Читать книгу: «Деревенщина»
Редактор Полина Полежаева
Иллюстратор Александр Гусев
Фотограф Алексей Филатов
Составитель Полина Полежаева
© Лев Биноклев, 2025
© Александр Гусев, иллюстрации, 2025
© Алексей Филатов, фотографии, 2025
© Полина Полежаева, составитель, 2025
ISBN 978-5-0067-7143-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
От автора
Иногда полезно вернуться в волшебный мир детства – проверить, не забыл ли ты там чего-то важного. Искренность, честность, непосредственность… А может быть, и главное – умение радоваться каждому дню как увлекательному приключению, полному открытий.
Обычная встреча соседей у водоразборной колонки, прочно засевшая в памяти, стала отправной точкой для воспоминаний о деревне моего детства – так появился рассказ «Колонка».
Размышления о том, почему ранние годы жизни считают самыми счастливыми, неожиданно вывели на сюжет рассказа «Лучшие друзья».
А в «Застолье» бережно собраны подлинные семейные истории, услышанные мною за общим столом от родных.
«Деревенщина» поможет вам вспомнить всё и хотя бы мысленно вернуться туда – в простую, понятную и настоящую жизнь. Три коротеньких рассказа в конце сборника, «Березайка», «Зонтик» и «Полет шмеля», ненадолго продлят удовольствие от путешествия в прошлое. Ведь, как известно, все мы родом из детства.
Колонка
С возрастом люди перестают бояться смерти, но почему-то еще сильнее цепляются за жизнь. Пишут завещания, присматривают место для могилки, стараются оставить после себя память.
Вспоминаю давнишнюю встречу с Николаем Королёвым у деревенской колонки. Королёв-дом, расположенный напротив церкви, дал имя и водоразборной колонке, и проулку. Сосед знал меня с детства, когда я приезжал на каникулы к бабушкам: в родовое гнездо или, как мы говорили, просто «в деревню».
Я помнил его еще Колькой: как он лазил на купол нашей заброшенной церкви, что сиротливо стояла без креста, заросшая березами прямо на крыше. Ржавые листы железа местами отваливались, и подниматься приходилось, цепляясь за обнажившуюся обрешетку. Вся деревня судачила о его восхождениях: не то чтобы восхищаясь, но и не осуждая.
Я и сам часто бывал в том храме. Поднимался на колокольню, цепляясь за выступы выбитых кирпичей. С ребятами залезали внутрь, там был заброшенный колхозный склад с горой старых мешков и пирамидами оцинкованных тазов. Все было густо покрыто голубиным пометом, а сами птицы чувствовали себя под дырявой крышей как дома. Старшие приладили к крестовине под сводом тарзанку, и мы катались на ней по очереди, словно воздушные гимнасты под куполом цирка.
Говорили, что когда-то в церкви был клуб, и по выходным там показывали кино. Самым популярным был трофейный фильм про человеко-обезьяну Тарзана. Я клуба уже не застал: все это было сразу после войны.
Помню, как в детстве у моего товарища погиб в автомобильной аварии отец, деревенский шофер. Провожать его в последний путь приехали все грузовики совхоза. Длинная колонна медленно двигалась от нашей заброшенной церкви к кладбищу по Королёву проулку, гудя в знак прощания. Нас, пацанов, сажали в кабины и даже позволяли немного порулить. А вокруг, сколько хватало взгляда, простирались поля, в те времена щедро засаженные морковью и редисом, который мы ели прямо с грядок, слегка очистив от земли и потерев о штаны. Однако вся сила, по мнению бабушки, была в капусте: «Ешь капусту – будешь тонок да звонок», – часто повторяла она.
Мария Васильевна, родная сестра отца моей мамы, всю жизнь проработала в колхозе, а позже – в совхозе. Бабушка дослужилась до бригадира полеводческой бригады, в том числе выращивая капусту. Мария Васильевна имела статус народного депутата местного Совета. Все звали ее просто – Крёстная, не особенно задумываясь о значении этого слова. Я и вовсе сократил имя до Крёстна.
Многочисленная родня всегда помогала Крёстной: всей дружной компанией мы сажали и выкапывали картошку – такая была наша семейная традиция.
Во время летних каникул мне больше всего нравилось собирать вишню на продажу: лазать по деревьям и соревноваться со скворцами в скорости, кто быстрее сорвет или съест рубиновые плоды.
Летом Мария Васильевна ездила на рынок продавать вишню, клубнику, смородину и огурцы. Красную смородину брали плохо, поэтому из нее Крёстна делала домашнее вино: настаивала ягоды с сахаром в огромных стеклянных бутылях, из которых отходили трубки, другим концом погруженные в банки с водой. С первыми лучами солнца дом наполнялся музыкальным шумом. Загадочная симфония, созданная самой природой из шипения и бульканья газов, звучала одновременно торжественно и трагично. Мы с почтением называли ее «Воздухом Родины», а сам процесс брожения – «Страсти по Вину». Так в скромной сельской лаборатории незаметно рождалась мечта-идея о свободе и силе русского духа, подкрепленная самобытностью и крепостью национального характера.
Когда брожение завершалось, Мария Васильевна тщательно процеживала рубиновую жидкость через марлю, добавляла спирт «по вкусу» и разливала по бутылкам с яркими, экзотическими этикетками. Как по мановению волшебной палочки скромное деревенское вино становилось «марочным» и торжественно отправлялось на хранение в подпол. Такому винному погребу позавидовал бы и среднестатистический владелец сказочного замка.
Мне довелось попробовать этот по-настоящему веселый напиток, внезапно оказывающий почти магическое действие. К сожалению, мимолетный кайф с легкой кислинкой быстро выветривался, оставляя после себя лишь томительное желание новых возлияний.
Кстати, чаркой доброго вина бабушка всегда щедро потчевала тех, кто помогал ей по хозяйству. С утра пораньше к Марии Васильевне выстраивалась почти очередь из страждущих соседей. Заросшие щетиной, нечесаные мужики в засаленных портках наперебой предлагали свои услуги по дому и огороду – что-то вроде «мужа на час». Все ради шанса «поправить здоровье». Лишь избранным доставались капли нектара, удачно собранные в глоток свободы! Как известно: с утра выпил – весь день свободен.
В трудные для страны времена Мария Васильевна, как и все советские люди, помогала государству, покупая облигации: сначала на индустриализацию, затем – на нужды фронта и послевоенное восстановление народного хозяйства. До середины шестидесятых годов в колхозах действовала система оплаты трудоднями, и только при условии выполнения ежедневной нормы. Денег крестьяне не получали, рассчитывались с ними натуральными продуктами, которые они же и выращивали. При этом нужно было еще платить налоги и «добровольно» подписываться на займы, покупая государственные ценные бумаги.
Много лет спустя мама рассказала мне, что однажды Крёстная выиграла крупную сумму в розыгрыше призов по одному из тиражей облигаций всесоюзного займа. Как я понял, этих денег вполне хватило бы на постройку просторного нового дома со всеми удобствами – и еще бы осталось. Счастливый случай, подумали вы. Но Мария Васильевна никому об этом не сказала. Только купила кулек своих любимых конфет-помадок, чтобы угостить родных. Остальное тихо положила на сберкнижку и продолжала жить как прежде, будто ничего особенного и не произошло. Удобства, как у всех в деревне, оставались во дворе, а воду по старинке носили с уличной колонки.
Она умерла незадолго до денежной реформы начала девяностых, и все ее сбережения обесценились. Родственникам достались суммы, которых едва хватило на новые куртки, джинсы и кроссовки.
Вы знаете, я понимал бабушку и совсем не осуждал ее бережливость. Хорошо не жили – нечего и начинать. Трудно стать богатым, когда вокруг все бедные. Привычка жить своим трудом оказалась сильнее упавших с неба денег. Так и таскали воду ведрами – до самой ее смерти.
Майским утром под яркими лучами солнца мы разговорились с соседом у Королёвой колонки, набирая воду в оцинкованные ведра. Как оказалось, это была наша последняя встреча. Николай всю сознательную жизнь проработал сельским шофером. И однажды летом его отправили получать новый автомобиль – словно он вытянул счастливый билет!
Всего через два дня они с коллегами вернулись в село колонной сверкающих на солнце красавцев-грузовиков. Дорога домой в пахнущем свежей краской автомобиле стала для Николая настоящим праздником. Солнечные блики, отражаясь от удивительно прозрачного лобового стекла, весело плясали по лакированному капоту. А яркие лучи, преломляясь на полированном металле, озаряли кабину грузовика чарующим светом.
Ни до, ни после той знаменитой поездки сельский шофер уже не выезжал так далеко от дома, крутя баранку по окрестным дорогам в клубах пыли. А я, по малолетству, тащил за веревочку свой игрушечный грузовичок по проселочной дороге. Мой железный жеребенок, как и грузовик Николая, миновал Королёв проулок и запетлял по проселку вокруг капустного поля, пробираясь сквозь волшебную светло-серую пыль, словно случайно просыпанную из гигантских песочных часов. Только солнечные часы никогда не ломались, сводя счеты костяшками прожитых лет.
Я слушал соседа, и мне самому становилось радостно видеть, как он заново переживает охватившее его тогда, за рулем легендарного ГАЗ-52, чувство полного счастья. Было ясно, как сильно он дорожит этим светлым воспоминанием и с какой охотой возвращается к рассказу о той незабываемой поездке снова и снова. Наверное, Николай не раз пересказывал историю о доставшемся ему по счастливой случайности совершенно новом грузовике – и каждый раз искал повод поделиться ею хотя бы с первым встречным.
Как хорошо, когда люди умеют дарить радость, пусть самую маленькую, другим. Друзья, делитесь с окружающими теплыми отблесками своих добрых воспоминаний.
Проселочная дорога, круто сворачивая в Королёв проулок, ведет меня к старому кладбищу, едва заметно притормаживая у памятного места, где когда-то стояла водоразборная колонка. Воспоминания о прошлом берут за душу, словно «страдания» в исполнении деревенского гармониста в традиционном черном картузе с красной розой. Светлые и темные полосы жизни, будто пальцы на клавишах, выводят лирическую мелодию. Опускается голова, першит в горле, и глаза щиплет от проселочной пыли.
И невольно ловлю себя на мысли: что смогу рассказать я случайному собеседнику? Останется ли моя история в чьей-то памяти – пусть даже ненадолго? Перескажет ли ее кто-нибудь еще, поделившись душевным теплом?..
Москва – Пено, июнь 2025 г.
Лучшие друзья
Как обычно в то памятное лето моего детства, я сидел на дереве. Старая ветла, скромно поправляя ещё зелёную шевелюру, слеповато склонилась над Оболенькиным прудом и замерла, стараясь получше разглядеть своё отражение в тёмном зеркале воды. По её причудливо изогнутому стволу можно было без труда добраться до широкой развилки. С моего наблюдательного пункта открывался вид на бескрайние поля, уходящие за горизонт. Родные просторы пробуждали во мне чувство свободы: как телесное единение с природой и возвышенное, почти сакральное состояние духа одновременно.
Деревенская вольница по понятным причинам была недоступна мне в пионерском лагере, куда я каждый год ездил на одну смену. Зато после линеек на плацу и утренних зарядок под баян особенно приятно было самому решать, чем заняться. Промчаться со свистом в ушах на велосипеде до магазина и обратно не меньше трёх раз подряд, потом накупаться до посинения в пруду с чудным названием Гамазей, а в пасмурную погоду залечь под шум дождя на терраске, листая старые журналы «Вокруг света» и «Крокодил».
Весёлый ветер, пролетая мимо второпях, насвистывал знакомую мелодию, затем вдруг возвращался и неожиданно приглашал меня – витать в облаках за компанию. Я не раздумывая соглашался. Приученный мамой к чтению, я никак не мог понять, почему детство считается самым счастливым временем жизни. Только из книг я знал о весёлых ребячьих забавах: как мои сверстники азартно играют в «войнушку», строят шалаши, ищут клады или пробираются в чужие сады в поисках приключений.
У меня не было своей постоянной компании. Всю неделю я с нетерпением ждал выходных: скорей бы приехали дорогие гости, мои родные. Дом оживал от смеха и веселых разговоров, а на рассвете наполнялся дурманящим запахом бабушкиных ватрушек с творогом.
В воскресенье, ни свет ни заря, мы всей гурьбой отправлялись в лес за грибами и возвращались с полными корзинками. А потом по заведённому ритуалу, с шутками да прибаутками, усаживались на крыльце и чистили добычу. Баба Ксеня на керосинке жарила картошку с грибами – фирменное блюдо уходящего лета от нашего непревзойденного шеф-повара.
В другой раз под началом Крестны, моей второй бабушки, мы отправлялись на рынок в Дмитров торговать вишней: когда урожай выдавался на редкость щедрым, товар везли в огромных бельевых корзинах. А после базарных хлопот нас ждала заслуженная награда: поездка на машине к Каналу имени Москвы – купаться и загорать.
В будни я пытался подружиться с местными ребятами. Помню, как деревенский заводила по имени Валерка выкопал у себя на огороде настоящий подземный ход – почти что линию метрополитена мелкого заложения. Для первого испытания он вместе с младшим братом запустил в тоннель черного котенка. Испуганный первопроходец с белыми усами, громко мяукая, обрушил своды первой ветки сельской подземки, так и не дождавшись открытия большого диаметра.
Отчего-то я не прижился в озорной компании: особенно после одного случая, надолго засевшего в памяти. Дядя Коля, родной брат моего деда, смастерил для меня чудесный лук и оригинальную стрелу. На домашних испытаниях всё прошло блестяще: стрела взмывала в небо, поднимаясь выше купола церкви. Воодушевлённый, я с видом будущего победителя явился на деревенский турнир. Но стоило мне на секунду отвлечься, как кто-то незаметно и очень аккуратно подпилил мой лук. В самый ответственный момент он хрустнул и сломался. Думаю, без Валерки эта пакость не обошлась. Сначала я сильно расстроился, а потом, спустя много лет, вдруг понял: а нечего было гневить Бога – стрелами выше маковки храма пулять!
Я продолжал поиски лучших друзей. Однажды деревенские пацаны устроили настоящую битву – начали кидаться друг в друга кусками кирпича, который выковыривали прямо из кладки старой церкви. Почему-то и я втянулся в это «сражение», встав на сторону тех, кто был в меньшинстве. На беду, случилось это ровно за день до приезда мамы – меня подбили в тот момент, когда я нагнулся за «снарядом». Ребята как ни в чём не бывало встретили её словами: «Вашему сыну голову пробили кирпичом!» Бедная мама примчалась домой в ужасе, ожидая худшего. К счастью, всё обошлось лёгким касательным ударом и даже без сотрясения мозга – должно быть, он был для этого слишком маленьким. Надо ли говорить, что «правительство» в составе бабушек и мамы наложило строгие санкции на моё общение с местными хулиганами?
Был ещё один запоминающийся случай – на весенних каникулах. Когда я случайно познакомился у пруда с первыми встречными ребятами, мы, будто это разумелось само собой, решили покататься на самодельном плотике. Конечно же, из всей команды исследователей нашего собственного озера Титикака именно я упал в ледяную воду и вернулся домой насквозь мокрым. К удивлению бабушек, я даже не простудился, и потому меня не ругали – только строго-настрого запретили встречаться с остальными членами экипажа.
Запомнилась и дружба с ребятами «с Подгоры» – так звали район на окраине деревни. Летом гусеничные тракторы таскали дёрн на прицепах из стальных листов. Мы катались на них в облаках пыли до самого заката. Домой я приходил грязный, как трубочист. Меня мыли в тазу на улице холодной водой: бабушка не пускала ночевать с «чёрными ногами», пугая цыпками – болезнью, которую, по её мнению, приносила грязь.
Однажды я споткнулся при погрузке на прицеп. Лист железа, сточившийся от вечного трения о землю, превратился в настоящую гильотину. Хорошо, что обошлось всего лишь порезанным пальцем на ноге, а не отрубленной головой. Глубокая рана с обильным кровотечением, к сожалению, поставила точку на моих подгорных приключениях тем летом, а заодно и на дружбе с новыми товарищами. А ведь мы только начали строить настоящий шалаш!
Были и другие знакомые. Но, кажется, они больше хотели покататься на моём стареньком мопеде, доставшемся от деда, чем дружить по-настоящему. С виду эти знакомые казались вежливыми и культурными, чем особенно нравились моим родственникам: те были готовы чуть ли не подарить им мой мопед. До чего же пай-мальчики были приветливыми и улыбчивыми! «Аж тошнит!» – любила выражаться моя мама. В итоге их тоже исключили из списка моих контактов: видимо, я оказался недостоин общения с «хорошими» мальчиками.
Когда в младших классах школы нам задали сочинение на тему «Мой лучший друг», я выбрал Кифирчика – так мы звали моего сверстника по фамилии Никифоров, жившего по соседству. Оба его родителя трудились на совхозной ферме: мать – дояркой, отчим – разнорабочим.
Мы часто наведывались в коровник, где, зажав нос, пили парное молоко прямо из-под коров в условиях, мягко говоря, далёких от стерильности. После этого непременно прыгали с крыши сарая в бурьян или бродили по кладбищу: других развлечений у нас особо и не было. Что именно я тогда написал в сочинении, уже не помню, но, судя по всему, выходило, что мы с Кифирчиком – не разлей вода.
Где-то позже я услышал поговорку: если у тебя два друга-миллионера, ты станешь третьим. А в те времена друг у меня был всего один – литературный герой из школьного сочинения. Так что о богачестве пока можно было не беспокоиться. Если я и мечтал о поисках сокровищ на таинственном острове или о небольшом кладе прямо на огороде, то никогда особо не задумывался о том, как стал бы ими распоряжаться.
Настоящее нематериальное богатство у меня уже было, просто я ещё об этом не знал. Сидя на дереве, я поправлял очки под нужным углом и наводил резкость на проселочную дорогу в ожидании появления знакомых силуэтов – родителей.
Старая ветла дружелюбно покачивала ветвями, будто заранее приветствовала долгожданных гостей. Радость от скорой встречи переполняла меня, и светлая печаль о недостаточно счастливом детстве незаметно улетучивалась, подхваченная переменчивым ветром – моим давним приятелем. Лето в деревне подходило к концу, и я прощался до следующего года со своими верными друзьями: старой ветлой и Оболенькиным прудом.
Москва – Пено, июнь 2025 г.
Застолье
Народ, не помнящий своего прошлого, не имеет будущего.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤВ. О. Ключевский
I. Детство: я, дом, первые чувства
Домик
Наша деревенская избушка когда-то досталась предкам от священнослужителя Русской православной церкви: «попик был старенький, а домик – маленький». Когда приезжали гости, он чудесным образом преображался, будто незаметно подрастал – как дети за лето на каникулах. С легкой тревогой он глядел распахнутыми окнами на дорогу, прикидывая, куда бы расселить многочисленную родню.
Кроватей, конечно, на всех не хватало. Я тоже мечтал спать на полу или, как некоторые взрослые, во дворе, на сеновале. Но для меня всегда находилось место: на диванчике, а в крайнем случае – на сундуке. Так и не довелось мне тогда поспать «вповалку», как говорили старшие. А ведь это казалось настоящим приключением – переночевать в походных условиях, не выходя из дома. Тем более, что сама изба была ненамного просторнее армейской палатки.
Счастье – после трудов праведных собраться за одним столом, выпить с устатку и от души посмеяться над случаями из прошлого. «В застолье скажешь, что знаешь»: под хорошую закуску в ход шли семейные байки – истории, пересказанные в сотый раз и давно уже ставшие фольклором.
Малина
По семейным преданиям, когда я был совсем маленьким, то часто устраивал громкие концерты – попросту орал как резаный: то ли живот болел, то ли просто настроение было паршивое. Утихал я только в зарослях малины, что окружали дом с трех сторон и казались мне тогда непроходимым лесом. По словам близких, внезапная тишина могла означать лишь одно – что я уже наложил в штаны. Тогда служба спасения под командованием мамы немедленно шла мне на помощь.
«Радости – полные штаны!» – смеялись родственники.
Эту романтическую историю непременно пересказывали за каждым застольем, чтобы я, видимо, не забывал, каким был в детстве шумным проказником, не умеющим толком управляться со своими нехитрыми делами.
Песня на ночь
Поздно ночью, уже изрядно выпив домашнего вина, родня будила меня, еще маленького, и просила спеть:
– Ну давай, нашу любимую: «У деревни Крюково погибает взвод»!
Я с закрытыми глазами вставал на кровать, еще как следует не проснувшись. Покачиваясь, как лунатик, ваш покорный слуга старался петь от всей души и как можно громче – правда, на какой-то свой мотив.
Не сказать чтобы мне на ухо наступил медведь, но и до солиста Большого детского хора было далековато. Мелодия явно отличалась от оригинала и больше напоминала мою любимую походную песню «По долинам и по взгорьям», под которую я каждое лето покорял туристические тропы Крыма.
Пока в трагической песне под Крюково геройски гибли солдаты, бесшабашные зрители за столом едва не умирали от смеха над моим исполнением.
Варежка
Однажды за обедом мама решила подбодрить меня, чтобы я ел суп быстрее, и неожиданно сказала:
– Смотри, как дядя Коля варежку разевает!
Дедушкин брат, тихий и молчаливый человек, так и застыл с ложкой у рта, не зная, куда деваться от стыда. С тех пор родня, конечно, не упускала случая при каждой встрече напомнить о его «отменном аппетите», весело посмеиваясь. Пристальное внимание к его скромной персоне было совсем не по душе тишайшему дяде Коле, а я оказался вроде как нечаянным виновником лишнего шума.
Кораблики
Был у меня с детства один небольшой недостаток – вестибулярный аппарат работал с перебоями. Иными словами, меня постоянно укачивало. По дороге в деревню в моем распоряжении было даже фирменное место «отдыха», куда меня стабильно рвало: шлюзы с корабликами на Канале имени Москвы. Редко когда удавалось доехать до Яхромы без приключений. Родственники знали об этом, и в ходу у нас было устойчивое выражение – «заехать посмотреть кораблики».
Летом, на время маминого отпуска, мы каждый год ездили в Крым. Горный серпантин в экскурсионном автобусе требовал частых остановок «по требованию», пока мама, по совету друзей, не стала перед поездкой наливать мне стаканчик белого вина, разбавленного водой. Пассажиры были в восторге от безмятежного сна беспокойного ребенка и очень хвалили заботливую маму.
Почему эта добрая традиция не прижилась при поездках в деревню – загадка. Возможно, маме было неловко привозить к бабушке слегка подвыпившего с утра ребенка.
Дядя Лёша
А еще к нам частенько наведывался один «особенный» родственник – дядя Лёша Спирин, младший брат моей бабушки по маминой линии, Марии Васильевны. Она была самой старшей из детей в семье, а он – самым младшим.
Сына ждали долго: первыми у Веры Васильевны и Василия Дмитриевича родились пять девочек. Когда мать рожала в шестой раз, всех девок поставили на пол – молиться, чтобы, наконец, оказался мальчик. Видно, молитвы были услышаны: на свет появился дядя Вася, а спустя несколько лет – и дядя Лёша, младенец мужского пола, как тогда с явным удовлетворением отметили в семье. Со временем его веселый нрав, легкость в общении и филигранное умение пить водку, аккуратно выливая лафитничек в широко раскрытый рот до последней капли, сделали дядю Лёшу настоящим авторитетом в деревенском обществе.
Я часто просил его подкачать колеса моего велосипеда – как раз по пути в магазин, рядом с которым он жил, – и он никогда не отказывал. Мы с дядей Лёшей были напарниками по домино: когда выигрывали, я с важным видом бросал взрослым игрокам фразу: «Кто не умеет работать головой – пусть работает руками!» Мы оба заливались смехом, чувствуя себя великими стратегами, а кто-то из проигравших молча перемешивал обеими руками фишки, перевернутые точками вниз.
Доминошные баталии разгорались в саду за домом, среди вишен и яблонь, что придавало этим встречам особое, по-настоящему деревенское очарование. Огромный пятистенок, сложенный из бревен еще прапрадедом Дмитрием – отцом прадеда Василия, – был построен по индивидуальному проекту и отличался почти дворцовой планировкой. Комнаты в доме образовывали анфиладу: все были проходными, что особенно радовало нас во время игр в салочки. В сенях или, как мы говорили, на мосту, рядом с лестницей на чердак, висели качели из каната. Казалось, обитатели дома никогда не скучали, а легко переносились от одного развлечения к другому. По крайней мере, мне тогда это казалось именно так.
Джек
Когда я был карапузом, в нашем домике появился Джек. Собаку породы боксер отдали друзья друзей. Хозяин – как говорили, генерал – уехал в дальнюю и длительную командировку на новое место службы. Взять с собой пса он не смог по неведомым нам причинам.
Мало того что мы с Джеком имели портретное сходство (а ведь, как известно, питомцы похожи на своих хозяев), так еще у нас обоих постоянно текли слюни. Меня спасал подвязанный слюнявчик – жаль, у моего друга такого не было.
Джек обожал детей и никогда не обижался: даже когда я, вовсе не со зла, лупил его по морде игрушкой.
Наш сосед, Сашка Чекушин, молодой и бойкий дамский парикмахер на мотороллере, однажды, желая подразнить, «показал длинный нос» Джеку из-за забора. Прошло несколько месяцев, и Сашка решил заглянуть к нам на премьеру сериала «Четыре танкиста и собака» – своего телевизора у него не было. Увидеть ему удалось только одну собаку без танкистов, и то нашу – боксера Джека. Пес, явно не забыв оскорбление, подкараулил обидчика и внезапно встретил его громким лаем и рычанием. Сашка так испугался, что рванул прочь – только пятки сверкали. Слухи о страшной зверюге, чуть не разорвавшей бедного цирюльника, разлетелись по округе мгновенно. Наша городская красавица Маринка с тех пор каждый вечер с удовольствием выгуливала Джека на поводке, вызывая восхищение и легкую зависть всей деревни. Образ «дамы с собачкой», как символ принадлежности к высшему обществу, работал на нее безотказно.
Как-то раз к нам заглянул и дядя Лёша, «особенный» родственник. Слегка подшофе, он увидел Джека и, вместо того чтобы обойти пса стороной, решительно топнул на него ногой. Ко всеобщему удивлению, Джек вдруг испугался и убежал. Видимо, служба у генерала научила его армейской мудрости: «Увидел пьяного – отойди!»
Однажды у Джека раздуло щеку, и баба Ксеня повела больного за десять километров в Дмитров к ветеринару. Автобусы тогда ходили редко, и на остановках их брали штурмом. Попасть в битком набитый салон общественного транспорта было делом непростым – особенно с собакой.
На приеме ветврач строго заметил:
– Почему без намордника?
– У Джека щека так распухла, что намордник не налезает! – спокойно объяснила бабушка звериному доктору.
На обратном пути сил идти пешком уже не было. Когда на остановке пассажиры автобуса увидели «собаку Баскервилей» без намордника, место нашлось сразу и бабушке, и Джеку – еще и у окошка.
Выучку у генерала Джек прошел великолепную. Как-то раз к нам приехали гости на автомобиле и забыли закрыть за собой двери. Пес спокойно забрался на заднее сиденье и замер в ожидании поездки. Генеральские замашки впитались в него на всю жизнь. Привык, понимаешь, передвигаться в машине с личным водителем.
Мухтар
Мухтар появился в нашем деревенском доме крохотным щенком-дворняжкой с экстерьером овчарки – если не считать ушей, никак не хотевших торчать. Ему построили будку и посадили на цепь. Конура, крытая старым листом железа, когда-то сорванным ураганом с нашей церкви, стояла теремом возле крыльца. Мощная цепь якорного плетения, как и кровля, была покрыта ржавчиной, но надежно держала пса на приколе.
Мухтар, неся караульную службу, громким лаем предупреждал о приближении к дому незваных гостей – будь то люди или коты. Он вторил другим деревенским собакам, подававшим похожие сигналы о нарушителях границы.
Цепные сторожа любили устраивать ночные переклички, лениво побрехивая то на луну – око циклопа, смотрящего за деревней из-за туч, – то на месяц – хитро прищуренный глаз великана, притворившегося спящим.
Великим счастьем для Мухтара была свобода. Когда мы шли купаться на пруд, его брали с собой. Он был на седьмом небе: то уносился далеко вперед, то вдруг возвращался, описывал стремительную петлю, будто гнался за зайцем, и мчался мимо без тормозов, едва не сбивая нас с ног.
Обратный путь бедный пес проделывал, ковыляя на трех лапах – переднюю поджимал, и она бессильно болталась у груди. Давнее ранение напоминало о себе: когда-то в молодости он сорвался с цепи, принялся гонять кур по деревне – и получил заряд дроби в лапу от хозяина несушек.
Иногда Мухтар, как искусный фокусник, выскальзывал из крепкого ошейника и, опьяненный воздухом свободы, нарезал круги за околицей. Вдоволь набегавшись и почувствовав вину, он по-пластунски медленно подбирался к будке, жалобно поглядывая на хозяйку. Подползал к ошейнику, лежащему на земле, и трогательно сам просовывал в него морду. Баба Ксеня только умилялась и тут же несла ему миску с похлебкой.
К слову, подходить к Мухтару во время еды было опасно: он рычал, хищно оскалив клыки, – мог и цапнуть. Разок укусил меня, лучшего друга, когда я решил его погладить во время приема пищи из личной плошки. Была у него и другая особенность: нога, поставленная на пятку, почему-то бесила пса. Особенно любил его дразнить дядя Коля: покачивал носком ботинка перед мордой, а потом, как дрессировщик, награждал собаку конфеткой. Мухтар ловил ее на лету, мгновенно глотал, не интересуясь начинкой, но фантик аккуратно выплевывал.
Еще я заметил, как Мухтар любил прятать крупные сахарные косточки из похлебки, зарывая их в землю рядом с будкой на черный день. Получается, у смышленого пса было свое личное кладбище домашних животных.
Ни одно семейное застолье не обходилось без воспоминаний о друге человека. Мухтар был не просто собакой – он был полноправным членом семьи.
Бабушки
На летние каникулы меня принимали две бабушки – родные сестры моего деда, маминого отца. Своих детей у них не было, а женихов поубивало на войне. Крестная, младшая из сестер, занималась домом, огородом и торговлей на рынке, а старшая, баба Ксеня (как я ее звал), – кормила всех и вся.
На «мосту» – в холодной проходной комнатке с крошечным оконцем – у нее стоял примус. Бабушка часть блюд готовила на керосинке, что придавало пище неповторимый, особенный вкус.
Шедевром была «дрочена» – картофельное пюре с прослойкой мясного фарша. А специально для меня бабушка варила густой кисель из свежих ягод, не жалея крахмала, – ложка в нем должна была стоять строго вертикально и по стойке смирно.
Был у меня и свой десерт: горбушка белого хлеба, из которой предварительно вынимали мякиш для котлет. Вместительный сосуд из корки наполнялся до краев малиновым вареньем и щедро накрывался сливочным маслом. Это было настоящее детское блаженство.
У бабы Ксени имелась и летняя кухня – кирпичная двухкомфорочная печка на огороде, сложенная на глиняном растворе. Мне нравилось топить вместе с бабушкой теплину или, как она говорила, «теплинку».
В чугунах ароматно варилась цыплячья картошка – самая мелкая, размером с грецкий орех, а порой и с горошину. Я всегда снимал пробу с дымящейся бульбы в мундире перед тем, как она шла на корм курам, перемешанная с крапивой, яичной скорлупой и еще бог весть чем – получалось что-то вроде деревенского оливье. В отдельной кастрюле булькало варево для собаки из крупных костей, но оттуда я пробу уже не снимал.
Зимой, скучая по бабушкам, я отправлял им поздравительные открытки: Крестной – с пожеланием крепкого счастья, а бабе Ксене – богатырского здоровья. Родственники собирались за общим столом, зачитывали мои послания вслух и дружно смеялись над старательно подобранными эпитетами. Заодно вспоминали и мои гастрономические пристрастия – весьма оригинальные блюда деревенской кухни.
II. Люди рядом: близкие, смешные
Орден
Не могу не вспомнить историю, связанную с моей бабушкой Марией Васильевной (Крестной). Она – единственная из всех детей – осталась в отчем доме и работала в колхозе. Крестная на «овощеводческом фронте» добилась отличных результатов вместе с бригадой, которую со временем и возглавила.
В один год откуда-то сверху пришло указание: сеять зерновые. На выполнение нового почина из бригады отправили Аннушку – лучшую подругу Крестны и, по совместительству, родную сестру председателя колхоза. Случилось маленькое чудо – урожай выдался на удивление обильным. Сколько потом ни старались, повторить рекорд не удалось ни разу.
Аннушку за тот урожай наградили орденом Ленина. В те времена молодые люди старались для форсу прикрепить к лацкану пиджака хотя бы значки ВДНХ с силуэтом Владимира Ильича, отдаленно напоминающие правительственную награду, а настоящий орденоносец превращался для односельчан чуть ли не в небожителя.
Мама потом рассказывала, как бабушка переживала: мол, зря не ее отправили сеять зерновые. Понятно ведь, и она бы справилась, и у нее был бы отменный урожай. Ну да, и орден бы заработала.
Спустя много лет Аннушка, которую теперь все звали «баба Нюра», пошла хлопотать себе пенсию побольше в Собес.
– Я ж всю жизнь в поле проработала, с малолетства, и орден Ленина за доблестный труд у меня есть! – возмущалась она. – Что ж пенсия-то такая маленькая?
– Не волнуйтесь, бабушка, – ответили ей, – орден ваш на подушке перед гробом понесут, а на пенсию награда никак не влияет. Все, что положено, вы и так сполна получаете от государства.
Шляпа
Я любил слушать рассказы про своих родственников. Например, про моего деда, Ивана Васильевича, – особенно историю о его приключениях с мопедом.
Честно отработав начальником цеха на авиационном заводе и вовремя выйдя на пенсию, дед первым делом осуществил мечту: купил велосипед с бензиновым двигателем воздушного охлаждения.
Он ездил на рыбалку к речке Яхроме, но почти у цели мопед неизменно перегревался и глох.
Неспроста дед всегда носил шляпу: зачерпнув ею воду из речки, он поливал мотор, добавляя к воздушному и водяное охлаждение. Малость отдохнув и сбросив пар, двигатель мог работать дальше. Рыбу Иван Васильевич ловил необычным способом: он снимал брюки, завязывал штанины узлом и шел в реку к кустам. Напарник, кто-нибудь из молодых, в это время прыгал с воплями в зарослях, пугая рыбу, которая со страху забивалась прямо в самодельный сачок. Видимо, шляпа деду приносила удачу! Порой рыбаки возвращались с отличным уловом, толкая по очереди в гору мопед с опять перегретым двигателем.
Есть версия, что дед полюбил шляпы еще до знакомства с мопедом. С детства у него были такие густые волосы, что гребешки ломались – не успевали покупать новые. Уже в молодости дед внезапно облысел и с тех пор стал брить голову. Вот тогда-то и вошли в его жизнь шляпы, маскирующие отсутствие волос.
Лет двадцать после смерти Ивана Васильевича по участку еще гуляли его знаменитые шляпы – родственники донашивали их, вспоминая добрым словом старого хозяина. Мы щеголяли в фетровых головных уборах, похожие на гангстеров времен сухого закона, – разве что вместо автоматов у нас были грабли и лопаты. Семейная реликвия – самогонный аппарат, изготовленный дедом якобы на номерном заводе, – служил верой и правдой не один десяток лет. Вторую жизнь он обрел во времена горбачевской антиалкогольной кампании. Первач настаивали на жженом сахаре и апельсиновых корках, превращая его в КВВК: «Коньяк выдержанный высшего качества». Детям же был доступен только квас домашнего приготовления!
Все мы, и взрослые, и дети, чудили как могли: наряжались в старинные пальто, пиджаки и телогрейки, работали в огороде с энтузиазмом, будто труженики каналстроя. Бывшая в употреблении модная одежда поднимала настроение до карнавального – чему немало способствовали как столовое вино, так и самодельный коньяк.
На Пасху мы всегда ходили на крестный ход в соседнюю деревню. Молодежь и подвыпивших прихожан милиционеры за ограду церкви не пускали – боролись, как тогда говорили, с «религиозным дурманом». Но дяде Боре всегда удавалось пройти через фейсконтроль. Дело было в шляпе. Строгие стражи порядка расступались, когда видели солидного человека в головном уборе моего деда. Дядя Боря степенно обходил вокруг церкви с мерцающим огоньком горящей свечи, а мы все ему завидовали и мечтали на следующий год уж точно стать участниками торжественного церковного шествия.
Иван-да-Марья
Про Марию Васильевну, а для меня – Бабусю, жену Ивана Васильевича, рассказывали не менее веселую историю: она так любила малину, что собирала ягоды обеими руками, не замечая в них ни паучков, ни червячков, и прямо так отправляла все в рот, «с мясом», как посмеивались родичи.
Иван-да-марья – романтический цветок, символ верности, который вплетают в гадальные венки в ночь на Ивана Купалу. Дедушка Иван очень любил бабушку Марию, но иногда выпивал. У него была одна загадочная привычка. Когда он «выполнял свою норму», то шел к канаве рядом с кладбищем – благо, до него было рукой подать – и падал ниц. Горько рыдая, он громко звал жену.
Боюсь, на случайных прохожих, шедших мимо кладбища ближе к ночи, зовущий голос, будто из самой могилы, наводил такой ужас, что дома их отпаивали не только горячим чаем!
Немцы
Вспоминали и войну. В первую очередь – двух братьев моего деда, дядю Лёню и дядю Дмитрия, совсем молодыми павших за Родину. Сегодня у дороги, недалеко от дома, стоит обелиск с именами всех погибших односельчан. Есть там и фамилии наших предков.
Бабуся с моей маленькой мамой, спасаясь от наступающих на Москву немцев, перебрались в деревню – но именно там и встретили фрицев. Передовые части вермахта заняли село ровно на девять дней и поселились в нашем доме. Немецкие солдаты откровенно смеялись, увидев семейную землянку под самым высоким деревом – отличный, мол, ориентир для артиллерии. В этом укрытии мои предки собирались спасаться от вражеских снарядов и бомб.
Моя прабабушка, баба Дуня, пекла хлеб в русской печи. Немцы, стоявшие у нас на постое, вели себя корректно и, забирая у хозяйки свежеиспеченный каравай, неизменно благодарили: «Данке шён».
Дяде Боре, самому младшему в семье, один из солдат, может быть, вспоминая собственных детей, оставшихся в «фатерлянде», подарил детское плетеное кресло с отверстием под горшок. «Киндерклозет» он аккуратно реквизировал в местной артели, где до войны трудились мои родные, делая на продажу экологичную мебель из ивовой лозы.
Память о чудесном кресле дядя Боря хранит до сих пор – как сентиментальный снимок из военного детства. А вот знаменитого немецкого шоколада маленькому Бориске попробовать так и не довелось – слишком быстро драпанули фрицы из деревни.
Особенно врезался в память один кадр: баба Дуня ведет его за руку к оккупантам-жильцам, прижимая к груди еще теплый каравай и столовый нож. На глазах у удивленных солдат она отрезает горбушку и, показывая на Борю, говорит: «А это детям!» Ошарашенные бабушкиной прямотой, немцы только разводят руками – слов в ответ подобрать не могут.
Тогда еще никто не знал, что папа Бори со своим родным братом, совсем недавно ушедшие на фронт, больше с войны не вернутся.
Колодец
За чистейшей водой – например, для приготовления домашнего вина – ходили к подгорному колодцу, на самый край деревни. Однажды дядя Коля случайно утопил там ведро, и помочь вызвался дядя Вася Малахов – его приятель, живший неподалеку. Фронтовик в застиранной гимнастерке, он работал кладовщиком в колхозе. Склад размещался в заброшенной церкви, и ключи от всех замков Василий всегда носил с собой – в верхнем кармане военной одежды.
Надо ли говорить, что ключи выпали сразу, как только Василий решил глянуть на дно колодца. К счастью, следом за ним на помощь пришел дядя Боря, тогда еще юный пионер. Он предложил привязать магнит к веревке и опустить на дно колодца. Ключи нашли быстро, а вот ведро пришлось вытаскивать «кошкой» – специальным крюком. Наутро склад открылся вовремя, и счастливые колхозники получили свои грабли, лопаты и ведра. Борис с тех пор пользовался уважением у взрослых как подающий надежды сельский изобретатель.
III. Деревня: мир взрослых глазами ребенка
Агроном
Больше всего меня поразила история о моем прадеде. Он участвовал сначала в осушении торфяных болот Яхромской поймы, а потом и в мелиорации долины реки. Освоив новые пахотные земли, прадед приступил непосредственно к растениеводству. На ниве аграрного труда Василию Ивановичу доверили должность звеньевого полеводческой бригады.
Занимаясь повседневно крестьянским трудом, Василий Иванович обладал способностями и знаниями агронома. Талант проявлялся каждую весну, когда он спускал портки и садился на пашню голым задом, определяя, не пора ли сеять сельскохозяйственные культуры. Агроэксперт измерял температуру и влажность почвы надежным подручным средством, достаточно точно устанавливая время начала сева яровых. Культуртехническое упражнение земледелец проделывал очень ловко, доведя все движения до автоматизма и не стесняясь окружающих. Почвоведческие приседания с оголенным задом доставляли прадеду видимую радость. В эти короткие мгновения он ощущал единение с землей, просыпающейся после зимней спячки, черпал из ее недр силу и заряжался энергией на весь сезон полевых работ.
Кто только не интересовался дедовой методикой – и все ради урожая! Рассказывают, как однажды под вечер мужики видели в поле абсолютно голого человека: без порток, а в шляпе. Обнаженный мужчина был похож на главного агронома совхоза. Что он там делал – неизвестно: дело было к ночи, и видно было не очень. Люди недоумевали… В пьянке, говорят, замечен не был – но по утрам жадно пил холодную воду.
Графчики
Не могу пройти мимо описания интимных подробностей устройства и особенностей интерьера сельских сортиров. Для многочисленных гостей и обитателей нашего скромного домика был доступен деревенский туалет в зимнем исполнении – с выгребной ямой. Добраться до него можно было через «мост» – холодный коридор, ведущий в так называемый «двор», то есть в сарай для скотины, пристроенный к дому.
Через перегородку от курятника находилось уютное помещение с крохотным окошком. Зимой там было холодно, темно и страшно. Экономная лампочка накаливания едва освещала подходы к удобству. Насладиться в полной мере сказочными декорациями сельского «Зимнего дворца» можно было разве что в солнечный день, когда лучи, пробиваясь сквозь подслеповатое оконце, ласкали стены, украшенные вырезками из журналов – их с любовью подбирала баба Ксеня.
Она была главным организатором пространства и дизайнером интерьера одновременно. Из журналов «Работница» и «Крестьянка» бабушка старательно вырезала нарядных и опрятных мальчиков, которых звала «графчиками». Те красовались в небесно-голубых костюмах, в странных позах кормили голубей и с улыбкой махали маленькими ручонками модным и красивым девочкам где-то вдали. Лично я таких пижонов в жизни не встречал – даже в центре города. Со временем я узнал, что туалетные графчики предпочитали бриджи – укороченные брюки, которые джентльмены в старину носили с высокими сапогами или чулками под туфли.
Креативность бабы Ксени не ограничивалась оформлением деревенского туалета. Она очень любила Хрущева и часто говорила: «Вы пока не понимаете, как много он для нас сделал». Большой журнальный портрет Никиты Сергеевича она выставила в кухонное окно, тем самым создав, вероятно, первый арт-объект на селе. При подходе к дому казалось, что сам руководитель страны сидит за столом и запросто пьет чай с колхозниками.
Продолжая свои художественные эксперименты, бабушка оформила уборную фотогалереей с портретами членов Совета министров СССР разных лет – с подписями и должностями. Эта своеобразная инсталляция, собранная из отдельных элементов, представляла собой цельную композицию в духе современного искусства. В целях политического просвещения плакаты приклеивались прямо на дверь туалета – с внутренней, разумеется, стороны.
Бабушка называла этих функционеров «грибами» – за неизменную любовь к шляпам. Конечно, речь шла о благородных грибах, чья шляпка плотно прилегает к коренастой ножке. Соседи дивились эрудиции моих родственников: всех министров те знали поименно и поминали их при каждом удобном случае, к месту и не к месту. Еще бы! Попробуй забудь имя человека, с которым недавно столкнулся нос к носу… пусть и не в кремлевском коридоре, на ковровой дорожке, а в оформленном со вкусом деревенском сортире.
Знающие люди посмеивались, но в объяснения не пускались. Почему бабушка не боялась такого декорирования? Промелькнула хрущевская оттепель – радостное время, когда словно после долгой зимы начал таять снег, а под лучами еще несмелого солнца появились первые проталины. За газетный портрет Сталина, использованный, скажем, для заворачивания рыбы, уже не отправляли в путешествие по ленинским местам с остановкой в Шушенском селе на несколько лет. А в пору застоя или, как тогда говорили, эпоху развитого социализма – кому что ближе – и вовсе запросто рассказывали анекдоты про дорогого Леонида Ильича Брежнева, не особенно опасаясь за свое светлое будущее строителя коммунизма.
Сельские жители по-своему проявляли лояльность к существующему политическому строю: за столом, чокаясь чарками доброго вина в красном углу, под иконами, они частенько произносили любимую колхозную присказку-тост: «Эх, крепка Советская власть!» С намеком на долю безводного этилового спирта в напитке.
А может, мало пили? СССР всего год до семидесятилетия не дожил, и ведь как заманчиво обещали: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»
Петухи
Летний нужник располагался на улице, скромно притулившись к скотному двору. Каждый поход к нему превращался в приключение из-за клевастого петуха.
Этих драчливых птиц брали из инкубатора, чтобы куры лучше неслись и было кому прокукарекать о приближении рассвета. Все особи мужского пола, памятуя трудное детство, вскоре превращались в настоящих хулиганов. «Детдомовцы», – ласково называла их бабушка.
Мои веселые родственники частенько находили в зарослях малины завалящее куриное яйцо и сразу звали меня посмотреть на якобы «петушиное». Петух, услышав эти дурацкие шуточки, явно затаил обиду и готовил месть.
– За гнилой базар ответите расклеванными в кровь задницами! – кричал горлопан на всю округу на своем птичьем языке.
Клевастые гопники вели постоянную охоту на посетителей туалета. Если не прятались в кустах малины, то делали вид, будто заняты важными петушиными делами: разгребали лапами навоз в поисках пропитания или ухаживали за курами. Но на деле – зорко несли караул у сортира, выжидая удобный момент для атаки. Будущие кандидаты в суп все как на подбор были хитры, наглы и отважны – настоящая уличная шпана, только в перьях.
Стоило какому-нибудь гостю расслабленно выйти из домика, как шальной петух бросался в отчаянную атаку, стремясь во что бы то ни стало клюнуть любителя сельской романтики. Спастись от пернатого стервятника можно было только бегством – и то не всегда успешным: преследование продолжалось даже за пределами участка. Вытянув шею, петушок – Золотой гребешок мчался как угорелый, пока не оказывался посреди деревенской улицы, рискуя сначала попасть под колеса, а потом и на сковородку. Выражение «пока жареный петух не клюнет» приобретало для участника уличной гонки с преследованием вполне разумный смысл.
Самые отважные посетители ходили в уборную, вооруженные длинной палкой, и отбивались от разбойника на выходе. Проскочить мимо было почти невозможно: подлая птица умудрялась клюнуть как раз в тот момент, когда ты уже радостно открывал дверь в дом.
Когда у бабушек лопалось терпение, кандидат в суп становился действительным членом куриного бульона. Так однажды дядя Боря получил ответственное поручение обезглавить рецидивиста. Он поймал петуха и одним махом отрубил ему голову топором. Как всадник без головы, птица вскочила и принялась носиться по двору, наводя ужас на чуть не поседевшего чикен-киллера.
Возможно, чтобы как-то поддержать моральный дух, в уличном туалете со временем появились красочные журналы и сборники анекдотов. Можно было культурно скоротать время, пережидая опасность, и уловить момент, когда петух отвлечется на кур и потеряет бдительность.
Добрая традиция читать в туалете с честью выдержала испытание временем. Кур давно уже никто не разводит, удобства перенесены в дом, а печатная продукция все так же терпеливо ждет своего читателя – как когда-то в уличном нужнике. Так душевно посидеть за свежей прессой можно еще разве что в салоне бизнес-класса на борту самолета, выполняющего регулярный рейс на высоте более двенадцати тысяч метров над землей.
Тормозная жидкость
Был у нас на участке гараж, построенный дядей Володей из досок и рубероида – как потом выяснилось, специально для моторной лодки. Я лично наблюдал ее успешный спуск на воду, пусть без шампанского и лишней помпы. Самодельное фанерное судно, построенное по чертежам из журнала «Моделист-конструктор», прекрасно смотрелось в Оболенькином пруду, который чаще использовался для полоскания белья с мостков.
Места в гараже хватало и для мопедов, и для людей, их обслуживающих. По выходным дням, приехав погостить, дядя Володя и дядя Толя любили уединяться в хозяйственной постройке под разными предлогами, предварительно отправив нас с братом «погулять». Их любимая легенда, проверка уровня «тормозной жидкости», отчасти была правдой – жидкость действительно имелась, но исключительно спиртосодержащая.
Гараж удобно расположился напротив соседского сарая, откуда постоянно доносились легкая музыка и интригующие возгласы с явным намеком: «Работает круглосуточно!» Два брата-соседа, Колька и Сашка Чекушины, одновременно тянулись и к общению, и к культурному досугу, превратив свою постройку в импровизированный диско-бар с мигающей подсветкой и запасом спиртных напитков.
Однажды, уже поздно вечером, дядя Толя пошел пораньше спать на терраску – за день он порядком намаялся. А дядя Володя, видно, устал поменьше и был настроен решительно. В потемках он разбудил товарища:
– У меня тут немного осталось с прошлого раза… Пойдем, проверим тормозную жидкость?
Это была их кодовая фраза – пароль для пропуска в мир иллюзий и ложных ценностей.
Дядя Толя, не открывая глаз, недовольно буркнул:
– Обосрал ты мне всю малину…
Намек был предельно ясен: сладкий сон испорчен, а разговор – окончен. Но тетя Нюра, дремавшая за занавеской в другом конце терраски, уловила только обрывки фразы и поняла все по-своему – буквально.
С утра на кухне она бойко рассказывала родственникам:
– Толька-то вчера напился тормозной жидкости и обосрал всю малину у гаража! Ходите там осторожнее!
А потом добавила с гордостью:
– Зять-то мой, Вовочка, молодец – еще ночью все про этого нахала узнал!
Мефодий
Еле сдерживая смех, мама часто вспоминала историю о сельском пастухе по имени Мефодий. Я шустро выбегал навстречу к нему, моему другу, когда он гнал стадо по деревне. Издалека были слышны и звонкие хлопки пастушьего кнута, и зычный голос Мефодия, управляющего буренками. Заковыристые и витиеватые эпитеты он подбирал к каждой корове с трепетным и притом искренним вниманием. Послушать его сочную прямую речь выходили и другие жители – спектакль был бесплатным и ежедневным, утром и вечером.
Внешность пастуха заслуживала отдельного описания. Чернявый, невысокий, с чуть изогнутыми, будто кавалерийскими ногами, он был настоящей грозой женского пола. В молодости Мефодий служил в милиции, и с тех времен у него остались фуражка и серые брюки с красными лампасами. Образ дополняли кирзовые сапоги и просторная косоворотка навыпуск.
Некоторые слова из пастушьих шедевров были мне непонятны, и я, желая разобраться, обратился за разъяснениями к местным ребятам. Они с радостью растолковали приезжему «из города» лопуху все тонкости великого и могучего русского языка. Я старательно все выучил и, когда мама приехала меня навестить, с гордостью предложил рассказать ей матерные слова. Мама сдержанно поблагодарила, нежно улыбнулась и сказала, что такие высказывания она освоила еще в детстве, здесь же, в нашей деревне, – и мои знания, дескать, не требуют дополнительной проверки.
С тех пор каждое выступление Мефодия перед деревенской аудиторией заиграло для меня новыми красками. Я уже с пониманием внимал смачным выражениям – ярким мазкам его пастушьей речи – различая по оттенкам и полутонам все нюансы и подробности личной жизни каждой коровы. Я старался не пропустить ни одной встречи с моим другом Мефодием и поджидал его у околицы: поздороваться со знатным пастухом и перекинуться парой простых, но нужных слов.
Красотка
Клиентом деревенского пастуха Мефодия была и наша корова Красотка. Издревле семейным кормилицам выбирали ласковые, теплые клички. А вот поросятам зачем-то давали человеческие имена: свиньи все – Аксиньи, боровы – Васильи. Наш хряк, к слову, в точности копировал манеру своей хозяйки, Крестной, есть волосатый крыжовник. Оба обожали лакомиться опушенными ягодами и одинаково сплевывали мохнатую кожуру, словно пародируя друг друга.
Красотка была совершенно белая – без единого черного пятнышка. Редкий окрас выделял ее среди прочих деревенских буренок, как белоснежное платье невесты выделяется в свадебной суете.
К сожалению, по меткому выражению моей тети, коровка всегда была «со сраной задницей». Непонятно, почему ей так нравилось спать прямо на своих лепешках. Зато морда у Красотки была очаровательная, а умные и добрые глаза сразу располагали к общению.
Еще при царе Горохе мои предки затеяли строительство погреба прямо в сарае, где держали скотину. Место выбрали удачное – как раз посреди двора. Выкопали глубокую яму, по два метра в каждую сторону, и собирались обложить стены камнем.
Обычно Красотку встречали и провожали к стойлу, аккуратно обходя эту ловушку. Но однажды корову отпустили с прогулки пораньше. Она сама вошла в приоткрытую дверь и, двигаясь по кратчайшему пути, угодила прямиком в будущий погреб. Оказавшись на дне, Красотка сразу затихла и, кажется, стала осознавать всю глубину своего страшного падения.
Старший в доме, мой дед Иван Васильевич, как положено в это время суток, играл в карты у соседей – Новожиловых.
Мои тогда еще маленькие тети, Танька и Зинка, прибежали с печальным известием. Стоят перед дедом, хохочут – слова вымолвить не могут. Посмотрят друг на дружку – и опять заливаются!
Что может быть смешнее, чем буренка в погребе?
Сначала Иван Васильевич не поверил хохотушкам, но потом вместе с карточными партнерами отправился вызволять корову. Смотреть на бесплатное представление сбежалось полдеревни: кто совет даст ценный, кто веревку старую принес и распутывает, а кто уже в яму лезет. Кое-как обмотав Красотку канатом вокруг талии, мужики поднатужились – и вытащили красную девицу из темницы, яко морковку с грядки. А после в карты с соседями дед уже играть не стал – достал гармошку и отдал дяде Коле: «На, брат, исполни страдания!»
Приятно было бы сообщить, что после падения в яму наша кормилица стала давать рекордные надои – на зависть всей деревне. Увы и ах, чуда не случилось: Красотка производила молоко в прежнем объеме и нормальной жирности, что тоже было неплохо.
Смешливые сестры больше всех переживали за ее здоровье. Они не раз осматривали корову, всерьез играя в доброго доктора Айболита: с постукиванием, поглаживанием и озабоченным цоканьем языком. Разумеется, пациентке был выписан рецепт чудесного лекарства от всех болезней сразу – неразборчивым, как полагается, почерком. К счастью, буренка ничего себе не повредила и сохранила свой лучисто-нежный взгляд с легкой задумчивой поволокой.
Подружки
Моя тетя, для меня просто Таня, очень любит вспоминать свое детство. Вот ее почти дословный рассказ, больше похожий на школьное сочинение.
Мы с Зинкой все лето жили в деревне. Только позже я стала уезжать на месяц в пионерский лагерь. Зина скучала без меня. А когда у нее появилась родная сестра Маринка, я Зинке очень завидовала. Бабусе я говорила: «Давай тоже купим маленькую девочку». А мама отвечала: «У нас есть Люся – твоя старшая сестра». «Так давай Люсю продадим и купим маленькую девочку», – гнула я свою линию. Но бабушка была строгая: «Своих нельзя продавать».
Маринка была очаровательная – спокойная, веселая, ее все очень любили, особенно баба Ксеня.
Когда мы находились в Москве, то ездили к Зинке в гости почти каждое воскресенье. Они жили в центре, на Никитском бульваре, а мы – недалеко, на Белорусской. Потом, когда я пошла в первый класс, мы переехали на Фили. Там было классно: большой дом, огромный двор, рядом парк и дворец культуры имени Горбунова – Горбушка. Кино, концерты, праздники – все было там! Школа – в пяти минутах ходьбы. Мы все вместе учились, жили в одном доме, ездили в один лагерь «Зеленая горка». В общем, были свои в доску.
Везде было хорошо: и в городе, и в лагере, но лучше всего было летом в деревне. Родители приезжали к нам с Зинкой по субботам, после работы. А мы ждали их на большаке, приходили к автобусной остановке сильно заранее – часа за два, а то и за три. Вдвоем нам никогда не было скучно: мы все время играли и смеялись. В остальные дни мы с Зинкой любили встречать стадо под горой, у домов Малаховых, и провожать нашу корову до самого стойла.
Однажды мы остались дома с бабой Дуней – все остальные родичи уехали в город на рынок. Вдруг началась сильная гроза. В окна забарабанил дождь, ветер забился порывами, и каждый раскат грома сопровождался яркими вспышками молний. Ужас охватил нашу троицу.
Баба Дуня встала перед образами и начала истово молиться. Мы, маленькие пионерки, присоединились к ней: словно караульные, окружили по бокам и тоже начали креститься и повторять за бабушкой слова молитвы. Так и переждали непогоду.
А потом мы с Зинкой не раз со смехом вспоминали, как быстро от страха забыли о своем пионерстве и присоединились к бабе Дуне в вопросах веры в Бога.
Лёшка
В деревне повелось добавлять к каждому имени частицу «-ка». Вероятно, барская традиция обращения к крестьянам тянется еще с крепостных времен. К некоторым эта самая частица прилипала, как банный лист к заднице, – на всю жизнь. Наш «главный родственник», живший в деревне, как говорила мама, звался Лёшка. Имел он фамилию Малахов – с ударением на последний слог.
По возрасту его призвали только на войну с Японией, вот и считайте, сколько ему было годков. Потом он лет двадцать, не меньше, стоял с ружьем у самого берега Канала имени Москвы, охраняя стратегический мост на подступах к городу. А на пенсии добирал по совхозным полям все, что пропустили комбайны: картошку, свеклу, морковку. В остальное время года коллекционировал, как он сам шутил, «антиквариат» – стеклотару да алюминиевые банки.
Дядя Лёша, как я его звал, всегда первым и без приглашения приходил копать могилы для усопших родственников, помогал нести и опускать гроб. Бывал я у Малаховых и в гостях. Если наш дом считался маленьким, то их смело можно было назвать крохотным. Будто неведомый великан сдавил его своими ручищами для какой-то нелепой забавы. Чтобы попасть внутрь, нужно было буквально поклониться до земли, а потом передвигаться внутри, согнувшись или втянув голову в плечи, чтобы не скрести потолок. Большая комната была таких размеров, что, едва шагнув из кухни, ты сразу упирался лбом в противоположную стену.
В последний раз я видел Лёшку Малахова девятого мая, у сельского памятника павшим в войне. Он был опрятно одет: светлая рубаха, пиджак с медалями. Главный родственник узнал меня по голосу, по-прежнему открыто улыбнулся и посмотрел с любовью – подслеповатыми глазами – на нашу деревню и земляков.
Рыбки
Маринка и Сашка, мои тетя и брат, поехали на велосипедах к Яхроме смотреть рыбок. Тогда у нас никаких океанариумов еще не было, и увидеть водных обитателей вживую, прямо в реке, было настоящим событием. Яхрома в среднем течении – неширокая, неглубокая, с быстрой и в то время еще прозрачной водой.
С середины моста отлично просматривались стайки мелких рыбешек – то ли пескарей, то ли плотвичек – деловито снующих над подводными зарослями. Сашка, приехавший к речке на велосипеде «школьник», из-за роста не мог толком перегнуться через перила моста, чтобы получше разглядеть подводное царство. Он ловко просунул голову через металлическое ограждение и радостно показывал пальчиком на проплывающую рыбчонку.
Когда ему надоело, Сашка решил вытащить голову обратно – и застрял.
Маринка, старшая и ответственная за племянника, страшно перепугалась. Ограждение было крепким и добротным, будто на века построенным, и раздвинуть прутья ей оказалось не под силу. Испуг у Маринки быстро перерос в легкую истерику: вытащить Сашку, как репку из сказки, не вышло. А рыбок, между прочим, возле мостика явно прибавилось: теперь уже они с интересом наблюдали за происходящим, занимая места в партере. Сашка и Маринка приуныли: в неволе время потекло медленнее, и казалось, будто даже бег воды в реке вовсе остановился.
Чуть не плача, Сашка вдруг поднял шею повыше, до самых перил, – и рывком выскользнул из «клетки» на волю. Оказалось, балясины ближе к верху немного сужались – нужно было лишь найти правильное положение.
Рыбки, как всегда, молча аплодировали хорошо поставленному представлению. Разинув рты, расплываться они не спешили и надеялись, наверное, что артисты исполнят что-нибудь на бис. Сашка с Маринкой решили опасный номер не повторять и, довольные счастливым финалом, поехали себе быстрее домой.
Тройка
Самой приятной была история о вылазках за грибами. В те времена, когда в деревню приезжал мой папа – сначала на мотороллере, потом уже на мотоцикле, – родня изобрела передовой способ передвижения.
К папиному мотоциклу привязывали канатом дедушкин мопед, а к нему – мамин велосипед.
Какой русский не любит быстрой езды? Вот так, «птицей-тройкой», тогда еще молодые и счастливые, они с хохотом мчались по бескрайним просторам в сторону леса за грибами – без капли страха, что заглохнут по дороге. Впереди было еще столько хорошего и веселого: все, что потом с улыбкой и без стеснения можно будет вспомнить за дружеским застольем.
ㅤ
ㅤ
IV. Завершение: взгляд назад
Эпилог
Историй, конечно, было великое множество. К сожалению, все меньше остается свидетелей уходящей эпохи. В деревню мы ездим реже – лишь навестить наш старенький домик да поклониться могилам предков.
Чем дальше я иду по дороге жизни, тем яснее понимаю: то время было лучшим. Вернуться туда уже нельзя, но помечтать – можно. Все хорошее когда-нибудь заканчивается, оставляя за собой круги воспоминаний – как от камня, пущенного блинчиками по воде с легкой руки мальчишки.
Пено – Москва, июнь 2025 г.
Фотоистория: Подмошье
Подмошье – деревня в Дмитровском районе Московской области, расположенная в 8,6 км от города Дмитрова.
Здесь родились мой дед, Иван Васильевич Филатов, и бабушка – Мария Васильевна Филатова (в девичестве Спирина). В Подмошье они познакомились, полюбили друг друга и поженились. Их дочери – моя мама, Людмила Ивановна, и тетя, Татьяна Ивановна, – уже родились в Москве, но каждое лето проводили в деревне.
В семье дедушки было шестеро детей: четыре брата и две сестры. В бабушкиной – семеро: пять сестер и два брата. Иван-да-Марья были старшими детьми.
Два родных брата Ивана Васильевича – дядя Леня и дядя Дмитрий – погибли на фронте. У трех сестер бабушки – тети Тани, Клавы и Любы – мужья тоже не вернулись с войны. Но, несмотря на утраты, жизнь продолжалась: все три вдовы вышли замуж повторно. У них это получилось, хоть мужчин после войны было мало.
Разбирая старые семейные альбомы, я будто складывал калейдоскоп из лиц и судеб родственников, чья жизнь была неразрывно связана с Подмошьем – как по линии деда, так и по линии бабушки. В домашнем архиве хранятся фотографии четырех поколений: от времен прабабушек и прадедушек до моего собственного детства. Есть даже снимок одного из прапрадедов, Дмитрия Спирина, а это уже пятое поколение.
Название деревни связано со мхом, которого в старину было изрядно в окрестных болотах. Позднее Яхромскую пойму осушили, и совхоз «Дмитровский» выращивал здесь овощи в промышленных масштабах.
С XVII века село Подмошье входило в вотчину Вознесенского девичьего монастыря, располагавшегося в само́м Московском Кремле, у Фроловских ворот. Трудно предположить, как это сказалось на судьбах моих предков, но сама близость к Кремлю и монастырю, названному в честь Вознесения Господня, отчего-то согревает душу.
Наличие храма позволяет называть Подмошье не просто деревней, а селом. В 1819—1822 годах на месте старой деревянной церкви был выстроен каменный храм, также освященный в честь Николая Чудотворца. Это и есть главная достопримечательность села.
Недалеко от церкви, за околицей, – погост, сельское кладбище. А дальше – бескрайние поля и высокое небо над ними.
Поэтично звучат в моей памяти названия окрестных деревень: Горшково, Зверково, Настасьино, Мельчевка, Куликово, Карпово, Лучинское, Пулиха, Высоково, Дятлино, Синьково, Автополигон… А еще – река Яхрома и пруд Гамазей. С каждым из этих имен связаны дорогие сердцу воспоминания детства.
Когда я слышу выражение «малая родина», перед глазами встают деревенская улица, старая церковь с березами на крыше и наш маленький домик напротив.
Подмошье – не просто точка на карте. Для нашей семьи это исток реки под названием жизнь, корень родового дерева.
Березайка
Понимаю, что это глупо,
но всё равно хочется спросить:
– Уже приехали? Пора выходить?
– Конечная. Поезд дальше не идёт. Просьба освободить вагоны.
Нет бы объявить:
– Станция Березайка! Кто приехал – вылезай-ка!
Так было бы проще – сойти на своей станции.
А поезд поедет дальше. Просто без меня.
А пока…
будут разносить горячий чай в подстаканниках – уже со звонкой ложкой.
К нему – кусок сахара с паровозом на этикетке.
Выдадут, как положено, слегка сыроватое постельное белье со штампом «МПС СССР».
Соседи по купе наденут спортивные костюмы,
достанут из чемодана вареные яйца, огурец,
жареную курицу в фольге
и начнут пить водку «Столичная»,
запивая газировкой «Буратино».
А на окнах – белые занавески с надписью «Крым»
деликатно напомнят о Чёрном море,
куда я уже никогда не попаду.
Зелёные ветки елей
до изнеможения будут махать в окно мохнатыми лапами,
прощаясь навсегда.
Я с удовольствием заберусь на верхнюю полку.
Лягу на спину, а руки положу за голову.
Включу маленький светильник-ночник
и буду просто лежать.
Слушать монотонный стук колёс
и подозрительный скрип вагона.
Пока не придёт проводник и не скажет:
– Подъезжаем. Скоро ваша станция. Не забудьте свои вещи…
Москва – Пено, июль 2025 г.
Зонтик
Когда я был маленьким, то время от времени отдыхал у бабушки в ее городской квартире. Окно на кухне выходило на здание интерната с огромной кирпичной трубой. Пока я неторопливо ковырял ложкой борщ, бабушка пугала меня трубочистами, которые вот-вот собирались прийти и утащить меня с собой. В ее арсенале появлялись еще пожарные и милиционеры – все они, по ее словам, внимательно следили за моим аппетитом. Видимо, делать им больше было нечего. Зато моряки, космонавты и военные о моем существовании, к счастью, не догадывались. Или знали, но проявляли стойкое безразличие.
А дело было так: перед обедом я устраивался в домике, собранном из двух стульев, старого пледа и дедушкиного черного зонта. Он служил куполом моего шатра, раскинутого посреди «персидского» ковра ручной работы в большой комнате бабушкиной квартиры. Своеобразная юрта вместе с ордой азиатов и моими мыслями кочевала по великой степи, раздвигая границы старинного замка, куда меня занесло волею судьбы. В воображении тронный зал украшали витражные окна, массивный камин и кованая люстра с горящими свечами.
Там же, рядом с румынским буфетом, на батарее под окном круглый год сушились сухари – из остатков хлеба, который никогда не выбрасывали. Лишь тяжелые портьеры, расшитые охотничьим сюжетом с оленями, напоминали о былом богатстве владельцев замка.
Спрятавшись от мирских забот под зонт, я предавался грезам. Все время мечтать было непросто – приходилось подкреплять силы тем, что бог послал. В рацион сухого пайка кочевника, помимо ржаных сухарей, входил и кусковой сахар-рафинад, прессованный в плотные плитки – как золотые слитки, добытые в завоевательном походе.
Под сенью старого пледа меня никто не тревожил, и я находился в зоне устойчивого комфорта, в воображении покоряя новые города в составе несокрушимой армии Золотой Орды.
Когда я вырос, мне на день рождения подарили японский зонт – полуавтомат, конечно, черного цвета. Однажды мы вместе с ним попали под проливной дождь. Резкий порыв ветра вывернул зонт наизнанку, превратив его в воронку. Туда вместе с дождевой водой хлынули и мои мысли, подхваченные вихрем. В голове завертелись и слитки золота, и сухари на батарее. Казалось, что ветер сломал не просто зонтик, а весь хрупкий детский мир – тот, где жила вера, покой и ожидание чуда. Россыпь ярких, манящих звезд на куполе моего домашнего планетария вдруг погасла. Сын звездочета и дочери мельника – красавицы Пилы – больше не мог идти по стопам короля-отца.
С тех пор я не люблю зонты и ими не пользуюсь. Предпочитаю дождевик с капюшоном и резиновые галоши.
Пено – Москва, июль 2025 г.
Полет шмеля
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤА шмель в окошко,
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤДа спокойно в свой удел
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤЧерез море полетел.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤ А. С. Пушкин
Мы все чаще вздыхаем: «Ах, как быстро промчались лучшие наши годы». Помню, как я сказал маме, навещая ее в деревне:
– Вот и лето незаметно пролетело.
А она мне в ответ:
– Да что там лето, вся жизнь промелькнула.
Тогда мне это показалось преувеличением. А теперь нет. Почему-то прожитые годы нам всегда кажутся лучшими. Вот в детстве или юности так ведь никто не подумает. Что с нами происходит? Почему мы перестаем смотреть вперед с надеждой? Похоже, уж не найдется человека, который верил бы в счастливую старость у самого синего моря. Уходят родные и близкие, теряются друзья и находятся болезни. Но мы-то пока остаемся живы! Правда, нас становится все меньше. Может, принять все так, как есть? Дескать, придет и наш черед, а пока… сколько вокруг всего интересного и даже заманчивого! Покуда бьется сердце, пожалуй, порадуемся простым и не очень явлениям. Удивимся, а может, и сами поразим воображение современников напоследок. Как говорят, на ход ноги́. Постараемся продолжить свой полет шмеля в бешеном темпе: нам не следует делить партию на отрывки и исполнять их по очереди ради каких-то ста тринадцати тактов! Тем более никто из знакомых особо и не умеет играть на скрипке.
По-видимому, кто-то не знает, что мы еще живы? Тогда мы летим к вам… Тем радостней будет встреча князя Гвидона Салтановича, превращенного птицей-лебедем в шмеля, со своим отцом!
Пено – Москва, июль 2025 г.
