Читать книгу: «Дети бури. Капитан»

Глава1. Шпага и Тень

Морознад Невой в ту предрассветную пору был таким свирепым и цепким, что воздухзвенел, как надорванная струна контрабаса, а каждое движение требовало усилия,будто мир погрузился в густой, незримый лед. Капитан второго ранга АлексейКостров шел по набережной, и гранит под сапогами скрипел, словно перетираемыеморозом кости мифического исполина. Каждый выдох превращался в ледяное облако,которое тут же безжалостно разрывал и уносил в черную пустоту Финского заливапронизывающий норд-ост. Город спал, укутанный в призрачное одеяло инея ипредрассветной синевы, но Костров не чувствовал ни усталости, ни холода. Внутринего горел сухой, беспокойный огонь, разожженный внезапным и таинственнымвызовом.

Еговызвали из Кронштадта в третьем часу ночи специальным курьером на тройке,промчавшейся по ледовой дороге мимо темных силуэтов спящих фортов. Личноеповеление императора. Никаких подробностей, ни слова сверх написанного.Фельдъегерь, передавая запечатанный малиновым сургучом пакет с вензелем,смотрел на него немым, тяжелым взглядом, полным необъяснимого сочувствия,словно провожал не на аудиенцию, а на эшафот. Эта молчаливая жалость обожгласильнее ледяного ветра.

Зимнийдворец встретил его не ослепительной роскошью, а гнетущей, почти осязаемойтишиной коридоров, где гулко отдавались каждый шаг. Воздух был пропитанзнакомым букетом: воск от свечей, пыль со старых паркетов, запах старинных книги что-то еще — тонкий, горьковатый, как миндаль у недавно усопшего, запахстраха. Страха и большой политики.

Вкабинете горел лишь камин, отбрасывая пляшущие, гигантские тени на стены,заставленные темными дубовыми шкафами с фолиантами и развернутыми картаминеведомых морей. Александр Павлович стоял у высокого окна, спиной к двери,созерцая спящий город. В отсветах пламени он казался одновременно молодым иневероятно уставшим, согбенным под невидимой тяжестью короны.

—«Надежда». Фрегат, — голос императора был тихим, ровным, лишенным привычнойэмоциональной трепетности. — Тридцать два орудия. Построен в Архангельске, дуб,лиственница. Команда… кто остался после эпидемии тифа в Ревеле. Не лучшие, ноединственные, кого можно было собрать столь поспешно. Груз особый. Пассажир —японец. Ученый-натуралист по имени Такамура. Из Кронштадта — прямым курсом вПетропавловск-Камчатский. Без заходов, без лишних глаз. Никаких рапортов впути. Командир — ты.

Костровмолчал, глядя на сутулые плечи монарха, отчетливо вырисовывавшиеся подмундиром. Он знал «Надежду». Старый, но еще крепкий корабль, видавший виды вСеверных морях. Но «команда, кто остался» — это был приговор. Отбросы флота,штрафники, больные, неудачники. Плавучая тюрьма, обреченная на трудный переходчерез два океана. Похоронная команда для капитана, чья карьера и без тоговисела на волоске после истории с отцом.

Императормедленно повернулся. В его руках, не привыкших к грубой стали, лежала шпага. Непарадная, усыпанная бриллиантами и аллегорическими фигурами, а боевая, спростой железной гардой в форме раковины и потемневшей от времени и поташагренью на эфесе. На изящном клинке, у самого основания, куда обычно наносилсягерб мастера, виднелась тонкая, едва заметная, как серебряный волос, трещина,искусно залитая темной вороненой сталью.

—Твоему отцу, капитану первого ранга Виктору Кострову, — произнес Александр, иего голос впервые дрогнул. — Он сломал её, отбиваясь на корме баркаса, спасаяполковое знамя при осаде Корфу. Отказался отступать, пока не вынес всехраненых. Истекал кровью, но держал строй. Эту шпагу мне вернул лично адмиралУшаков. Теперь — тебе.

Костроввзял оружие. Рукоять идеально, словно по мерке, легла в его сильную, узловатуюладонь, будто продолжая кость и сухожилие. Холод металла был не враждебным, асвоим, родным, обещающим силу и точность. Он ощутил вес не только стали, но ипамяти.

—Не сломаешь, — сказал император, и в его усталых, голубых глазах мелькнулочто-то похожее на апелляцию, на мольбу человека, а не повелителя. — Грузнаходится в синем стальном сундуке с моей личной, малой печатью. Его содержимоеотныне известно лишь мне и тебе. Откроешь в море, не ранее чем в ста морскихмилях от любого берега. Это не приказ службы, Алексей Викторович. Это долгчести. Твоей семьи. И, возможно, России.

Конвертс дополнительными инструкциями был неожиданно тяжелым, не от одной бумаги.Выйдя на набережную, в ледяное дыхание зари, Костров надорвал сургуч ногтембольшого пальца. Внутри, пахнущие воском и старым деревом, лежало два предмета,от которых сердце его сжалось, как в тисках. Первый — потёртый серебряныймедальон, который он сам подарил сестре на шестнадцатилетие. Внутри, подстеклом, поблекшим от времени, — миниатюрный акварельный портрет Маши, погибшейпять лет назад при загадочном, стремительном пожаре в родовом имении подПсковом. Второй — клочок парусины, грубой и просмоленной, с рваным, обугленнымкраем и аккуратной пробоиной от ядра малого калибра. На нем была вышита меткаотцовского корабля — «Севастополь». Но Костров перевернул тяжелую ткань. Наобороте, выведенные знакомым, твердым почерком его отца, который он видел впоследний раз на предсмертной записке из крепости, было всего три слова: «Отецне виновен. Докажи.»

Значит,так. Вся эта спешка, этот странный рейс на край света, этот японец-натуралист —лишь ширма. Груз в синем сундуке — это и есть ключ. Доказательства невиновностиотца, оклеветанного, лишенного чинов и умершего в опале и забвении. Или, еслион не справится, — вечное проклятие на весь род Костровых, окончательная гибельчести. Все зависело от него, от его умения провести старый фрегат через штормаи отбиться от тех, кто, без сомнения, уже знал об этой миссии.

Именнов этот момент, когда мысль его достигла леденящей ясности, он ощутил Взгляд.Тень у Литейного моста, в арке, где обычно дежурили извозчики, была длиннее,гуще и неподвижнее, чем полагалось даже в этом играющем миражами свете. Она нешевелилась, не сливалась с общим движением ночи. Костров, закаленный моряк иветер, годами учившийся читать горизонт и подозрительное движение волны, необернулся. Он сжал эфес отцовской шпаги, и холодная сталь впитала жар еголадони, став словно продолжением его воли. Он почувствовал на спине, междулопаток, тот самый взгляд — пристальный, изучающий, лишенный человеческоготепла, взгляд хищника или автомата. Охота началась еще до того, как он вышел вморе. Кто-то уже знал. И не просто знал — ждал его здесь, в этом конкретномместе, в этот час.

Неменяя темпа, он мысленно нанес на карту своего пути возможные угрозы: позади —глубокая арка, слева — ледяная гладь Невы, справа — глухая стена зданияАдмиралтейства, впереди — мост. Ловушка, но и возможность. Он ступил надеревянный настил Литейного моста, и его шаг, ранее гулкий по камню, сталглухим. И тень оторвалась от стены, поплыла за ним, бесшумная, неотвязная,сохраняя дистанцию в двадцать шагов.

Насередине моста, где ветер срывался с простора реки особенно яростно, Костроврезко остановился, сделал вид, что поправляет пряжку плаща, и быстрым движениемзапястья выбросил перед собой маленькое зеркальце из походного несессера. Вкрохотном отражении, подернутом морозным туманом, он увидел ее. Фигуру вдлинном, темном, не по-петербургски легком плаще, с лицом, скрытым глубокимкапюшоном. Человек стоял неподвижно, как и его тень.

Алексейрезко обернулся. Неслышный, как кошка, он покрыл расстояние, отделявшее их, занесколько мгновений, и его левая рука в железной хватке впилась в складки плащау самой шеи преследователя, прижимая его к перилам моста. Правая же осталась наэфесе шпаги.

—Любопытство — порок смертельный на морозе, — голос Кострова прозвучал низко испокойно, без угрозы, лишь с констатацией факта.

Человекв капюшоне не дернулся, не попытался вырваться. Из глубины ткани послышалсяголос, сиплый, с легким, неуловимым акцентом, который Костров не смог опознать:

—Капитан Костров. Вы получаете больше, чем заслуживаете. И везете больше, чемможете доставить. «Надежда» — имя ироничное для вашего судна.

—Мои заслуги и груз — моя забота. А ваше мнение о названиях кораблей меня неинтересует. Кто вы? Откуда знаете?

Тенькоротко, беззвучно рассмеялась.

—Я — тот, кто наблюдает. А знаю я потому, что в этом городе стены имеют уши, абумаги — длинные тени. Ваш отец бросил вызов могущественным людям. Его шпагасломалась. Сломается и ваша. А «Надежда» найдет покой на дне, не добравшись домыса Горн.

Костровпритянул лицо незнакомца ближе, пытаясь разглядеть черты в тени капюшона. Онувидел лишь бледный, лишенный растительности подбородок и тонкие, плотно сжатыегубы.

—Передайте своим «могущественным людям», — прошептал он, — что сын ВиктораКострова не бросает вызов. Он его принимает. И за каждую царапину на борту«Надежды», за каждый взгляд в спину моим людям, я буду взыскивать лично. Нешпагой — так картечью. Идите. Пока я позволяю.

Онс силой оттолкнул незнакомца, освободив его. Тот поправил плащ, не выказывая нистраха, ни гнева.

—Мы встретимся в море, капитан. Где нет ни императоров, ни стен. Только вода,ветер и истина. До встречи.

Онотступил на шаг и словно растворился в сгущающихся сумерках утра, слившись сдругими тенями города. Костров не стал преследовать. В его словах не былобравады. Была лишь холодная уверенность капитана, ведущего корабль через туман,полный скрытых рифов. Охота началась. Но теперь и охотник знал, что его жертвавооружена, предупреждена и готова превратиться в хищника.

Емунужно было до рассвета добраться до Кронштадта. До «Надежды». До этого японцаТакамуры, который был явно не просто натуралистом. До начала пути, который ужепах в его воображении не славой и открытиями, а соленым ветром, кровью напалубе и ледяной пеной мыса Горн. И еще — тонким запахом миндаля, запахомбольшой тайны и большой опасности, которую он теперь должен был не толькодоставить, но и защитить. Он снова сжал эфес шпаги. Сталь ответила ему тихим,уверенным теплом.

Глава2. «Надежда» и её секреты

Кронштадтвстретил его серым, низким небом, пронизывающим влажным ветром с Финскогозалива и воем бесчисленных чаек, круживших над портом, словно призраки былыхморских походов. Чёрные воды акватории, густо усеянные судами всех мастей исостояний, пахли смолой, ржавым железом и гниющей тиной. «Надежда» стояла навнешнем рейде, несколько особняком, словно стыдясь своего вида. Её корпус,выкрашенный в унылый чёрный с единственной жёлтой полосой по ватерлинии, ужеоблезающей и покрытой зеленоватой плёнкой, казался угрюмым и неприветливым. Спервого взгляда, брошенного с шаткого катера, опытный глаз капитана Костроваотметил множество грехов: такелаж требовал срочной перетяжки, медная обшивканиже ватерлинии зеленела от окиси, а на палубе, несмотря на формальный порядок,царила та особенная, уставшая от безысходности суета, что говорит о разложениидисциплины более красноречиво, чем открытый бунт.

Поднявшисьна борт по скрипучим траповым сходням, капитан ощутил под ногами неровную,местами подгнившую палубную доску. Его встретил на почти пустом юте первыйофицер — лейтенант Арсений Воронов. Молодой, лет двадцати пяти, но с глазамистарика, в которых читалась целая хроника разочарований, усталости и горькогоцинизма. Его мундир был аккуратно поношен, но чист до последней пуговицы, что вданной обстановке выглядело почти вызовом.

—Личный состав в сборе, господин капитан, — голос Воронова был глуховат,лишённый каких-либо интонаций. — Ждут, когда их начнут ломать о новую службу.Как это принято.

—Ломать уже нечего, лейтенант, — отрезал Костров, окидывая острым, как шпага,взглядом серые, замёрзшие, недоверчивые лица, выстроенные на шкафуте. Онмедленно прошёд перед шеренгой, изучая каждого. Это были не воины, а тени. Одни— обветренные, с шрамами и пустыми глазами старых морских волков, прошедшихчерез ад штормов и казённой пайки. Другие — юные, испуганные, но уже успевшиенаучиться рабской покорности. — Будем строить. С нуля. Из того, что есть. Ктоне готов — шаг вперёд. Не буду тратить время. Отправим на берег с позорнойстатьёй и без жалованья.

Наступилатягучая, ледяная тишина, нарушаемая лишь скрипом рангоута и далёким крикомчаек. Никто не шагнул. Но в этих опущенных глазах он прочёл не рвение, ненадежду, а лишь тупое отчаяние и усталость. Этих людей уже всё равно некудабыло посылать. Для них «Надежда», этот потрёпанный корвет, был последнимклочком земли, последним шансом не сгинуть в трущобах или на каторге. Среди нихвыделялся один — лейтенант Артёмов, стоявший чуть в стороне от общей шеренги.Щёголь с идеально выбритыми щеками, в слишком новом для этого судна мундире, свысокомерным, холодным взглядом. Сын какого-то важного петербургскогочиновника, явно сосланный на флот «для приобретения опыта» или в наказание. Онуже смотрел на Кострова с немым, но отчётливым вызовом, оценивающе, сверхувниз.

Первыесутки ушли на беглый, но дотошный осмотр корабля и проверку запасов. То, чтооткрывалось взору, могло привести в отчаяние кого угодно. В трюмах, пахнущихсыростью, крысиным помётом и гнилью, царил хаос. Бочки с солониной оказалисьчастично протекающими, их содержимое вызывало серьёзные сомнения. Мешки ссухарями были влажными на ощупь и отдавали затхлостью. Запасы парусины,хранившиеся в кормовом кладовом, были поражены плесенью и в полной негодности.Судовые инструменты — секстанты, хронометры, компасы — либо отсутствоваливовсе, либо находились в плачевном, неточном состоянии. Костров молча, скаменным лицом, вносил заметки в свой походный журнал, чёрная кожаная обложкакоторого уже была потёрта в сотнях плаваний. Скандалить сейчас, устраивать разносыи требовать немедленных объяснений означало похоронить миссию в зародыше, ещёне выйдя из родных вод. Он должен был заставить этот корабль жить, вдохнуть внего душу, и для этого требовалась не ярость, а холодная, расчётливая воля.

ВКопенгагене, их первой остановке для пополнения запасов угля, пресной воды ихоть какого-то провианта, ситуация обострилась. Ночью, когда городские огнимерцали вдалеке туманными звёздами, а на корабле, за исключением вахты, всеспали тяжёлым сном усталости, Костров совершил свой обычный обход. Он проверялтрюмы, прислушивался к скрипу корпуса, к дыханию спящего судна. В глухомотсеке, отведённом под хранение запасного такелажа и экзотических грузов вродесвязок имбиря и перца, его острый слух уловил едва различимый шорох — некрысиный, а слишком осознанный. В углу, под свисающими, словно кишкигигантского существа, корнями имбиря, он различил, прищурившись, свернувшуюсякалачиком фигуру. Не мальчик — это было ясно по очертаниям даже под мешковатойробой. Девушка. Юная, грязная, истощённая до предела, с всклокоченными тёмнымиволосами, выбивавшимися из-под матросской шапки. В её тонкой, но цепкой рукебыл зажат нож — не оружие моряка, а простой кухонный нож, но заточенный добритвенной остроты. И глаза, огромные, тёмные, огромные от голода, страха ибезумия, смотрели на него не с мольбой, а с вызовом загнанного, но несломленного дикого зверя.

—Анна Каренина? — хрипло, почти машинально спросил Костров, назвав первуюпришедшую на ум аристократическую фамилию, звучавшую в этой обстановке полнымабсурдом.

—Просто Анна, — голос её был срывающимся от неиспользования, но твёрдым, каксталь клинка в её руке. — Анна Лознева. Дочь картографа Егора Лознева. Егоубили в Петербурге за карты. Русских поселений на Аляске и северо-западномпобережье Америки. Они у меня. Я выучила их наизусть, прежде чем сожгла. Я знаюте берега, их бухты, мели и течения лучше, чем ваши штурманы знают изгибыФинского залива.

Онабыла живым, дышащим, смертельно опасным грузом. Гораздо опаснее любой бочки спорохом или ящика с ядрами. Беглая, с компрометирующими знаниямигосударственной важности. Её присутствие на борту, если раскроется, было бысмертным приговором не только для неё, но и для всей миссии, для каждого членаэкипажа. Это был не пассажир, а мина замедленного действия.

Нов её взгляде, в этой яростной, отчаянной хватке за жизнь, в готовности умереть,но не сдаться, он с болезненной ясностью увидел своё собственное отражение. Туже слепую, упрямую, почти безумную волю к правде, к справедливости, которую оннёс в себе с того самого дня, как взял в руки отцовскую шпагу, пытаясь понятьтайну его гибели. Она была из его мира — мира теней, секретов и крови, случайнозаброшенная на этот ржавый корвет.

—На палубу, — сказал он резко, без эмоций. — Я найду тебе перешитую форму юнги.С этого момента ты — юнга Алексей Новиков. Свалишься с реи во время работ —сдохнешь как собака, и я даже не спущусь за твоим телом, чтобы предать егоморю. Выдашь себя, проболтаешься или попытаешься предать — утоплю лично, неморгнув глазом. Твоя жизнь теперь ничего не стоит и принадлежит кораблю.Поняла?

Онакивнула, коротко и резко, не выпуская ножа из руки. Доверием здесь и не пахло —был лишь временный, хрупкий союз двух хищников, загнанных в один угол.

Наутро,когда Анна в неуклюже перешитой форме, скрывающей её формы, но не скрывающейстранной грации движений, вышла на палубу для распределения работ, лейтенантАртёмов не сдержал громкой, язвительной усмешки, обращённой к стоявшему рядомВоронову.

—Батюшки, господин капитан, мы что, цирк собираем, что ли? Балаган на воде? Ктоэто будет у нас сегодня развлекать? Мальчик-с-пальчик?

Костровмедленно развернулся и подошёл к нему вплотную. Разница в возрасте и опыте былане так велика, но от капитана исходила такая концентрация неоспоримой, холоднойвласти, что Артёмов невольно отступил на полшага. От Кострова пахло солёнымветром, металлом и решимостью.

—Это новый член экипажа, — произнёс Костров тихо, но так, что каждое слово былослышно на носу. — Мой личный выбор. А это — мой корабль. Мои правила. Тебе этоне нравится, лейтенант Артёмов? — Он сделал паузу, глядя, как надменность вглазах молодого офицера медленно тает, сменяясь сначала недоумением, а потомлипким, животным страхом. — Прекрасно. Следующая шлюпка на берег отходит черезчас. Без жалованья за весь прошедший срок, без рекомендаций, с отметкой вличном деле о несоответствии. Выбирай. Сейчас.

Молчание,повисшее после этих слов, было густым, как смола, и тяжёлым, как свинцовое небоперед штормом. Артёмов побледнел, его пальцы судорожно сжались. Он понимал, чтотакое клеймо навсегда закроет для него все двери, не только во флоте, но и всвете. Он опустил глаза, уступив в этом первом, но решающем поединке воль.

—Так точно, господин капитан, — выдавил он сквозь зубы.

Костров,не удостоив его больше взглядом, повернулся ко всей команде, собравшейся внемом ожидании.

—Всем слушать! Этот юнга — под моей личной ответственностью. Кто тронет —ответит мне. Кто позволит себе насмешку — будет мыть гальюн и чистить скребкомподводную часть в любую погоду до конца плавания. Всем на места! Поднимаемякорь! Ставим паруса! Курс — на Северное море!

«Надежда»с глухим рокотом лебёдки и скрипом каната, казалось, нехотя вышла из спокойнойгавани Копенгагена, подгоняемая свежим, колючим норд-остом. Костров стоял накорме, глядя на удаляющийся, покрытый дымкой берег Дании. Ветер трепал полы егошинели.

За его спиной, в деревянных недрах корабля, копились проблемы:враждебный офицер, жаждущий реванша; тайная пассажирка, чья судьба теперь быланеразрывно связана с его собственной; разложившаяся, деморализованная команда,которую предстояло превратить в организм; и та тень, что последовала за ним изПетербурга, чьё присутствие он ощущал всё явственнее. Но под ногами палуба,хоть и скрипя, жила.

Корабль, пусть со скрипом и протестом, слушался руля,паруса, наполняясь ветром, выгибались плотными животами. Это было началодолгого, тёмного пути в неизвестность.

Иного пути у него не было. Море впередирасстилалось холодным, свинцовым полем, полным тайн, опасностей и, возможно,ответов. «Надежда» несла не только его, но и секреты, которые могли изменитьход истории, или же бесследно кануть в пучине, унося с со