Читать книгу: «Дети бури. Капитан»

Глава1. Шпага и Тень

Морознад Невой в ту предрассветную пору был таким свирепым и цепким, что воздухзвенел, как надорванная струна контрабаса, а каждое движение требовало усилия,будто мир погрузился в густой, незримый лед. Капитан второго ранга АлексейКостров шел по набережной, и гранит под сапогами скрипел, словно перетираемыеморозом кости мифического исполина. Каждый выдох превращался в ледяное облако,которое тут же безжалостно разрывал и уносил в черную пустоту Финского заливапронизывающий норд-ост. Город спал, укутанный в призрачное одеяло инея ипредрассветной синевы, но Костров не чувствовал ни усталости, ни холода. Внутринего горел сухой, беспокойный огонь, разожженный внезапным и таинственнымвызовом.

Еговызвали из Кронштадта в третьем часу ночи специальным курьером на тройке,промчавшейся по ледовой дороге мимо темных силуэтов спящих фортов. Личноеповеление императора. Никаких подробностей, ни слова сверх написанного.Фельдъегерь, передавая запечатанный малиновым сургучом пакет с вензелем,смотрел на него немым, тяжелым взглядом, полным необъяснимого сочувствия,словно провожал не на аудиенцию, а на эшафот. Эта молчаливая жалость обожгласильнее ледяного ветра.

Зимнийдворец встретил его не ослепительной роскошью, а гнетущей, почти осязаемойтишиной коридоров, где гулко отдавались каждый шаг. Воздух был пропитанзнакомым букетом: воск от свечей, пыль со старых паркетов, запах старинных книги что-то еще — тонкий, горьковатый, как миндаль у недавно усопшего, запахстраха. Страха и большой политики.

Вкабинете горел лишь камин, отбрасывая пляшущие, гигантские тени на стены,заставленные темными дубовыми шкафами с фолиантами и развернутыми картаминеведомых морей. Александр Павлович стоял у высокого окна, спиной к двери,созерцая спящий город. В отсветах пламени он казался одновременно молодым иневероятно уставшим, согбенным под невидимой тяжестью короны.

—«Надежда». Фрегат, — голос императора был тихим, ровным, лишенным привычнойэмоциональной трепетности. — Тридцать два орудия. Построен в Архангельске, дуб,лиственница. Команда… кто остался после эпидемии тифа в Ревеле. Не лучшие, ноединственные, кого можно было собрать столь поспешно. Груз особый. Пассажир —японец. Ученый-натуралист по имени Такамура. Из Кронштадта — прямым курсом вПетропавловск-Камчатский. Без заходов, без лишних глаз. Никаких рапортов впути. Командир — ты.

Костровмолчал, глядя на сутулые плечи монарха, отчетливо вырисовывавшиеся подмундиром. Он знал «Надежду». Старый, но еще крепкий корабль, видавший виды вСеверных морях. Но «команда, кто остался» — это был приговор. Отбросы флота,штрафники, больные, неудачники. Плавучая тюрьма, обреченная на трудный переходчерез два океана. Похоронная команда для капитана, чья карьера и без тоговисела на волоске после истории с отцом.

Императормедленно повернулся. В его руках, не привыкших к грубой стали, лежала шпага. Непарадная, усыпанная бриллиантами и аллегорическими фигурами, а боевая, спростой железной гардой в форме раковины и потемневшей от времени и поташагренью на эфесе. На изящном клинке, у самого основания, куда обычно наносилсягерб мастера, виднелась тонкая, едва заметная, как серебряный волос, трещина,искусно залитая темной вороненой сталью.

—Твоему отцу, капитану первого ранга Виктору Кострову, — произнес Александр, иего голос впервые дрогнул. — Он сломал её, отбиваясь на корме баркаса, спасаяполковое знамя при осаде Корфу. Отказался отступать, пока не вынес всехраненых. Истекал кровью, но держал строй. Эту шпагу мне вернул лично адмиралУшаков. Теперь — тебе.

Костроввзял оружие. Рукоять идеально, словно по мерке, легла в его сильную, узловатуюладонь, будто продолжая кость и сухожилие. Холод металла был не враждебным, асвоим, родным, обещающим силу и точность. Он ощутил вес не только стали, но ипамяти.

—Не сломаешь, — сказал император, и в его усталых, голубых глазах мелькнулочто-то похожее на апелляцию, на мольбу человека, а не повелителя. — Грузнаходится в синем стальном сундуке с моей личной, малой печатью. Его содержимоеотныне известно лишь мне и тебе. Откроешь в море, не ранее чем в ста морскихмилях от любого берега. Это не приказ службы, Алексей Викторович. Это долгчести. Твоей семьи. И, возможно, России.

Конвертс дополнительными инструкциями был неожиданно тяжелым, не от одной бумаги.Выйдя на набережную, в ледяное дыхание зари, Костров надорвал сургуч ногтембольшого пальца. Внутри, пахнущие воском и старым деревом, лежало два предмета,от которых сердце его сжалось, как в тисках. Первый — потёртый серебряныймедальон, который он сам подарил сестре на шестнадцатилетие. Внутри, подстеклом, поблекшим от времени, — миниатюрный акварельный портрет Маши, погибшейпять лет назад при загадочном, стремительном пожаре в родовом имении подПсковом. Второй — клочок парусины, грубой и просмоленной, с рваным, обугленнымкраем и аккуратной пробоиной от ядра малого калибра. На нем была вышита меткаотцовского корабля — «Севастополь». Но Костров перевернул тяжелую ткань. Наобороте, выведенные знакомым, твердым почерком его отца, который он видел впоследний раз на предсмертной записке из крепости, было всего три слова: «Отецне виновен. Докажи.»

Значит,так. Вся эта спешка, этот странный рейс на край света, этот японец-натуралист —лишь ширма. Груз в синем сундуке — это и есть ключ. Доказательства невиновностиотца, оклеветанного, лишенного чинов и умершего в опале и забвении. Или, еслион не справится, — вечное проклятие на весь род Костровых, окончательная гибельчести. Все зависело от него, от его умения провести старый фрегат через штормаи отбиться от тех, кто, без сомнения, уже знал об этой миссии.

Именнов этот момент, когда мысль его достигла леденящей ясности, он ощутил Взгляд.Тень у Литейного моста, в арке, где обычно дежурили извозчики, была длиннее,гуще и неподвижнее, чем полагалось даже в этом играющем миражами свете. Она нешевелилась, не сливалась с общим движением ночи. Костров, закаленный моряк иветер, годами учившийся читать горизонт и подозрительное движение волны, необернулся. Он сжал эфес отцовской шпаги, и холодная сталь впитала жар еголадони, став словно продолжением его воли. Он почувствовал на спине, междулопаток, тот самый взгляд — пристальный, изучающий, лишенный человеческоготепла, взгляд хищника или автомата. Охота началась еще до того, как он вышел вморе. Кто-то уже знал. И не просто знал — ждал его здесь, в этом конкретномместе, в этот час.

Неменяя темпа, он мысленно нанес на карту своего пути возможные угрозы: позади —глубокая арка, слева — ледяная гладь Невы, справа — глухая стена зданияАдмиралтейства, впереди — мост. Ловушка, но и возможность. Он ступил надеревянный настил Литейного моста, и его шаг, ранее гулкий по камню, сталглухим. И тень оторвалась от стены, поплыла за ним, бесшумная, неотвязная,сохраняя дистанцию в двадцать шагов.

Насередине моста, где ветер срывался с простора реки особенно яростно, Костроврезко остановился, сделал вид, что поправляет пряжку плаща, и быстрым движениемзапястья выбросил перед собой маленькое зеркальце из походного несессера. Вкрохотном отражении, подернутом морозным туманом, он увидел ее. Фигуру вдлинном, темном, не по-петербургски легком плаще, с лицом, скрытым глубокимкапюшоном. Человек стоял неподвижно, как и его тень.

Алексейрезко обернулся. Неслышный, как кошка, он покрыл расстояние, отделявшее их, занесколько мгновений, и его левая рука в железной хватке впилась в складки плащау самой шеи преследователя, прижимая его к перилам моста. Правая же осталась наэфесе шпаги.

—Любопытство — порок смертельный на морозе, — голос Кострова прозвучал низко испокойно, без угрозы, лишь с констатацией факта.

Человекв капюшоне не дернулся, не попытался вырваться. Из глубины ткани послышалсяголос, сиплый, с легким, неуловимым акцентом, который Костров не смог опознать:

—Капитан Костров. Вы получаете больше, чем заслуживаете. И везете больше, чемможете доставить. «Надежда» — имя ироничное для вашего судна.

—Мои заслуги и груз — моя забота. А ваше мнение о названиях кораблей меня неинтересует. Кто вы? Откуда знаете?

Тенькоротко, беззвучно рассмеялась.

—Я — тот, кто наблюдает. А знаю я потому, что в этом городе стены имеют уши, абумаги — длинные тени. Ваш отец бросил вызов могущественным людям. Его шпагасломалась. Сломается и ваша. А «Надежда» найдет покой на дне, не добравшись домыса Горн.

Костровпритянул лицо незнакомца ближе, пытаясь разглядеть черты в тени капюшона. Онувидел лишь бледный, лишенный растительности подбородок и тонкие, плотно сжатыегубы.

—Передайте своим «могущественным людям», — прошептал он, — что сын ВиктораКострова не бросает вызов. Он его принимает. И за каждую царапину на борту«Надежды», за каждый взгляд в спину моим людям, я буду взыскивать лично. Нешпагой — так картечью. Идите. Пока я позволяю.

Онс силой оттолкнул незнакомца, освободив его. Тот поправил плащ, не выказывая нистраха, ни гнева.

—Мы встретимся в море, капитан. Где нет ни императоров, ни стен. Только вода,ветер и истина. До встречи.

Онотступил на шаг и словно растворился в сгущающихся сумерках утра, слившись сдругими тенями города. Костров не стал преследовать. В его словах не былобравады. Была лишь холодная уверенность капитана, ведущего корабль через туман,полный скрытых рифов. Охота началась. Но теперь и охотник знал, что его жертвавооружена, предупреждена и готова превратиться в хищника.

Емунужно было до рассвета добраться до Кронштадта. До «Надежды». До этого японцаТакамуры, который был явно не просто натуралистом. До начала пути, который ужепах в его воображении не славой и открытиями, а соленым ветром, кровью напалубе и ледяной пеной мыса Горн. И еще — тонким запахом миндаля, запахомбольшой тайны и большой опасности, которую он теперь должен был не толькодоставить, но и защитить. Он снова сжал эфес шпаги. Сталь ответила ему тихим,уверенным теплом.

Глава2. «Надежда» и её секреты

Кронштадтвстретил его серым, низким небом, пронизывающим влажным ветром с Финскогозалива и воем бесчисленных чаек, круживших над портом, словно призраки былыхморских походов. Чёрные воды акватории, густо усеянные судами всех мастей исостояний, пахли смолой, ржавым железом и гниющей тиной. «Надежда» стояла навнешнем рейде, несколько особняком, словно стыдясь своего вида. Её корпус,выкрашенный в унылый чёрный с единственной жёлтой полосой по ватерлинии, ужеоблезающей и покрытой зеленоватой плёнкой, казался угрюмым и неприветливым. Спервого взгляда, брошенного с шаткого катера, опытный глаз капитана Костроваотметил множество грехов: такелаж требовал срочной перетяжки, медная обшивканиже ватерлинии зеленела от окиси, а на палубе, несмотря на формальный порядок,царила та особенная, уставшая от безысходности суета, что говорит о разложениидисциплины более красноречиво, чем открытый бунт.

Поднявшисьна борт по скрипучим траповым сходням, капитан ощутил под ногами неровную,местами подгнившую палубную доску. Его встретил на почти пустом юте первыйофицер — лейтенант Арсений Воронов. Молодой, лет двадцати пяти, но с глазамистарика, в которых читалась целая хроника разочарований, усталости и горькогоцинизма. Его мундир был аккуратно поношен, но чист до последней пуговицы, что вданной обстановке выглядело почти вызовом.

—Личный состав в сборе, господин капитан, — голос Воронова был глуховат,лишённый каких-либо интонаций. — Ждут, когда их начнут ломать о новую службу.Как это принято.

—Ломать уже нечего, лейтенант, — отрезал Костров, окидывая острым, как шпага,взглядом серые, замёрзшие, недоверчивые лица, выстроенные на шкафуте. Онмедленно прошёд перед шеренгой, изучая каждого. Это были не воины, а тени. Одни— обветренные, с шрамами и пустыми глазами старых морских волков, прошедшихчерез ад штормов и казённой пайки. Другие — юные, испуганные, но уже успевшиенаучиться рабской покорности. — Будем строить. С нуля. Из того, что есть. Ктоне готов — шаг вперёд. Не буду тратить время. Отправим на берег с позорнойстатьёй и без жалованья.

Наступилатягучая, ледяная тишина, нарушаемая лишь скрипом рангоута и далёким крикомчаек. Никто не шагнул. Но в этих опущенных глазах он прочёл не рвение, ненадежду, а лишь тупое отчаяние и усталость. Этих людей уже всё равно некудабыло посылать. Для них «Надежда», этот потрёпанный корвет, был последнимклочком земли, последним шансом не сгинуть в трущобах или на каторге. Среди нихвыделялся один — лейтенант Артёмов, стоявший чуть в стороне от общей шеренги.Щёголь с идеально выбритыми щеками, в слишком новом для этого судна мундире, свысокомерным, холодным взглядом. Сын какого-то важного петербургскогочиновника, явно сосланный на флот «для приобретения опыта» или в наказание. Онуже смотрел на Кострова с немым, но отчётливым вызовом, оценивающе, сверхувниз.

Первыесутки ушли на беглый, но дотошный осмотр корабля и проверку запасов. То, чтооткрывалось взору, могло привести в отчаяние кого угодно. В трюмах, пахнущихсыростью, крысиным помётом и гнилью, царил хаос. Бочки с солониной оказалисьчастично протекающими, их содержимое вызывало серьёзные сомнения. Мешки ссухарями были влажными на ощупь и отдавали затхлостью. Запасы парусины,хранившиеся в кормовом кладовом, были поражены плесенью и в полной негодности.Судовые инструменты — секстанты, хронометры, компасы — либо отсутствоваливовсе, либо находились в плачевном, неточном состоянии. Костров молча, скаменным лицом, вносил заметки в свой походный журнал, чёрная кожаная обложкакоторого уже была потёрта в сотнях плаваний. Скандалить сейчас, устраивать разносыи требовать немедленных объяснений означало похоронить миссию в зародыше, ещёне выйдя из родных вод. Он должен был заставить этот корабль жить, вдохнуть внего душу, и для этого требовалась не ярость, а холодная, расчётливая воля.

ВКопенгагене, их первой остановке для пополнения запасов угля, пресной воды ихоть какого-то провианта, ситуация обострилась. Ночью, когда городские огнимерцали вдалеке туманными звёздами, а на корабле, за исключением вахты, всеспали тяжёлым сном усталости, Костров совершил свой обычный обход. Он проверялтрюмы, прислушивался к скрипу корпуса, к дыханию спящего судна. В глухомотсеке, отведённом под хранение запасного такелажа и экзотических грузов вродесвязок имбиря и перца, его острый слух уловил едва различимый шорох — некрысиный, а слишком осознанный. В углу, под свисающими, словно кишкигигантского существа, корнями имбиря, он различил, прищурившись, свернувшуюсякалачиком фигуру. Не мальчик — это было ясно по очертаниям даже под мешковатойробой. Девушка. Юная, грязная, истощённая до предела, с всклокоченными тёмнымиволосами, выбивавшимися из-под матросской шапки. В её тонкой, но цепкой рукебыл зажат нож — не оружие моряка, а простой кухонный нож, но заточенный добритвенной остроты. И глаза, огромные, тёмные, огромные от голода, страха ибезумия, смотрели на него не с мольбой, а с вызовом загнанного, но несломленного дикого зверя.

—Анна Каренина? — хрипло, почти машинально спросил Костров, назвав первуюпришедшую на ум аристократическую фамилию, звучавшую в этой обстановке полнымабсурдом.

—Просто Анна, — голос её был срывающимся от неиспользования, но твёрдым, каксталь клинка в её руке. — Анна Лознева. Дочь картографа Егора Лознева. Егоубили в Петербурге за карты. Русских поселений на Аляске и северо-западномпобережье Америки. Они у меня. Я выучила их наизусть, прежде чем сожгла. Я знаюте берега, их бухты, мели и течения лучше, чем ваши штурманы знают изгибыФинского залива.

Онабыла живым, дышащим, смертельно опасным грузом. Гораздо опаснее любой бочки спорохом или ящика с ядрами. Беглая, с компрометирующими знаниямигосударственной важности. Её присутствие на борту, если раскроется, было бысмертным приговором не только для неё, но и для всей миссии, для каждого членаэкипажа. Это был не пассажир, а мина замедленного действия.

Нов её взгляде, в этой яростной, отчаянной хватке за жизнь, в готовности умереть,но не сдаться, он с болезненной ясностью увидел своё собственное отражение. Туже слепую, упрямую, почти безумную волю к правде, к справедливости, которую оннёс в себе с того самого дня, как взял в руки отцовскую шпагу, пытаясь понятьтайну его гибели. Она была из его мира — мира теней, секретов и крови, случайнозаброшенная на этот ржавый корвет.

—На палубу, — сказал он резко, без эмоций. — Я найду тебе перешитую форму юнги.С этого момента ты — юнга Алексей Новиков. Свалишься с реи во время работ —сдохнешь как собака, и я даже не спущусь за твоим телом, чтобы предать егоморю. Выдашь себя, проболтаешься или попытаешься предать — утоплю лично, неморгнув глазом. Твоя жизнь теперь ничего не стоит и принадлежит кораблю.Поняла?

Онакивнула, коротко и резко, не выпуская ножа из руки. Доверием здесь и не пахло —был лишь временный, хрупкий союз двух хищников, загнанных в один угол.

Наутро,когда Анна в неуклюже перешитой форме, скрывающей её формы, но не скрывающейстранной грации движений, вышла на палубу для распределения работ, лейтенантАртёмов не сдержал громкой, язвительной усмешки, обращённой к стоявшему рядомВоронову.

—Батюшки, господин капитан, мы что, цирк собираем, что ли? Балаган на воде? Ктоэто будет у нас сегодня развлекать? Мальчик-с-пальчик?

Костровмедленно развернулся и подошёл к нему вплотную. Разница в возрасте и опыте былане так велика, но от капитана исходила такая концентрация неоспоримой, холоднойвласти, что Артёмов невольно отступил на полшага. От Кострова пахло солёнымветром, металлом и решимостью.

—Это новый член экипажа, — произнёс Костров тихо, но так, что каждое слово былослышно на носу. — Мой личный выбор. А это — мой корабль. Мои правила. Тебе этоне нравится, лейтенант Артёмов? — Он сделал паузу, глядя, как надменность вглазах молодого офицера медленно тает, сменяясь сначала недоумением, а потомлипким, животным страхом. — Прекрасно. Следующая шлюпка на берег отходит черезчас. Без жалованья за весь прошедший срок, без рекомендаций, с отметкой вличном деле о несоответствии. Выбирай. Сейчас.

Молчание,повисшее после этих слов, было густым, как смола, и тяжёлым, как свинцовое небоперед штормом. Артёмов побледнел, его пальцы судорожно сжались. Он понимал, чтотакое клеймо навсегда закроет для него все двери, не только во флоте, но и всвете. Он опустил глаза, уступив в этом первом, но решающем поединке воль.

—Так точно, господин капитан, — выдавил он сквозь зубы.

Костров,не удостоив его больше взглядом, повернулся ко всей команде, собравшейся внемом ожидании.

—Всем слушать! Этот юнга — под моей личной ответственностью. Кто тронет —ответит мне. Кто позволит себе насмешку — будет мыть гальюн и чистить скребкомподводную часть в любую погоду до конца плавания. Всем на места! Поднимаемякорь! Ставим паруса! Курс — на Северное море!

«Надежда»с глухим рокотом лебёдки и скрипом каната, казалось, нехотя вышла из спокойнойгавани Копенгагена, подгоняемая свежим, колючим норд-остом. Костров стоял накорме, глядя на удаляющийся, покрытый дымкой берег Дании. Ветер трепал полы егошинели.

За его спиной, в деревянных недрах корабля, копились проблемы:враждебный офицер, жаждущий реванша; тайная пассажирка, чья судьба теперь быланеразрывно связана с его собственной; разложившаяся, деморализованная команда,которую предстояло превратить в организм; и та тень, что последовала за ним изПетербурга, чьё присутствие он ощущал всё явственнее. Но под ногами палуба,хоть и скрипя, жила.

Корабль, пусть со скрипом и протестом, слушался руля,паруса, наполняясь ветром, выгибались плотными животами. Это было началодолгого, тёмного пути в неизвестность.

Иного пути у него не было. Море впередирасстилалось холодным, свинцовым полем, полным тайн, опасностей и, возможно,ответов. «Надежда» несла не только его, но и секреты, которые могли изменитьход истории, или же бесследно кануть в пучине, унося с со

Глава3. Уроки и грязь

Атлантика,в которую «Надежда» вошла после долгого, утомительного перехода через Северноеморе и пролив Ла-Манш, встретила их не яростным, очищающим штормом, а чем-токуда более изнурительным — мертвой, маслянистой зыбью. Океан лежал неподвижным,свинцово-серым полем, лишь едва заметно вздымаясь и опадая долгой, клонящей всон и тошноту качкой. Воздух, неподвижный и тяжёлый, был насыщен влажнымсолёным запахом, смешанным с запахом гниющих водорослей где-то в невидимойглубине. Солнце, скрытое за однородной молочной пеленой облаков, нещаднопалило, создавая в замкнутых пространствах корабля невыносимую духоту. В трюмахтемпература поднималась до невообразимых пределов; бочки с мясом началииздавать сомнительный сладковатый запах, вода в основных цистернах зацветала,покрываясь тонкой зеленоватой плёнкой. Люди, лишённые привычной работы спарусами в свежий ветер, зверели от безделья, духоты и монотонности. Нервы былинатянуты, как струны, и конфликт висел в воздухе, гуще морской соли.

Они разразился у раскалённых котлов, в самом сердце корабельного ада. ЛейтенантАртёмов, совершавший обход и всё ещё пытавшийся играть роль строгогоначальника, застал старого боцмана Никифорова, по кличке «Морж», сидящим наящике с углём. Ветеран, лицо которого напоминало старую мореную древесину, а вглазах стояли глубины всех океанов, которые он пересек, просто отдыхал минуту,вытирая пот со лба грязной тряпицей. Этого оказалось достаточно. Артёмов, чьёсобственное унижение ещё горело в памяти, искал выхода для накопившейся злобы.Не говоря ни слова, он резко отхлестал старого моряка по лицу перчаткой. Звукбыл негромкий, но отчётливый, как щелчок бича.

«Морж»медленно поднялся. Капля крови выступила у него в уголку рта. Он посмотрел наофицера не с гневом, а с бездонным, ледяным презрением, затем, не проронив низвука, плюнул на закопчённую палубу сгустком алой крови, развернулся и ушёл вполутьму кочегарки, скрываясь за грудой угля. Его молчание, эта величественная,гордая покорность, была красноречивее любой жалобы, любого крика. Новость обэтом разнеслась по кораблю быстрее, чем по бегучим концами. Команда замерла вожидании. Взрыв был неминуем.

КапитанКостров действовал немедленно и с холодной расчетливостью хирурга, вскрывающегогнойник. Он приказал боцману собрать всю команду, включая офицеров, на шкафутепод палящим, беспощадным солнцем. Люди стояли, обливаясь потом, лица былимрачны и насторожены.

—На корабле, господа, в долгом плавании, выживают две силы, — начал Костров. Егоголос, хриплый от недостатка хорошей воды и постоянного напряжения, резалвлажную, спёртую духоту, словно тупой нож. — Устав и кулак. Письменный закон изакон сильного. Устав вы знаете плохо, а многие — и вовсе с ним на «вы». Что ж,сегодня начнём с азов. С закона, который понимают все. Без чинов, без званий,без сословий. Кто считает, что имеет личную, кровную претензию к лейтенантуАртёмову — шаг вперёд. Разберёмся здесь и сейчас. Наглядно.

Наступилатишина, в которой было слышно лишь шипение пара где-то в машинном отделении искрип корпуса на зыби. Первым, тяжело ступая по деревянному настилу, шагнулвперёд верзила-артиллерист Сашка. Человек с руками, словно вытесанными издубовых коряг, и простым, открытым, лишённым хитрости лицом. Он молча, глядяпрямо в глаза капитану, скинул пропитанную потом робу, обнажив торс, покрытыйпричудливой картой шрамов — следы якорных цепей, осколков, maybe, и старыхпоножовщин. Он не сказал ни слова. Его тело говорило за него. Артёмов,побледнев, но всё ещё пытаясь сохранить маску презрительного высокомерия, такжесбросил мундир. Под ним оказалось хилое, белое, почти девичье тело столичногожителя.

Схваткабыла короткой, грязной и беспощадной, как и всё в этой морской жизни. Артёмов,вероятно, обучавшийся благородному искусству бокса у какого-нибудь английскоготренера, пытался работать изящно: отходил, выставлял длинную руку, наносилточные, щёлкающие удары. Один из них рассек Сашке бровь, и кровь залила емуглаз. Но артиллерист лишь хмыкнул, будто отогнав надоедливую муху, и пошёлвперёд. Его атака была сокрушительной и примитивной, как удар тарана. Он пробилоборону, схватил лейтенанта в мощные объятия, поднял и с глухим стуком повалилна палубу, сел сверху и начал методично, беззлобно, подобно молоту, молотитьмассивными кулаками по рёбрам, животу, лицу. Хруст костей смешался с хриплымивсхлипами. Когда тело под ним обмякло, а лицо превратилось в кровавую маску,Костров резким движением оттащил Сашку за плечо.

—Всё! — прогремел капитан. — Честь удовлетворена. Закон кулака исполнен. Теперь— место уставу и работе. Артиллерист Сашка! Отличный кулак. Отныне ты отвечаешьза физическую подготовку команды. Будешь учить их драться, чтобы драться непришлось. Лейтенант Артёмов! Встать! — Тот, забиваясь в судорогах, с трудомподнялся на локти. — Учись. Следующий конфликт на этом корабле — если кто-топосмеет его затеять — решим так же. Всем понятно?

Этобыл гениальный и жестокий ход. Он не наказал Сашку — он возвысил его, сделавсвоей правой рукой, своим голосом и силой в матросской среде. Артёмов же,униженный на глазах у всей команды, избитый до полусмерти простым матросом,потерял последние крупицы авторитета навсегда. Но команда увидела не простожестокость. Она увидела странную, железную справедливость. Капитан был суров,как сама стихия, но он дал обиженному право на ответ. Он уравнял их в моментрасправы. Это был урок, выжженный в памяти болью и кровью.

Анна,тем временем, оказалась не обузой, а странным, тихим сокровищем. Её цепкость иприродная ловкость, отточенная, вероятно, годами страха и погони, позволили ейуже через неделю карабкаться по вантам и леерам быстрее иных опытных марсовых.Её тонкие, но невероятно сильные от постоянной работы с картами и инструментамипальцы лихо вязали сложнейшие морские узлы — беседочный, шкотовый, удавку —быстрее старых боцманов. Матросы, ворча и поначалу отпуская похабные шутки в еёсторону, постепенно начали принимать её, сначала как диковинку, потом каксвоего. Она не лезла в разговоры у котла, не пила с ними ром, молча, как тень,выполняла свою работу, но всё видела, всё слышала и, казалось, всё запоминала.Иногда Костров замечал, как она, стоя у борта, смотрит не на воду, а на небо,на звёзды, шевеля губами, словно сверяя видимые светила с некой картой в своейголове.

Нов этой душной, напряжённой атмосфере предательство созрело, как гнойник. Онопахло конкретными вещами: гнилой солониной, перегорелым жиром с камбуза и потомстраха. Кок, усатый детина по прозвищу Борщ, слишком часто стал маячить улевого борта на пути к югу, особенно в ясные дни, словно что-то высматривая нагоризонте. Его глаза бегали, движения стали суетливы. Костров поручил Сашкеустановить за ним негласное наблюдение. А сам, в свою ночную вахту, когда океанбыл похож на чёрное зеркало, усыпанное осколками звёзд, решил подкараулить еголично.

Расчётоказался верным. Ближе к четырём утра, когда сон наиболее крепок, Борщ,озираясь, как затравленный зверь, выскользнул из камбуза и прокрался к планширулевого борта. В его руках была не просто бутылка — это был целый маленькийпоплавок с водонепроницаемым корпусом, явно сделанный умелыми руками. Он быстроприкрепил к нему что-то, взвёл миниатюрный механизм, похожий на часовой, и ужеприготовился запустить его в воду. В этот момент Костров отделился от тенигрот-мачты и оказался прямо за его спиной. Одним тихим, стремительным движениемон прижал предателя к деревянному борту, приставив лезвие кортика кпульсирующей жиле на шее.

—Кому? — одно слово, выдохнутое прямо в ухо, прозвучало тише шелеста волн, нобыло полнее грома.

Тотзадрожал всем телом, почувствовав холод смерти на коже.

—Англичанину… Шкиперу «Саутбриджа» … в Копенгагене подошёл… Сулил деньги… много…

—Что передаёшь?

—Координаты… время… про заход за углём в Кейптауне… маршрут… и… и про пассажира…про особого пассажира… — голос кока превратился в стонущий шёпот.

Костровне стал звать караул, поднимать шум. Он действовал с быстротой и беспощадностьюодинокого хищника. Он вырвал у того из рук поплавок, сунул за пояс, а затем,волоком, не обращая внимания на приглушённые всхлипы, притащил предателя насередину палубы, под тусклый свет висящего фонаря. И тогда он громко,пронзительно свистнул в свою серебряную дудку — сигнал тревоги, который резалночную тишину, как сирена.

Людивысыпали на палубу испуганные, сонные, хватая что попало под руки. Они увиделикапитана, стоящего над скорчившимся коком.

—Шпион! — одно слово Кострова прозвучало громче любого пушечного выстрела,отозвавшись эхом в их ошарашенных сердцах. — Законы военного времени. Измена напоходе. Пойман с поличным.

Онне стал стрелять. Выстрел был бы актом милосердия, быстрым и почти благородным.Он не стал устраивать формальный суд — на это не было ни времени, ни нужды.Закон здесь был он сам. Схватив Борща за воротник, он подтащил его к самомукраю палубы, к месту, где тёмная, маслянистая вода кипела и пенилась поддвижением винта. На секунду он посмотрел в его глаза, полные животного, немогоужаса, в которых уже не было ни мольбы, ни оправданий, только чистое,первобытное осознание конца. И толкнул.

Короткий,обрывающийся на полуслове крик. Глухой всплеск в кромешной черноте. И ничего.Только монотонный шум машины и шелест рассекаемой воды. Костров обернулся кбледным, застывшим в леденящем ужасе лицам команды. Его собственное лицо былокак изваяние.

—Вот так быстро кончается тот, кто продаёт своих, — его голос был ровным,металлическим. — Он уже на дне. И память о нём сгниёт быстрее, чем его тело.Теперь все на места. Спать. Завтра с рассветом — учения по абордажу. Нашлюпках. Без поблажек.

Онразвернулся и ушёл к себе в каюту, оставив команду в оцепенении, в том самомледенящем молчании, что страшнее любого шторма. Жестокость была необходима. Онабыла тем самым цементом, единственным возможным скрепляющим раствором для этогоразваливающегося, ржавого экипажа. Но с каждым таким актом беспощадной воли, скаждым подобным жертвоприношением во имя порядка, что-то внутри него самого,Николая Кострова, неумолимо каменело, покрываясь той же толстой, нестираемойкоркой соли, что покрывала борта «Надежды», медленно разъедая дерево и металл,приближая неотвратимый конец. Он шёл по этому пути, и назад дороги не было.Только вперёд, сквозь грязь уроков, к цели, окутанной туманом.

бойвсех, кто осмелился их коснуться.

Глава 4. Мыс Горн

МысГорн — это не географическая точка. Это диагноз мироздания, состояние, вкоторое погружается весь мир, конец всякой человеческой логики и началодревнего, слепого хаоса. Здесь обрываются линии всех карт, теряют силу всенаписанные уставы и законы. Остаётся только рёв. Рёв ветра, который рвёттрёхслойную парусную ткань, как гнилую марлю, и свистит в тысячах снастей,словно в расстроенных струнах космической арфы безумия. Рёв воды, вздымающейсяне волнами, а целыми движущимися стенами из чёрного обсидиана, выше клотиковмачт, чтобы затем обрушиться с таким грохотом, будто ломаются рёбра планеты. Ирёв людей — точнее, то, во что превращается человеческий голос, — в котором ужене было слов, только животный, подсознательный, доисторический ужас перед абсолютной,равнодушной мощью.

«Надежда»трещала и стонала по всем швам, как живое, истекающее соками существо. Еёкорпус, казалось, скручивало в немыслимой агонии. Первый же встречный,«горновский» вал, пришедший словно сбоку, с высоты птичьего полёта, ударил порулевому устройству, и вывел из строя штурвальную передачу. Теперь корабль,лишённый воли, слепо бросало с волны на волну, и только чудо, да ещё остаткиинерции винта удерживали его от немедленного опрокидывания. Люди, примётанныеверёвками к леерам и стойкам, в кромешной тьме, прорезаемой лишь бешенымивспышками молний и фосфоресцирующим свечением пены, откачивали воду аварийнымипомпами, били деревянные клинья в расходящиеся с мерзким скрипом пазы обшивки.Каждый новый треск древесины, доносившийся из трюма, отзывался ледяным уколом всердце капитана Кострова. Он знал, что значит этот звук. Это был голос смерти,точащей свой зуб о борт его корабля.

Капитанне сходил с открытого шкафута тридцать часов подряд. Он превратился в статую изсоли, льда и ярости. Он кричал команды, но ветер, превышающий шестьдесят узлов,вырывал слова изо рта и уносил в небытие, как пушинки. Приходилось показыватьжестами, размахивать руками, бить кулаком в спину оцепеневших от страхаматросов, толкая их к шпилям для подтягивания расходившихся такелажей, к ведрами насосам. Рядом с ним, пристёгнутая отдельным концом к основанию компаса,находилась Анна. Её перешитая форма промокла насквозь, лицо было покрыто белойкоркой засохшей соли, а губы посинели от холода. Но она не пряталась. Онаподавала ему концы тросов, которые нужно было передать, кричала что-то на ухо,её глаза в сполохах молний горели не страхом, а странной, почти безумнойрешимостью. Она видела в этом аду подтверждение чему-то — может, собственнойтеории, что мир в основе своей враждебен, и выживает лишь тот, кто сжимает волюв кулак.

Грохот,который раздался на рассвете второго дня шторма, был не похож ни на чтослышанное ранее. Это был не резкий звук ломающегося дерева, а глубокий,древесный, рокочущий стон, идущий из самых недр корабля. Грот-мачта, та самаягигантская сосна, что пронизывала сердце «Надежды» от киля до небес,надломилась у самой палубы, в месте, подточенном гнилью и ржавчиной. Намгновение она замерла, скрипя, как умирающий великан, а затем рухнула нашкафут. Падение унесло за собой не только паруса и реи — оно увлекло в хаособломков и тросов пятерых матросов, работавших у её основания. Один из них,юнга лет пятнадцати, мальчишка с веснушками из Архангельска, даже не успелвскрикнуть. Его просто смело за борт взметнувшимся, как живая стена, гребнемволны, как пылинку.

Исквозь этот адский гам — вой ветра, треск дерева, крики людей — Костров вдругуслышал другой голос. Низкий, размеренный, бархатный, не срывающийся на крик,а, казалось, прорезающий бурю своим спокойствием. Отец Михаил, корабельныйсвященник, тучный, добродушный на вид человек, которого многие считалибесполезным довеском к команде, стоял, привязанный у грот-люка. Он не молился,укрывшись в каюте. Он стоял лицом к несущейся стене воды и ветра, держа в рукахнебольшой походный складень, и читал прямо в лицо стихии, и слова его былислышны, будто их доносило само эхо бедствия: «…Господь — Пастырь мой; я ни вчем не буду нуждаться… на водах тихих поселяет меня… Если я пойду и долиноюсмертной тени, не убоюсь зла, ибо Ты со мною… Твой жезл и Твой посох — они успокаиваютменя…»

Ичто-то в этом голосе, в этой немыслимой духовной стойкости, заставило на мигочнуться даже обезумевших от ужаса матросов. Они не стали верующими в одномгновение, но этот голос был якорем в кромешном хаосе, напоминанием, что естьне только материя, рвущаяся в клочья.

Темвременем, в роскошной, отделанной красным деревом и латунью каюте парохода «Саутбридж»,мирно двигавшегося на север, в сторону Панамы, подальше от ужасов Горна, царилаатмосфера совсем иного напряжения. Капитан Эдмунд Шелтон, англичанин с лицомхищной птицы и холодными глазами цвета стали, изучал только что переданную емушифрованную депешу. Рядом, попивая превосходный херес, сидел его «гость» —человек, известный на борту как мистер Смит, торговец мехами. Настоящего имениШелтон не знал, да и не стремился знать.

—Интересно, — произнёс Шелтон, откладывая бумагу. — Наши друзья на «Надежде»дошли до Горна. Борщ, к сожалению, вышел из игры. Неумеха. Но канал связи черезметеорологические буи, как вы и предполагали, сработал. Последний сигнал был осильном шторме и критических повреждениях.

МистерСмит, человек неопределённого возраста с невыразительными, но необычайновнимательными глазами, поставил бокал.

—Шторм — наш лучший союзник, капитан. Природа сделает за нас чёрную работу.Агенты, внедрённые в команду, получат возможность ликвидировать картографа всуматохе. Его смерть будет списана на стихию. Исчезновение же капитанаКострова… будет воспринято как трагическая, но закономерная потеря в такомпоходе.

—А если они выживут? — спросил Шелтон, в голосе его звучал не страх, а лишьпрофессиональная оценка рисков.

—Тогда мы встретим их в Тихом океане, — мягко ответил Смит. — «Призрак» ужевышел из Вальпараисо. Он ждёт. Наше преимущество в том, капитан, что они ищутстарые русские поселения, а мы… мы уже знаем, что там есть нечто гораздо болееценное, чем полузаброшенные фактории. Им нужны карты. А нам нужно то, что наэтих картах обозначено особым, тайным шифром покойного Лознева. Шифром,который, как мы полагаем, знает его дочь. Поэтому она пока должна жить. Допоры.

Вего голосе не было ни капли сомнения. Это был не авантюрист, а управленец,стратег, чья игра велась на карте, охватывающей полмира.

—И вы уверены, что ваш человек на борту, этот… «Призрак», справится? — уточнилШелтон.

—Он не «мой», — поправил Смит. — Он — профессионал. Наёмник высшего класса. Онуже там. И он уже среди них. Для него не существует понятий «свой» или «чужой».Только цель и плата. А плата ему обещана весьма существенная. Так что будемнадеяться, что Горн сделает своё дело. А если нет… что ж, у нас есть запасныеварианты.

Всамый пик шторма, когда «Надежда» лежала почти на борту, а палуба представляласобой отвесную, скользкую гору, по которой перекатывались тонны ледяной воды,на корме, укрытой от прямого взгляда с мостика обломками рангоута, зашевелилисьтени. Это были не матросы. Их движения, даже в этом безумии, были слишкомцеленаправленными, кошачьими. Двое, одетых в чёрные, облегающие прорезиненныебушлаты, непохожие на грубую матросскую робу, вели к планширу маленькую,сопротивляющуюся фигуру. Это был Такамура. Японец, принятый на борт вКопенгагене как эксперт по восточным течениям и языкам. Его ценные знания былини к чему тем, чья цель была иной. Цель была ясна: сбросить его за борт исписать гибель на всепоглощающую стихию.

Костров,чьи глаза, привыкшие к темноте и хаосу, улавливали любое движение, отличное отхаотичной борьбы за выживание, заметил это шевеление тени. Он не стал кричать,предупреждая — в этом реве его бы всё равно не услышали. Он просто исчез смостика. Соскользнув по мокрым леерам, он протёк по залитой водой, наклоннойпалубе, как тень, сливаясь с брызгами, мраком и летящей пеной. Шпага его отца —длинный, прямой клинок с простой гардой — молча вышла из ножен. Он подобралсясзади, когда один из нападавших уже занёс нож над Такамурой. Удар был нанесённе в спину — это было бы убийством, а не защитой. Удар был точен, профессионален:сильный тычок эфесом под ребро, в область почки. Это не смертельно, ноневыносимо болезненно и мгновенно выводит из строя.

Нападавшийвскрикнул, больше от шока и неожиданности, чем от боли, и рухнул на палубу,корчась и хватая ртом ледяной воздух, смешанный с водой. Второй, обернувшись,увидел в мгновенной, синей вспышке молнии бледное, обезличенное чистой яростьюлицо капитана, его глаза, сверкавшие, как клинок. Инстинкт самосохранениясработал мгновенно. Он отступил к самому краю планшира, где бушующая бездна ужелизала палубу, и без колебаний прыгнул в кипящую черноту, предпочтя быструюсмерть в пучине медленной — от руки этого демона в форме русского офицера.

Костровподхватил Такамуру, который поскользнулся и упал. Японец был бледен, но странноспокоен. В его тёмных, раскосых глазах, мелькнувших в очередном отсвете,читалась не благодарность, а холодная, почти безразличная оценка происходящего,будто он был не жертвой, а наблюдателем в чужом эксперименте. Он кивнул,коротко и резко, и, высвободившись из хватки капитана, скрылся в темноте,растворившись среди обломков, как будто и не было только что попытки егоубийства. Эта отстранённость была почти пугающей.

ВоспоминаниеКострова прорезало сознание, как молния среди туч:

Он,пятнадцатилетний, стоит на краю поля под Вязьмой. В руках у него та самаяшпага, тяжелая, непривычная. Отец, высокий, прямой, с усами, тронутыми сединой,поправляет его стойку.

«Запомни,Коля, — говорит отец, и в его голосе нет привычной мягкости, только сталь. —Клинок — это последний аргумент. Но если уж взял его в руку, действуй безколебаний. Противник не даст тебе второго шанса. И не ищи в его глазах низлобы, ни справедливости. Ищешь правду — ищи её до боя. В бою есть только цель:выжить и победить. Всё остальное — для мёртвых и для проигравших».

Онтогда не до конца понял. Теперь, чувствуя липкую влагу на эфесе (вода? иликровь того, кто лежит на палубе?), понимал с пугающей ясностью. Отец готовилего не к дуэли, а к войне. К той самой войне, в которую он, сам того не зная,уже вступил.

Утропосле шторма было похоже на пробуждение в другом, вымершем мире. Буряотступила, оставив после себя вымотанный до предела, покалеченный корабль ипалубу, поседевшую от засохшей соли, будто от инея. Воздух, всё ещё холодный ивлажный, был непривычно тих. Словно сама природа, истрепавшая «Надежду», теперьотдыхала. Солнце, бледное и негреющее, пробивалось сквозь разорванные облака.

Началиподсчитывать потери. Цифры были безжалостны. Пятеро погибших безвозвратно: троесмыты за борт, двое раздавлены обломками мачты. Двенадцать раненых, из них трое— тяжело. Среди горы обломков грот-мачты, которую уже начали расчищать подруководством хриплого, но не сломленного боцмана «Моржа», нашли того самого раненого— того, кого ударил Костров. Он был жив, но его состояние не оставляло надежд.Перелом рёбер, вероятно, повреждено лёгкое. Он лежал, прислонясь к разбитомушлюпбалку, и пузырясь алой кровью при каждом хриплом вдохе.

Костров,сняв на мгновение промокший китель, склонился над ним. Лицо матроса было емунезнакомо — один из тех, кого взяли в Кронштадте в последний момент. Умирающий,почувствовав присутствие, открыл глаза. Взгляд его был мутным, но в нёмвспыхнула последняя, странная искра — не просьбы о пощаде, а чего-то иного.Увидев склонившееся над ним лицо капитана, он прошептал, обнажая окровавленныезубы в подобии улыбки или гримасы боли:

—Капитан… я… не со зла…

Костровмолчал, пристально глядя на него.

—Пембридж… — выдохнул матрос, и слово было едва слышно. — Он… сказал… «Призрак»… Он уже… с вами… Ждёт… в тихом… месте… ждёт…

Судорогапрошла по его телу. Он попытался что-то ещё сказать, но из горла вырвался лишьбулькающий звук. Затем взгляд застыл, уставившись в внезапно прояснившеесяхолодное небо. Всё было кончено.

Костровмедленно разжал пальцы, даже не заметив, что сжимал кулаки до боли. Он поднялсяи отошёл от тела. Команда, занятая расчисткой, украдкой поглядывала на него.Они видели сцену, но не слышали слов. В воздухе висело тяжёлое, невысказанноеподозрение.

Капитанподошёл к поручням и уставился на восток, туда, где небо начинало светлеть,открывая бескрайние просторы Тихого океана. Враг был не где-то там, далеко. Онне был абстрактной угрозой из Петербурга или коварным англичанином на быстромпароходе. Враг был уже здесь, на борту. В плоти и крови. Его агенты готовы былиубивать даже в аду у мыса Горн, рискуя жизнью не ради спасения корабля, а радитёмной, чуждой цели. «Призрак».

Этослово теперь висело в воздухе, как миазм. Первая кровь в этой тайной войне былапролита его рукой, пусть и в защиту. Но это была лишь первая. И Костровпонимал, что теперь ему предстоит не просто вести корабль через океан. Емупредстояло вести корабль, кишащий врагами, к цели, которая, возможно, ужеизвестна тем, кто следует по его следам. И единственным его оружием оставалисьего воля, шпага отца и горстка людей, которым он, возможно, мог доверять. Однимиз таких людей оказался отец Михаил, который, закончив краткую молитву надтелами погибших, подошёл к капитану.

—Тяжёлая цена, капитан, — тихо сказал священник, его голос был хрипл от крика вшторм. — Но они уплатили её не зря. Корабль жив.

—Корабль жив, — без эмоций повторил Костров, не отрывая взгляда от горизонта. —А что внутри него — пока вопрос. Вы слышали, отче, его последние слова?

ОтецМихаил покачал головой.

—Нет. Но я видел его лицо. Он не каялся. Он… предупреждал.

—Да, — коротко бросил Костров. — Он предупреждал. О том, что худшее — ещёвпереди. И что оно уже здесь.

Онобернулся, чтобы отдать приказ о погребении. Но в его голове уже строилисьпланы не по починке корабля, а по поимке призрака, который обрёл плоть и кровьсреди его команды. Мыс Горн остался позади. Но настоящая битва тольконачиналась.

Глава 5. ПЕРВАЯ КРОВЬ «МСТИТЕЛЯ»

Тишина,воцарившаяся после Горна, была не благословенной, а мертвой, настораживающей.

Онадавила на барабанные перепонки гулким, ненатуральным звоном, контрастируя соглушительным многодневным ревом, который ещё отдавался в ушах. Тишина эта былаполна скрипов, стонов и других звуков, ранее заглушаемых бурей: тяжёлое дыханиемеханизмов, беспокойный шелест воды в повреждённом корпусе, нервный,пронзительный крик одинокого альбатроса. «Надежда» представляла собой жалкое,но всё ещё живое зрелище. Грот-мачта отсутствовала вовсе, словно ампутированнаяконечность, оставив после себя лишь изуродованный пень, обвязанный тросами иобшитый досками. Фок-мачта и бизань устояли, но стояли они, как раненыеветераны, обильно перебинтованные «бурундуками» — тугими витками из обрывковпарусов, смолёного троса и старых одеял. Палуба, выскобленная до бледного,почти белого дерева яростным трудом матросов, всё ещё хранила в глубоких щеляхи стыках тёмную, солёную грязь и въевшиеся пятна цвета ржавчины — отмыть кровь,пролитую у мачты, было невозможно. Она стала частью корабля, как шрамыстановятся частью кожи.

Командадвигалась по этой палубе, как призраки, как сомнамбулы. Движения былизамедленные, автоматические, лишённые энергии. Глаза, опущенные вниз илиустремлённые в пустой горизонт, избегали встречных взглядов. Потеря пятерыхсвоих, пущенных на корм ледяным рыбам у самого края света, — это не простолаконичные строчки, которые предстояло внести в судовой журнал. Это былаосязаемая пустота на соседней койке в кубрике, тягостное молчание за общимкотлом во время раздачи скудной похлёбки, лишняя, никем не взятая порциячерствых сухарей. Отец Михаил, лицо которого осунулось и стало строгим,отслужил короткую, но пронзительную панихиду на корме. Слова псалмов, которыеон читал своим низким, устойчивым голосом, подхватывались ветром и уносились всерую даль, словно души погибших. Костров стоял навытяжку во главе построенияофицеров, чувствуя на своей спине тяжесть десятков взглядов. Он был ихкапитаном. Их судьёй, вынесшим приговор Борщу. И — в глазах некоторых — ихпалачом. Эта триада власти и ответственности давила на его плечи несравнимотяжелее любой мачты.

Анна,у которой от постоянного нечеловеческого напряжения, солёного ветра и бессонныхвахт кожа на лице и руках стала похожа на старый, потрескавшийся пергамент,почти не отходила от штурвала и навигационной рубки. За время перехода она нетолько выучила основы счисления и работы с секстаном — она схватывала их налету, с жадностью и точностью, которые поражали даже мрачного Воронова. Еёглаза, окончательно лишённые былой девичьей мягкости, теперь постоянно, сметодичной настойчивостью сканировали горизонт. Она искала не землю — курс былпока в открытом море. Она искала тень, нечто чуждое, инородное. Она научиласьчувствовать корабль, его ритм, и любое нарушение этого ритма — лишний шорохночью, неуместный разговор — фиксировалось в её памяти, как на грифельнойдоске.

ЯпонецТакамура стал на корабле ещё более невидимым, чем сама тишина. Он выходил напалубу лишь для кратких, размеренных прогулок строго в определённые часы, ивсегда в двух шагах от него, как тень, находился Сашка. Костров далартиллеристу ясный и жестокий приказ: «Не страж, а тень. Его тень. Умрёт он —умрёшь и ты. Не от моей руки — от руки того, кто за ним придёт. Понял?» Сашка,человек простой и прямолинейный, понял. Он теперь спал, прислонившись спиной кдвери каюты Такамуры, и его тяжелый тесак лежал не в ножнах у пояса, а прямо наколенях, рукоятью к ладони. Это молчаливое сторожевое выражение былокрасноречивее любых слов.

Натретий день относительного затишья, когда солнце впервые за долгое времяпопыталось обогреть палубу, Костров наконец заперся в своей каюте. Гул ремонтадоносился снаружи приглушённо. Синий, лакированный сундук с императорскимдвуглавым орлом, врезанным в крышку из мамонтовой кости, стоял на столе. Он былнемым укором и единственным обещанием, данным ему в Петербурге. Костров вынулиз потайного кармана кителя маленький, холодный ключ — подарок, вручённый личноимператором в его зимнем кабинете. Вставил. Дорогой, точный механизм щёлкнул стихим, но отчётливым звуком, словно отпирая не просто замок, а целую эпоху.

Внутрине было ни червонцев, ни слитков, ни драгоценных камней, на которые можно былобы купить лояльность или спастись. Лежали папки. Аккуратные, перевязанныелентой, испещрённые казёнными штампами и витиеватыми подписями. Следственноедело № 447/б по обвинению капитана первого ранга Виктора Ильича Кострова вгосударственной измене, выразившейся в передаче французской разведке секретныхкарт балтийских фарватеров, и в растрате казённых средств. Подложные расписки,искусно сфабрикованные вещественные доказательства, лжесвидетельствасослуживцев, купленных страхом или чинами. И — отдельно, с особой пометкой, —другая папка. Доказательства обратного. Расшифрованные депеши российскихагентов в Париже, показывающие, что переданные карты были частью сложной дезинформационнойоперации «Зеркало». Фальшивкой, специально подброшенной французам, чтобызаставить их флот сконцентрироваться на ложных рубежах. Подпись на приказе опроведении операции — его отца, Виктора Кострова. И ниже — резолюции,санкционирующие операцию, от высших чинов Адмиралтейства. Тех самых, которыепотом, когда операция провалилась из-за предательства одного из связных,моментально сожгли все мосты. Все приказы были «утеряны», все санкции —«неавторизованы». Виктора Кострова оставили одного под колесом трибунала.

Иещё одна, самая тонкая папка. Собственноручные, дрожащие от болезни или ужаса,показания того самого предателя-связного, человека по фамилии Ржевский. Егопризнания, данные, судя по пометкам, в обмен на жизнь и новую должность. И гдеон теперь? Благополучный, неброский чиновник где-то в недрах того жеАдмиралтейства. И последний лист, не вшитый, а просто вложенный. Письмо.Чернила слегка расплылись, будто от капли воды… или чего-то иного. «Алексей…Сын мой. Прости меня. Я выполнил долг перед Отечеством. Они — нет. Их долгоказался перед собственными карманами и карьерами. Если у тебя хватит сил… еслиморе не сломает тебя, как сломало оно меня… добейся правды. Не для моегооправдания. Мне уже всё равно. Для чести флота. Для того, чтобы подлость неторжествовала под Андреевским флагом. Береги „Надежду“. Она теперь твой крест итвой якорь. Прости. Отец.»

Костровоткинулся на спинку кресла. Всё поплыло перед глазами. Вся его жизнь, вся егоярость, всё это десятилетие, отданное морю с одной целью — смыть пятно позора сфамилии, оказалось построено на чудовищной, холодной, расчётливой подлостицелой системы. Он был не сыном предателя. Он был сыном человека, которогосистема сожрала и выплюнула, чтобы сохранить своё гнилое нутро. Император далему не просто шанс на реабилитацию. Он вручил ему отравленный, обоюдоострыйклинок. Правда, хранящаяся в этом сундуке, была способна взорвать полАдмиралтейства, потянуть за собой десятки «почтенных» имён. И потому за ней, заэтой папкой, уже охотились не какие-то абстрактные враги, а самые что ни наесть реальные, влиятельные и смертельно опасные люди. «Особый груз» былсмертным приговором для всех, кто к нему прикоснётся. И он, Алексей Костров,был тем, кто должен был нести этот приговор через океаны, как древний вестник,обречённый на гибель.

Онаккуратно, с почти ритуальной медлительностью, закрыл сундук, повернул ключ.Подошёл к маленькому, помутневшему от солёных испарений зеркалу в медной раме.Лицо, которое смотрело на него из глубины стекла, было ему почти незнакомо:впалые, обведённые тёмными кругами глаза, резкие, глубокие складки у рта,проступившая за последний месяц у висков седина, резко контрастирующая стёмными волосами. «Ты готов, Алексей? — спросило отражение беззвучным шёпотом.— Готов ли ты за эту правду, за этот призрачный долг, сжечь дотла свой корабль?Поставить на карту жизни каждого человека на борту, включая ту девчонку сглазами старой карты и японца-призрака? Готов ли ты стать тем, кого они боятся,— не просто капитаном, а мстителем?» Ответа не было. Был только холодный,тяжёлый ком в груди и вкус железа на языке.

Вечеромтого же дня, когда солнце, словно раскалённый шар, коснулось кромки воды,окрасив океан в цвет запёкшейся крови, их настигли.

Сначалаэто было едва заметное пятно на горизонте, по правому борту. Не низкое облако,не мираж. Нечто тёмное, плотное, компактное, которое не меняло своего положенияотносительно «Надежды», что при их собственном, пусть и медленном, ходе былоневозможно. Воронов, дежуривший на мостике, приник к длинной, медной подзорнойтрубе. Минуту он молчал, и его спина, обычно такая прямая, вдруг напряглась.

—Корабль, — доложил он, и его голос был нарочито спокоен, что всегда былопризнаком тревоги. — Идёт на сближение. Паруса… необычной кротки. Очень быстро.Очень.

Костров,не проронив ни слова, выскочил на палубу. Трубка в его руках была старым,проверенным другом. Он навёл её, отстроил резкость. И увидел.

Длинный,низкий, поджарый корпус, окрашенный в угольно-чёрный цвет, без единой светлойполосы, позолоты или украшения. Три высокие, стройные мачты несли полный наборпарусов, но паруса эти были не прямоугольные, а скошенные, как крылья хищнойптицы, узкие и невероятно туго натянутые. Они ловили даже этот слабый вечернийветер куда эффективнее, чем рваные, залатанные полотнища «Надежды». Он шёл,почти не оставляя за собой пенного буруна, лишь рассекая воду длинным, острымфорштевнем с тихим шипением. Казалось, он не плыл, а скользил по поверхности,как тень, как призрак, материализовавшийся из самого страха.

—«Мститель», — прошептал кто-то из старых матросов сзади, и это имя, обросшее загоды легендами и суеверным ужасом, прокатилось по палубе, как предсмертныйстон. Легенда гласила, что это корабль-призрак, бывший рейдер Конфедерации, аныне — корабль-изгой, капитаном которого был таинственный Вальтер, непризнающий ни одного флага, кроме своего чёрного вымпела с серебряным черепом искрещенными костями. Но не пират в обычном смысле. Он был охотником наохотников, тенью, настигающей тех, у кого есть что скрывать.

—Боевая тревога! — рявкнул Костров, и его голос, грубый от недосыпа, но полныйнеоспоримой власти, разбил наваждение. — Расчехлить орудия! Артиллеристы кместам! Порох и ядра подавать! Но не стрелять без моего личного приказа!Поняли? Не стрелять!

На«Надежде» засуетились. Но это была вялая, запоздалая суета людей, ещё неоправившихся от физического и душевного потрясения. Они двигались сквозь туманусталости и страха. Костров видел это с холодной ясностью: его команда неготова к бою. Они готовы лишь стоять и умирать. Надо было выиграть время.Любое.

«Мститель»не поднимал никакого флага. Он просто сокращал дистанцию с пугающей, неумолимойскоростью хищника, наметившего жертву. Когда между кораблями осталось чутьбольше мили, с его борта, с мостика, блеснула яркая, ослепительная вспышка. Невыстрел. Это было сигнальное зеркало, искусно поймавшее последний лучзаходящего солнца и бросившее его прямо в глаза наблюдателям с «Надежды», —наглый, презрительный жест, демонстрация полного контроля.

Затемслучилось то, чего Костров ждал и чего боялся. Резкий, сухой грохот, не такойгромкий, как у их старых пушек, но отчётливый. Белый клуб дыма у борта«Мстителя». И через несколько секунд — нарастающий свист, переходящий всдавленный вой, рассекающий воздух. Ядро. Оно легло с точным, демонстративнымнедолётом, метров за пятьдесят от их носа, подняв высокий, одинокий фонтанводы, который рухнул на бак, окатив нескольких матросов ледяной солёной душей.

—Пристрелка, — холодно, как будто констатируя погоду, произнёс Воронов, неотрывая глаз от трубы. — Следующим залпом накроет. Батарея из трёх, можетчетырёх скорострельных орудий новейшего образца. У нас… — он не договорил. Уних были старые, гладкоствольные карронады, эффективные только на малойдистанции, да и те обслуживала полуживая от усталости прислуга.

—Лево руля! Полный борт! Все, кто свободен, на вёсла шлюпок! Дать максимумпарусов на том, что есть! — закричал Костров, перекрывая нарастающий гулстраха. — Не отвечать! Повторяю, не отвечать!

Этобыла унизительная тактика бегства, позорная для военного корабля. Но это былединственный шанс. «Надежда», тяжело кренясь, со скрипом повреждённого руляпопыталась отвернуть, поставить корму к противнику, подставить наименееуязвимую часть. Гребцы на уключинах шлюпок, опущенных за борт, надрывались,мышцы вздувались жилами на шеях. Но «Мститель» был быстрее, маневреннее. Онописывал плавную, широкую дугу, легко отрезая им путь к отступлению, какопытный волк отрезает от стада слабого, хромого оленя.

Второйзалп лёг уже вдоль всего их борта, строем. Два ядра с резким шелестом прошили ибез того рваные паруса фок-мачты, увеличивая дыры. Одно шлёпнулось в воду вметре от борта, обдав всех ледяными брызгами. Но третье… Третье ударило вкорпус на уровне ватерлинии, чуть позади миделя. Раздался глухой, болезненныйудар, будто гигантский кузнец ударил молотом по наковальне. «Надежда»содрогнулась всем своим телом, от киля до клотиков. Послышался отчётливый,жуткий треск ломающейся древесины. Не пробоина навылет, но серьёзная, глубокаятравма.

—Раненые есть?! — завопил Костров.

—Пока нет, капитан! — донёсся голос Сашки из-под дыма и пыли.

Вэтот момент, пока Костров отчаянно строил в голове следующий манёвр, пытаясьиспользовать слабый ветер и остатки пара в котлах, в его каюту, оставленнуюоткрытой в суматохе, постучали. Вернее, там уже стоял перепуганный, бледныйюнга, который делал уборку. На столе, где только что лежали разложенные карты,теперь лежал предмет, которого там не было минуту назад. Его никто не приносил.Он просто… материализовался.

Этобыл стальной, проржавевший от морской соли медальон на простой, грубой железнойцепочке. Костров, оторвав взгляд от жуткой панорамы за окном, медленно подошёл,взял его. Металл был холодным, почти ледяным. Пальцы сами нашли почти невидимуюзащёлку. С лёгким щелчком медальон открылся.

Внутри,под потрескавшимся, но ещё целым стеклом, была миниатюра. Небольшой акварельныйпортрет. Его сестра, Маша. Ей семнадцать. Она улыбается той светлой,безмятежной улыбкой, которая жила только в памяти. В её ясных, голубых глазах —вся беззаботность их погибшего, поместного детства в Тверской губернии. Назаднем плане — узнаваемый уголок их усадебной библиотеки, полки с книгами вкожаных переплётах. Портрет был сделан заезжим художником за неделю до пожара.За неделю до того, как ночью вспыхнул флигель, где спала Маша. Её не смоглиспасти. Следствие говорило о неисправности печи, но были и слухи о поджоге.Виновных так и не нашли.

Холод,более пронзительный, чем у мыса Горн, прошёл по его спине и сковалвнутренности, будто льдом. У него не было ни секунды сомнений. Это былопослание. От Вальтера. Это был не просто пират, охотящийся за грузом. Это былвыстрел в самое незащищённое место, в сердце, в душу. Враг знал его. Не каккапитана Кострова, командира экспедиции. А как Алексея, брата Маши, сынаВиктора Кострова. Знал его до костей, до старых, никогда не заживающих ран, досамых потаённых и болезненных воспоминаний. Игра велась не за сундук. Игра былаза его рассудок, за его волю, за его человечность.

Воспоминаниеударило, как второе ядро:

Лето.Жара. Пахнет сеном и пылью. Он, десятилетний, гоняет с Машей по саду, онасмеётся, её белое платье мелькает среди яблонь. Он догоняет, хватает за руку,она вырывается, и её смех звенит, как колокольчик. «Лёша, отпусти! Я тебе потомиз малины варенье украду!» А потом ночь. Крики. Зарево. Отец в одной рубашкебежит к пылающему флигелю, его сдерживают двое дворовых. Он, Алексей, стоит,прижавшись к холодной стене главного дома, и смотрит, как рушится крыша, и этоттреск горящих балок навсегда смешивается в его памяти со звонким смехом сестры.И чувство полного, абсолютного бессилия.

Онзахлопнул медальон с такой силой, что стекло треснуло. Сунул его во внутреннийкарман кителя, прямо у сердца. Вышел на палубу. Бой, если это можно былоназвать боем, затихал. «Мститель», сделав своё дело — продемонстрировавподавляющее превосходство, нанеся болезненную рану и отправив леденящее душупослание, — стал медленно отходить, разворачиваясь к темноте наступающей ночи.Он не стал их добивать. Не пошёл на абордаж. Он дал им уйти, оставив с раной,страхом и отравленной памятью. Как кот, поигравший с мышью и отпустивший еёумирать от ран и страха.

Напалубе стояла гнетущая тишина, нарушаемая только приглушёнными стонами корабля,стуком топоров и скрежетом пил — люди заделывали повреждение в корпусе. Все —матросы, офицеры — смотрели на Кострова. Ждали приказа, объяснения, слова,взгляда — чего угодно, что могло бы вернуть хоть каплю смысла в этот хаос.

—Всем… — его голос внезапно сорвался, предательски дрогнув. Он откашлялся,выплюнул солёную, горькую мокроту. — Всем на места. Ремонт продолжать дорассвета. Вахтенным усилить наблюдение вчетверо. — Он повернулся и пошёл ксебе, чувствуя на спине тяжесть десятков вопрошающих, потерянных взглядов ихолодное, давящее железо медальона у самого сердца.

Вальтербыл не просто врагом. Он был призраком из прошлого, явившимся, чтобыпотребовать расплаты за все ошибки, все потери, всю накопленную боль. За отца,за сестру, за разбитую жизнь. И Костров понимал с пугающей ясностью: бежать оттакого призрака бесполезно. Его можно только уничтожить. Или самому сгореть впопытке это сделать.

Ночьпрошла в напряжённой, лихорадочной работе и тягостном, невысказанном молчании.Костров не спал. Он сидел в каюте при тусклом свете масляной лампы. Перед нимна столе лежали два предмета: раскрытый медальон с улыбающейся Машей иотцовская шпага в простых, аскетичных ножнах. Два обломка его жизни, две раны,два ключа к его душе. Теперь ему предстояло скрепить их в одно целое — в оружиене просто службы, а беспощадной, тотальной мести. Или позволить им окончательноразбить его, превратив в ещё одного призрака, блуждающего по морям. Выбор былза ним. И время для раздумий истекло.

Глава 6. Союзник из глубины

Днипосле встречи с «Мстителем» потянулись, как густая, чёрная смола, медленносочащаяся из трещин в разбитом борту. Ремонт корпуса на ходу, в открытомокеане, превратился в адский, почти сизифов труд. Вода, проникавшая сквозьтрещину, обнажившую три дубовых пояса обшивки, требовала постоянной откачки.Команда, подгоняемая уже не столько приказами, сколько животным, первобытнымстрахом перед чёрным кораблём-призраком, работала на пределе человеческих сил.Люди засыпали прямо у станков, с окровавленными от верёвок и заноз руками, синструментами, выпадавшими из ослабевших пальцев. Костров, зная, что главнаябитва впереди, жёстко сократил пайки, сохраняя воду и наиболее ценные припасы —и никто не роптал. Тихий, подавленный ропот был хуже открытого бунта, а здесьцарила мрачная, сосредоточенная решимость. Они шли на юг, к обещавшим спасениеостровам, но спастись нужно было не от шторма или жажды, а от тени, котораямогла материализоваться из любой точки пустынного горизонта, из-под воды, изсамого воздуха.

Аннапочти не разговаривала. Она превратилась в живой механизм, в вычислительныйприбор из плоти и крови. Целыми часами, при свете коптилки в навигационнойрубке, она сидела над своими, истончёнными до прозрачности картами отца, сверяяих с судовыми, вычисляя поправки на течение и ветер, рисуя новые, уточнённыенаброски побережья, которого никто из них ещё не видел. Именно она, с еёневероятной пространственной интуицией, вычислила точную локализацию утечки,предложив сложное инженерное решение: пластырь из просмоленной парусины надеревянном каркасе, который нужно было завести под водой и притянуть к бортусистемой блоков. Её авторитет рос не по дням, а по часам. Теперь к ней за тихимсоветом по счислению или корректировке курса, скрипя сапогами и смущённооткашливаясь, подходил даже мрачный Воронов, для которого признать чей-то ум,кроме капитана, было почти подвигом.

Сашка,мрачный и сосредоточенный, как скала, стал тенью не только молчаливогоТакамуры, но и самого капитана. Он спал, вернее, дремал у его двери, ел толькотогда, когда видел, что Костров поел, и смотрел на мир глазами, в которыхокончательно исчезла былая простодушная, почти детская жестокость. Осталасьлишь холодная, животная专注ция— сосредоточенность телохранителя, знающего, что его собственная жизнь сталаразменной монетой в игре, правил которой он не понимал, но ставки, которойчтил.

Темвременем, за тысячу миль к северу, на борту «Саутбриджа», шла своя, размереннаяи расчётливая игра. В уютной, пропитанной запахом дорогого табака и старогоконьяка каюте капитан Шелтон и мистер Смит обсуждали последние новости,полученные через сеть агентов и быстрые китобойные суда.

««Мститель»выполнил свою задачу блестяще», —сказал Смит, поправляя манжеты. — Он ранил их,показал клыки и, что важнее, всадил отравленную иглу в самое сердце Кострова.Человек, движимый личной местью, теряет хладнокровие. Он становитсяпредсказуемым.

—А вы уверены, что он вообще выжил после Горна? — спросил Шелтон, разглядываякарту Тихого океана. — И что у него хватит духу продолжать? Он же видел мощьВальтера.

Смитпозволил себе тонкую, почти незаметную улыбку.

—Капитан Костров выжил. Я в этом не сомневаюсь. Он из той породы людей, которыхможно сломать, но нельзя остановить. Горн и «Мститель» лишь закалили егорешимость. И заставили идти по тому маршруту, который нам нужен. Оннаправляется к острову Пасхи. Ему нужны вода и древесина.

—И вы позволите ему получить и то, и другое?

—Разумеется. Более того, мы ему поможем. Через наших людей среди островитян.Нужно, чтобы он поверил в случайную удачу, в стечение обстоятельств. Это усыпитбдительность. А потом… потом Вальтер нанесёт второй удар. Не по кораблю. По егоэкипажу. По его вере в тех, кто его окружает. «Призрак» уже на борту «Надежды».Он ждёт своего часа. Когда Костров останется совсем один, сломленный ипреданный, он либо сдаст груз, либо… ну, морская пучина велика. А картыЛозневой, надеюсь, окажутся в её блокноте, который мы изымем.

Вего голосе не было ни злобы, ни азарта. Только холодная, бесстрастная логикашахматиста, передвигающего фигуры по глобальной доске. Костров и его командабыли для него не людьми, а переменными в сложном уравнении, ведущем к обладаниютайной, способной перевернуть баланс сил в северной части Тихого океана.

ОстровПасхи возник из утреннего тумана не как мираж спасения, а как немое, каменноепредупреждение. Плоский, чёрный, базальтовый силуэт, утыканный десяткамикаменных исполинов — моаи. Они стояли спиной к морю и смотрели вглубь островапустынными, слепыми глазами, высеченными из туфа. Не гостеприимная гавань спальмами, а гигантский некрополь, воздвигнутый посреди океана забвения самойисторией. Но выбора не было. Нужна была пресная вода, хоть какая-то древесинадля временной починки мачты, отдых для людей, чьи души висели на волоске.Рисковать было необходимо.

Высадкуорганизовали с предельной жёсткостью, как военную операцию. Половина команды,под командованием самого хмурого из боцманов, осталась на «Надежде» урасчехлённых орудий, с горящими под котлами углями, на случай внезапногопоявления «Мстителя». Другая половина — двадцать отборных, ещё способныхдержаться на ногах человек под личным командованием Кострова, при участииВоронова и неотлучного Сашки — на двух самых целых шлюпках двинулась кединственному видимому с моря пляжу у подножия потухшего вулкана Рано-Рараку,где и стояли в хаотичном, величественном беспорядке десятки истуканов,некоторые наполовину вросшие в землю.

Первое,что поразило их, едва лодки упёрлись килями в чёрный вулканический песок, — этоабсолютное, гнетущее отсутствие жизни. Ни криков птиц, ни следов на песке, нидымков костров. Только вечный, монотонный ветер, гуляющий между каменнымигигантами, да набегающие на берег с бессильным шипением седые волны. НоКостров, чьё чутьё, отточенное годами опасностей, было острее звериного,почувствовал взгляды. Множество взглядов, пристальных, скрытых, изучающих. Онишли из-за каждого камня, из каждой тени, отлитой исполинами.

—Не рассредотачиваться, — тихо, но так, чтобы слышали все, скомандовал он. —Группа за водой — десять человек, к тому ручью, что виден. Бочки, насос. Группаразведки — пять человек с Сашкой, осмотреть ближние склоны, поискать хотькакую-то древесину. Остальные со мной — периметр, каменистая гряда за пляжем.Оружие наготове, но пальцев на курках не держать. Первый выстрел — только помоей команде.

Онинашли ручей, стекавший со склона вулкана. Вода была холодной, прозрачной, нопить её можно было с оговорками — она отдавала слабым, но ощутимым привкусомсеры. Деревьев, пригодных для мачты, не нашли — лишь чахлый, покорёженныйветрами кустарник, годный разве что на растопку. И в тот момент, когда группаСашки, поднявшись на небольшой каменистый уступ, чтобы осмотретьпротивоположную сторону бухты, замерла, из-за глыб базальта, словно из-подземли, вышли люди.

Этобыл не безоружный, любопытствующий табунок аборигенов. Это был боевой отряд.Около тридцати воинов. Смуглые, коренастые, мускулистые, почти голые, с телами,покрытыми сложными, сине-чёрными татуировками, рассказывающими историю подвигови рода. В руках — длинные, заострённые копья из твёрдого, тёмного дерева, снаконечниками из обсидиана, блестящего, как стёкла вулкана. И лёгкие,смертоносные топоры из того же материала. Их лица были не дикими, анапряжёнными, полными немой ярости, обиды и холодной решимости. Они выстроилисьполукругом, безмолвно и чётко, перекрывая единственный удобный путь вглубьострова. И за их спинами, среди скал, Костров уловил мелькание ещё и ещёсилуэтов. Их тихо, профессионально окружили.

—Не стрелять! — резко, повелительно бросил Костров своим, видя, как несколькоматросов инстинктивно поднимают тяжёлые мушкетоны. — Положить оружие! На землю!Все!

—Капитан? Это же… — не понял Воронов, его рука уже лежала на рукояти кортика.

—Приказ, лейтенант! — голос Кострова стал ледяным. — Сделай, как я сказал! Имнужен повод. Мы его не дадим.

Медленно,демонстративно, чтобы это видели все воины, Костров скинул с плеча свойкапсюльный мушкет, положил его на чёрный песок. Отстегнул кортик, вынул изножен отцовскую шпагу, положил рядом. Воронов, скрипя зубами от унижения,последовал его примеру. Матросы, ворча и бросая испуганные взгляды на кольцокопий, опустили ружья, положили тесаки. Воины наблюдали, не двигаясь, нонапряжение в их позах слегка спало. Было ясно — они видели белых людей доэтого, и те встреча не закончилась миром.

Костровсделал шаг вперёд. Он был теперь безоружен, в одном выгоревшем на солнце,потрёпанном мундире. Он поднял руки вверх, показывая открытые, пустые ладони.Потом, обращаясь к самому старшему из воинов, человеку с лицом, напоминающимпотрескавшуюся кору тысячелетнего дерева, начал говорить на языке жестов. Онуказал на пустые бочонки, на сломанную, уродливую культю мачты на силуэте«Надежды», видневшейся вдали. Показал на небо, на солнце, провёл пересохшимязыком по растрескавшимся губам, а потом рукой по горлу, изображая жажду. Потомпоказал на сломанные ветви кустарника и сделал вид, что пилит что-то. Языкнужды был универсален.

Вождь— а это несомненно был он, по осанке и узору татуировок — вышел вперёд на двашага. Его глаза, маленькие, тёмные, невероятно проницательные и уставшие,изучали Кострова, словно пытаясь прочесть его душу сквозь кожу. Он что-тохрипло, отрывисто сказал на своём гортанном, полном щелчков языке. Потом егожест стал угрожающим. Он указал пальцем не на них, а в сторону, за спины своихвоинов, вглубь острова, и сделал резкий, рубящий движение рукой, как быперерезая горло. Затем он показал на море и изобразил, как нечто хищное,скользкое подкрадывается из воды и нападает на берег.

Анна,стоявшая позади Кострова, затаив дыхание, прошептала:

—Он говорит не о нас, капитан. Он показывает на кого-то другого. На тех, ктопришёл с моря до нас. И сделал что-то ужасное.

Костровкивнул, мысль работала с бешеной скоростью. Он повернулся к своим людям ипоказал на свои поношенные мундиры, на выцветшие, но ещё узнаваемые синиеворотники русского флота. Потом указал на чёрный цвет скал, на свой сапог, иизобразил парус, идущий по воде. Потом снова показал на вождя и на себя, исоединил два кулака вместе, изображая единство.

Союз.Мы не те. Мы против тех, чёрных. Общий враг.

Вождьдолго, неотрывно смотрел ему в глаза. В его взгляде была тысяча лет изоляции,предательств и боли. Потом он резко, отрывисто выкрикнул приказ. Несколькомолодых воинов бросились бежать. Через несколько минут они вернулись, волоча заноги два обезображенных тела. Тела в европейской, но потрёпанной одежде —кафтаны из грубой ткани, кожаные портупеи, стоптанные сапоги. Пираты. На ихлицах, покрытых грязью и запёкшейся кровью, застыли маски предсмертной агонии иудивления. У одного на обнажённой, смуглой шее, поверх грязной рубахи, былавытатуирована crude, но узнаваемая эмблема — стилизованное привидение, несущеекривую саблю. Знак Вальтера. Знак «Мстителя».

—Они были здесь, — прошептал Воронов, и в его голосе впервые зазвучало нечто,кроме цинизма. — Не просто прошли. Подстрекали. Сеяли вражду.