Читать книгу: «Великое путешествие на санях»

© Наталья Кларк, перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Величайшее путешествие на санях. Предисловие к новому переводу

Новое издание самой популярной книги Кнуда Расмуссена о Пятой экспедиции Туле свидетельствует о неоспоримой важности его этнографического труда в Арктике и о его таланте автора и рассказчика.

Кнуд Расмуссен по праву считается последним истинным национальным героем Дании и большим другом арктических народностей. Он познакомил ученых и широкую общественность с миром Арктики и ее населением. Будучи этнографом-самоучкой, он обладал способностью легко контактировать с людьми. Его книги по этнографии и экспедиционные журналы были переведены и опубликованы во всем мире.

Пятая экспедиция Туле представляла собой немыслимое путешествие на собачьих упряжках продолжительностью в 18 тысяч километров по одному из самых изолированных, отдаленных и экстремальных мест планеты. Но несмотря на все препятствия, Кнуду Расмуссену все же удалось совершить свое путешествие, посещая одно за другим различные инуитские племена. Побывав у всех наиболее известных племен, он собрал множество мифов и легенд для своих сравнительных исследований. Им был четко установлен тот факт, что инуиты, проживающие вдоль побережья Арктического полярного моря, говорят на том же языке, что и население на территориях Гренландии и Канады вплоть до самой Аляски. Он пересек Берингов пролив, чтобы включить в свои исследования изучение племени сибирских чукчей. Но из-за отсрочки разрешения на въезд в Советский Союз поездка закончилась разочаровывающе коротким пребыванием на мысе Восточный и ночлегом в доме уполномоченного губревкома Григория Лосева в Уэлене, прежде чем Расмуссену предстояло вернуться в Ном на Аляске.

Пятая экспедиция Туле завершилась в 1924 году в самой восточной точке Советского Союза, а «Великое путешествие на санях» было впервые опубликовано на датском языке в 1934 году. А уже в 1935 году увидел свет первый перевод книги на иностранный язык – вот так она и была предоставлена вниманию русского читателя.

Поскольку успех этой немыслимой изнурительной экспедиции был мечтой всей жизни Кнуда Расмуссена, то и книгу свою он посвятил тому, как важно сохранить верность ценностям и идеалам своей юности. Ценностям и идеалам, которые не в меньшей степени следует оберегать в сегодняшнем столь стремительно меняющемся мире, чем во времена Кнуда Расмуссена сто лет назад.

Хуннестед, октябрь 2018

Сёрен ла Кур Йенсен

Ведущий куратор Дома-музея Кнуда Расмуссена

Белый эскимос

Кнуд Расмуссен перед Великим путешествием на санях

Фото: Общество Кнуда Расмуссена

Старая эскимосская легенда гласит, что когда-то давным-давно жили на земле юноши, которым очень не терпелось отправиться путешествовать по белу свету.

Они были полны жизни и жажды приключений, и, казалось, любая задача им была по плечу. Были они так молоды, что лишь совсем недавно успели обзавестись женами. Выступили они в путь вместе, но потом решили разделиться: половина направилась в одну сторону, а вторая – в противоположную, чтобы снова встретиться, обойдя вокруг земли.

Так они и странствовали: летом в кожаных лодках, зимой на собачьих упряжках. Летели годы, у них родились дети, но они всё продолжали свое путешествие, не желая отказываться от поставленной цели. Наконец они состарились, и у их детей появились уже собственные дети.

Рассказывают, что, отправляясь в путь, они прихватили с собой большие красивые черпаки, вырезанные из рогов овцебыка, но во время странствий им приходилось столько раз черпать воду из рек и озер, чтобы напиться, что от их черпаков остались только ручки.

Обойдя полмира, они наконец снова встретились. Но теперь юноши превратились в стариков, которым служили проводниками их собственные внуки.

– Мир велик, – сказали они друг другу при встрече. – Во время странствий мы успели состариться. Но жизнь наша была полной, и, двигаясь к цели, мы приобрели знания и мудрость для будущих поколений.

Эта старая эскимосская легенда, которая учит быть верными идеалам своей юности, произвела на меня очень сильное впечатление. Когда мне ее впервые рассказали, я был еще отроком.

Но с тех самых пор мной полностью овладел этот сильный, прекрасный образ, ведь уже тогда я хранил в себе огромное желание отправиться в северные края, чтобы посетить все эскимосские племена.

Это желание сбылось во время Пятой экспедиции Туле, проходившей по северу американского континента. Я написал несколько научных и популярных работ об этом путешествии из Гренландии к побережью Тихого океана, а теперь, в «Великом путешествии на санях», попытался кратко изложить только самое важное из того, что касается самого путешествия и встреченных мною людей.

С благодарностью признавая, как много значило для меня в зрелые годы достижение цели, поставленной себе еще в юности, я посвящаю эту книгу молодежи Дании.

Кнуд Расмуссен Линденов фьорд, 10 сентября 1932 г.

Вступление

Раннее утро на вершине крутого Восточного Мыса¹, самой восточной оконечности Сибири. Вершины стоят, припорошенные снегом, – это навевает мысль о первом прикосновении осенних холодов. Над Беринговым проливом, по которому в сторону севера медленно скользят по течению ледяные глыбы, небо ясное и безоблачное.

Пейзаж исполнен спокойного величия; где-то вдалеке, на горизонте, маячит остров Большого Диомида, за которым в проливе проходит граница между Америкой и Азией. С места, где я сейчас стою, я из одной части света заглядываю в другую: позади Большого Диомида синеет еще один остров, напоминающий туманную гряду. Это Малый Диомид, который принадлежит Аляске.

Все, что может окинуть взгляд, купается в солнечных лучах и в ярком сиянии моря, представляя ослепительный контраст с раскинувшимся позади меня клочком суши. Плоская, утопающая в болотах тундра на первый взгляд кажется мертвой и пустынной, но на самом деле вся равнина наполнена жизнью и звуками. Не встречая на своем пути горных преград, тянется она среди рек и озер в дальние края, в дельту Лены и еще дальше за ее пределы, мимо мыса Челюскина – к местам, уже недалеким от моей родины.

У подножия скалы, на которую я взобрался, видна группа женщин-чукчей в необычно скроенных меховых одеждах; на спинах у них мешки из оленьих шкур, наполненные травами и ягодами. Они входят в эти просторы такой живописной деталью, что я провожаю их взглядом, пока женщины наконец совсем не исчезают промеж зеленых склонов долины.

На узкой косе, с одной стороны которой идет лед, а с другой глянцем сверкает вода в лагуне, находится поселок Уэлен. Он уже начинает потихоньку просыпаться, один за другим зажигаются очаги в куполообразных палатках из моржовой кожи. Неподалеку от поселка, выделяясь резкими силуэтами над округлым гребнем холма, тянется, жуя мох, оленье стадо в окружении покрикивающих пастухов, которые ведут его на новое пастбище. Для всех этих людей сегодня обычный будний день, частичка повседневной жизни, для меня же – необыкновенный опыт. Этот пейзаж и люди означают, что, оставив на востоке последнее эскимосское племя, я добрался до самой Сибири и моя экспедиция подошла к концу.

Высокий утес, на котором я сейчас стою, и чистый воздух дают возможность разглядеть след наших саней на белом снегу, оставленный на краю земли, посреди самой отдаленной из областей Севера, где живут люди. Перед моими глазами проносятся тысячи небольших поселков, ради которых мы отправились в эту поездку, и меня вдруг наполняет огромная радость: нам удалось пережить настоящее приключение, во время которого мы приобрели немалый опыт пребывания среди людей, пожалуй, самых необычайных во всем мире!

Медленно продвигались мы по нехоженым тропам и повсюду узнавали что-то новое. Как долог оказался наш санный путь – продвижение вперед и вылазки по суше и по оледенелым морям, то в погоне за дичью, то в поисках людей? 20 000 миль или 5000 датских миль², половина окружности Земли? Да и какая, в сущности, разница – ведь для нас расстояние ничего не значило!

Радуясь успеху нашей санной экспедиции, я невольно возвращаюсь мыслями к одному эпизоду на Аляске, где весной все ждали прибытия отважных летчиков с другого конца земного шара³. И я всем сердцем благословляю судьбу, позволившую мне родиться в те времена, когда полярные исследования на собачьих упряжках еще не изжили себя. Ибо наш опыт вобрал в себя все очарование и разнообразие путевой жизни, а также возможность познать что-то новое; и вот уже во второй раз перед моими глазами пробегает узкая колея, оставленная нашими санями на белом снегу.

Меня переполняет теплое чувство благодарности ко всем нашим терпеливым и неприхотливым собакам. Изо всех сил трудясь вместе с нами, они оказывали нам такую помощь, какую только могут дать живые существа: они сражались с труднопроходимыми торосами, неистово гнались за добычей на охоте; а как они радовались, когда мы, голодные и истосковавшиеся по мясу, замечали вдали стойбище, пахнущее неведомыми людьми!

Именно этот опыт и лег в основу моего повествования о встреченных нами на пути незнакомых землях и народностях во всем их многообразии.

Теперь мне начинает казаться, будто все события моей жизни естественным образом дополняют друг друга. Моя благодарность опыту, полученному в пути на собачьих упряжках, перерастает в благодарность за мое детство, проведенное в Гренландии. Моей первой настоящей игрушкой были сани, и теперь сани помогли мне выполнить главную задачу моей жизни. Я с детства знал эскимосский язык, тогда как другим арктическим исследователям пришлось его учить; я жил бок о бок с гренландскими охотниками, и потому тяжелые условия экспедиции были для меня естественной формой труда. Можно сказать, что Пятая экспедиция Туле – не что иное, как счастливое продолжение моего детства и юности.

Обобщая впечатления, оставившие наибольший след от длительного путешествия, я естественно в той же мере испытываю радость при мысли о том, что могу рассказать, как и смиренную грусть при мысли о том, что я поневоле должен пропустить. Особенно сожалею я, что приходится опустить все сообщения моих товарищей о тех санных экскурсиях, которые они проводили самостоятельно.

Почти полтора года мы провели в нашем штабе на Датском острове у северного побережья Гудзонова залива, изучая живущих рядом эскимосов Айвилика и Иглулика; мы вели раскопки руин ранней эскимосской культуры и посещали первобытных эскимосов на Баррен-Граундсе. Во время второй зимовки мои спутники продолжили работу и в окрестностях нашего штаба, и среди материковых эскимосов, а также на Баффиновой Земле. А я вместе с двумя гренландскими проводниками, проехав вдоль всего американского континента, вышел через Северо-Западный проход к Берингову морю. По дороге мы посещали всех живущих вдоль нашего маршрута эскимосов; так же, как и им, нам приходилось жить добычей с охоты. Все сделанные во время путешествия наблюдения легли в основу моего повествования.

Герои этой книги – эскимосы. Здесь рассказывается об их истории, быте, борьбе за выживание и духовной культуре. И только для того, чтобы соединить разнообразный опыт в единое целое, придется упоминать о нашей долгой поездке на собачьих упряжках. Энтузиазм, никогда не покидавший моих товарищей, во многом способствовал тому, что мне удалось завершить эту серьезную работу.

Участники экспедиции в гренландском Нууке. Слева направо: Кай Биркет-Смит, Тёркель Матиассен, Хельге Бангстед (стоят), Педер М. Педерсен, Кнуд Расмуссен, Петер Фрейхен, Якоб Ольсен (сидят). Фото: Архив Кнуда Расмуссена

В нашей экспедиции принимали участие:

Петер Фрейхен, картограф и натуралист;

Тёркель Матиассен, археолог и картограф;

Кай Биркет-Смит, этнограф и географ;

Хельге Бангстед, научный сотрудник;

гренландец Якоб Ольсен, помощник и переводчик;

Педер Педерсен, капитан экспедиционного судна «Повелитель моря».

Официальное название экспедиции звучит так: Пятая экспедиция Туле, датская этнографическая экспедиция в арктическую Северную Америку 1921-1924 годов. Его Величество король Кристиан X сделал честь экспедиции, взяв ее под свое покровительство. В организационный комитет экспедиции входили: председатель М. Иб Нюбо; предприниматель Хр. Эриксен; полковник Й. П. Кох; профессора О. Б. Бёггильд, Адольф Йенсен, К. Х. Остенфельд и инспектор Национального музея Томас Томсен.

В 1910 году вместе с Петером Фрейхеном мы организовали на мысе Йорк в Северной Гренландии полярную станцию Туле. Мы назвали ее так потому, что это была самая северная из всех постоянных полярных станций в мире. Поскольку станция служила практической и экономической базой для моих полярных экспедиций, все они называются «экспедициями Туле».

Большое значение для проведения экспедиции имело участие полярных эскимосов, последовавших за нами из Туле. Вот их имена: Иггьянгуак («Маленькая глотка») и его жена Арнарулунгуак («Малышка»), Аркиок и его жена Арнангуак, Насайтордлуарсук («Лодочник») и его жена Акатсак, и, наконец, юный Кавигарссуак Митек («Птица гага»).

Мыс Йорк. Гора Дандас и полярная станция Туле, 1930. Фото: Архив Кнуда Расмуссена

Иггьянгуак умер от инфлюэнцы еще до того, как мы покинули юго-западную Гренландию, но, несмотря на это, его вдова пожелала участвовать в экспедиции, проделав вместе с Гагой долгое путешествие на санях через Северо-Западный проход до Аляски. В обязанности Арнарулунгуак и других участниц экспедиции входило: содержать в порядке наши одежды из шкур, готовить пищу и время от времени помогать ухаживать за собаками. Мужчины управляли собаками, охотились и строили на стоянках хижины из снега.

Строительство экспедиционной базы «Кузнечные мехи» на Датском острове. Фото: Архив Кнуда Расмуссена

Арнарулунгуак – единственная женщина, когда-либо путешествовавшая по Северо-Западному проходу. Фото: Общество Кнуда Расмуссена

Арнарулунгуак – первая эскимоска, совершившая столь длинное путешествие, ей единственной вместе с Гагой довелось посетить всех соплеменников. Принимая во внимание усилия, которые потребовал этот путь, не знаю, кому в большей степени стоит отдать дань восхищения – собакам или эскимосам, благополучно пережившим три с половиной года лишений. Однако я знаю наверняка, что вряд ли мне будет под силу передать в книге, как много они для меня значили.

В этой книге придется опустить результаты научных исследований, как и обстоятельную разработку теории происхождения эскимосской культуры. Однако, учитывая, что изучение истории эскимосов было одной из главных целей экспедиции, мне хотелось бы кратко осветить ее для более ясного понимания.

Эскимосы селятся на территориях от Гренландии до Сибири, занимающих более трети арктической периферии Земли, однако их общая численность составляет не более 34 000 человек. У нас есть все основания полагать, что прошло не менее 1500-2000 лет с тех пор, как первые племена явились сюда из области, где первоначально сформировалась их культура.

Культура канадских эскимосов четко разделяется на две основные ветви: континентальную и приморскую. Первобытные эскимосы – кочевники, жившие в глубине континента, промышляли охотой на северных оленей и не были связаны с морем. Ничто в их традициях и орудиях не указывает, что они когда-либо охотились на морского зверя. Напротив, культура жителей побережья во многом идентична континентальной, несмотря на то, что последние никогда не бывали на морских берегах. Все это позволяет предположить, что все эскимосы изначально были материковыми охотниками, часть из которых в более поздние времена перебралась ближе к морю, чтобы заниматься ловом морских животных. Выходцы сохранили свой исконный язык и мифологию и, обосновавшись на море, добавили то новое, что им удалось усвоить как в области технических достижений, так и духовной культуры.

Если описать эту теорию более популярно, можно утверждать, что эскимосы и индейцы когда-то давным-давно произошли от общего корня. Однако разные условия жизни сформировали различные культуры: на индейцах лежит отпечаток окружавшей их лесной природы, а эскимосская культура развивалась в голых, пустынных, безлесных краях.

Таким образом материковые эскимосы создали особую культуру вблизи больших рек и озер на севере Канады. Отсюда они позднее продвигались к морскому берегу, либо спасаясь от враждебных племен, либо следуя за мигрирующими северными оленями. Таковы были истоки первой фазы приморской культуры на арктическом побережье Канады, возникшей предположительно между заливом Коронейшен и Северным магнитным полюсом. Отправившись на запад, они добрались до Аляски и Берингова моря, до побережья, изобилующего морскими животными, где культура приморских эскимосов достигла своего расцвета.

Сложно сказать, по какой причине племена начали переселяться из этих мест, на этот раз с запада на восток. Этими переселениями объясняются все руины зимних жилищ, обнаруженные нами вдоль побережья Арктики между Гренландией и Аляской. Нынешние эскимосы не строят таких домов; они в относительно позднюю эпоху были возведены племенем тунитов. Но до последнего времени подобные жилища строили гренландцы – вероятно, они-то и были теми самыми тунитами. На протяжении многих лет, пока шло переселение, некоторые племена по-прежнему постоянно жили внутри материка: этим можно объяснить нашу встречу с потомками эскимосов на Баррен-Граундсе.

Экспедиция отбыла из Копенгагена 17 июня 1921 года и направилась через Гренландию, отчасти, чтобы взять с собой гренландских участников, отчасти, чтобы обеспечить себя необходимым в Арктике снаряжением. Специально для нашей экспедиции была построена шхуна в 100 тонн, названная «Повелитель моря».

3 августа, после благополучного пересечения печально известного, по большей части скованного льдами залива Мелвилл, мы прибыли в Туле, где встретились с нашими гренландскими помощниками. В середине августа мы уже шли по Гудзонову проливу, пробираясь через плотные, тяжелые ледяные глыбы к северному побережью острова Саутгемптон, откуда по разводьям пробились к необитаемому острову неподалеку от Ванситтарта. Здесь мы и организовали нашу базу, и отсюда после выгрузки имущества экспедиции «Повелитель моря» отплыл домой.

После этого в течение целого месяца мы занимались обустройством нашей зимней стоянки, окрестив ее «Кузнечные мехи». Согласно нашим подсчетам, место, где мы обосновались, расположено на 55°54′ северной широты и 85°50′ западной долготы. Однако имевшиеся у нас старые карты были настолько неточны, что вначале, до обследования всего региона, мы не могли найти на них место нашего пребывания.

«Повелитель моря». Фото: Архив Кнуда Расмуссена

Маленький остров, на котором мы построили дом, назвали Датским. Здесь была приветливая долина, переходившая в открытый берег моря, но окруженная горами. Этот уголок земли казался совершенно обособленным. На берегу мы обнаружили свежие медвежьи следы, а возле каменной гряды встретили зайца, который на вид был таким ручным, что мы серьезно пытались поймать его голыми руками. Вскарабкавшись на высокий утес, на небольшой площадке внизу мы увидели одинокого дикого оленя. Завидев нас, он устремился к нам навстречу, не выражая ни малейших признаков страха. Когда, наконец, с противоположной стороны острова открылся вид на водную гладь, нам удалось рассмотреть блестящие черные головы моржей, которые поднялись на поверхность набрать воздух, и теперь с любопытством нас разглядывали. Такого гостеприимства среди животных мне еще никогда не доводилось встречать.

Зимняя станция «Кузнечные мехи» на Датском острове к северу от острова Саутгемптон, где в период с 1921 по 1923 г. проводились исследования и картографирование местности во время путешествий на север, на Баффинову Землю, и на юг – к Хиколигьюаку, Эскимо-Пойнту и Черчиллю. Отсюда Кнуд Расмуссен вместе с Кавигарссуак Митек и Арнарулунгуак отправился к Ному на Аляске. Фото: Общество Кнуда Расмуссена

В октябре пришла зима; земля покрылась снегом, а узкий пролив, отделяющий наш остров от Ванситтарта, замерз. Первое, что предстояло сделать, – как можно скорее связаться с ближайшими эскимосами. Но открытая вода в заливе Гора не позволяла нам отправиться в дальнюю поездку. Все наши находки к концу октября ограничивались старыми турами⁴, отмечавшими тайники, где хранились луки и стрелы для охоты на оленей. Нам пришлось терпеливо ждать ледостава, и раньше ноября нечего было рассчитывать на дальнюю поездку.

Гудзонов залив и Баррен-Граундс

Первая встреча с людьми

Я остановился, чтобы отогреть замерзшие щеки, как вдруг какой-то звук и внезапное смятение среди собак заставили меня вскочить. Не было никаких сомнений – тишину вокруг меня нарушил звук выстрела! Я резко обернулся, высматривая Петера Фрейхена и Лодочника, следовавших немного позади; вероятно, это они дали сигнал, чтобы я их подождал: что-нибудь случилось с санями. Я тут же заметил их: две крошечные точки вдали, но оба двигались довольно быстро. Стреляли не они. Тогда я посмотрел вперед и, подобно многим нервным людям, которые под воздействием сильных эмоций внезапно успокаиваются, беспечно уселся в сани, отбросив все мысли о внезапных сюрпризах, ожидаемых мной от первой встречи с канадскими эскимосами.

В трех-четырех километрах впереди белоснежное однообразие льда, покрывавшего залив, нарушала черная линия. Что это – длинная, не запорошенная снегом трещина?

Кнуд Расмуссен во время длительной поездки на санях. Фото Лео Хансена

В бинокль я уже различаю цепочку саней, запряженных множеством собак. Они остановились, чтобы наблюдать за нами – пришельцами с юга. Вот от саней отделился человек и побежал по льду мне наперерез.

Я знал, что теперь нахожусь на пороге одного из наиболее знаменательных моментов моей жизни. Эти люди и были целью моей поездки; и выстрелы, время от времени доносившиеся со стороны этой группы, а также гарпун в руках человека, бегущего остановить меня, могли означать и дружбу, и вражду. Мое нетерпение было столь велико, что я не сумел сдержать данное товарищам обещание, что тот из нас, кто придет первым, должен подождать других, чтобы все одновременно смогли пережить эту встречу.

Ни секунды не раздумывая, я вскочил на сани и подал собакам сигнал прибавить ходу, показывая им на бегущего по льду человека. Они тотчас приняли его за убегающую дичь и сломя голову ринулись вперед, а поравнявшись с ним, окончательно озверели. Все в нем было чужим: и запах, и одежда, и чудной танец, который он выплясывал, пытаясь избежать дюжины раскрытых пастей.

– Стой смирно! – прикрикнул я и, широким прыжком перемахнув с саней к собакам, обнял эскимоса. Увидев такое проявление дружбы, собаки тут же остановились, а затем удрученно шмыгнули за сани.

Словно молния, меня озарила догадка, что этот человек понял каждое выкрикнутое мной слово. Это был высокий мужчина крепкого телосложения, с покрытым инеем лицом и длинными волосами; во рту его сверкали крупные белые зубы; улыбаясь, запыхавшись от бега и волнения, он ловил ртом воздух.

Вот так, кубарем, и встретился я впервые с новыми людьми.

Как только мои товарищи приблизились, мы направились в сторону группы людей, издалека наблюдавших за нашими объятиями. Человека звали Папик («Маховое перо»), жил он на возвышенности у залива Лайон. Больше я ни о чем не успел спросить, так как по опыту знал, что нужно остановить собак, прежде чем мы подъедем слишком близко к чужакам. К нам навстречу двинулись все мужчины, а женщины и дети остались лежать рядом с санями, растянувшись в снегу, словно в летний день на лужайке. Мельком взглянув, я увидел, что несколько женщин сидят, держа на коленях полураздетых младенцев, и кормят их грудью. Солнце падало на их смуглые улыбающиеся лица, и я вдруг словно забыл, что стоит все та же погода, заставлявшая меня каких-то полчаса назад потирать собственный нос.

Это были акилинермиут, «люди с той стороны большого моря», о которых мне доводилось слышать, когда я подростком впервые заинтересовался эскимосскими сказаниями. Более живописную встречу трудно было представить: здесь, посреди льдов стоял целый караван из мужчин, женщин и детей в фантастических одеждах, похожих на живые иллюстрации к гренландским преданиям о знаменитых жителях материка. Каждый лоскут их одеяний состоял из шкурок, мягких, короткошерстных шкурок оленей, убитых на первых осенних охотах. Уборы женщин отличались свободными капюшонами и развевающимися длинными полами, прикрывавшими штаны сзади и спереди. Забавная одежда мужчин была словно приспособлена для бега: короткая спереди и с длинным хвостом сзади. Все это настолько отличалось от моды, известной мне до сих пор, что я вмиг почувствовал, будто попал в другие времена – давно ушедшие, но для меня одновременно и новые, сулившие встречи с людьми, которых мне предстояло изучать.

Среди массы впечатлений было одно обстоятельство, объединявшее нас словно давних знакомых и сблизившее друг с другом, – это был язык. Разумеется, я всегда знал, что мы говорим на одном и том же языке, но при этом никогда не думал, что разница столь незначительна и мы сразу сможем общаться. Они ведь приняли нас за своих дальних соплеменников с Баффиновой Земли.

Уложив все свое добро на сани, эскимосы держали путь к местам осенних стоянок внутри материка, за заливом Лайон. Однако, как и все остальные эскимосы, окажись те на их месте, они на время оставили всякую мысль о путешествии и продвинулись только до больших сугробов поблизости, где мы разбили целый поселок из снежных хижин, чтобы отпраздновать нашу первую встречу.

Встречаясь с новыми людьми, ощущаешь то же самое, что и путешествуя по новой стране: то и дело ожидаешь чего-то необычайного, а потом это вдруг происходит на самом деле. Нечто столь повседневное, как строительство новой снежной хижины – то, что мы делали сотни раз, – здесь оказалось чудом. Никогда прежде мы не видели, чтобы снежное жилище возводилось с такой скоростью. У жителей мыса Йорк такую работу выполняют два человека: один вырезает снежные блоки и передает их другому, складывающему из них дом. Но здесь один человек просто сделал несколько надрезов на сугробах участка, облюбованного для строительства, затем вырезал блоки и тут же их сложил – причем так расторопно, что мы потеряли дар речи. Пока он этим занимался, его жена, взяв в руки большую, причудливой формы лопату для снега, имевшую не только рукоятку, но и ручку, приделанную к полотну, принялась распределять осыпающийся снег по стенам, пока те росли в высоту. Этот слой рыхлого снега забивает все швы, утепляя жилище, чтобы непогода была ему нипочем. Менее чем через три четверти часа на снегу уже возвышались три большие снежные хижины, и почти одновременно из снега вырезали лежанку и зажгли плошку-жирник, согревавшую жилище.

Чтобы получить как можно больше пользы от общения с новыми друзьями, каждый из нас троих поселился в отдельной семье. Разобрав вещи, мы заняли свои места на лежанках. Затем на большие жировые лампы поставили вариться оленину, после дошла очередь до чая и муки, приобретенных у белого человека, который, по их рассказам, жил неподалеку от нашего лагеря в Репалс-Бей.

Эта новость была для нас очень важна: нам открывалась возможность весной отправить домой почту.

Моим хозяином был дружелюбный и участливый человек по имени Пилакавсак; его жена Хауна заботливо старалась сделать для меня все, что было в ее силах. И вот уже сварилась оленина и закипел чай. Во время трапезы я получил немало ценных сведений об окрестных поселениях. Оказалось, что вокруг нашей базы находилось множество стойбищ, и, хотя населения там было немного, состав его представлял немалый интерес. Поскольку нам посчастливилось говорить на языке хозяина, это вызвало доверие. Теперь мы общались настолько свободно на тему религии, что довольно скоро стало понятно, что, несмотря на чай, муку и зарождающуюся культуру эмалированных мисок, эти люди все еще сохраняют первобытное мышление и мировоззрение.

Перед нами открылась новая, обширная страна, предлагавшая новую работу и новые задачи, а значит, нужно было идти дальше. На следующее утро мы расстались и 5 декабря еще засветло добрались до места проживания белого человека, указанного нам эскимосами. В глубине небольшой бухты, за высокими торосами, мы заметили темный, невзрачный домик, окруженный целой колонией снежных хижин. Он оказался самой отдаленной факторией прославленной Торговой компании Гудзонова залива, одной из старейших и крупнейших торговых фирм в мире. В том месте, где в крутом ледяном подъеме на берег была прорублена дорога, мы свернули и подъехали к дому, и едва остановились, как дверь распахнулась. Перед нами стоял начальник станции капитан Кливленд, будто давно нас дожидался. Нам устроили теплый прием. Старый капитан оказался скорым на руку отличным поваром, и не успели мы привести в порядок сани и накормить собак, как он привел нас в гостиную, сообщив, что все уже готово. Длинный широкий стол ломился от свежих, сочных ростбифов из оленины с гарниром из самых разнообразных калифорнийских плодов.

Джордж Вашингтон Кливленд был старым китобоем, потерпевшим крушение у этих берегов несколько десятков лет назад. Со временем он настолько хорошо обосновался среди эскимосов, что вернуться на родину так и не решился. Он оказался в гораздо большей степени американцем, чем можно было ожидать от человека, ведущего столь изолированную жизнь. Он не преминул похвастаться, что родом с того самого побережья, где когда-то причалил «Мэйфлауэр», доставивший в Америку первых английских поселенцев. Его жизнь была полна приключений, и рассказывал он о них с большим воодушевлением. Ему пришлось пережить все мыслимые тяготы, которые только могли обрушиться на жизнь старого пионера, но ни потери, ни голод, ни неудачи, ни лишения так и не сломили его дух.

Ранее мы мало что знали об этой отдаленной арктической части Канады, а полученная от Кливленда информация позже нам очень пригодилась. Выяснили, что одна из шхун Гудзоновской компании, под командованием француза канадского происхождения, капитана Жана Бертье, обосновалась на зимовку в пяти днях езды к югу, в бухте Уэйджер. Теперь у нас появилась возможность в течение зимы передать домой почту, поэтому немедленно было решено отправить Петера Фрейхена дальше на разведку.

Гости в этих краях были в диковинку, поэтому капитан Кливленд в честь нашего появления решил устроить танцы. По этому случаю всем женщинам раздали разноцветные ткани, из которых те быстро соорудили себе бальные платья. Посреди гостиной капитан Кливленд затопил большую печь необычной формы, в виде красной маковой головки. От нее исходил такой жар, что плясать в теплых мехах было бы невозможно. Вечер превратился в настоящее торжество после того, как завели граммофон, повсюду сопровождающий белых людей, а Кливленд, невзирая на свои 60 лет, ринулся в круговорот старинных танцев китобоев, которым он в совершенстве обучил эскимосов.

Ночью, когда танцы и печной жар нас окончательно разморили, мы отправились с визитом в одну из снежных хижин и, оказавшись на холоде, вернули свой прежний облик. Нам все было любопытно, хотелось больше узнать об этих краях и людях. Но так как мы еще не знали эскимосских названий местности и вынуждены были придерживаться обозначений на старых английских картах, то дело шло довольно медленно, пока вдруг не явилась неожиданная помощь: старик с длинной седой бородой и красными от ветра глазами оказался географом племени. Мы достали бумагу и карандаш, и этот «дикарь» без малейших колебаний прочертил береговую линию в несколько сотен миль, ведущую от Репалс-Бей до самой Баффиновой Земли. В этот момент я испытал удивительное чувство. Большинство записанных мной названий – Науярмиут, Питоркермиут, Ивиангернат и многие другие звучат точь-в-точь так же, как в моих родных местах в Гренландии. И вот, находясь на чужбине, я начинаю вдруг чувствовать себя здесь как дома, словно житель Копенгагена, услыхавший о Шарлоттенлунде, Клампенборге или Скодсборге⁵.

Ощущая вокруг себя дух былых времен, да и чтобы как-то затронуть эту тему, я решил сам рассказать несколько преданий старой Гренландии. Оказалось, что они всем здесь знакомы, но то, что чужак, только что прибывший в их стойбище, вдруг пересказывает их собственные истории, которые, как они считали, известны только им, привело их в такое изумление, что вскоре в хижине собралось много народу. Старый картограф по имени Ивалуардьюк присел рядом со мной – он явно увлечен древними сказаниями и песнями. Этот бородач и сам по себе подобен сказочному герою, а его мягкий, спокойный голос вторит духу этих преданий. Он – старейший человек в доме и один из старейших людей племени. Когда он берет слово, все остальные сразу замолкают. Он повел рассказ о своей жизни и старости. После смерти первой жены, случившейся много лет назад, он долгое время жил один, вдовец, лишенный уважения людей. Но затем он женился на своей приемной дочери и купил себе ребенка, выменяв его на одну из своих собак. Вот как местные жители умеют сами помочь себе и облегчить свою долю.

Все просят его спеть, и он незамедлительно откликается на просьбу. Он усаживается поглубже на лежанке, пока его молодая жена затягивает песню своим чистым голосом. Все женщины тут же подхватывают; под монотонные звуки, то возвышающиеся до крика, то падающие до тихого шепота, Ивалуардьюк исполняет песню, сложенную им в память о своей юности:

 
Мошки да стужа – эти беды всегда ходят врозь.
Вот я лег на лед, на снег и лед, стучу зубами.
Это я, ая-ая-я.
Вспоминаю ли о временах,
Временах, когда мошка жужжала,
Временах, когда от стужи замираешь, – холод закружил,
Я лежу, раскинувшись на льду –
Это я, ая-ая-я.
Ай! Для песни нужна сила, я ищу слова.
Ай! Смотрю и вижу, о чем мне петь. Вот олень широкорогий!
Замахнулся я древком со всею силой и метнул копье,
И мое оружие пробило кость в паху быка,
Тот затрясся от боли, потом повалился и затих.
Ай! Но для песни нужна сила, а я ищу слова.
Это песня, это память.
Я единственный ее певец.
 

Вот так и прошла наша первая встреча с людьми. Спустя всего лишь день, 7 декабря, мы с Лодочником и нашими новыми друзьями отправились в путь, а Фрейхена решили направить в бухту Уэйджер. По дороге домой в бухте Хэвилэнд мы обнаружили старую санную колею и последовали по ней, чтобы разыскать новых людей.

Такорнаок

В центре большого озера стояла старая эскимоска и ловила форель. Хотя было еще только начало зимы, лед достиг уже такой толщины, что ей лишь с большим трудом удалось проделать в нем лунку, чтобы забросить удочку. Время от времени она бралась за большую лопату и выбрасывала осколки льда из проруби. Затем она поудобнее ложилась на живот и склонялась к проруби верхней частью корпуса так низко, что нам была видна только пара одетых в меха согнутых ног, болтавшихся в воздухе среди снежных сугробов.

Неожиданно из снежного тумана выскочил щенок и дико залаял. Сбитая с толку старуха испуганно выбралась из проруби и увидела нас с Лодочником совсем рядом. Наши собаки, давно заметившие и ее, и щенка, бросились их окружать. Издав пронзительный вопль, старуха закинула перепуганного щенка себе за плечи и со всей мочи бросилась домой. Однако это паническое бегство только раззадорило собак, и, успев вдобавок почуять запах жилья, они понесли нас так, что я еле успел вовремя схватить беглянку за шиворот и не совсем деликатно швырнуть на свою поклажу. Старуха смотрела на меня с таким ужасом, что я не мог удержаться от смеха. Но едва я засмеялся, как ее глаза наполнились слезами; она была так удивлена, так счастлива, что вдруг оказалась в окружении друзей.

Это была старуха Такорнаок («Дикарка»); как же часто мы потом хохотали, вспоминая наше знакомство! Она сидела, обхватив руками крошечного щенка, продолжавшего лаять без передышки, пока мы мчались вперед. И вдруг, посреди этого тявканья, я неожиданно расслышал новый, обескураживший меня звук. Наклонившись, я осторожно приподнял капюшон ее шубы и увидел, как под мехом, крепко цепляясь за ее шею и явно не желая отставать от приемной матери и сводного брата, рыдает младенец.

Вскоре в поле зрения появился поселок из трех снежных хижин. Жители выскочили наружу, не зная толком, стоит ли нас привечать или лучше убежать. Однако заметив радостную, улыбающуюся Такорнаок, они побежали нам навстречу и окружили нас с радостным недоумением. Как оказалось, имя Дикарка ей не слишком-то соответствовало. Очевидно, болтовня действовала на нее успокоительно, потому что она тут же выпалила все новости, какие успела узнать от нас по дороге, чем вызвала немалое любопытство жителей стойбища. Она поведала, что мы и в самом деле живые люди, но явились сюда из далекой-далекой земли, что по ту сторону великого моря.

Чувствуя себя уверенно среди соплеменников, Такорнаок по-матерински представила меня всем своим. Здесь был Инернерунассуак («Слишком проворный») – старый шаман, пришедший сюда из края неподалеку от Северного магнитного полюса. Когда нас знакомили, его глаза сузились в тонкие полоски, и он не преминул привлечь мое внимание к своему шаманскому поясу, гремевшему поверх мехов всевозможными талисманами, сделанными из костей животных. Его жена, Жалобщица, была доверчивой толстушкой, как и полагается женщине, связавшей свою судьбу со специалистом по тайным знаниям. У них была куча ребятишек, теперь крутившихся вокруг нас; ни один из них пока не достиг возраста, когда называют по имени, и родители, чтобы им пригрозить, просто указывали на них пальцами.

А еще был Талерорталик («Человек в варежках»), женатый на дочери шамана Увтукитсок («Тесное лоно»). Вид у них был ничем не примечательный, но позже выяснилось, что именно они поддерживали жизнь шамана и его семьи. Наконец, там был еще Пекингассок («Крошка»), калека. Такорнаок поведала, что он был таким заправским ловцом форели, что мех на передней части его шубы всегда был покрыт льдом от постоянного лежания на животе перед лункой. Когда она произносила эти слова, тот посмотрел на меня умным, проницательным взглядом, свойственным всем калекам. Здесь были и другие, но они были упомянуты вскользь, ибо теперь Дикарка хотела повести меня к себе домой. Ее хижина было довольно ухоженной, но внутри было все же прохладно, пока мы не зажгли плошку-жирник.

Как только мы с Лодочником взобрались на лежанку, на теплые оленьи шкуры и мясо было положено в котел, хозяйка, усевшись между нами, поразила нас новостью, что теперь она жена нам обоим, поскольку ее любимый супруг в данный момент находится в отъезде. Затем, вытащив младенца из спинного мешка, она, исполненная материнской гордости, переложила его в мешок из заячьего меха и сообщила, что его зовут Каситсок («Пискун»), в честь горного духа. Он был одним из сыновей-близнецов какого-то Нагсука («Рога») и обошелся ей в цену собаки и сковородки. Это была слишком большая плата за такое крошечное существо, и она то и дело жаловалась, что Рог ее обманул, оставив себе самого пухленького из близнецов.

Дикарка болтала без умолку, и довольно скоро нам удалось узнать о ней все. Она гордилась своим происхождением, потому что принадлежала к знаменитому племени Иглулик, живущему у берегов пролива Фьюри-энд-Хекла.

– У моих отца и матери часто рождались дети и умирали, – рассказывала она. – Мой отец был великим шаманом и очень хотел иметь детей. Поэтому он отправился далеко в глубь страны к одиноко живущей шаманке по имени Полярная Гагара и попросил у нее помощи. Вот так, с помощью Полярной Гагары я и появилась на свет. Это была очень странная гагара, умевшая оборачиваться то птицей, то человеком. Вот я и выжила.

Когда мясо вынули и в котле закипела вода для чая, радость Дикарки по поводу нашего неожиданного приезда достигла таких пределов, что помимо рассказов она решила спеть небольшую песню, тут же сложив ее устроившись на лежанке между мной и Лодочником. Ее голос покрывала патина по меньшей мере шестидесяти зим, но трогательная в своей наивности песня от этого звучала только лучше:

 
Айяйя-ая-яйя.
Просторы вокруг моего жилища стали прекрасней
В тот день, когда я увидела лица прежде незнакомые.
Все хорошеет, жизнь сияет благодатно.
И гости возвысили дом мой.
Айяйя-ая-яйя.
 

После песни принялись за еду, но Дикарка не ест. Она приносит эту жертву ради Пискуна, потому что любая женщина из ее племени с грудным младенцем должна иметь собственную посуду, из которой никто другой есть не должен. Как только мы перекусили, она, приоткрыв лаз в боковую пристройку, вытащила оттуда целую тушу северного оленя. Глядя на нас с доброй улыбкой, она указала на тушу со словами:

– Я делаю только то, что сделал бы мой муж, будь он сейчас дома. Выходите и отдайте это своим собакам.

Впервые в жизни мы с Лодочником получили еду для наших собак из рук женщины. Вечер выдался длинным и содержательным. Время от времени на пороге появлялись местные жители, чтобы поучаствовать в разговорах, первенство в которых всегда принадлежало Такорнаок. К полуночи Лодочник заснул, и, когда все посетители разбрелись, старуха завела рассказ о пережитом:

– С самого детства до старости я много путешествовала и повидала много краев, и за эти годы жизнь моя не была одинаковой. Знавала я и времена достатка, знавала и времена нужды. Как-то раз я даже повстречала женщину, которая спасла свою жизнь, питаясь трупами собственных мужа и детей.

Мы с мужем путешествовали из Иглулика в Понд-Инлет, и ночью ему вдруг приснилось, будто его товарищ съеден своими близкими. На следующий день, когда мы отправились в путь, наши сани то и дело стали застревать в снегу, однако, как мы ни старались, никаких помех мы не видели. Так мы и ехали весь день, а вечером разбили палатку. Утром смотрим – возле палатки куропатка. Я швырнула в нее клыком моржа, но не попала. Бросила топором, но тоже мимо. А потом мы двинулись в путь. Снег был настолько глубоким, что нам самим приходилось иногда тащить сани.

Вдруг мы услышали звук, похожий не то на рев смертельно раненого зверя, не то на далекий человеческий вопль. Когда мы подъехали ближе, стали различать слова. Сначала мы ничего не понимали, эти звуки доносились как будто откуда-то издалека. Вроде бы слова, а вроде бы и нет, голос был надломленный. Мы продолжали вслушиваться, пытаясь разобрать отдельные слова, пока, наконец, не поняли их смысл. Голос обрывался на каждом слове, но вот что он пытался выговорить: «Я не достойна теперь жить среди людей; я съела свою семью». Мы с мужем расслышали, что это была женщина, и, взглянув друг на друга, произнесли: «Людоедка! Что теперь с нами будет?»

Сначала мы заметили небольшое укрытие, построенное из снега и лоскута оленьей шкуры, из-под которого доносилось невнятное бормотание. Подойдя ближе, мы увидели обглоданную человеческую голову. А рядом, под этим жалким навесом из шкуры, на корточках лицом к нам сидела женщина. Она так долго плакала, что из глаз ее сочилась кровь.

– Кикак («Ты, моя обглоданная кость»), – произнесла она, – я съела своего мужа и детей.

Кикак – такое имя она дала моему мужу. Она казалась совсем обескровленной, кожа да кости, почти без одежды, потому что большую ее часть, рукава и подол, она съела. Когда муж над ней наклонился, она прошептала: «Я съела твоего товарища по песням». Муж ответил: «Тебе хотелось жить, поэтому ты выжила».

Мы тотчас разбили палатку рядом с ее укрытием и, отрезав кусок покрывала, соорудили из него маленькую палатку и для нее. Поскольку она была нечиста, жить в палатке вместе с нами она не могла. Она попыталась подняться, но упала в снег. Мы хотели дать ей замороженное оленье мясо, но, проглотив лишь несколько кусочков, она затрепетала всем телом и больше не могла есть. Мы отказались от нашей поездки и отвезли ее обратно в Иглулик, где жил ее брат. Потом она поправилась, вышла замуж за великого охотника Игтуссарсуа и стала его любимой женой, хотя он уже был женат. Вот так, но больше мне нечего сказать об этом самом страшном случае в моей жизни…

На следующее утро мы с Лодочником простились с хозяйкой и отправились домой в «Кузнечные мехи».

Сведения, полученные нами в этой рекогносцировке, давали надежду, что мы сможем выполнить многие из стоявших перед нами задач, если начнем объезжать окрестности вокруг базы на Датском острове. По всей округе было разбросано множество древних руин, изучение которых могло дать ценную информацию о развитии эскимосской культуры этих краев. И, наконец, люди племени айвилик из Репалс-Бей, помимо увлекательных историй о племенах, живущих к северу отсюда, около Иглулика и Баффиновой Земли, рассказали об удивительном народе из самой глубины так называемого Баррен-Граундса: об эскимосах, хоть и владевших тем же языком, что и они, однако живших удаленно от моря, и потому не занимавшихся промыслом морского зверя, основным занятием всех эскимосских племен. Место их проживания можно было отыскать в другой части тундры, между Гудзоновым заливом и арктическим побережьем Северо-Западного прохода.

Кнуд Расмуссен в «Кузнечных мехах», 1921. На стене висит большой портрет его жены Дагмар. Фото: Общество Кнуда Расмуссена

Наступило время составления планов на первый год. Тёркелю Матиассену и Биркет-Смиту предстояло сначала нанести визит капитану Кливленду, чтобы получить дополнительную информацию об этом крае, после чего Биркет-Смит вместе с Якобом Ольсеном должны были отправиться к материковым эскимосам. В свою очередь, Тёркель Матиассен и Петер Фрейхен получили задание выйти на север для картографирования Баффиновой Земли и изучения эскимосов Иглулика. После возвращения экспедиции весной решили заняться раскопками и исследованием руин древних стойбищ в Репалс-Бей. Мы были уверены, что эта работа даст ценные результаты. Туземцы нас заверили, что руины принадлежат таинственному племени воинов, которых они именовали «тунитами».

Эскимосов, участвовавших в нашей полярной экспедиции, распределили между разными партиями. Когда все партии получат необходимое снаряжение и отправятся в путь, я в конце марта должен был присоединиться к Биркет-Смиту, чтобы продолжить нашу совместную работу. Однако до того мне предстояло провести несколько охотничьих экспедиций, чтобы перед отправкой в длинные поездки на санях обеспечить людей и собак свежим мясом.

Шаман Ауа

Нам сообщили, что расположенный в двух днях пути к северу от залива Лайон мыс Элизабет служит славным местом для лова моржа, и в новом году я направился туда вместе с гренландцем Кавигарссуаком и двумя эскимосами местного племени – Усугтаоком и Тапарте. 27 января 1922 года, ясным звездным вечером, в тихую погоду мы приблизились к стойбищу. Дневной путь был тяжелым и долгим, нам хотелось поскорее оказаться в укрытии, и мы с нетерпением высматривали людей.

Внезапно прямо перед нами из темноты выскочили длинные сани с невиданной ранее дикой упряжкой: пятнадцать белых собак с бешеной скоростью несли шестерых людей на одних санях! Они на всех парах летели навстречу с такой мощью, что мы слышали свист рассекаемого воздуха. Вдруг возница спрыгнул с саней. Невысокий человек с густой, примерзшей к лицу бородой, подойдя ко мне, остановился и, как это принято среди белых людей, протянул руку, а затем указал в сторону, где находились снежные хижины. Остановив на мне умные, живые глаза, он громогласно произнес приветствие: «Кьянгнамик» – «благодарность гостям за появление». Это был шаман Ауа.

Заметив, что мои собаки устали после долгой дороги, он подвел меня к своим саням и тихим, но повелительным голосом дал команду одному из юношей отвести моих собак в поселок. Собаки Ауа, завывая от голода и тоски, опять понеслись к снежным хижинам. Полозья его семиметровых саней были сделаны из замерзшего торфа, покрытого тонкой ледяной корочкой. В то время как стальные полозья наших саней, скрежеща, с трудом продвигались по снегу, огромные тяжелые сани Ауа скользили почти беспрепятственно. Миновав русло небольшой реки, после краткой, но захватывающей дух поездки мы оказались у большого озера, где снежные хижины встретили нас теплым красновато-желтым светом, струящимся сквозь затянутые пузырями оконца.

Женщины поселка приняли нас с дружелюбным любопытством, а жена Ауа по имени Оруло провела меня прямиком в дом. Так впервые я очутился в крупном стойбище, состоящем из искусно построенных снежных хижин. Вокруг нас возвышались пять высоких куполообразных хижин, объединенных в длинное здание с многочисленными пристройками, каждая из которых была как бы отдельным помещением. Система извилистых ходов вела из одного жилья в другое, что позволяло ходить в гости к соседям, не выходя на улицу. Жило здесь шестнадцать человек, размещенных по разным хижинам. Проводя меня от одной лежанки к другой, Оруло рассказывала об обитателях хижин. Они находились здесь довольно давно, и жара уже успела оплавить внутренние поверхности стен. Свисающие перед входом длинные блестящие сосульки посверкивали в тусклом свете жировой лампы. Все это больше напоминало сталактитовую пещеру, чем снежную хижину – так бы оно и было, если бы не лежанки, застеленные мягкими оленьими шкурами, дарившими тепло и уют.

Проходя сквозь заснеженные лабиринты, освещенные небольшими, тускло горящими плошками, мы переходили из жилья в жилье, пожимая руки обитателям. Это была большая, дружелюбная семья: старший сын Ауа по имени Натак («Дно»), его молодая жена Кингутивкарсук («Мелкозубая»), младший сын Уярак («Камень») и его 15-летняя подруга Экатдлийок («Лосось»). Дальше жила старая сестра Ауа по имени Натсек («Тюлень») вместе со своим сыном, невесткой и внуками; и, наконец, в самом дальнем конце жил веселый Кувдло («Большой палец») вместе с женой и новорожденным ребенком.

Гренландская марка, выпущенная к 100-летию Кнуда Расмуссена (художник Йенс Розинг). Слева направо изображены Кнуд Расмуссен, Оруло и шаман Ауа на стойбище неподалеку от мыса Элизабет в Гудзоновом заливе. Фото: Общество Кнуда Расмуссена

Мне впервые довелось оказаться в такой многочисленной эскимосской семье, и ее патриархальные устои меня поразили. Ауа был здесь абсолютным владыкой, повелевавшим всем и всеми, но в манере его общения с женой и в том, как они давали распоряжения другим членам семьи, видны были сердечность и доброта.

После холодного дня было совсем неплохо побаловать себя горячим чаем, а когда сразу после него нас угостили кусками крупного только что сваренного зайца, мы почувствовали благодатную сонливость, и, не раздумывая, тут же забрались на мягкие оленьи шкуры.

Мы рассказали, что собираемся охотиться на моржа, и это сообщение семейство Ауа приняло с радостью. Они об этом и сами недавно думали, и теперь готовы были переместить свое жилище поближе к большим сугробам в нижней точке мыса Элизабет. Все лето было потрачено на охоту на суше, в округе теперь имелось немало прекрасных мясных хранилищ, но последний мешок с моржовым салом был уже початым.

Так мы и решили вместе отправиться на ледовую охоту. Однако сначала пришлось потратить целый день на перевоз оленины из ближайших хранилищ, ведь никогда не знаешь, сколько дней пройдет, прежде чем поймаешь зверя. В день переезда все поднялись рано. По снежным ходам тащили горы котлов и блюд, кипы оленьих шкур, готовых и невыделанных, кипы мужской и женской одежды, детские игрушки. Внутри полутемных снежных хижин весь этот скарб оставался незаметным, ведь каждый предмет находил свое применение и отведенное ему место. Но здесь, на открытом пространстве царила такая же суета, какая всегда сопровождает переезд в новый дом.

Когда сани с поклажей в человеческий рост наконец были заложены, мне довелось наблюдать, как в этих краях новорожденных отправляют в первую санную поездку. С задней стены дома Большого Пальца открылся лаз, из которого выползла его жена с крошечной дочкой на руках. Остановившись перед хижиной, она ждала пока Ауа, своего рода духовный наставник, тихонько приблизившись к младенцу, обнажит его головку и, низко склонившись над его личиком, произнесет языческую утреннюю молитву, звучавшую так:

 
Я встаю, чтобы встретить день,
уа-уа.
Я встаю, покидая покой, и двигаюсь быстро, словно ворон крылами взмахивает.
Лицо отвратив от мглы ночной, смотрю, где белеет утра заря.
 

Это было первое путешествие младенца, а гимн дню – нечто вроде заклинания, которое должно было принести ему удачу в жизни.

До нового стойбища было не более часа езды, однако весь день ушел на строительство дома и переезд. Нет большей радости, чем строительство снежных хижин; разве только обустройство в них, когда свет от зажженных жирников бросает блики на потолок внутри белого купола. Не думаю, что когда-либо мне надоест уют этих примитивных жилищ, их тепло и праздничный дух!

Еще один день ушел на осмотр снастей для лова, и после этого мы уже могли выйти в море.

В доброй миле от материка пролегает граница зимнего ледового припая, перед которой, гонимые ветром и течением, проносятся глыбы льда. Легкий, стремительный прибрежный ветерок обнажает вдоль ледяной кромки промоины, где можно наблюдать моржей, ныряющих на самое дно в поисках пропитания.

Вместе с остальными охотниками мы с Ауа укрылись за большим торосом, откуда открывался прекрасный обзор местности. Там происходило нечто такое, что заставило нас предаться охотничьим воспоминаниям. Перед кромкой припая проплывают тяжелые ледяные глыбы, готовые врезаться в любое стоящее на их пути препятствие, наполняя море вздохами и стенаньями. Над каждой вскрывшейся полыньей голубым туманом поднимается вверх морозная дымка, позволяя мельком увидеть черную спину моржа, вынырнувшего из глубины. Медленно и глубоко вдыхают моржи воздух – до нас доносятся звуки их дыхания, – а затем снова погружаются в свои подводные кормушки. Оба мы видели подобное не раз, и это напомнило прежние охотничьи приключения.

– Животные и люди так близки друг к другу, – говорит Ауа. – Вот почему наши предки думали, что можно по очереди быть то животным, то человеком. Но ближе всего к нам медведи. Похоже, что у них человеческий ум: они подкрадываются к спящим тюленям совсем как охотники. Они выжидают, сидя у ледяной кромки точно так же, как и мы. Внезапно бросаются в воду, а затем выныривают на поверхность, держа в пасти тюленя. Охотясь у полыньи, могут ждать часами, но как только появляется тюлень, на его череп обрушивается тяжелая лапа, после чего медведь впивается в зверя и вытаскивает его из узкого отверстия полыньи целиком, причем с такой силой, что тюленьи кости крошатся, протыкая сало и кожу.

Да, Ауа когда-то своими глазами видел, как медведь подкрадывался к стае дремлющих моржей. В передних лапах у него был зажата массивная ледяная глыба, он то и дело прятался за торосами, оставаясь для моржей невидимым. Стоило им пошевелиться, как он тут же застывал, прячась за льдину, но как только они теряли бдительность, он принимался подбираться к ним на задних лапах. Наконец, остановив свой выбор на одном из молодых моржей, он швырнул в него куском льда с такой силой, что тотчас его оглушил, а остальные моржи бросились в воду. У медведей есть и свои особые пристрастия в еде. Они не любят слишком теплого тюленьего мяса, поэтому тщательно присыпают его рыхлым снегом. И только после того, как оно остывает, пробуют на вкус.

Ауа, бывший, несмотря на свои рассказы, все время настороже, внезапно сосредоточившись, указывает на место, где стоял Гага со своим гарпуном. Прямо перед ним во льду зияло крошечное отверстие, водяная яма, оттуда выглядывала широкая спина моржа. В самом конце появилась голова. Не давая возможность моржу набрать воздух, Гага метнул гарпун, глубоко застрявший в жирном боку. До нас донесся всплеск – вода перелилась через край полыньи, – но вот уже Гага, проткнув лед своим багром, с помощью петли линя держит моржа. Мы поспешили на помощь, и до наступления темноты животное вытащили на лед, убили и разделали. Когда в тот вечер мы подъезжали к просторной, новой снежной хижине, я почувствовал определенный прилив гордости, что первого моржа убили не чужие охотники, а один из моих помощников.

В стойбище царило ликование. Взрослый морж означает запас жира и мяса на долгое время, а ведь на охоте мы провели всего день! В хижины пришло изобилие: не нужно было больше экономить жир для ламп, еды было достаточно и для нас, и для собак.

Вновь построенная снежная хижина была не такой большой, как прежняя, однако в ней легче сохранялись тепло и уют. Внутри главной хижины, где проживали Ауа с женой, спокойно могли бы разместиться человек двадцать. Отсюда можно было попасть к высокому порталу, служившему своего рода прихожей, где каждый входящий, перед тем, как попасть в отапливаемое помещение, стряхивал с себя снег. С противоположной стороны от главного жилья располагалась просторная, светлая пристройка, где поселились еще две семьи. Жира у нас было предостаточно, поэтому одновременно горело 7-8 ламп, и между белыми снежными блоками разливалось такое тепло, что даже полуголым можно было чувствовать себя комфортно. Эти люди прекрасно понимали, как обустроить жизнь среди сугробов.

Мы отпраздновали поимку моржа, устроив пиршество: лакомились сердцем, языком, плавающей в жиру грудинкой, после чего выпили по миске бульона, теплом разлившегося по телу. Потом вместе с Ауа, полураздетые, но закутанные в мягкие оленьи шкуры, взобрались на лежанку и выкурили по трубке. Когда остальные члены семейства расположились вокруг нас, Ауа позволил спрашивать его обо всем, о чем мне хотелось узнать, и обещал все рассказать. Он был само гостеприимство. Я засыпал его вопросами, хотя мне было известно, что в основе их религии лежат представления, уже знакомые нам по Гренландии. Известно о существовании проживающего в самой пучине моря великого духа, матери всех морских тварей; ее они больше всего боятся потому, что этот дух создает большинство житейских конфликтов. Я поинтересовался, что же Ауа известно об этом духе, и он тут же, активно жестикулируя, голосом, заставившим всех замереть, завел свой сказ:

– Жила-была девушка, которая никак не хотела выходить замуж. Живя в доме своего отца, она давала от ворот поворот всем молодым людям, приходившим к ней свататься. Но вот как-то раз, когда отец был на охоте, к ней явилась птица буревестник в человеческом обличье и похитила ее. Отец девушки пребывал в глубокой печали из-за потери дочери и решил отправиться на ее поиски. Пока буревестник был на охоте, отец нашел дочь и повез ее на каяке обратно. Однако буревестник догнал беглецов, а после того, как отец отказался возвращать дочь, поднял на море шторм, который начал раскачивать каяк. Тогда отец испугался и бросил дочь за борт буревестнику. Та ухватилась за корму, отчего каяк стал тонуть, и отец отрубил ей верхние суставы пальцев. Когда те упали в море, каяк окружили тюлени, и, так как она еще продолжала цепляться обрубками пальцев, отец отсек ей пальцы по самую ладонь, после чего из воды появились нерпы и моржи. Она больше не могла держаться и опустилась на самое дно моря, где превратилась в великого духа, владычицу всех морских зверей. Преисполненный сожалениями о принесенной в жертву дочери, отец вернулся домой, лег на берег моря и позволил приливу себя унести. Так он с ней и соединился.

– Куда уходят люди после смерти? – спросил я.

– Некоторые поднимаются в небо и превращаются в увлормиут, «людей дня». Их страна находится в тех краях, где зарождается день. Другие опускаются на морское дно, где находится узкая полоска земли, окруженная морем с обеих сторон. Их называют кимиуярмиут, «людьми перешейка».

В стране дня возрождаются только те люди, которые погибли от несчастного случая в море или были убиты. Это большая страна, где множество оленей. Жизнь здесь приятна, много радости; почти все время играют в мяч и в ножной мяч, раздается смех и пение. Для игры в мяч используют череп моржа. Когда мертвые играют на небе в мяч, на земле видно северное сияние.

Великие шаманы часто посещают людей дня. Собираясь в такую поездку, они забираются на дальнюю часть лежанки, и занавес из оленьих шкур прячет их от собравшихся в доме людей. При этом их руки должны быть скручены за спиной, а голова привязана к коленям. Закончив все приготовления, нужно взять уголек от лампы на кончике ножа, очерчивая в воздухе круги над головой шамана; при этом все присутствующие должны повторять хором: «Пусть тот, кто собирается в гости, будет вознесен!» Затем гасят лампы, и все находящиеся в доме закрывают глаза. Долгое время нужно сидеть в полной тишине, но вскоре начинают доноситься посторонние звуки, откуда-то свысока слышится шорох, хрипящие звуки, свист, прерываемый мощным криком шамана:

 
«Халала-халалале-халала-халалале!»
 

И все находящиеся в доме его подхватывают:

 
«Але-але-але!»
 

Затем в хижине раздается свист, и все понимают, что в пространстве появилось отверстие для души шамана, через которое она вылетает к небесам. Отверстие это такое же круглое и узкое, как тюленья отдушина во льду. В пути душе помогают звезды, когда-то бывшие людьми. Они движутся вверх-вниз по небесному пути, чтобы держать его открытым для шамана; одни падают, другие взлетают, и весь воздух наполняется свистом: пффт-пффт-пффт!

Своим свистом звезды зовут душу шамана, и теперь люди в доме должны попытаться угадать их человеческие имена, бывшие у них во время жизни на земле. Если догадка верна, в ответ раздается два коротких свиста: пффт-пффт! – и затем тонкий пронзительный звук, растворяющийся в небесах. Это ответ звезд и их благодарность за то, что о них еще помнят на земле.

Когда шаман посещает страну дня, там воцаряется веселье. Души мертвых тотчас выходят из своих домов, но в них нет ни входа, ни выхода, и поэтому души появляются отовсюду, через стены и через крышу. Они проходят прямиком через весь дом, и, хотя их можно видеть, в них нет плотности, поэтому они не образуют дыр в тех местах дома, где пролетают. Сочтя шамана за душу умершего, как и они сами, души торопятся навстречу входящему с приветствиями, стараясь воздать ему дань уважения. Только когда он произнесет: «Я все еще из плоти и крови», они разочарованно разбредаются. Весело проведя время среди счастливых душ покойников, усталый и запыхавшийся, шаман возвращается к соплеменникам, чтобы рассказать им о пережитом.

В страну перешейка попадают люди, умершие своей смертью либо от болезни – в своем жилище или в палатке. Это обширная страна с выходом в открытое море, где можно охотиться на разнообразных морских животных. Сюда шаман может прийти в гости как на прогулку. По более серьезным делам идут к великой морской владычице в те времена, когда она слишком строго охраняет своих тюленей, заставляя людей терпеть лишения. Готовиться к спуску сюда нужно так же тщательно, как и к путешествию в страну дня. Гасятся все лампы в хижине, повсюду слышатся вздохи и стоны давно умерших людей. Эти стенания доносятся словно бы из-под воды, из морских пучин, они подобны дыханию морских зверей. Все сидящие в доме нараспев произносят заклинания, повторяя слова:

 
Мы протягиваем руки, чтобы помочь тебе подняться,
У нас нет пищи, нет добычи!
Мы протягиваем руки…
 

Для великих шаманов открывается подземный путь, словно труба, простирающаяся к самому дну моря. Вот так они спускаются в обитель владычицы моря, похожую на обычное человеческое жилище, но без крыши и с открытым входом, чтобы, сидя у своей лампы, владычица могла следить за людскими жилищами. Повсюду здесь собраны морские звери: тюлени, нерпы, моржи и киты. Они покоятся, вдыхая воздух, справа от ее лампы в полынье. Поперек узкого входа в жилье лежит огромная злая собака, которую нужно отогнать, чтобы шаман смог войти. Когда он входит, великая владычица моря сидит там, в гневе повернувшись спиной к лампе и к животным, которых обычно посылает людям. Волосы ее неприбраны, взлохмачены; вид ее вызывает ужас. Шаман должен немедленно схватить ее за плечо и повернуть лицом к лампе и добыче; затем должен с любовью погладить ее по волосам и сказать: «Там, наверху, не ловятся тюлени». На что дух моря отвечает: «Собственные проступки преградили вам путь».

И тогда шаман, чтобы утихомирить ее гнев, должен применить все свое искусство. Успокоившись, она достает морских зверей из полыньи и одного за другим кладет на пол. И тогда перед входом в жилье вдруг начинает бурлить водоворот, и все звери исчезают в море – это означает, что у людей будет большой улов и наступит изобилие.

Но вот приходит время вернуться шаману к ожидающим его соплеменникам. Они слышат его приход издалека; свист раздается при его движении по дороге, открытой духами. С громким «Плю-а-хе-хе!» он выскакивает из-за занавески, словно морской зверь, выбрасывающий себя из глубины мощным сжатием легких. Затем на мгновение все затихает. Никто не должен нарушать молчание, прежде чем шаман не скажет: «Мне есть что сказать!» Тогда все в доме отвечают: «Давайте послушаем, давайте послушаем!» И шаман продолжает на торжественном языке духов: «Пусть придут слова».

Это знак всем в доме, чтобы они сознались в нарушениях табу, вызвавших гнев морского духа. «Наверное, это моя вина! Это моя вина!» – выкрикивают друг за другом мужчины и женщины, объятые тревогой перед голодом и плохим уловом. По очереди называются имена всех присутствующих в доме, каждый должен признать при всех свои проступки, о которых другие даже понятия не имели; здесь все узнают друг о друге самое сокровенное. Но даже такое может оставить духа неудовлетворенным. Он жалуется, что незнание полной правды делает его несчастным, и снова и снова доносятся его сокрушенные возгласы.

Может случиться и такое: кто-то из людей вдруг раскается в одном из своих тайных, укрытых ранее грехов, после чего из шамана вырывается великое облегчение: «Это – то самое, то самое!» Часто виновницами несчастья в стойбище оказываются молодые девушки. Но коль скоро женщины так молоды и готовы искупить свою вину, это значит, что они хорошие; и как только они признаются, тотчас получают от духа прощение. Огромная радость от того, что им удалось отвратить беду, наполняет всех присутствующих, после чего они обретают уверенность, что на следующий день у них будет обильный улов.

– Все ли шаманы могут спускаться к духу моря, чтобы выпросить для людей изобилие?

– Нет, лишь немногие, самые великие. Самой знаменитой из тех, кого я знал, была Увавнук, женщина. Как-то раз темным зимним вечером она вышла на двор, когда на небе внезапно появился сияющий шар из пламени, упавший прямо на то место, где она присела. Она хотела убежать, но прежде чем снова обрела способность двигаться, огненный шар ударил в нее, и она сразу почувствовала внутри сияние. Потеряв сознание, она очнулась уже шаманкой. В нее вселился дух огненного шара, и поговаривают, что дух этот был разделен на две части: одна была как бы медведем, а другая человеком; голова была человеческой, но с клыками, как у медведя.

Увавнук прибежала домой как полоумная и запела песню, которая с тех пор стала ее заклинанием, когда она помогала людям. Исполняя ее, она становилась безумной от радости, и все находившиеся в доме тоже, потому что их разум очищался от всего бренного. Люди поднимали руки и отбрасывали от себя зло и нечестие, стряхивая все это с себя как пыль с ладоней с помощью этой песни:

 
Великое море взволновало меня,
Несло за собой,
Словно водоросли на волнах.
Небеса и буря несут меня,
Волнуя нутро, разрывая меня,
От радости я вся дрожу!
 

Все напряженно слушали эти рассказы, и никто даже не заметил, что лампы почти выгорели, потому что женщины забыли про свои обязанности. Вокруг нас, на просторных снежных лежанках застыли мужчины и женщины, погруженные в атмосферу ночи, и не смели пошевельнуться. Верующий шаман приподнял завесу над неведомым миром, откуда он один мог получать сведения.

Кнуд Расмуссен делает заметки во время беседы с эскимосом из Западной Канады. Фото: Общество Кнуда Расмуссена

14 февраля на нашу охотничью стоянку прибыла команда из Баффиновой Земли: Петер Фрейхен и Тёркель Матиассен, а через пару дней каждый из нас отправился по своему пути, они – в длинную поездку на север, я же собирался вернуться в «Кузнечные мехи». Еще с месяц ушло на ловлю моржей в проливе Фрозен-Стрейт, и, наконец, все было готово к нашему выступлению в конце марта. Моими компаньонами в поездке на Баррен-Граундс стали Хельге Бангстед и гренландец Кавигарссуак. Останавливаясь по пути в разных стойбищах, 23 апреля мы добрались до Честерфилда, где встретили Якоба Ольсена, который по плану должен был покинуть Биркет-Смита, чтобы весной оказать помощь Тёркелю Матиассену в археологических раскопках. Собаки были славные, и уже в начале мая мы добрались до зимовки Биркет-Смита около Бейкер-Лейк, откуда началось наше первое путешествие к материковым эскимосам.

Пустынные равнины

Здесь мы словно очутились в охотничьих угодьях на лоне дикой природы. Местность была плоской и необжитой; снег покрывал расщелины и овраги, и даже реки сливались с равниной в одно целое. Все вокруг было белым-бело, за исключением обращенных к югу склонов, где солнце уже успело растопить снега, обнажив под ними темную землю. Час за часом мы продвигались как будто в неизвестность; нам казалось, что мы вот-вот собьемся с пути и пойдем по неверному курсу. Но ни о каком неверном курсе и речи быть не могло, потому что как только мы покинули побережье, стало ясно, что точных сведений об этой местности нет даже в соседних стойбищах – поскольку дичь постоянно бродит с места на место и область охоты определяет, где разбивать стоянку.

Мы находились посреди Баррен-Граундса или пустынных равнин, как с древних времен величают обширные, безлесные участки, пролегающие между Гудзоновым проливом и Северо-Западным проходом. Хотя эти равнины составляют часть обширной материковой территории Америки, они принадлежат к самым недоступным областям земного шара. Именно поэтому мы ожидали встретить здесь самые примитивные эскимосские племена. Наперекор желаниям охотников за пушниной и торговцев проникнуть в пределы этих неизведанных территорий, природа возвела на их пути такие препятствия, что и сегодня изучены только наиболее проходимые места этого края. С севера он перекрыт льдами Полярного моря; на юге и частично на западе покрыт густыми, непроходимыми лесами; путь через них долог и труден, поскольку идти приходится лишь по малознакомым тропам вдоль течения рек. Для более современных видов транспорта доступно лишь восточное побережье Баррен-Граундса со стороны Гудзонова залива, но даже здесь воды настолько забиты льдом, что становятся судоходными не чаще двух-трех месяцев в году. И вот на эти самые природные условия, останавливавшие других путешественников, нам и приходилось сейчас надеяться.

18 мая, разбив палатку на вершине холма, мы обозревали обширный ландшафт; покрытая снегами земля навевала воспоминания о материковых снегах Гренландии, только вместо ледников здесь простирались морены. Возвышающиеся среди бесконечных озер и речек отдельные скалы напоминали гренландские нунатаки⁶, да и сама равнина, как в Гренландии, чередовалась здесь с увалами. И лишь в глубине материка весь ландшафт превращается в одну широкую, гладкую равнину.

Стоя перед входом в нашу палатку, мы чувствуем себя словно в пустыне. Здесь нет никаких признаков жизни; в это время года все живое будто вымирает; белые люди здесь не появляются, за исключением разве что представителей конной полиции, когда совершается какое-нибудь преступление. Вечерний свет дарит нам картину необыкновенной красоты: свет контрастирует с тенью, но по мере того как садится солнце, все снова растворяется в белых снежных волнах и возвращается прежний облик мира, покрытого льдами.

С точки зрения геологии представшая перед нами земля – это горные руины, стертые за прошедшие миллионы лет до основания. Земля подвергалась разрушительному воздействию то жары, то стужи, проникновению вод и других факторов, приводящих к разрушению и выветриванию горных пород. Во время ледникового периода эта область была покрыта могучими материковыми льдами ледника Киватин. Льды придали вершинам округлые формы, отсекли мягкие пласты и повсюду разметали крупные и мелкие валуны. Теперь все это больше напоминает кладбище древней горной страны: скалы, погребенные под толстым слоем морен, глины, песка и гравия, а над всем этим выступают несколько скалистых утесов.

19 мая мы приближаемся к первому поселению харвактормиут, «Людей водоворота», расположенному рядом с рекой Казан. Дорога великолепна. Снег плотный, словно промерзший ночью пол в гостиной; но так как на перегруженных санях нас было четверо, я предпочел пробежаться на лыжах. Мы приблизились к холму, и каким же было наше удивление, когда нам открылся находящийся на берегу небольшого озера поселок, в котором мелькали люди, в замешательстве сновавшие туда-сюда вокруг снежных хижин. Казалось, все это волнение возникло по случаю нашего появления. Когда мы наконец добрались до места, они вдруг все исчезли; женщин и детей загнали в дома, на улице осталось всего двое мужчин, неподвижно сидевших каждый на своей снежной глыбе, повернувшись к нам лицом. Стало совершенно очевидно, что нас за друзей не приняли. С гренландскими санями и собаками наш довольно странный вид напоминал либо эскимосов китдлинермиут с побережья Арктики, либо материковых индейцев. Здесь обе группы считались врагами, и позже стало известно, что особенный страх вызывали индейцы. В памяти еще оставалась многовековая вражда, которая велась с обеих сторон с равной жестокостью.

От встреченного у Бейкер-Лейк эскимоса арктического побережья я знал, что континентальных эскимосов обычно приветствуют словами: «Илоррайник тикитунга!», что означает «Я пришел с хорошей стороны!» Оказавшись в поселке, я что есть мочи выкрикнул эти слова, и едва только успел их произнести, как тут же двое мужчин с громкими возгласами соскочили со своих снежных блоков и кинулись нам навстречу. После этого из хижин выбежали и другие жители поселка. Мы узнали, что их стойбище называется Тугдлиуварталик – «Озеро гагары». Зима выдалась суровой, во многих областях люди и собаки умирали от голода. Их зимовка находилась на восточном берегу реки Казан, а теперь они шли на запад навстречу мигрирующим с юга оленям. Двое саней отправили на близлежащую стоянку, чтобы выследить первых оленей, и после получения нужных сведений туда переместится все стойбище.

Мы пробыли здесь несколько часов: приготовили чай, напекли лепешек и угостили ими весь поселок. Посреди этого импровизированного пиршества в поле нашего зрения появилось двое саней, отправленных на соседнюю стоянку разведать новости. Когда они были еще вдалеке, мы услышали их крики: «Олени идут, олени идут!» Все становище забурлило от волнения и восторга. Зима приближалась к концу, а вот теперь идут олени, неся с собой лето и изобилие!

От Бейкер-Лейк наш маршрут по этому краю образовывал изгиб, забирая к юго-востоку, в обход реки Казан, – нам посоветовали избегать ее нижнего течения. Если же мы хотим попасть на ближайшую стоянку, нам следовало снова спуститься к реке. Один из юношей, только что вернувшийся домой, предложил себя в качестве провожатого, и с его помощью уже через день мы подходили к становищу Нахигтарторвик.

Индеец из племени Такуд, которое прежде считалось смертельными врагами эскимосов Аляски. Фото Лео Хансена

Здесь мы встретили первых настоящих материковых эскимосов, и, хотя основную часть работы я собирался проделать среди падлермиут, живших далеко отсюда, полученные тут сведения были очень ценными. В этом стойбище проживала пожилая супружеская пара – Акиггак («Птенчик куропатки») и его жена Арнаркик («Получившая возрождение»); они знали бесконечное множество преданий. Я решил остаться с ними подольше, и тогда мы постановили, что Биркет-Смит вместе Хельге Бангстедом и Гагой отправятся на день раньше меня, прихватив с собой часть поклажи, а позже вернутся за мной и остальным багажом.

Погода стала более мягкой. Снег уже не всегда полностью промерзал по ночам, а на льду над рекой начала собираться талая вода. Если мы не хотели упустить нашу цель, то терять время было никак нельзя. 25 мая, когда Биркет-Смит и Бангстед отправились в путь, было дождливо и туманно. Погода внезапно сменилась, принеся с собой летнее настроение. Над стойбищем кружили стаи куропаток; над полями курлыкали журавли, а вороны усаживались рядами неподалеку от мясных хранилищ. Мелкие птички наполняли воздух своим щебетанием. Пустоши приходили в оживление.

А я тем временем записывал сказания. Единственным препятствием, возникшим в процессе работы, стало то, что большинство рассказанных ими легенд я знал еще по Гренландии; и стоило мне только чуть обнаружить свои познания, как они тут же принимались хохотать – насколько комичным им казалось, что белый человек знает их сказки. Обнаружив это, они отказывались продолжать. Больше всех меня интересовала пожилая пара: Птенчик Куропатки и Получившая Возрождение, в молодости участвовавшие в торговых поездках и добиравшиеся до самого форта Черчилль. К таким поездкам было принято готовиться заранее. Они начинались осенью и продолжались до самой весны, когда сходили последние снега и трещал на реках лед. Нередко на пути им попадались индейцы, рядом с которыми в воздухе веяло опасностью и враждой. Во времена их юности индейцы похитили, по меньшей мере, четырех эскимосок, в их числе оказались и сестры старика Арнаркика. Прозвище, придуманное ими для индейцев, отдавало тем же презрением, что и распространенное по всей Гренландии «иткигдлит» – «разводящие гнид». Я был немало удивлен, впервые повстречав здесь людей, на самом деле сталкивавшихся когда-то с индейцами, о чем нередко упоминается в гренландских сагах. Здесь речь шла уже не просто о легенде, а о самой настоящей реальности: ведь индейцы проникли сюда относительно недавно. Гоняясь в летнее время за оленьими стадами, они не упускали возможность совершать набеги на стоянки мирных эскимосов.

После двухдневного отсутствия вернулся Гага, поведав в свойственной ему шутливой манере новость, что товарищам удалось обзавестись теперь собственным домом. У нас была всего одна палатка, которую я оставил себе, потому что работать в подтаявших по весне эскимосских хижинах, вот-вот готовых обрушиться на голову, было совершенно невозможно. Вот Гаге и пришлось соорудить для Биркет-Смита и Хельге Бангстеда навес из камней и мха для защиты от ветра. Навес имел крышу, под которой вполне могли разместиться два человека. Провианта было достаточно, и если они будут перемещать входной лаз, следуя перемене ветра, то никаких причин для беспокойства за них быть не должно. К тому же уже через день мы собирались присоединиться к ним вместе со всей оставшейся частью нашей поклажи.

Но тут неожиданно грянула страшная непогода с громом и молнией, полил дождь и разразилась гроза, бушевавшая пару часов с таким неистовством, что мы предпочли повалить свою палатку, чтобы не вступать в сражение с постоянно хлопающим брезентом. Лежать под опрокинутой палаткой, получая по лицу бесконечные удары мокрой ткани, было занятием не слишком приятным. Но неудобство нашего положения занимало нас гораздо меньше, чем мысль о наших двоих товарищах под маленьким каменным навесом: каково им там было, если крыша состояла из одной оленьей шкуры?

Становище пришло в полный упадок: дождь барабанил по лужам и размазывал грязь; месил подтаявший рыхлый снег, образуя бесчисленное количество ручейков, растекающихся в разные стороны. Наша обувь из тюленьей кожи чавкала и хлюпала всякий раз, когда нам приходилось выходить подправить палатку или подложить камней на брезент, чтобы не дать ему улететь. Однако если сравнить наше положение с тем, в котором оказались наши соседи-эскимосы, сидевшие внутри своих хижин, то оно было еще достаточно терпимым. Стены их жилищ уже были не из снега, а из какой-то пожелтевшей массы, дождь пробивал в ней все новые дыры, которые пытались заделать с помощью обуви, штанов и шуб.

В разгар этой проклятой непогоды мы вдруг услышали приветственные возгласы, и в поселение на полной скорости влетела пара саней. Вновь прибывшие были из соседнего страдающего от голода стойбища, которое они покинули еще до наступления непогоды, чтобы получить свою долю добытых нами оленей. Пока мужчины с большим усилием привязывали собак к камням, женщины устанавливали палатку из оленьих шкур. Они поступили разумно, поставив ее лишь в половину высоты, что позволило им разбить стан удивительно быстро и втащить меховые одеяла из шкур внутрь палаток.

День подходил к концу, начинало темнеть. Лежание в скрюченной позе под мокрой палаткой утомило меня до такой степени, что я решил навестить своих соседей и спросить, не нужна ли им моя помощь. Сначала я направился к новым гостям, которые, как я считал, успели промокнуть до нитки. Мне было любопытно узнать, как они в такую непогоду; подойдя к задней части их палатки, решил проследить за ними через бесчисленные дырочки в полотнище. Однако, приблизившись к палатке, к своему великому удивлению, я услышал доносившееся оттуда пение.

Хозяин по имени Силиток («Толстяк»), сидел в дальнем углу палатки в окружении обеих жен и детей. На полу перед ним лежали две сырые, но аппетитного вида оленьи лопатки – подарки от жителей поселка голодающим гостям. Но теперь, когда голод был утолен, у гостей появилось настроение петь. Песню затянула младшая жена; сидя с распущенными волосами, с которых стекала дождевая вода, она выглядела дико и привлекательно. Спрятавшись за большой валун, я расслышал слова песни:

 
Ая-ая-ая!
Я любил стрелять из лука,
И гулять широкими равнинами со стрелами и луком за плечами.
Ая-ая-ая!
И пускался вслед за бегунами,
И охоту на равнинах вел я с колчаном и луком за плечами.
Ая-ая-ая!
 

Каждая строфа исполнялась с воодушевлением, и было очевидно, что в моей помощи эти люди не нуждались.

В течение двух дней погода не менялась, а на третий с противоположной стороны пришел снежный буран с похолоданием. Мы не на шутку забеспокоились о том, сумеют ли наши товарищи в горах справиться с этой ситуацией. Ветер дул с такой силой, что нам удалось выехать только поздно вечером 28 мая. Метель разгулялась, не было видно ни зги, и время от времени целые оленьи стада наскакивали на наши собачьи упряжки. С большим трудом удавалось придерживаться курса, и когда нас окружали перепуганные олени, собаки так дичали, что мы только чудом уворачивались, чтобы не наткнуться на множество торчащих из-под снега камней. Поклажи у нас было предостаточно, охоту мы решили отложить, пока не доберемся до стоянки наших товарищей. Миграция оленей была в разгаре, так что никаких трудностей с добычей не предвиделось.

Дорога к стоянке товарищей была нелегкой. И вот, после 12-часовой езды, собаки вдруг помчались во всю прыть, и мы под их дикий лай ворвались прямиком в лагерь. Но, несмотря на окружавший нас шум и гам, сколько бы мы ни вглядывались под маленький навес, кроме снега мы там ничего не увидели, ни движения, ни души.

– Они замерзли до смерти! – раздался испуганный крик Гаги.

Под каменным навесом удалось нащупать что-то вроде рукава шубы, который мы тут же начали трясти изо всех сил. Шуба и в самом деле стала оживать, и через мгновение из лаза появилась голова. Это Биркет-Смит, жив-здоров, хотя вид у него в тот момент был не слишком презентабельный. Объединив усилия, мы вытащили его наружу, а затем, уступив протестам, отпустили, предоставив возможность самому подняться на ноги. С ним было все в порядке, если не считать изнеможения от двухдневного лежания в сугробе. Вслед за ним появился и Хельге Бангстед. Его промокшая до нитки одежда промерзла насквозь, и он ходил на голенищах сапог, чтобы удержать их на ногах. Настоящая цапля, а не человек!

Мы тут же приступили к установке палатки и предоставили нашим товарищам сухую одежду, обжигающий чай, вареную оленину и наваристую похлебку. Проходит совсем немного времени – и вот уже все лишения позади, и все растворяется в общем смехе по поводу разных забавных ситуаций, которые одни только и запомнились.

Царившая в последние дни непогода послужила нам серьезным предупреждением, что на весну пока рассчитывать не приходится. Имея легкие сани, мы смогли бы не более чем за пару дней добраться до большого озера Хикулигьюак, ближайшего места стоянки эскимосов из группы падлермиут, поэтому решили, что на время в палатке с основным багажом останутся Биркет-Смит с Бангстедом, а мы с Гагой продолжим путь на легких санях.

После двухдневных поисков мы, наконец, достигли цели, оказавшись среди людей в небольшом стойбище из трех палаток. Нас встретил человек по имени Игьюгарьюк, сразу оставлявший благоприятное впечатление: в отличие от соплеменников он принял нас с отважным гостеприимством и бодрой улыбкой. Мне уже было кое-что известно о Игьюгарьюке от его ближайших соседей с реки Казан – в частности, как он раздобыл свою первую жену. Использованный им при этом метод, даже по сравнению с принятыми у эскимосов формами сватовства, был, мягко говоря, радикальным. После неудачных попыток заполучить ее, как-то раз он появился у входа в хижину своей возлюбленной вместе со старшим братом, после чего застрелил тестя, тещу, зятьев и невесток – в целом, семь-восемь человек. В конце концов, в живых осталась только девушка, без которой он не мог жить – вот так он и добился своего.

Меня немало поразило, что мужчина с таким темпераментом сразу представился блюстителем порядка, предъявив документ с печатью и подписью канадского правительства, полученный им в апреле 1921 года на стойбище во время преследования одного убийцы. Документ начинался такими словами: «Сим свидетельствуется, что предъявитель сего Эд-джоа-джук (Игьюгарьюк) с озера Ши-ко-лиг-джу-ак с сего дня мною, нижеподписавшимся Альбертом Е. Римсом, судьей Его Величества на Северо-Западной территории, назначается полицейским констеблем на упомянутой территории для осуществления правосудия над неким Куаугваком, эскимосом-падлермиут, обвиняемым в убийстве двух человек…»

Я прочел документ с надлежащей обстоятельностью и взамен передал старую газету, служившую мне упаковочной бумагой. Игьюгарьюк с достоинством ее принял, изучив с не меньшим вниманием, чем я изучал его документ, – и с этого самого момента зародилась наша дружба. Стоит отметить, что Игьюгарьюк был далек от всякого рода мошенничества, и, когда мне на память приходят люди, встреченные на долгом пути от Гренландии до Сибири, он занимает особое место как самостоятельный, умный человек, проявляющий мудрость в управлении соплеменниками. Он тут же пригласил нас в одну из своих палаток. По праву старейшины, каковым он и был, Игьюгарьюк имел двух жен. Старшая, Кивкарьюк («Обглоданная кость»), послужившая поводом к вышеупомянутой кровавой бойне, уступила первенство юной красавице по имени Аткаралак («Нисходящей к людям малышке»). Разумеется, нас повели в ее палатку.

К моей великой радости, голод, который мы ожидали встретить, уже успело сменить благополучие. Перед входом в палатку лежала гора неразделанных оленей – их было так много, что и не пересчитать. Нетрудно понять, что для этих эскимосов означала оленья миграция, поэтому, когда я выразил свой восторг по поводу этой груды мяса, услышал, что всего месяц назад они тут чуть не умирали с голоду. И хотя все постоянно охотились, им никак не удавалось подловить дичь. Не спасала и припасенная в стойбище сотня песцовых шкурок, поскольку ни у собак, ни у людей не было сил отправиться в долгий путь к Бейкер-Лейк для обмена шкур на продукты питания.

И тогда первая из жен Игьюгарьюка, старая Кивкарьюк, покинула поселение, взяв с собой маленького приемного сынишку и деревянные салазки. На дворе еще стояла суровая зима, путь она держала к отдаленному озеру, где могла водиться форель. Выйдя без припасов и без постельных шкур, они двинулись в путь, устраиваясь на короткий ночлег в промерзших хижинах. В озере оказалось полно рыбы – вот так Кивкарьюк спасла весь поселок. Их лица еще хранили остатки пережитого. Но теперь все переменилось. Игьюгарьюк тут же отдал распоряжение приготовить для нас праздничную трапезу, и вот уже две крупные оленьи туши поставлены вариться в огромных цинковых котлах.

Я ожидал столкнуться здесь с первобытными людьми, однако попавшиеся мне на глаза кое-какие магазинные товары вызвали немалое разочарование. Мы были окружены одной из наихудших форм культуры – консервной, результатом торговых поездок. Наконец, когда из палатки Игьюгарьюка раздался мощный звук граммофона, воспроизводившего одну из заезженных арий Карузо, я осознал, что к объекту нашего изучения мы опоздали как минимум на сотню лет. Если не учитывать их внешний вид, создавалось впечатление, будто мы находились скорее в стане индейцев, нежели эскимосов. Их палатки представляли собой островерхие шатры из оленьих шкур, с дымовым отверстием спереди, в каждом из которых слева от входа был зажжен «увкак», «шатровый огонь». Все женщины поверх мехов носили цветастые шали – такие же, как у индианок. К своему удивлению я заметил на их шеях часы: их разобрали на части, поэтому у некоторых были только крышки, а механизм был поделен между остальными членами семьи.

Если что и оставалось подлинным, так это был язык. К нашему большому ликованию вместе с жителями стана мы обнаружили, что, несмотря на разницу в диалекте и произношении, гренландский здесь понимают без труда. Игьюгарьюк, не чуравшийся лести, заявил, что я – первый встреченный им белый человек, который вдобавок еще и настоящий эскимос.

В ожидании праздничного угощения, приготовление которого заняло какое-то время, мы отправились кормить наших собак, чем насмерть перепугали весь поселок. У нас с собой было немного привезенного с побережья моржового мяса; у озера Хиколигьюак моржатины никогда не видели, считая ее абсолютным табу, что и послужило причиной большого переполоха. Однако Игьюгарьюк, развивший в себе во время торговых поездок изрядную долю смекалки, вышел из положения: он запретил юношам поселка притрагиваться к мясу, позволив нам его разрезать и скармливать собакам, но только с использованием собственных ножей.

Этот небольшой эпизод приоткрыл мне, что, видимо, мы все же среди новых людей, а когда юноша по имени Пингока поинтересовался, растут ли у тюленей рога как у оленей, я смог полностью забыть о своем разочаровании. И неважно, что в эту минуту граммофон потрескивает звучанием танго и мощные языки пламени согревают настоящие цинковые котлы, привезенные издалека! Так или иначе, а я сейчас находился среди людей, довольно сильно отличавшихся от всем известных приморских эскимосов, для которых морской промысел – дело всей жизни. И хотя мне доподлинно известно, что в этих краях бывали белые люди, я понимал, что эту народность еще никто близко не изучал.

Так размышляя, я услышал крик, разносившийся по всему поселку: «Мясо сварилось! Мясо сварилось!» С жадным аппетитом, который испытывают люди, недавно пережившие голодные времена, все мужчины ринулись к палатке Игьюгарьюка; женщинам позволялось войти только после окончания мужской трапезы. На деревянных подносах разложили несколько оленьих туш, нарезанных солидными ломтями. Хозяин, проявляя мудрость и смекалку, сообразил, что наши привычки могут отличаться от здешних, поэтому, отложив на отдельное блюдо несколько порций, вручил их нам. Подобно прожорливым псам все набросились на еду, каждый при этом старался заполучить себе наилучший кусок. Хотя я и ранее бывал на варварских пирах эскимосов, все же никогда не видел такого откровенного отсутствия всяческих манер. Ножами пользовались только старики – молодые просто обгладывали мясо от костей, как собаки. Помимо пары оленьих туш приготовили еще несколько голов. Каждому из членов нашей экспедиции досталось по одной, но нам предложили, если угодно, полакомиться ими позже, уже в собственной палатке: гостеприимные хозяева понимали, что после столь обильной трапезы съесть что-то еще мы были не в состоянии. При вручении этого мясного подарка нам поставили условие: каждый должен был проследить, чтобы остатки не достались ни женщинам, ни собакам. Звериные морды считались священными, нарушать такое табу было нельзя.

Кнуд Расмуссен (слева) кормит собак. Фото: Архив Кнуда Расмуссена

Наступило время десерта: жирные сырые личинки овода, вынутые из шкур недавно подстреленных оленей, шевелились в большом котле для мяса, словно гигантские черви, и слегка похрустывали, когда в них вонзали зубы едоки.

К вечеру к поселку подтянулась целая вереница саней, прибывшая с расположенного посередине озера большого острова. Процессия производила странное впечатление на тех, кому не доводилось видеть, как прибрежные эскимосы, сорвавшись с мест, вместе с собаками выступают в путь. Всего здесь было шесть тяжелогруженых, связанных по трое саней; каждое звено тянули две собаки, им помогали мужчины и женщины. Единственной, кому позволялось сидеть на повозке, была похожая на мумию старуха, которая, будучи знатоком древних обычаев, почиталась здесь особо. То, что по совместительству она была еще и тещей Игьюгарьюка, разумеется, ничуть не умаляло поклонения ее персоне.

И дня не прошло, как мы, все еще находясь посреди этих странных материковых жителей, почувствовали, что нас разделяет стена. Когда мы задавали им вопросы, внешне они демонстрировали свое доверие и стремились удовлетворить наше любопытство. Вечером я попытался вернуться к своей главной теме и стал объяснять Игьюгарьюку, чья шаманская слава распространилась по всему Баррен-Граундсу, насколько важно мне узнать больше об их мировоззрении, религии и изучить предания. Однако здесь я словно уткнулся лбом в стену. Ответ прозвучал коротко. Он заверил меня, что как человек невежественный он ничего не смыслит в прошлом своего народа, и вдобавок заявил, что люди просто выдумывают, представляя его шаманом. Я понял, что поторопился и до настоящего доверия со стороны Игьюгарьюка еще далеко.

В ту ночь я почти не спал. Занавес палатки был приоткрыт, пропуская внутрь мягкий свет весенней ночи; с моей лежанки между палатками был виден огромный костер, пламя его раздувалось и трещало под большими котлами. В них вываривали костный жир. Между палатками играли младшие дети, перепутавшие день с ночью. А на холме сидела группа юношей и девушек, все они хором тянули песню. Неистовые, буйные перепады чередовались с кроткими, жалостливыми звуками – они путались с моими мыслями до тех пор, пока я не погрузился в дрему.