Читать книгу: «Me And Be Us»

© Мабус Сейлор, 2025

ISBN 978-5-0068-6593-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

 
Самый короткий рассказ приписывают Хемингуэю:
For sale: baby shoes, never worn.
Мой короче:
No… no – yes!
 

Лодка по имени Сириус

Каждая история начинается с горизонта. Моя – с ржавых качелей под серым небом.

Я родился на востоке, 26 января 1990 года, когда огромная страна шла трещинами и готовилась рассыпаться на осколки.

За окном детства висели низкие тучи, во дворе скрипели качели, пахло железом и сырой землёй.

Отец пил и говорил, что живым чувствует себя только в угаре. Мать суетилась от утра до ночи, будто её руки могли удержать дом, давно трещавший по швам.

Единственный свет исходил от бабушки. В её кухне пахло хлебом и яблоками, даже если на столе была лишь картошка. Она вытирала руки о старое полотенце и повторяла, словно молитву: – Не давай советов. У каждого свой путь. Просто слушай.

Эти слова она вплетала в каждое движение, даже когда учила меня лепить пирожки. Я раскатывал тесто криво, начинка вываливалась, а она смотрела на меня с улыбкой и говорила: — Как у моряка – криво, да вкусно.

Мы смеялись так громко, что соседи стучали по батареям – мол, хватит. А нам казалось, будто они отбивают ритм и подыгрывают нашему оркестру.

И только много лет спустя я понял: именно в этих простых ритуалах: запах выпечки, тёплые ладони, её умение слушать вместо того, чтобы раздавать советы – и была моя единственная карта. Тогда я ещё не знал, как сильно она мне пригодится.

Я таскал коробки в холодных ангарах, прятался среди перегородок, где воздух пах пылью и чужими амбициями. Женился. Мы построили дом, но стены постепенно превратились в клетку. Детей так и не появилось, и брак осыпался, как штукатурка в старом подъезде.

За неделю до моего двадцать седьмого дня рождения умер отец. У его могилы я смотрел в каменное лицо с пустыми глазами и вдруг понял: такие же смотрят на меня из зеркала.

Глаза, которые так и не нашли, ради чего открываться каждое утро.

От этого взгляда я бежал в бутылку – туда же, где он прятался всю жизнь. Однажды я проснулся на кухонном полу. Рука дрожала, стакан был разбит. В зеркале моё лицо выглядело чужим, жёлтые круги под глазами, губы без цвета. В тот момент до меня дошло: я умираю не от судьбы, а от себя самого.

А ведь с детства я мечтал о море – о тонкой линии горизонта, где каждый день рождается что-то новое. Мечтал купить старую лодку и пройти на ней весь свет. Услышать людей там, где кончаются ленты новостей и начинаются живые голоса.

Я продал машину – последнее, что осталось после брака и купил билет в один конец в Индию. Там всё перевернулось.

Первое утро в Индии я вывалился из хостела на рассвете. Хозяин, заметив мою потерянность, принёс мне чай и кусочек манго. – Для пути, – сказал он и махнул рукой, будто это самое естественное в мире. Такие мелочи – улыбка, поданная чашка – научили меня верить, что мир не только ломает, но и чинит.

Я начал создавать сайты и сервисы для людей, у которых были голос и знание, и главное – желание делиться ими.

Так появился мой проект MABUS Digital Creator – как платформа для тех, кто хочет быть услышан.

Постепенно, помогая другим звучать в мире, я услышал и свой собственный голос.

Я жил в дешёвых комнатах и в палатках, падал, вставал, менял маршруты. Индия стала отправной точкой, но вскоре дороги повели дальше – пока само понятие «далеко» не потеряло смысл.

Я учился у встречных людей и слушал их истории. В Стамбуле получил лицензию капитана. В Швеции на пристани провёл ладонью по облупившемуся борту старой сорокафутовой лодки.

На корме было имя: Сириус. Я не стал его менять – у моря своя память. Купил её без ответов на «разумные» вопросы.

Но именно такие решения толкают жизнь вперёд.

С тех пор я иду по миру на этой лодке. И мир отвечает историями. Они клеймят кожу ветром и солью, как метки от верёвок на ладонях.

В них одна суть: радость там, где почти нечего есть, и пустота там, где всего слишком много.

В путешествиях хватало всего: и штормов, и праздников, и нелепых смешных ситуаций. Но обо всём – по порядку.

Дневник. Занзибар. Ночь ровная и чёрная, как асфальт после дождя. Скрипят снасти – и каждый звук напоминает голос отца. Впервые я не злюсь. Я просто держу курс. – У каждого свой путь.

Я не учёный и не пророк. Эта книга – не сверху вниз, а от человека к человеку. Не будет лекций. Только то, что я видел и понял – на воде, на дорогах и в человеческих взглядах.

Сириус стар – и это не просто судно. Он стал моим компасом и моим языком. На нём я понял: то, что мы делаем с планетой, друг с другом и с будущим – это один и тот же ветер. Его можно поймать, а можно потерять.

Я чиню его сам – и будто чиню себя. Иногда кажется наоборот: это он чинит меня. В каюте, среди запаха соли, металла и старой древесины, я слышу, как вода стучит в борт.

Между этими звуками оживают бабушкины слова и отцовская тишина. Между ними – вся моя жизнь. А может, и история всего, что мы строим и разрушаем.

Если ты держишь эту книгу – значит, тоже ищешь своё место на карте. Я не обещаю правильных ответов. Обещаю честный взгляд и ветер в лицо. Иногда он солёный и злой. Иногда – тёплый, как дыхание ребёнка. Но всегда – настоящий.

Мы пойдём вместе. Я покажу, что видел, и что это сделало со мной. Ты решишь, что делать дальше.

Я не дам советов. Просто покажу курс, который выбрал сам. А дальше – море. Оно любит тех, кто готов слушать. Добро пожаловать на борт Сириуса.

Дневник. Швеция. Мороз берётся за железо, как рука за горло. Я покупаю лодку, не считая, сколько уйдёт на ремонт. Но знаю: если останусь на берегу – потеряю больше.

Глава 1. Тень кита

Я много раз сидел у иллюминатора. Под крылом переливался океан, облака лежали белыми континентами. И каждый раз приходила одна и та же мысль: всего несколько часов – и я окажусь на другом конце света.

Для моих предков это было бы чудом. Для меня – обычный рейс. Но в такие минуты чудо снова становилось настоящим, и я ловил себя на улыбке.

Иногда рядом со мной в кресле оказывались дети. Они прилипали носами к стеклу и шептали: — Смотри, мы выше облаков! Я улыбался вместе с ними и думал, что в этих глазах – то же чувство, которое я испытал, когда впервые поднял парус.

Мы научились летать выше птиц, нырять глубже рыб и даже уходить за пределы планеты. Самолёты режут небо за считанные часы. Подлодки спускаются туда, где давление гнёт сталь. Космические аппараты исчезают в темноте, оставляя Землю позади.

И всё же у любого величия есть тень – тяжёлая, как тень кита в глубине. Её не видно, пока не заметишь движение воды.

И вдруг понимаешь: рядом сила, которой не можешь управлять.

Чем больше мы «покоряем природу», тем уязвимее становимся сами. Мы строим плотины – и реки пересыхают. Вырубаем джунгли – и встречаем новые вирусы. Строим заводы – и дышим воздухом, от которого кашляют наши дети.

Человеческий разум творит чудеса. Но вместе с ними мы плетём себе ловушки.

Я видел города, выросшие там, где недавно были поля. Реки, где рыба исчезла, а вода стала мутной, как похмельный рассвет. Волны океана приносили к моему борту пластиковые крышки вместо ракушек.

Но видел и другое: Мальчишек в Латинской Америке, которые запускали воздушного змея, сделанного из мусорного пакета и палок. Он летел над городом, и они кричали от счастья так, будто это их первый космический корабль.

В тот миг я понял: Даже в руинах цивилизации дети умудряются строить будущее – лёгкое и упругое, как их смех.

Уроки прошлого

Я наткнулся на них в небольшой библиотеке на окраине индийского города: Пыльные полки, книги вразнобой, и среди них – подшивки на английском, оставшиеся со времён колоний.

Дневник. Индия. В комнате пахнет пылью и чернилами. Сквозь окно тянет жарой и уличным шумом. Прошлое крошится в руках – и пыль оседает на пальцах, как память, от которой не отмыться.

Газеты XIX века обещали рай. Политики уверяли в бесконечном росте. Инженеры восторгались машинами, что должны были освободить человека от тяжёлого труда. Фабрики гудели, города разрастались – казалось, начался золотой век.

И вскоре сияние этого рая заслонил дым.

Я читал о Манчестере – и почти ощущал смог, липнущий к коже. Одежда чернела за день, словно впитывая копоть вместе с дыханием. А кашель у детей звучал так же привычно, как звон колоколов. Маленькие руки тянулись в механизмы, куда взрослые не могли сунуться. Детство растворялось в гуле станков.

Английские реки превратились в сточные каналы. В 1858 году Лондон пережил «Великую вонь»: жара усилила смрад от Темзы, куда сбрасывали все отходы. Вода стала настолько ядовитой, что парламентарии завешивали окна мокрыми простынями.

В бедных кварталах холера и тиф уносили жизни так же привычно, как совсем недавно ковид.

И всё же даже в этой тьме люди находили силы смотреть вперёд. Первые законы против детского труда. Первые шаги к санитарии – тонкие ростки, пробившиеся сквозь камень.

Прошло два века. Но когда я иду по современным кварталам Азии, Африки или Южной Америки, передо мной оживает та же картина: Перенаселённые улицы. Бесконечные смены. Ядовитый воздух, который люди принимают за норму.

Разница лишь в том, что над заводами теперь не угольный дым, а химические выбросы.

Не хлопчатобумажные станки, а серверные – ряды компьютеров пожирают энергию электростанций.

Не угольные шахты, а литиевые рудники, где дети добывают металл для батарей наших смартфонов.

Я видел этих детей. Их пальцы, чёрные от пыли, напоминали строки из тех английских газет. Казалось, бумага ожила – только теперь в тропическом пекле.

И всё же где-то рядом всегда появлялась другая картина: Девочка, бегущая босиком по пыльной дороге с букетом сорняков, который для неё был дороже роз. Или парнишка, который, вытирая чёрные руки, всё равно умудрялся улыбаться.

Эти лица – как живые фонари, которые не дают миру окончательно провалиться во тьму.

Уроки прошлого до сих пор висят в воздухе, как тот самый дым, который человечество так и не развеяло. История повторяется: мы снова строим новые миры и разрушаем старые.

И я думаю об этом каждый раз, когда смотрю в ночное небо. Космос кажется будущим, но и туда мы несём тень – тёмную, как океанская глубина, где прячется кит.

Космос как зеркало

Дневник. Атлантика. Ночь прозрачная и гулкая. Ветер стих, и Сириус стоит на воде, будто лодка забыла, что должна идти. Я лежу на палубе и смотрю на звёзды. Они висят так близко, что кажется – протяни руку, и соберёшь пригоршню света.

Я думаю о Гагарине. О том, как его голос впервые прозвучал с орбиты в 1961-м.

Для миллионов людей это было не просто «Поехали» – это был выдох целой планеты. Мы впервые увидели себя со стороны: Маленький голубой шар в бездне. Хрупкий, как стекло.

Тогда казалось: всё изменится. Мы поймём, что границы условны, а наш дом – общий. Но космос оказался зеркалом. Он отразил нас такими, какие мы есть. Казалось, впереди новое начало.

Но туда сразу ушли старые привычки: те же болты, что валяются у заводских ворот, та же небрежность, что пачкает берега.

Вместо будущего – след от вчерашнего хаоса.

О «синдроме Кесслера» я впервые прочёл в старом National Geographic. Там писали: если не изменить курс, мы сами запрем себя на планете. Вокруг Земли кружат тысячи тонн металла – обломки ракет, мёртвые спутники, болты, панели.

Каждое столкновение рождает сотни новых осколков. Один болт, летящий со скоростью пули, способен пробить корпус корабля.

Мы мечтали о космосе как о новом океане, а превратили его в свалку.

Я смотрю на гладь Атлантики и думаю: орбита и море похожи. Стоит оставить на палубе щепку – и волна подхватит её, унесёт в никуда. Так же и там, над Землёй: каждый обломок становится угрозой.

И однажды я понял это буквально. Ночью, недалеко от Канар, Сириус налетел на что-то в темноте. Глухой удар – будто сердце океана стукнуло в корпус. Лодка вздрогнула, снасти зазвенели, я выскочил с фонарём. В жёлтом круге света качался обломок пластикового контейнера, обросший водорослями, с торчащей арматурой.

Один край пробил обшивку под ватерлинией – и в трюм рванула вода. Сначала я услышал её звук – быстрый, уверенный, как шипение змеи. Потом почувствовал холод у ног.

Паника схватила за горло, но времени не было. Я черпал воду ведром, бил по помпе, затыкал дыру всем, что попадалось под руку: обрывком фанеры, мокрой курткой, даже ковриком.

Руки дрожали, губы сводило солью, а в голове крутилась одна мысль: если промедлю – Сириус уйдёт на дно вместе со мной.

К утру корпус держался. Я сидел выжатый, с разбитыми костяшками пальцев, и смотрел, как море уносит тот контейнер в темноту.

Но не только тьма уходила с ним – в тот же рассвет над горизонтом выплыл отряд дельфинов.

Они проплывали рядом, будто проверяли, кто у нас в гостях, и своим всплеском посылали мне маленький морской смех. Я рассмеялся в ответ – глупо и честно – и вдруг понял: мир умеет подшучивать над нами даже тогда, когда мы едва держимся на плаву.

И, может быть, именно поэтому для меня так важно, что мы наконец начали двигаться в правильном направлении и с очисткой океанов, и с очисткой орбиты.

В море уже ходят суда, собирающие пластиковые острова. Волонтёры на берегах сортируют мешки мусора под ритм прибоя. За траулерами тянутся сети, вытаскивающие из воды тонны мусора.

На причале в одной из африканских деревень я видел, как подростки собирали бутылки, перевязывали их верёвками и делали из них удочки для детей. Простой пластик становился игрушкой и ремеслом одновременно.

В космосе инженеры проектируют «орбитальные пылесосы»
и системы, превращающие обломки в топливо.

Впервые речь идёт не о том, как лететь быстрее, а о том, как убрать за собой.

Мы гордимся телескопами, что видят галактики за миллионы световых лет. Миссиями, что исследуют Марс. Спутниками, благодаря которым я пишу эти строки для тебя, качаясь посреди Атлантики.

Но, может быть, главное, что подарил нам космос, – это зеркало.

И когда я снова смотрю в небо с палубы, мне ясно: Оно показывает, что Земля – единственный дом, и другого у нас нет.

А ещё – что у нас есть руки, чтобы убирать, и умы, чтобы придумать, как это сделать.

Если кто-то спросит меня, зачем я всё ещё выхожу в море, я отвечу просто: Потому что иногда, глядя на звёзды и на своих соседей-дельфинов, я хочу верить – мы всё-таки понимаем цену этого дома.

Достижения и разрушения

В Париже я как-то поставил палатку прямо в парке у железнодорожной станции. Вечером всё казалось романтикой: фонари, шум поездов вдали, запах свежей травы. Я забрался в спальник и на минуту вообразил себя поэтом-скитальцем – почти как Хемингуэй, только с китайским фонариком.

Разбудили меня хлопки. Я высунул голову и увидел группу туристов, собравшихся вокруг. Они фотографировались на фоне палатки, будто это новая уличная инсталляция.

– А вы часть перформанса? – спросила девушка на английском. Я сонно пробормотал: – Да. Называется «бедный, но свободный». Они засмеялись и ушли. А я остался лежать и думал: в другое время человек вроде меня был бы просто бродягой, а сегодня – арт-объект, который тут же улетает в соцсети.

Может быть, и это тоже прогресс: умение превращать странника в историю, а историю – в улыбку.

Мы живём в мире, где чудо стало привычным. Мы управляем ветром и солнцем, соединяем миллиарды людей в невидимую сеть, лечим болезни, ещё недавно звучавшие как приговор. Нейросети пишут картины и музыку, будто у них тоже есть душа.

Всё это похоже на шаг к нашему собственному «обожествлению».

Дневник. Париж. Ночью я слушал поезда. Они приходят и уходят, как мечты, которые ускользают, пока я держусь за землю.

В Латинской Америке я сидел на кривом деревянном крыльце вместе с рыбаком по имени Мигель. Он раскладывал на коленях фотографии: море, полное рыбы, улыбающиеся дети, лодки, вернувшиеся с уловом. Потом – новые снимки: пустые сети, серые лица соседей, море без блеска. – Смотри, – сказал он. — Это было до аварии.

Он говорил про Deepwater Horizon – взрыв, который в 2010-м выплеснул миллионы баррелей нефти. Она накрыла всё: птиц, рыбу, его деревню, его прошлое. Мигель развёл руками – и в пустоте его ладоней я увидел цену прогресса, который приходит как хищник – всегда берёт больше, чем отдаёт.

А однажды я встретил женщину возле аптеки с облупленной вывеской. Мы сидели на ступеньках, солнце плавило пыль. Она сказала почти шёпотом: – Знаешь, когда ребёнок умирает не от болезни, а от цены на таблетки… это самое страшное.

Её глаза были сухими. Слёзы закончились.

Там, где фармацевтические компании считают прибыль в долларах, смерть превращается в бухгалтерию.

И даже дома я вижу другую сторону прогресса. Мой племянник часами сидит в телефоне. Его смех искренний, когда он делится мемами с друзьями. Но за этим смехом я замечаю другое: экран стал его главным источником эмоций, а внимание – самым дорогим товаром.

Невидимая сеть держит его крепче, чем цепи когда-то держали рабов. Только иллюзия свободы теперь с надкушенным яблоком не из Эдема, а из магазина электроники.

Так во всём. Искусственный интеллект может быть врачом, учителем, спасателем. Но в руках военных он уже проектирует оружие, которое убивает быстрее и точнее любого солдата.

Технология – это отражение. Оно не доброе и не злое. Оно просто отражает того, кто смотрит в него.

Мигель видел в море жизнь – корпорации увидели нефть. Эфиопская мать видела в таблетках шанс – фармацевты увидели рынок. Мой племянник видит в телефоне радость – корпорации видят потребителя.

Каждый раз, когда я думаю об этом, во мне звучит один и тот же вопрос: Всё, что мы создаём, станет инструментом созидания или оружием разрушения?

Никогда прежде выбор человечества не был таким острым. И никогда цена ошибки не была такой высокой. Ведь технологии сами по себе нейтральны. Для меня они всегда были всего лишь инструментом.

Но однажды я увидел это наглядно – не в книгах и разговорах, а в звонком ударе молота по раскалённому металлу.