Родионова снова посмотрела на свои записи.

— Четырнадцатого сентября, — медленно произнесла она, — в восемнадцать двадцать пять, то есть когда вы якобы стреляли в тире, Татьяну Рязанцеву убили у неё в квартире. Нанесли семнадцать ножевых ранений. Орудие не найдено. Соседи не слышали ничего. Домофон не зафиксировал посторонних. Отпечатков нет. Спермы нет. ДНК нет. Идеальное убийство, Гордеев. Знаете, что это значит?

— Что убийца — профессионал, — ответил он без эмоций.

— Или тот, кто очень хорошо подготовился. Кто знал, где стоят камеры. Кто знал, что у Рязанцевой в тот вечер не будет мужа и детей. Кто знал, что она откроет дверь без вопросов. — Родионова отодвинула блокнот и подалась вперед. — Татьяна Рязанцева была риелтором. Вы были риелтором. Она специализировалась на проблемных объектах — те самые квартиры с историей, которые обычные агенты обходят стороной. Вы, Гордеев, потеряли бизнес именно из-за одной такой квартиры. Договорились?

Молчание.

— Я задала вопрос.

— Я слышал.

— Ответ будет?

Гордеев медленно разжал сплетенные пальцы. Положил ладони на холодный стол. На левой руке, у основания большого пальца, красовался свежий шрам — сантиметра три, еще не заживший до конца. Якушев заметил его только сейчас. Потянулся записать.

— Вы хотите засадить меня за убийство, — сказал Гордеев. — Я понимаю. У вас давление сверху, там убита женщина, два ребенка остались без матери. А тут я — безработный, неудачник, с долгами и скандалами в прошлом. Легкая мишень. Но у меня есть алиби. Не «якобы», как вы сказали, а железное алиби. Видео. Два свидетеля. Чек об оплате. И пятнадцать минут на парковке после тира — а парковка, кстати, тоже под камерами, я уточнил.

Он встал. Родионова сделала предупреждающий жест — садись, не вставай. Но Гордеев не сел. Он посмотрел на неё сверху вниз, и в этот момент она впервые за долгие годы работы в убойном отделе почувствовала что-то, похожее на страх. Не угрозу. Не агрессию. Что-то другое. Будто перед ней стоял не просто человек, которого она могла посадить на двадцать лет, а тот, кто уже пересчитал все ходы — её, Якушева, прокурора, судьи, адвоката — и нашел в каждом мат решение.

— У меня есть алиби, — повторил Гордеев. — Но я вам не нравлюсь. И вы будете копать. Копайте. Я никуда не уеду. Мне некуда ехать.

Он направился к двери.

— Сядьте! — рявкнул Якушев.

— Четыре часа, — сказал Гордеев, не оборачиваясь. — Вы не предъявили обвинение. Вы не взяли подписку о невыезде. Вы не имеете права меня держать. Я ухожу. Если хотите продолжить — приходите с адвокатом.

Он открыл дверь. В коридоре пахло хлоркой и сигаретами. Дежурный конвойный лениво повернул голову.

И в этот момент Родионова сказала негромко, почти шепотом, но так, что он услышал:

— А вы знаете, Гордеев, что Татьяна Рязанцева за час до смерти звонила в полицию? И назвала ваше имя?

Гордеев замер.

Спина его оставалась прямой. Голова — чуть наклоненной к плечу, будто он вслушивался в отдаленный шум. Но он не обернулся. Не спросил «что?». Не сказал «ложь». Он просто стоял и молчал три секунды. Потом пять. Потом десять.

— Завтра в десять, — бросил он через плечо. — С адвокатом.

И вышел.

В комнате повисла тишина. Якушев выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Ну и фрукт, — сказал он. — Как думаешь, он?

Родионова не ответила. Она смотрела на стул, на котором только что сидел Гордеев. И на спинке этого стула, чуть выше того места, где была его голова, остались две вмятины. Будто он сжимал металл пальцами — но ведь это невозможно. Или всё-таки возможно, если человек потерял всё и ему больше нечего терять?

— Знаешь, — сказала она наконец, — он солгал про одно.

— Про что?

— Про то, что не знал Рязанцеву. Я видела его лицо, когда я произнес её фамилию первый раз. Он знал. Он её знал очень хорошо.

— Но у него же алиби, — возразил Якушев. — Тир, камеры, инструктор. Если это подстава, то идеальная.

Родионова встала. Подошла к окну, выходящему в серый московский вечер. За стеклом мигал одинокий фонарь, и тени его колебались как пульс умирающего.

— Именно это меня и пугает, — сказала она. — Идеальное алиби бывает только у тех, кому оно нужнее жизни.

Она взяла со стола мобильный. На экране горело непрочитанное сообщение от неизвестного номера. Всего одно слово:

«АЛИБИ».

Родионова перечитала его три раза. Потом нажала «удалить», но палец завис над кнопкой. Потому что внизу, под этим словом, было второе предложение, и оно делало всё происходящее не просто запутанным, а смертельно опасным:

«Вы следующая».

Глава 2. Запах керосина

Родионова не удалила сообщение. Она смотрела на экран еще минуту, пока Якушев не окликнул её с порога. Потом сунула телефон в карман пиджака и вышла в коридор, стараясь не показывать, как сильно дрожат пальцы. Страх был липким и незнакомым — она не боялась уголовников, не боялась оружия, даже когда в неё целились из обреза на выездной проверке три года назад. Но сейчас испугалась. Потому что неизвестный отправитель знал её номер. Знал, что она ведет дело Рязанцевой. И почему-то решил, что она «следующая». — Ты как? — спросил Якушев, когда они вышли на крыльцо отдела. Ночной воздух пах бензином и мокрым асфальтом. — Бледная вся. — Устала, — соврала Родионова. — Четыре часа с этой статуей. Ты посмотри на него — ни 一 пота, ни одной оговорки. — У него алиби, — повторил Якушев. Он закурил, глубоко затянулся, выпустил дым в сторону фонаря. — Я проверил быстренько, пока ты в туалет выходила. Позвонил в тот тир. Инструктор Николай подтвердил: да, был Гордеев, да, с семнадцати тридцати до восемнадцати тридцати, да, стрелял из «глока», три мишени, все в «яблочко». Камеры работают. Архив записи есть. Что скажешь? — Скажу, что идеальное алиби — это либо правда, либо подготовка спецслужб. — Родионова потерла переносицу. — А Гордеев не спецназ. Он банкрот, у него бывшая жена, которая его ненавидит, и куча долгов. Зачем ему убивать риелтора? — Может, старая обида. Ты же сама говорила про квартиру. — Говорила. Но надо копать. Якушев кивнул и пошел к своей машине — старой «Ладе» с облезшей краской. Родионова осталась одна. Достала телефон, снова открыла сообщение. Номер был скрыт. Оператор не определялся. Текст простой: «Вы следующая». Ниже — странный значок, похожий на три перекрещенные линии. Она приблизила — нет, не линии. Три буквы, стилизованные под граффити: «А. Л. И.»Алиби. Или начало имени? Алина? Алиса? Алексей? Гордеева зовут Алексей. Совпадение? Родионова набрала номер дежурного по техотделу — старлея Ковалева, который шарил в телефонах лучше любого хакера. — Вадим, привет. Можешь пробить отправителя смс? Номер скрыт, пришло час назад. Детали скину. — Для тебя — всё, — сонно ответил Ковалев. — Но чудес не обещаю. Если номер скрыт через серую симку или прокси, вычислить почти нереально. — Попробуй. Она сбросила вызов и села в свой «Фольксваген». Завела двигатель, но не тронулась с места. В голове крутились обрывки: семнадцать ножевых ранений. Никаких следов. Никаких улик. Домофон не зафиксировал. И вдруг — звонок Рязанцевой в полицию за час до смерти. Она назвала имя Гордеева. Но запись этого звонка? Родионова не видела её в материалах дела. Якушев ничего про звонок не говорил. Откуда она сама это взяла? Она замерла. А ведь она сама сказала Гордееву: «Татьяна Рязанцева за час до смерти звонила в полицию. И назвала ваше имя». Но это была ложь. Родионова знала это, потому что в деле не было ни звонка, ни упоминаний. Она выдумала эту фразу на ходу, чтобы проверить реакцию подозреваемого. Профессиональный прием — бросить крючок и посмотреть, сорвется ли рыба. Гордеев не сорвался. Он замер, но не обернулся, не спросил, не опроверг. Он просто стоял и молчал. И это молчание было страшнее любых слов. Значит, он не знал, что звонка не было. Значит, он поверил. А если бы он был убийцей, он бы знал наверняка — был звонок или нет. Потому что убийца контролирует всё. Он знает, что жертва не успела никому позвонить. Он бы ответил: «Ложь. Этого звонка не было». Но Гордеев промолчал. Черт. Родионова стукнула ладонью по рулю. Она не получила реакции. Она только что использовала грязный прием на человеке, который, возможно, вообще ни при чем. И теперь её собственный трюк ничего не доказал. Надо ехать домой. Спать. Завтра с новыми силами. Она выехала с парковки и направилась в сторону Юго-Запада. Дорога была пустой — час ночи, Москва затихала. Светофоры мигали желтым. Она включила радио, но сразу выключила — мешало думать. Дом. Квартира на первом этаже хрущевки. Соседка-пенсионерка вечно сует нос. Кот Васька, который не ест неделями, потому что она постоянно на работе. Холодильник с полупустыми полками. Тридцать два года, капитан юстиции, ни мужа, ни детей, ни нормальной жизни. Только дела. Только трупы. Только допросы. Родионова свернула во двор и тут же заметила неладное. Около её подъезда стояла черная «Газель» с тонированными стеклами. Фары погашены, двигатель выключен. Просто стоит. Уже полвторого ночи. Она не стала рисковать. Проехала мимо, припарковалась у соседнего дома, заглушила мотор. Достала из бардачка травматический пистолет — старый «Оса», тяжелый, надежный. Проверила, есть ли патрон в стволе. И вышла. Тишина. Светит луна через разрывы в тучах. Ни одного окна не горит в её подъезде — соседи спят. Черная «Газель» стоит метрах в двадцати. Она подошла ближе, держа пистолет в опущенной руке, как учили: не демонстрируй, но будь готов. Внутри «Газели» никого не было. Она заглянула в щель между шторкой и стеклом — пусто. Только на полу валяется пустая бутылка из-под «Колы» и какие-то тряпки. Номерной знак отсутствует. Рама заляпана грязью так, что не прочитать регион. Родионова обошла машину кругом. Ничего примечательного. Но что-то не давало покоя. Запах. Из-под капота тянуло керосином, но не тем, который бывает от старого двигателя. Чуть слаще. И ещё — гарью. Будто здесь недавно что-то жгли. Она открыла дверь водителя — не заперто. В салоне стоял тяжелый, тошнотворный запах. Не керосин. Не бензин. Кровь. Старая, уже начавшая разлагаться кровь. Родионова знала этот запах — он преследовал её после каждого выезда на убийство. Она включила фонарик на телефоне. Осветила пол. Темные пятна. Много. Разводы, как будто здесь волокли тело. И обрывок синей ткани — похож на форменную рубашку. Родионова поднесла ближе. На ткани — нашивка: «Охрана-2». Она набрала Якушева. — Спишь? Поднимайся. У моего дома стоит фургон. Внутри кровь и кусок формы частного охранника. Живо. Через двадцать минут двор гудел. Следователи, криминалисты, эксперт-кинолог с собакой. Соседи повысовывались из окон, кто-то уже снимал на телефон. Якушев, заспанный и злой, осматривал «Газель» в резиновых перчатках. — Это не простая кровь, — сказал эксперт, молодой парень в очках, наклоняясь над пятном. — Свернулась уже часов шесть-восемь. И её много. Очень много. Кто-то потерял не меньше литра. — Убийство? — спросила Родионова. — Не факт. Могли ранить. Но крови — как при тяжелой травме. Где хозяин фургона? — В том-то и дело, — ответил Якушев. — Номера нет. Вин-код на панели спилен. Двигатель перебит. «Газель» числится в угоне? Проверим. Родионова отошла в сторону. Ей было не по себе. Сообщение «Вы следующая». Фургон с кровью у её подъезда. И ни одной зацепки, кромеОна взглянула на свою машину, припаркованную у соседнего дома. Кто-то оставил на лобовом стекле листок, зажатый под дворником. Она не видела его раньше — темно было. Подошла. Взяла листок. Обычная бумага А4. На ней — распечатанное на принтере фото. Снимок был черно-белый, зернистый, явно сделанный с большого расстояния. На фото — она, Родионова, выходит из подъезда. Не сегодня. Два дня назад, когда она была в джинсах и красной куртке. И следом за ней — размытая фигура. Мужчина в капюшоне, лица не видно, но он смотрит прямо в объектив. А внизу — снова три буквы: «А. Л. И.»Родионова медленно повернулась. Посмотрела на темные окна соседних домов, на крыши, на арку между пятиэтажками. Где-то там, сейчас, в эту секунду, за ней наблюдают. Видят, как она держит в руках это фото. Как её пальцы дрожат. Как она кусает губу и не может выдавить ни слова. — Алина, — раздался голос Якушева за спиной. — Ты что там нашла? Она сунула листок в карман. Повернулась с совершенно спокойным лицом — тем, которое оттачивала годами на допросах убийц и насильников. — Ничего, — сказала она. — Просто мусор. Но в этот момент разрыватель тишины — резкий, противный, дребезжащий — зазвонил её служебный телефон. Дежурный с каменным голосом произнес фразу, от которой у Родионовой пересохло в горле — Капитан, только что поступило сообщение. Найден труп. На Профсоюзной, в тире «Калашников». Инструктор Николай. С множественными ножевыми ранениями. — Сколько? — выдавила она. — Семнадцать, — ответил дежурный. — А вы откуда знаете? Родионова закрыла глаза. Перед внутренним взором встало лицо Гордеева — спокойное, бесстрастное, с пустыми глазами на дне которых пряталась бездна. Он сказал: «Инструктор Николай может подтвердить». Теперь Николай мертв. Точно так же, как Татьяна Рязанцева. Семнадцать ножевых ранений — фирменный почерк. Идеальное алиби Гордеева только что рухнуло. Но кто-то очень хотел, чтобы оно рухнуло именно сейчас. И кто-то оставил у её дома фургон с кровью. И кто-то прислал ей фото со следящим. А. Л. И.Алиби. Или — Алина. Или — Алексей. Или — что-то совсем другое, страшное, то, что она пока не может разглядеть. — Алина? — позвал Якушев. — Ты слышишь? Она открыла глаза. Посмотрела на черную «Газель», на криминалистов, на спящие окна. И тихо, почти про себя, сказала — Он нас обставил. Не Гордеев. Кто-то другой. Кто-то, кто знает всё про всех. И кто только начал играть. В её кармане завибрировал телефон. Новое сообщение. С того же скрытого номера. Она достала, прочитала. Одна строка: «Алиби есть у всех. Даже у мертвых».

Глава 3. Мертвый свидетель

Тир «Калашников» на Профсоюзной встретил их запахом озона, пороховой гари и — поверх всего этого — свежей крови. Родионова знала этот запах слишком хорошо. Он въедался в ноздри, прилипал к небу, оставался в одежде на неделю. Стирай не стирай — всё равно будешь чувствовать.

— Твою мать, — выдохнул Якушев, переступая порог.

Они стояли в коридоре, ведущем к стрелковым галереям. Стены — серый бетон, пол — резиновое покрытие в пятнах масла и гильз. Справа — стойка регистрации, за ней — стеллажи с оружием за стеклом: «глоки», «беретты», МР-71, несколько карабинов. Слева — дверь в подсобку, из которой сейчас выходила судмедэксперт — высокая женщина лет сорока, вся в синем пластиковом фартуке, забрызганном темным.

— Привет, Родионова. Якушев. — Она сняла перчатки, кивнула в сторону подсобки. — Ваш клиент там.

— Клиент — громко сказано, — заметила Родионова. — Что по времени смерти?

— Ориентировочно девятнадцать — двадцать один час. То есть через час-три после того, как Гордеев отсюда ушел. Точнее скажу после вскрытия. — Эксперт открыла планшет. — Семнадцать колото-резаных, как и в прошлый раз. Локализация похожа: грудная клетка, живот, шея. Одно — в сонную артерию, обескровил за минуты. Орудие — узкий клинок, не кухонный нож, скорее охотничий или тактический. Следов борьбы минимум. Нападавший либо застал врасплох, либо жертва его знала и не ждала нападения.

Родионова переглянулась с Якушевым. Семь часов назад они допрашивали Гордеева, а инструктор Николай был жив и подтверждал его алиби. Теперь Николай молчал навсегда.

— Кто обнаружил? — спросила она.

— Охранник из соседнего магазина. Около одиннадцати заметил, что в тире свет горит, хотя по графику закрываются в девять. Заглянул — дверь в подсобку приоткрыта, внутри труп. Вызвал нас.

Родионова прошла к подсобке. Заглянула внутрь.

Николай — плотный мужчина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и татуировкой на шее — лежал на боку, поджав колени к животу. Окровавленная униформа. Глаза открыты, в них застыло выражение не страха, а удивления. Будто в последний момент он не поверил, что это происходит на самом деле.

Рядом — лужа крови, уже начавшая густеть и темнеть.

— Камеры? — спросил Якушев у подошедшего оперуполномоченного.

— Две: на входе и в коридоре. Та, что в коридоре, снимает подсобку частично. Но — глушили. Запись за сегодня стерта. Физически стерта, не отформатирована. Кто-то заходил в серверную и выдернул жесткий диск.

— А у входа?

— Работает. Но наш человек в капюшоне. И лицо закрыто. Пришел в восемнадцать сорок, прошел к стойке, что-то сказал инструктору. Инструктор встал, пошел за ним в коридор — и из зоны камеры они выходят, но дальше подсобка не видна. В восемнадцать пятьдесят семь тот же тип вышел один и ушел. Инструктор остался внутри.

— Восемнадцать сорок — восемнадцать пятьдесят семь, — повторила Родионова. — Это через десять минут после того, как Гордеев ушел с парковки. То есть убийца почти пересекся с ним.

— Или не пересекся, — заметил Якушев. — Гордеев ушел в восемнадцать сорок пять, по его словам. Плюс-минус. Убийца пришел в восемнадцать сорок — пять минут простоял у стойки, дождался, пока Гордеев уедет, и зашел. Ждал, когда свидетель уйдет.

— Или они работали вместе, — тихо сказала Родионова.

Она вышла из подсобки, прошла к стойке регистрации. На столе — журнал посетителей, открытый на последней записи. «14 сентября. Гордеев А. В. 17:30–18:30. Глок 17. Мишени — 3 шт. Инструктор — Николаев Н. И. Подпись клиента — есть». Подпись Гордеева — резкая, угловатая, с нажимом. Родионова сфотографировала на телефон.

Дальше — ни одной записи за этот вечер. После Гордеева тир должен был работать до девяти, но в журнале пусто. Либо никого не было, либо кто-то вырвал страницы.

— Якушев, — позвала она. — Посмотри, в мусорке рядом с подсобкой есть клочки бумаги?

Через минуту Якушев вернулся с полиэтиленовым пакетом. Внутри — несколько обрывков, покрытых бурыми пятнами.

— Кровь свежая, — сказал он. — И бумага та же, что в журнале. Кто-то вырвал страницы и порвал после убийства. Зачем?

— Затем, что на этих страницах были имена, — ответила Родионова. — Имена людей, которые были в тире в тот же вечер. Которые могли что-то видеть. Или которые сами пришли убивать.

Она отошла к окну. За стеклом — ночь, редкие машины, одинокая фигура на остановке. Мысли путались. Если Гордеев заказал убийство инструктора, чтобы уничтожить свидетеля своего алиби, то он гений или идиот. Гений — потому что теперь у него нет алиби, и он становится главным подозреваемым. Идиот — потому что без алиби его посадят. Нестыковка.

Значит, Гордеев не убивал Николая.

Или убивал, но у него есть второе алиби, о котором они пока не знают.

Или убил кто-то третий, кто хочет подставить Гордеева.

Или — и это самое страшное — убийца Рязанцевой и убийца Николая — один человек, и он играет с ними в кошки-мышки, и Родионова — следующая мишень.

— Алина, — раздался сзади голос Ковалева из техотдела. Он стоял в дверях с ноутбуком под мышкой, взъерошенный и бледный. — Я по твоему сообщению. Ту «Газель» у дома пробил. Угон, да. Два дня назад угнали в Люберцах. Владелец — фирма «Охрана-2». Та самая, чья форма у тебя в фургоне.

— Что за фирма?

— Частная охранная. Специализируются на объектах недвижимости. Торговые центры, офисные здания, складские комплексы. И — вот интересно — они обслуживали дом, где жила Рязанцева. Камеры, домофон, пропускная система. У них есть доступ ко всем записям.

Родионова замерла.

— То есть убийца мог взять у них форму, украсть фургон, проникнуть в дом Рязанцевой без проблем — охранник, ключи от подъезда, никто не спросит лишнего.

— Теоретически — да. — Ковалев почесал затылок. — Но есть нюанс. В ночь убийства Рязанцевой дежурный по её дому — некий Сомов Сергей Викторович, сорок пять лет, — пропал. Смена закончилась в восемь утра, но он не ушел домой. Не отвечает на звонки. Жена заявила о пропаже вчера вечером.

Якушев присвистнул.

— Ещё один свидетель? Или ещё один труп?

— Или убийца, — сказала Родионова. Она повернулась к Ковалеву. — Что за человек этот Сомов? Судимости? Связи?

— Чист как слеза. Без вредных привычек. На работе — отличник. Характер спокойный, семейный. Единственное — полгода назад у него умерла мать, и он взял кредит на похороны. Сумма небольшая, сто тысяч. Выплачивает исправно.

— Кредит, — повторил Якушев. — Сто тысяч. Если кто-то предложил ему пятьдесят — за то, чтобы отключить камеры на час, — он бы согласился?

— А кто не согласится? — пожала плечами Родионова. — Или тот же кто-то предложил больше — за то, чтобы самому войти в подъезд в форме охранника. Или припугнул. Или… — она замолчала, потому что в голове сложилась картинка.

Сомов — дежурный. У него доступ к системе. Он знает расписание Рязанцевой, знает, когда она одна. Он может отключить запись камер ровно на время убийства. А после убийства — скрыться. Или быть убитым.

— Надо найти Сомова, — сказала она. — Живого или мертвого. Если жив — он ключевой свидетель. Если мертв — значит, убийца заметает следы.

— Я уже дал ориентировку, — кивнул Якушев. — По городу и области.

— Мало. — Родионова взяла телефон. — Надо проверить его банковские счета, звонки, соцсети. Вдруг он куда-то сбежал с деньгами? Или ему помогли уехать навсегда.

Она набрала номер — техотдел, запрос на детализацию звонков Сомова. Пока ждала ответа, вернулась к стойке, еще раз перечитала запись в журнале. Подпись Гордеева. И вдруг заметила то, что не заметила раньше.

Подпись инструктора Николая стояла напротив времени 18:30. Но почерк инструктора — тот же самый, что и в других записях за прошлые дни? Родионова перелистнула назад. 10 сентября. 5 сентября. 1 сентября. Подпись Николая везде одна — круглый, детский почерк с наклоном вправо. А здесь — подпись стоит, но она чуть-чуть другая. Та же форма букв, но нажим сильнее, и последняя буква «й» — у Николая обычно с хвостиком вниз, а здесь хвостик вверх.

Подделка.

Кто-то подделал подпись инструктора.

Значит, Николая могли убить не вчера. Или он подписал журнал под давлением. Или — и это самое вероятное — Гордеев сам подделал подпись, чтобы создать себе алиби. Пришел в тир, попросил Николая подтвердить время, а когда тот отказался — убил его.

Но тогда почему запись в журнале стоит от 14 сентября, а убийство произошло в тот же вечер? Если бы Гордеев убил Николая, он бы не стал оставлять журнал на месте — уничтожил бы улику.

Слишком много «если».

Родионова потерла виски. У неё раскалывалась голова, и во рту появился металлический привкус — верный признак того, что организм на пределе.

— Алина, — позвал Якушев с порога подсобки. — Ты должна это увидеть.

Она подошла.

Судмедэксперт отогнула воротник униформы Николая, обнажая шею. Там, ниже линии подбородка, была вытатуирована надпись. Маленькая, изящная, почти незаметная среди грязи и крови.

Три буквы: «АЛИ».

— Татуировка свежая, — сказала эксперт. — Дней пять-семь. Сделана профессионально, хорошими чернилами. Скорее всего в салоне.

— АЛИ, — прочитал Якушев. — Это что? Сокращение? «Алина»? «Алексей»? «Алиби»?

Родионова смотрела на буквы, и у неё внутри всё похолодело.

— Такие же буквы были в сообщениях, — сказала она. — А. Л. И. Только там с точками.

— С точками? — переспросил Ковалев. Он подошел, заглянул через плечо. — Это не просто сокращение. Это инициалы. Кто-то с инициалами А. Л. И.

— Или аббревиатура, — сказала Родионова. — Или пароль. Или… — она не договорила.

Потому что её телефон снова завибрировал.

Скрытый номер.

Она открыла сообщение, чувствуя, как сердце ухает вниз.

Текст был коротким:

«Сомов мёртв. Посмотрите в багажнике той самой Газели. Ключи от неё — в почтовом ящике вашего подъезда. Не благодарите. P.S. Вы близко, но не там. А. Л. И.»

Родионова выбежала на улицу, крикнув Якушеву:

— За мной! Немедленно!

Они сели в машину, и она рванула с места, нарушая все правила. Двадцать минут до её дома — двадцать минут ада. Якушев пытался что-то спросить, но она не отвечала, вцепившись в руль.

Когда они влетели во двор, «Газель» стояла на том же месте — её ещё не успели эвакуировать. Родионова выскочила, подбежала к почтовым ящикам. Свой ящик — ключи вставлять не пришлось, он был открыт. Внутри лежал конверт, а в нём — два ключа: один от зажигания «Газели», второй — маленький, плоский, явно от замка багажника.

Она передала ключи Якушеву.

— Открывай.

Якушев открыл. Багажник фургона был пуст, если не считать канистры и тряпок. Но когда эксперт с фонариком осветил пол, все увидели.

Кровь. Свежая, блестящая, ещё не засохшая. И чей-то палец.

Мужской, с обручальным кольцом.

Судмедэксперт изъяла палец, перевернула. На внутренней стороне — отчетливые отпечатки. Но главное — татуировка на костяшках: буквы «С. С.».

Сомов Сергей. Его палец. Остальное тело — неизвестно где.