Читать книгу: «ГАРРОТА. Исповедь»
Вступление
Граната мягко рассекла воздух и врезалась в дом, полный динамита. Секундная тишина перед оглушительным взрывом кричала о катастрофе. Почти все успели покинуть убежище, неожиданно ставшее полем боя.
Тристан лежал недалеко от входа в подвал, отброшенный взрывной волной, словно тряпичная кукла. Грудная клетка пульсировала нестерпимой болью при каждом вдохе – острые края сломанных рёбер впивались в плоть изнутри.
Тристан перекатился набок. Крики его людей пробивались сквозь пульсирующую в висках боль. Среди этой какофонии он безошибочно различал её голос.
Как же всё начиналось красиво. Убить дочерей босса, использовать внучку как последний гвоздь в крышку гроба и прикончить старика. План-конфетка обернулся дерьмом в глянцевой обёртке.
Пытаясь сфокусировать взгляд, Тристан обнаружил, что левая рука предательски онемела, не подчиняясь командам мозга. Осколок, дремавший внутри плеча всё это время, решил продолжить свой путь именно сейчас, прорезая ткани с методичной жестокостью. Он рухнул на холодную землю и провёл здоровой рукой по лицу. На коже всё ещё держался призрачный аромат Деи. Чёрт возьми, ему нравилось, как их запахи смешивались. С ней он чувствовал себя свободным, словно всю жизнь был погребён под грудой камней, а теперь, наконец, смог вдохнуть полной грудью. Сердце отбивало бешеную чечётку о сломанные рёбра. Он хотел остановить весь этот кошмар, что разворачивался вокруг. Хотел всё исправить, вернуть время вспять.
Фантазия унесла его вдаль, и, как он ни сопротивлялся этому потоку, выбраться не получалось. Он сдался и позволил ей захватить себя целиком, раствориться в мечтах о том, что могло бы быть, если бы он сделал другой выбор.
Дея в шортах и его рубашке выходит из небольшого дома, встречая его с младенцем на руках. Шрамы на её лице и теле всё ещё были отчётливо видны – но словно утратили свою болезненность. Застывшие следы прошлого, которое больше не имело власти. Он почувствовал прилив сил и гордости от осознания того, что именно он их залечил. Во дворе играли дети. Много детей. Пять или шесть. Девочки бежали к нему, протягивая руки, а парни хвастались победами в школе, жадно ловя каждый намёк на его одобрение. В этой фантазии он был здоров – и телом, и духом. Дея целует его, и по венам разливается новая волна возбуждения. Хотелось смеяться и плакать. Тристану безумно захотелось жить.
Он заставил себя подняться на нетвёрдые ноги после взрыва. Кожей Тристан ощутил чей-то пристальный взгляд. Возле подвала никого не было, или ему так только казалось. Он поднял голову и упёрся взглядом в человека, направившего на него пистолет. От внезапно разгаданного пазла у него расширились глаза. Боже, как он был глуп!
— Прошу, — Тристан выставил перед собой дрожащие руки, словно это могло остановить пули. — Что они с тобой сделали? Скажи... — голос сорвался. — Я клянусь, мы всё решим... я когда-нибудь вас предавал? Тебя шантажируют?
Но фигура напротив лишь молча роняла слёзы — они прочертили блестящие дорожки по застывшему лицу. Закрыв глаза, будто не в силах смотреть на то, что происходит, палец трижды нажал на спусковой крючок. Выстрелы били по ушам, как удары хлыста. Пистолет выпал из предательских рук и глухо стукнулся о землю. Не оглядываясь, тень бросилась к лесу. Стыд жёг изнутри, руки тряслись так, что едва удавалось контролировать собственное тело. Нужно было возвращаться, и как можно скорее.
Прогремел ещё один взрыв.
Воздух содрогнулся.
Пролог
Аби вздохнула, теребя флешку в руках. Она обдумывала, кто будет её избранным доверенным лицом. Возможно, Тристан умрёт. Боль кольнула её сердце. Кто займёт его место? Кто захочет тащить всех этих людей на себе?
Они сбились в стаю и у каждого были на то свои причины: месть, ненависть, боль, дети, супруги, нормальная жизнь, смена группировки, преданность Тристану, как человеку, которому есть за что бороться. Но сейчас вожак умирает. Аби видела это в их глазах — страх потери центра притяжения, якоря, который держал их всех на плаву в мире хаоса. Как психиатр, она узнавала симптомы надвигающейся групповой дезинтеграции[1].
Не выстрелы убили его, и не осколки внутри тела, а собственное сердце. Аби понимала с холодной ясностью — старый осколок, засевший годами в теле Тристана, был лишь отвлекающим манёвром судьбы. Он скрывал настоящего убийцу. С каждым ударом сердце Тристана тикало, как бомба замедленного действия. Теперь же, с кровью, вытекающей из ран, со слабеющим пульсом, мозг Тристана погружался в темноту, из которой нет возврата. Смерть уже сидела в изножье кровати, невидимая для других, но очевидная для Аби.
Наблюдая за тем, как члены группы по очереди подходят к его постели, она отмечала все стадии коллективного горя: отрицание, гнев, торг. Но сама Аби уже перешла к принятию. Она не верила, что Тристан выкарабкается. И ещё хуже — она не верила, что стая выживет без своего вожака.
Дея...
За ней пойдут люди. Она лидер. Конечно, психически Дея, как и Тристан, едва ли здорова. А кто из них здоров, спрашивается.
Она приняла решение отдать все материалы, улики и досье ей — этой неуравновешенной, эмоциональной, жестокой девушке. Деё, чья душа была выкована в пламени страданий: детский дом с его бетонными стенами, впитавшими крики детей; улицы, где каждая тень таила угрозу; смерть матери, оставившая пустоту, которую ничем не заполнить. Изнасилование в шестнадцать, после которого время для неё остановилось. Выкидыш и стерилизация, лишившие её будущего, о котором она даже не успела помечтать.
Дея была пропитана ненавистью, как старая тряпка — ядом. Аби могла бы поставить ей диагноз, выписать рецепт, назначить терапию — всё по учебнику. Но вместо этого она ей доверяла. Что-то в глубине этих потемневших от боли глаз говорило: она может их всех спасти. Или уничтожить окончательно. Только она.
Аби медленно поднялась, собирая остатки своей решимости, когда в проёме возникло знакомое лицо. Полуулыбка на нём застыла кривой гримасой, неестественной, как у восковой фигуры. Пот струился по бледному лбу, сверкая в тусклом свете кабинета.
— Не пройдёшься со мной? – последовал горький вопрос. Аби опустилась обратно, и правой рукой просунула флешку в дырку мягкого сиденья. Время отдать её ещё будет. Может они как раз, обсудят, кому дать копию.
— Почему нет? – улыбнулась она. — Хочешь что-то обсудить?
Аби прошлась внимательным взглядом по знакомой фигуре, задержавшись на дрожащей руке, прижатой к рёбрам. Несмотря на профессиональную привычку анализировать симптомы, сейчас в её глазах читалась искренняя тревога.
— Эй, ты как? — мягко спросила она, позволив себе отойти от формального тона. — Знаешь, Хешфилд ещё на месте. Пойдём к нему.
— Да, нет. Хотел обсудить, да. — Бормотание было бессвязным и тихим, Аби это насторожило, но она уже видела подобные состояния у близких людей Тристана.
— У тебя, тут и без меня целая очередь... Хах! — в смехе прозвучала нервная нота.
— Пока только ты, — Аби тепло улыбнулась, разводя руками.
— Слабость, ведь мы люди, — прозвучало почти как исповедь, голос сел до шёпота.
— Послушай, — Аби смягчила голос до интимной доверительности, — я понимаю. День был тяжёлым. — Она подошла ближе, нарушая терапевтическую дистанцию. — Но это всего лишь день. Мы справимся, шаг за шагом. Нам только кажется, что мир рухнул.
Она заметила, как пальцы нервно отстукивают ритм по рёбрам, и почти машинально протянула руку, словно хотела коснуться, но остановилась на полпути.
— Тяжёлым... Да, очень. Тристан... был мне другом. Близким.
Аби понимающе кивнула. Профессиональная часть её сознания отметила диссонанс между словами и микроэкспрессией[2], но она отмахнулась от этой мысли – сейчас перед ней был не пациент, а человек, которому она безоговорочно доверяла.
— Как и многим из нас, — тихо произнесла она. В её голосе появилась особенная теплота, предназначенная только для самых близких. — Пойдём на воздух.
— Там тихо. Никто не помешает.
— Именно, — улыбнулась Аби, доставая ключи, не придавая значения едва заметной дрожи в знакомом голосе.
Тень от настольной лампы скрыла странный блеск в зрачках напротив, и едва заметное движение руки. Брови нахмурились, губы задрожали.
Аби пристально наблюдала.
— Слёзы, это нормальное проявление нашей чувственности, — она прошла вперед и оглянулась, не подозревая о том, что может ждать за дверью.
— Иди, я сейчас возьму себя в руки и выйду, — голос звучал странно отстранённо, но девушка списала это на эмоциональное напряжение.
Аби старалась перехватить взгляд собеседника, но почему-то сегодня глаза упорно избегали контакта. Это насторожило бы её с любым пациентом, но только не с этим человеком.
— Хорошо, — успокаивающе ответила она, не замечая, как интуиция отчаянно пыталась достучаться до её сознания.
Дом-изваяние, в который они сбежали, стоял в лесах над Сабаделем, словно бетонный саркофаг, похоронивший в себе тишину. В сумерках его серые монолитные стены сливались с наползающим из ущелий туманом, и здание окончательно теряло человеческие черты, превращаясь в надгробный камень на теле древнего холма. Узкие окна-щели, в двухметровой толще бетона, не давали света. Они лишь позволяли следить за тем, что происходит снаружи, оставаясь невидимыми.
Окрестный лес поначалу виделся Аби убежищем, сейчас — безмолвным свидетелем. Алеппские сосны, своими скрюченными, сухими ветвями напоминали ей костлявые руки, застывшие в попытке дотянуться до неё. В густом подлеске из колючего маквиса затаилась неестественная тишина, которую изредка прорезает резкий, похожий на человеческий вскрик, хохот совы или хруст валежника под чьим-то тяжелым весом.
Пахло прелой хвоей, сырым камнем и тревожным ароматом тления. Сердце Аби на эту мысль понеслось вскачь. Она боялась повторить судьбу родителей и сгореть в жаровне Орла. Девушка постаралась отбросить эту мысль. Орел, конечно, уже знает, о бунте, но все люди здесь – главные доверенные лица Тристана. Она перевела дыхание и усмехнулась, у страха глаза велики. Тени каменных дубов были гуще, чем должны быть, и в их черноте взгляд постоянно ловил мимолетные движения, которые исчезают, стоило только повернуть голову.
Услышав шаги за спиной, Аби хоть и ждала человека, идущего к ней, все равно испуганно обернулась. И не зря.
Чернильная полночь содрогнулась от беззвучного крика. В тот миг, когда реальность дала трещину, Аби прошил неистовый, выжигающий кости ужас – раскаленный свинец, залитый прямо в позвоночник. Пожар, рожденный в основании черепа, хлынул по жилам, превращая скелет в раскаленное горнило. Само её существование выгорало дотла, стирая границы между плотью и пеплом, между памятью и полным небытием.
Вмиг, когда агония достигла пика, наступила мертвая тишина.
Жар превратился в чистоту и леденящую ясность. Аби распахнула глаза и сделала судорожный, рваный вдох — первый в этом новом, вывернутом наизнанку мире.
Вместо душной испанской ночи на неё обрушился ослепляющий, золотой шквал дня. Но это солнце не принесло спасения. Мир совершил противоестественный кувырок: сухие скелеты алеппских сосен на глазах разбухали, наливаясь тяжелой, сочной плотью исполинских дубов, чья кора походила на сырую человеческую кожу. Тьма Сабаделя была не просто рассеяна, она была выжжена.
Это было пробуждение, где обжигающий испуг стал лишь порогом в липкую, залитую солнцем жуть. Тишину наполнил птичий гомон, и он не походил на пение; это был слаженный, монотонный рокот сотен глоток, заглушающий её мысли. Она закрыла уши руками, птицы, будто поняв её, запели тише, придавая облегчение больной голове.
— Тристан? — он сидел на поваленном стволе дерева. В его позе не было прежнего изящества, Аби знала его слишком давно, чтобы забыть, каким он был, — лишь тяжелая, земная усталость. Локти упирались в колени, плечи под футболкой казались непривычно широкими и неподвижными, словно он сам медленно превращался в часть этого застывшего леса.
Старая подруга остановилась в десяти шагах, пораженная переменой. Она только сейчас увидела, как изменился тот блестящий юноша, который когда-то жонглировал цитатами поэтов и женскими сердцами. Он просто исчез. Перед ней был человек, чей профиль на фоне чистого неба и яркого солнца казался высеченным из холодного сланца.
Когда хруст ветки под её, совершенно неуместной в лесу туфелькой нарушил тишину, он не вздрогнул. Он обернулся медленно, всем корпусом, словно движение давалось ему с физическим усилием, преодолевая долгое оцепенение.
Знаменитый прищур Тристана, игривый ранее, превратился в защитную реакцию.
В уголках век собрались резкие, глубокие морщинки, похожие на трещины в земле. Он смотрел не «на неё», а «сквозь», мучительно быстро возвращаясь из своих внутренних лабиринтов в реальность. В этом прищуре больше не было лукавства или вызова — только попытка сфокусироваться, разобрать знакомый силуэт.
На его лице отразилось узнавание, и левый край губ едва заметно дернулся вверх — тень той старой, кривой улыбки, которая когда-то сводила мир с ума. Но улыбка не расцвела. Она погасла, сменившись выражением суровой, почти библейской прямоты.
Он не встал. Он продолжал сидеть на поваленном дереве, глядя на неё вполоборота, и в этом прищуренном взгляде читалась вся правда о том дерьме, через которое он прошел: он выжил, но цена была такова, что радоваться встрече у него просто не осталось сил.
— Аби?
— Ты почему ушел? — спросила она так, словно они минуту назад виделись.
Тристан статно поднялся с поваленного дерева, во весь свой немалый рост.
— Я? — он был так шокирован, что оглянулся.
Тристану послышалось, как кто-то убеждает его быть сильным и тихо просит, вернутся.
— Ты слышала? — спросил он девушку.
— Мог подождать меня, я же на каблуках, ты ведь знаешь.
Аби пробиралась к нему.
Тристан нахмурил брови.
И неожиданно широко улыбнулся. Тяжесть в его душе ушла. Он чувствовал себя так легко. Что рассмеялся. И она вторила ему, подходя ближе, своим нежным звонким смехом. Он согнулся пополам, задыхаясь от собственного хохота, судорожно вбивая воздух в легкие, чтобы не захлебнуться этим безумным весельем. Грудь горела, мышцы пресса ныли — он был до краев полон шумной, потной жизнью. Внезапно воздух стал тяжелым, словно в него подмешали речную тину. Смеяться стало труднее, каждый вдох теперь требовал от Тристана усилия, будто невидимая сила вталкивала воздух в легкие против воли — ритмично и настойчиво.
Она смеялась в ответ, запрокинув голову, и её смех лился безупречно ровным, бесконечным серебряным каскадом. Где-то на грани слуха возник мерный, успокаивающий писк, похожий на звук далекого маяка. Он идеально попадал в такт её смеху. Странно, почему Тристан раньше не замечал, как красиво это звучит вместе? В её смехе не было пауз, не было придыханий, не было той человеческой прерывистости, которая нужна, чтобы просто не задохнуться.
Он на секунду замер, вытирая выступившие от смеха слёзы, и мир вокруг неё вдруг стал звеняще — неподвижным. Она продолжала смеяться — широко, счастливо, — но её горло оставалось гладким и застывшим, без единого движения мышц. Звук рождался не внутри неё, он просто транслировался из пустоты её широко открытого рта, пока сама она оставалась прекрасным, неживым сосудом, которому больше не требовалось делать вдох, чтобы продолжать эту вечную радость.
— Хорошо, что выбрались отдохнуть, мы это заслужили, — прошептала Аби.
— Кровью и потом, — подтвердил Тристан, сам не понимая, почему он так сказал. — Здесь хорошо.
«А где это — здесь?» — тревожно подумалось ему.
Он посмотрел на нимфу перед ним. Волосы теплого меда, забранные в высокий хвост, вились, спадая на плечи. Фарфоровая кожа, лицо сердечком и тонкая фигура, могли бы хорошо послужить Аби на подиуме, будь она хоть немного выше своих ста шестидесяти сантиметров, даже на высоких шпильках. Такой он видел её в кабинете. Только в каком именно не получалось сообразить. Он нахмурился и опустился на ствол дерева.
— Ты устроилась на работу? — спросил Тристан, надеясь разорвать сомнения.
— Я? – Аби резко опустила голову к нему, — не знаю. А ты не помнишь, устроилась ли я на работу? — она грациозно разместилась рядом.
— Ты не знаешь, работаешь ли? Это же полный бред — он засмеялся.
— Ну а ты, помнишь, работаешь или нет?
— Я... ну конечно... я... — Он посмотрел на Аби, она рассматривала свою ногу в шикарной черной лакированной туфле. Каблук был высоким и острым. Тристан оглянулся на торжествующий лес Англии. Лес, который рос слишком быстро и жадно, чтобы пройти по нему в этой обуви. Его неожиданно взяла паника. Он не мог набрать в рот воздуха, сколько он хотел, ему давали столько, сколько было необходимо для жизни.
— Аби, я задыхаюсь... — Тристан схватился за грудь.
— Потому что паникуешь, — она улыбнулась, — успокойся, все будет хорошо. Тристан услышал выстрел и душераздирающий крик. Он снова оглянулся на лес позади.
— Потому что паникуешь, успокойся, все будет хорошо — она повторялась.
Мужчину передернуло. Он посмотрел на неё и осмотрел свои руки. Его передернуло ещё раз, как от удара током.
— Какого черта?
Он беспомощно смотрел на Аби. Они сидели на поваленном стволе сосны. Воздух в лесу был чистым и холодным, пока внезапный порыв ветра не принес его. Густой, почти сиропный дух жженого сахара.
— Чувствуешь? — тихо спросила она, сморщив маленький, тоненький носик. — Пахнет как в Брюгге. Помнишь ту лавочку у канала? Те золотистые баббелаарc[3], которые старик варил в медном тазу?
Он замер.
Образ Брюгге — туманные мостовые, звон колоколов и хруст карамели на зубах — заслонил реальность. Да, это был тот самый запах. Слишком сладкий и домашний для этой дикой глуши.
Его тело среагировало быстрее разума. Желудок сжался в тугой узел, а во рту появился металлический привкус страха. Он уже чувствовал это раньше.
Это дежавю не было связано с отпуском, только со взрывом и запахом жженого тела.
Красавица улыбалась, вспоминая Бельгию, и в её мертвых глазах отражался солнечный свет. Горе затопило душу Тристана.
Она посмотрела на него уже понимающим взглядом. Настоящий сахар не оставляет во рту привкуса жженого мяса и старой меди.
— Нет, Аби, нет... все не могло так закончиться, — сказал он, и голос его, лишенный всякой дрожи, прозвучал тише самого глубокого вдоха, — нет... я ведь обещал. – Тристан закрыл лицо руками. Что-то надломилось внутри. Он сложился пополам, словно от физического удара, прижимая кулаки к вискам так сильно, что костяшки побелели.
— Я же обещал тебе, — прошептал он сквозь зубы, и первые слёзы прочертили горячие дорожки по его лицу. Когда рыдания, наконец прорвались, они вырвались из самых глубин его существа — звериные, сырые, обнажающие такую боль, что воздух вокруг, трескался от её силы.
— Ничего, — нежно успокоила его Аби, — больно было совсем немного. Смерть — всего лишь переход. Я с тобой Тристан... Я всегда с тобой.
[1] Групповая дезинтеграция — ослабление или разрушение связей между членами группы, ведущее к потере её целостности и способности к совместным действиям.
[2] Микроэкспрессия (или микровыражение) — это сверхбыстрое, непроизвольное выражение лица, которое появляется на долю секунды, когда человек пытается скрыть свои истинные эмоции или подавляет их.
[3] Babbelaars — эти конфеты часто называют «болтушками», потому что их долго сосали во время бесед.
