Читать книгу: «Город Солнца. Глаза смерти»

Name: Город Солнца. Глаза смерти
Author: Евгений Рудашевский
ISBN: 978-5-00083-531-9, 978-5-00083-494-7, 978-5-00083-524-1

Евгений Рудашевский

Шрифт:

* * *

Меня больше всего поражает в муравьях, жуках и других господах насекомых их удивительная серьёзность; бегают взад и вперёд с такими важными физиономиями, точно и их жизнь что-то значит!
Иван Тургенев

Коль жизнь моя нужна – бери её, Изида, Но допусти узреть божественный твой лик.
Мирра Лохвицкая

Глава первая. Аукциoн

– Пристегни ремень.

Максим нехотя послушался. Не ожидал, что мама заедет за ним после университета. Ещё больше удивился, увидев её взволнованное лицо.

– И ничего не говори Паше.

Кажется, сказала это всерьёз. Никогда прежде не просила скрыть что-либо от отчима. Максим с подозрением взглянул на маму.

– Может, объяснишь, куда мы едем?

– Подожди. Сейчас всё узнаешь.

На повороте застучала подвеска. Они ехали слишком быстро.

Максим не любил эту машину. Серебристая «вольво» девяносто пятого года. Просторная и, несмотря на несуразный внешний вид, по-своему красивая, к тому же с открывающимся люком на крыше. Однако она напоминала об отце, а Максим предпочитал не вспоминать прошлую жизнь.

Они с мамой уже шесть лет жили в подмосковном доме отчима. Деревня Клушино. Та ещё дыра. Местные жители говорили об уединённости, о лосиных и кабаньих тропках, о Клушинской горе с её бугельным подъёмником и приезжими сноубордистами. Вот только настоящей уединённости там не осталось с тех пор, как рядом проложили скоростную трассу. Она оседлала четыре области, торжественно соединила Москву и Петербург и как-то враз обнажила всю никчёмность, захолустность самогó Клушино – всего лишь очередной деревушки, спрятанной за шумозащитным экраном из оцинкованной стали.

– Открой бардачок. – Мама свернула на Тверской бульвар.

Максим, подавшись вперёд, потянул за тугую защёлку. Увидел, что в бардачке среди оплаченных счетов за электричество лежит тяжёлый альбом с мягкой глянцевой обложкой.

– Что это?

– Каталог.

– Аукционный дом «Старый век»… – прочитал Максим. – Собралась прикупить картину?

– Хочу тебе помочь. Ты же просил придумать что-нибудь интересное для репортажа.

Репортаж был практической частью экзамена по основам творческой деятельности журналиста. Сдать его нужно было к летней сессии. Со своим репортажем Максим управился ещё две недели назад, в феврале, и теперь подрабатывал, помогая сокурсникам. Копил на зеркальный фотоаппарат, а пока снимал на старенький смартфон «Нокиа N8». С одиннадцатого класса почти не брал у мамы денег. Она до сих пор не разобралась с кредитами, которые взяла после развода; теперь работала в доме детского творчества в Менделеево и, если б не помощь отчима, столярничавшего на заказ, пожалуй, совсем бы в этих кредитах утонула.

– И что интересного в каталоге? – Максим нехотя перелистывал страницы.

– Интересное будет на предаукционной выставке. Мы как раз туда едем. Листай дальше, поймёшь.

Максим с сомнением провёл рукой по плотной бумаге. Пока ничего любопытного не заметил. Репродукции картин, их характеристики, краткие заметки о бытовании, справочные данные о художниках. Сразу два разворота были посвящены главному лоту – небольшому этюду Василия Верещагина. Из частной европейской коллекции. Холст, наложенный на панель, масло. Стартовая цена – два миллиона триста тысяч рублей. Остальные картины были значительно дешевле, цена снижалась с каждой страницей.

Максим, уже не вчитываясь, быстро перелистывал каталог, а потом замер.

– Нашёл? – догадалась мама.

– Эта картина… Кажется, я где-то видел её.

Художник – Александр Берг. «Особняк на Пречистенке». 1774 год. Холст, масло. Из частной коллекции, Россия. Стартовая цена – сто тридцать тысяч рублей.

– Постой, – Максим наконец вспомнил, – этот «Особняк», он же висел в Ярославле, в нашей комнате!

– Висел, – кивнула мама.

С тех пор как они переехали в Клушино, Максим больше не видел этой картины, да никогда бы и не вспомнил о ней, если бы сейчас не наткнулся на неё в каталоге.

Полотно, в общем-то, заурядное. Прямоугольное двухэтажное здание с одноэтажными флигелями по бокам и с зажатым между ними скупым цветущим садом. Под окнами – пышная, но однообразная лепнина. Обыкновенная картина без настроения, без выраженной атмосферы. Кажется, всё её достоинство составлял исключительно возраст.

Максим всматривался в цветную репродукцию, вновь и вновь перечитывал скупое описание, будто боялся упустить какую-то деталь. А главное, начал догадываться, почему вдруг мама решила скрыть их поездку от отчима. Картина могла быть связана с отцом Максима, а такая связь не понравилась бы Корноухову.

Мама снова вышла замуж через шесть лет после развода. Поначалу Максим ждал, что она придёт к нему поговорить об отце. Готовился к разговору, подбирал слова, а потом начал его опасаться. Не хотел вспоминать то, что успело позабыться. А с отчимом он за шесть лет так толком и не сошёлся. До сих пор не знал, как к нему обращаться. Называть его отцом Максим никогда бы не смог, а говорить ему, как раньше, «дядя Паша» теперь казалось неуместным. «Павел Владимирович» прозвучало бы совсем глупо. С мамой они были действительно близки, а вот Максим так ни разу и не обратился к нему напрямую, в разговоре с мамой всегда упоминал его по фамилии. Это было довольно странно, но все привыкли.

– «Сто тридцать тысяч»? – не удержавшись, вновь прочитал Максим.

– Как видишь.

– И ты едешь забрать деньги? Откуда эта картина вообще взялась?

– Кое-кто действительно уже хотел её купить. Но вообще аукцион начнётся после выставки. А едем мы, чтобы забрать картину. Я снимаю «Особняк» с продажи.

– Снимаешь? – Максим окончательно запутался. – Почему?

– Загляни ещё раз в бардачок.

«Вольво» вздрогнула на резиновом бугре «лежачего полицейского», затем плавно остановилась. Максим даже толком не понял, куда именно они приехали. Это был просторный дворик старых двухэтажных домов. Куцый фонтан молчал под снежным налётом, а в остальном всё было тщательно выметено от сугробов. Во двор выходили сразу три широких крыльца, и на одном из них толпились люди. Там же висела афиша с названием аукционного дома.

Максиму пришлось вновь повозиться с тугой защёлкой бардачка. Бросив в него каталог, он достал из-под счетов синюю папку. В ней лежал реставрационный паспорт – скреплённые степлером листы, в которых рассказывалось о реставрации «Особняка на Пречистенке».

– Перед продажей картину всегда реставрируют, – сразу пояснила мама. Поставила машину на ручник и теперь повернулась к Максиму. – Делают её…

– Более привлекательной?

– Ну да. Главное не переборщить. К первоначальному виду картину всё равно не вернуть.

– Почему?

Максим продолжал задавать вопросы, а сам неспешно листал паспорт, надеясь в мешанине терминов и сокращений найти хоть что-то интересное.

– Ну, можно убрать загрязнения, подновить лак, снять то, что успели подрисовать другие художники. Но оптическая структура красок с годами меняется. Они… иначе выглядят. И это уже никак не изменить. Понимаешь?

– Понимаю.

Раньше мама была искусствоведом. Преподавала в Строгановке, работала в музеях. До развода помогала отцу Максима в его фирме – занималась антиквариатом. Деталей Максим не знал. С тех пор как отец ушёл, они с мамой об этом никогда не говорили.

– Сейчас не осталось картин старше трёх веков. Таких, чтобы их никогда не реставрировали. Ну, за редким исключением. Как правило, картина, даже самая заурядная, проходит две-три реставрации. Иногда больше.

– Убирают загрязнения? – Максим отвлёкся от паспорта и теперь торопился записать всё в блокнот. Это могло пригодиться в работе над репортажем.

– Не только. Самая большая беда в том, что картина темнеет. Иногда повисит в музее лет пять-шесть и уже покрывается такой, знаешь, серой вуалью. Лак теряет прозрачность.

– Хорошо. Я это использую, – Максим просмотрел сделанные записи и вернулся к отложенному реставрационному паспорту. – Но я так и не понял, почему ты в итоге решила не продавать картину, если она уже в каталоге, если уже есть покупатель.

– Читай дальше. – Мама поглядывала на людей у парадного крыльца. Ей хотелось скорее попасть на выставку, однако Максима она не торопила. Опустила солнцезащитный козырёк с зеркальцем и принялась подводить губы.

– «Кромки старого реставрационного холста слабые, перегоревшие от времени, – Максим время от времени начинал читать вслух. – По всей поверхности красочного слоя многочисленные тонировки, находящиеся между слоями лака… Виден характерный рисунок масляных разрывов».

Мама теперь осматривала ногти. Показывала, что готова ждать до тех пор, пока Максим не сообразит, в чём тут дело.

– Ты так и не сказала, откуда она у тебя.

– Старый подарок.

– Ясно. – Максим поморщился.

Мамин ответ прозвучал не очень уверенно.

– И где она была все эти годы?

– Висела у подруги.

– Ясно. А почему ты не выставляла её раньше?

– На «Особняк» нет документов. И продать его сложно.

Максим кивнул. Ещё одна причина скрывать сегодняшнюю поездку от Корноухова. Он бы никогда не одобрил продажу картины без документов. Отчим был слишком щепетильный. И маме это нравилось. После истории с отцом ей, пожалуй, нужен был именно такой человек.

– А почему владельцем в паспорте записан аукционный дом?

– Потому что я попросила нигде не указывать моё имя.

– «На подрамнике обнаружен неопознанный оттиск на сургучной печати». Так… Это понятно. «Записи, которые закрывают всю поверхность изображения окон, не читались и создавали впечатление авторской живописи». Это тоже понятно… – бормотал Максим. Начал недовольно постукивать подошвой по резиновому коврику в ногах.

Всё это послужило бы неплохим материалом для репортажа. Можно в подвёрстке рассказать о работе реставраторов, которые готовят картину к продаже и о существовании которых многие не догадываются. Однако никакого объяснения, почему мама вдруг решила отказаться от ста тридцати тысяч, в паспорте не было. Как не было и правдоподобного ответа, откуда она вообще взяла картину, почему все эти годы прятала её и что… Перевернув очередной листок и прочитав первые строки новой страницы, Максим притих.

– Ну? – Мама улыбнулась. – Понял?

Максим медленно кивнул.

С каждой новой строчкой его интерес только усиливался.

Картина оказалась не такой уж простой.

Глава вторая. «Савельев и сыновья»

Савельев заметил пятно краски на безымянном пальце левой руки. Недовольно поморщился. Мельком, будто невзначай, осмотрел манжеты. Они были чистыми. И рукава чистые. Только это пятно – такое яркое, броское.

Савельев достал бейджик и аккуратно прицепил его к карману сорочки. «Савельев Вячеслав Алексеевич. Реставратор высшей категории». Будто надпись могла оправдать его нечистоплотность.

Постоял какое-то время, потом нервно снял бейджик и спрятал его в кармане брюк.

– Глупость… – прошептал Савельев.

В последнее время он часто говорил вслух. Пожалуй, такая странность могла привлечь внимание куда больше, чем краска на пальце. Савельев сжал губы.

Вскоре, позабыв о пятне, стал с интересом следить за посетителями. Здесь, в небольшом выставочном зале аукционного дома «Старый век», собралось не меньше пятидесяти человек. И это ещё не все: торжественная часть начнётся в девять. К этому времени Вячеслав Алексеевич вернётся в мастерскую. Он всегда так поступал. Приходил лишь в первый час. Чтобы посмотреть на людей, на картины. И почувствовать собственную власть.

Посетители в начищенных ботинках расхаживали по бетонному полу холодной венецианской мозаики, вдоль стен, покрытых тёмной галечной плиткой, и тихо обсуждали вывешенные для продажи полотна. Смотрели на них в мягком оптоволоконном свете, то и дело заглядывали в каталог, чтобы прочитать историю и характеристику картины, что-то записывали себе в телефон. Приценивались, примерялись. Им было невдомёк, что настоящим владельцем каждой третьей из представленных тут работ навсегда останется Савельев. Они могут доставать из кошельков красно-оранжевые банкноты и пластиковые карты, могут смело размахивать номерными карточками, перебивая чужую цену, а потом с гордостью показывать друзьям покупку, для которой подберут какое-нибудь убогое местечко над камином или у лестницы на второй этаж. Всё это не имело значения.

Именно Савельев выбирал, какими станут эти картины. По большей части они к нему попадали с потемневшим лаком, с затёками воды, мушиными засидами, брызгами от побелки, иногда – с прорывами. И всякий раз в его власти было сохранить мягкие полутона старения. Или разом сорвать многолетний налёт, чтобы картина, разбуженная от долгого сна, закричала во всё горло, словно взбесившийся фаянс.

– Взбесившийся фаянс… – Вячеславу Алексеевичу нравилось это выражение братьев Гонкур.

Свою роль играла и близость с картиной, достижимая лишь в глухих стенах реставрационной мастерской. Савельев видел, как день за днём из-под слоёв грязи и чужих записей наружу проступает истинное звучание красок. Он кропотливо, наслаждаясь медлительностью работы, снимал внешние пылевые загрязнения, удалял надлаковые записи и сами лаковые покрытия. Затем снимал подлаковые загрязнения и записи. Наконец бережно, миллиметр за миллиметром, избавлялся от старого реставрационного грунта. И лишь тогда замирал в восхищении. Картина, нехотя одолевая вековую стеснительность, в итоге обнажала подлинные переливы своих тонов и теней. Как взрослый хаски, проданный по объявлению, будет служить новому хозяину, но навсегда сохранит преданность лишь тому, кто приручил его в детстве, так и картина, проданная с аукциона, останется верна лишь своему реставратору.

Услышав в зале громкие голоса, Вячеслав Алексеевич вздрогнул. Слишком глубоко ушёл в свои мысли, и ему потребовалось ещё несколько секунд, чтобы очнуться.

У северной стены, возле выставленных и уже отчасти сервированных фуршетных столов, завязался спор. И спорили там чересчур эмоционально. Остальные посетители изредка поглядывали в ту сторону, пытались разобрать, что послужило причиной ругани, но в остальном делали вид, что их интересуют лишь картины.

Поначалу Савельев заметил, что больше всех ругается девушка в зелёном брючном костюме. Она была чем-то недовольна и всё своё негодование выплёскивала на Кристину, дочь Абрамцева – владельца аукционного дома. Светловолосая и улыбчивая, Кристина пошла в мать. После развода осталась с ней, а два года назад вернулась к Дмитрию Ивановичу – поступила в Строгановку на теорию и историю искусств, теперь изредка помогала отцу на выставках и аукционах.

Девушке в брючном костюме помогал чернобородый мужчина в чёрных кожаных ботинках – судя по всему, армейских. Неуклюже затянутый в твид дорогого пиджака и поблёскивавший серебряными запонками мужчина выглядел неприятно. Каждое его движение, скованное неудобной одеждой, выдавало звериную силу. Глаза были крохотными, тёмными.

Вячеслав Алексеевич сделал несколько шагов к столам, надеясь хоть чем-то помочь Кристине, но вскоре увидел, что спор прекратился сам собой.

– Когда будет Абрамцев? – раздражённо бросила девушка в брючном костюме.

– Должен скоро подойти, – с усталой улыбкой ответила Кристина. – К девяти часам он точно…

– Отлично. Тогда передайте ему… – Девушка вдохнула чуть глубже, будто захлёбываясь собственной яростью и опасаясь запутаться в словах. – Передайте, что я это так не оставлю.

Неприятный голос, срывающийся, истеричный. Закрыв глаза, можно было представить женщину лет сорока и даже больше и уж точно не такую молодую и ухоженную девушку.

Из тех слов, что услышал Вячеслав Алексеевич, стало понятно: возмущение вызвано отсутствием на предаукционной выставке одной из заявленных в каталоге картин. Такое случалось, в этом не было ничего исключительного. Вот и с апрельского аукциона сняли две картины. Савельев хорошо знал обе. И только одна из них была достойна подобных страстей.

– Странно… – прошептал Вячеслав Алексеевич.

Задумчиво посмотрел вслед уходившей девушке в брючном костюме и сопровождавшему её чернобородому мужчине. Усмехнулся тому, как галантно, будто невзначай, все уступают им дорогу – делают вид, что не слышали ссору и сейчас расступаются не из страха перед этими людьми, а с единственным желанием поближе подойти к заинтересовавшей их картине.

Хлопнула стеклянная дверь.

Из колонок заиграло фортепиано. Что-то мягкое, едва различимое – из того, что можно услышать в дорогих ресторанах, где музыка, даже самая приятная, призвана лишь усилить аппетит. Это, конечно, Кристина позаботилась. Хотела очистить зал от затерявшихся по углам отголосков недавней ругани.

Вячеславу Алексеевичу пора было возвращаться в мастерскую. В этот раз не удалось сполна насладиться чувством собственного превосходства, однако никто не мешал ему повторить такой выход завтра.

Уже приблизившись к двери с чёрной табличкой «Только для персонала», он заметил новых посетителей и ненадолго остановился. Женщину в коричневой кофте Савельев узнал сразу. Это была Шустова Катя. Они не виделись много лет. Вячеслав Алексеевич считал, что Катя до сих пор живёт в Ярославле, и удивился её появлению. Не знал, что та сама приедет за картиной. Рядом с ней шёл юноша – наверняка её сын, Максим. Савельев видел его ещё совсем маленьким.

В шерстяном ламберджеке красной и чёрной клетки, наподобие того, что носят канадские лесорубы, в джинсах, в потрёпанной коричневой кепке и высоких грубых ботинках, Максим едва ли напоминал своего отца. Шустов-старший предпочитал не менее свободную, но куда более представительную одежду.

Савельев улыбнулся, вспомнив годы, когда его можно было очаровать рассказами о путешествиях, о стычках с дикими племенами где-нибудь в джунглях Амазонии, о загадочных островах, где по сей день лежат позабытые шедевры архаического искусства. Вспомнил, как в Боливии погиб один из друзей Шустова – тот, который частенько приносил на реставрацию сомнительные картины и всякий раз настаивал на «предельной конфиденциальности». Вспомнил и то, что в последние годы случилось с самим Шустовым.

Нет, на первый взгляд Максим не был похож на отца. И всё же, несмотря на эту одежду, несмотря на общую угрюмость, в нём безошибочно угадывалось что-то шустовское. Достаточно было понаблюдать за тем, как он идёт, как говорит, как быстро меняется мимика его подвижного лица. А главное, Максим был таким же худым, высоким, и на лоб из-под кепки выбивались такие же густые каштановые волосы.

Вячеслав Алексеевич ушёл, так и не поздоровавшись с Катей и её сыном. Знал, что всё равно скоро увидит их у себя.

Аукционный дом «Старый век» располагался в особняке девятнадцатого века на Поварской улице. В этом же особняке разместилась и реставрационная мастерская «Савельев и сыновья». Именно туда вёл узкий коридор, прятавшийся за дверью с табличкой «Только для персонала».

Вячеслав Алексеевич называл этот коридор чистилищем. Здесь на смену шумной выставке приходило молчание гладкого прорезиненного ковролина и зелёных стен из стеклоблоков. Можно было наконец расслабиться. Тут никого не смущало пятно краски на пальцах.

– Зря ты, Катя, зря. Ведь всё испортишь. Сидела бы в своём Ярославле, а мы бы сами разобрались.

Разговоры вслух в коридоре тоже никого не пугали.

Зайдя в мастерскую, Савельев с наслаждением вдохнул сухой, пахнущий растворителями и красками воздух. Прошёл мимо расставленных на держателях и замотанных в ткань картин, мимо сгруженных в углу подрамников и недавно привезённого багета. С облегчением, соскучившись после отлучки, посмотрел на теснившиеся по стеллажам прозрачные банки с ацетоном, уайт-спиритом, на молочно-белые смеси уже готовых эмульсий. Наконец приблизился к стулу, на котором лежал его суконный кислотостойкий халат. Привычным движением надел халат поверх сорочки и пуговичных подтяжек, затем сел за рабочий стол.

В сосредоточенном умиротворении вернулся к заказу, начатому на прошлой неделе. Вячеслав Алексеевич обслуживал не только аукционный дом. Брал на чистку работы из музеев и частных коллекций. В последнее время это стало чуть ли не главным заработком мастерской.

Шустовы пришли через полчаса, в сопровождении Абрамцева. Дмитрий Иванович выглядел прекрасно. В коричневых кожаных оксфордах с едва заметными стежками шнурков, в лёгком тёмно-жёлтом костюме, он, как всегда, шёл уверенно, почти напористо. Морщины возле глаз и в уголках рта показывали неизменную готовность Абрамцева улыбнуться. Савельев знал: этой улыбкой он мог расположить к себе любого, сáмого привередливого покупателя. Дмитрий Иванович не позволял себе не то что пятнá от краски на пальцах – даже пылинки на плечах дорогого пиджака. Но в этом не было напыщенности. Абрамцев, при всей лощёности, всегда казался естественным.

Он подвёл Шустовых к столу Савельева, но Вячеслав Алексеевич сделал вид, что глубоко увлечён работой и не замечает посетителей.

Савельев, в свои пятьдесят два года располневший и поседевший, тем не менее сохранил неплохое зрение. Он обходился без очков и только вынужден был низко склоняться над полотном, которое лежало перед ним на рабочем столе. Зажав пальцами туго скрученный тампон с эмульсией, он кругообразными движениями обрабатывал один из участков покрывного лака. То и дело останавливался, чтобы протереть его сухим тампоном, подцеплял скальпелем обнажившуюся грязь, иногда заглядывал в окуляр микроскопа, чтобы убедиться в целостности ещё не раскрытого красочного слоя.

Абрамцев не ожидал, что Савельев так себя поведёт. В конце концов вынужден был отчётливо позвать:

– Вячеслав Алексеевич?

Савельев с неудовольствием отвлёкся от работы. Наложил на картину сразу два небольших компресса из смоченной в бычьей желчи фланели и только после этого нехотя посмотрел на Шустовых. Правда, вместо приветствия сразу спросил:

– Так, значит, вы её заберёте?

Голос Савельева прозвучал сухо. Картина в самом деле его заинтересовала. Точнее, заинтересовал её первоначальный слой. Да, картина оказалась двухслойной. Под внешним изображением особняка пряталось более старое изображение, которое пока оставалось загадкой. Для всех, но не для Савельева.

Такое случается. Художник мог использовать картину другого мастера или закрасить собственное полотно. Например, Иван Никитин, когда ему потребовалось написать Петра Первого на смертном одре, взял одну из своих недавно законченных работ, потому что готового холста не нашлось, а натягивать новый холст на подрамник, да ещё и грунтовать его не осталось времени. Под руку попалось изображение девочки, которую Никитин в итоге перевернул вниз головой. Картина получилась двухслойной, и первоначальное изображение теперь навсегда скрыто. Никто в здравом уме не будет счищать посмертный портрет императора, а разделить слои – так, чтобы сохранить их нетронутыми, – технически невозможно.

О существовании внутреннего слоя у «Особняка» Савельев узнал после того, как снял старый реставрационный лак. Грунт картины успел растрескаться, и через эти трещины, по краям напоминавшие расколотую льдину, в микроскоп хорошо просматривались оба слоя. Савельев был уверен, что первоначальное изображение нанёс всё тот же Александр Берг – живописец совсем неизвестный и почти нигде не отмеченный. Это не вызывало сомнений, ведь совпадал химический состав красок.

Чтобы судить о том, что именно скрыто под особняком на Пречистенке, требовалась рентгенография, но Катя от неё отказалась. Она вообще повела себя странно. Поначалу потребовала закончить реставрацию и выставить «Особняк» таким, толком не изученным, – судя по всему, ей были срочно нужны деньги и она боялась затягивать продажу, ведь первым слоем вполне могла оказаться какая-нибудь мазня. А теперь она вдруг решила забрать картину. Абрамцев, Катин старый знакомый, не стал возражать, хотя формально они подписали договор и без штрафов пойти на попятную в другом аукционном доме ей бы не разрешили.

– Да, Вячеслав Алексеевич. – Абрамцев поправил сложенный уголком платок в кармане пиджака. – Екатерина Васильевна забирает картину. Жаль, что вы не успели её упаковать.

Сторонний человек ни за что не распознал бы в голосе Абрамцева недовольство. Слишком уж мягко, непринуждённо он говорил. Но Савельев сразу понял, что Дмитрий Иванович удивлён и по-своему рассержен. Он предпочёл бы скорее вернуться на выставку.

– Очень, очень жаль, – медленно произнёс Савельев и встал из-за стола.

Абрамцев, конечно, не сказал Кате, что вопреки её желанию, да, собственно, ещё до того, как она успела это желание озвучить, поручил ему, Савельеву, сделать рентген картины. И они теперь оба знали, что скрывается под внешним слоем. Оба понимали, какое это имеет значение. И всё же Абрамцев вот так, с непринуждённостью, выпускал «Особняк» из своих рук. Дмитрий Иванович всегда был понапрасну щепетилен в общении с друзьями. Да, Кате повезло, что их с Абрамцевым связывала давняя дружба. Савельев не стал бы с ней церемониться.

Подумав так, он беззвучно усмехнулся, но всё же прошёлся к мольберту, на котором до сих пор, уже отреставрированный, стоял «Особняк» Берга.

– Интересное полотно. И, знаете, работа оказалась не такой простой.

Савельев всеми силами оттягивал расставание с картиной. И говорил. Много говорил. Будто надеялся, что Катя в последний момент изменит решение и оставит её для дополнительных исследований.

– Тут по краям были затёки воды. Старые. Думаю, им было лет пятьдесят. От таких сложно избавиться. – Савельев мизинцем, не прикасаясь к лаку, показывал на участки, о которых говорил.

Катя и Абрамцев переглянулись, но так и не успели ничего сказать, им помешал Максим. Он всё это время молчал, а тут стал расспрашивать о проделанной реставрационной работе. Сейчас, без кепки, он ещё больше напоминал отца. И голос… Ровный, выдающий отдельные нотки глубины. Когда-то так же говорил Шустов-старший. Ну или почти так же.

– О, тут всё интересно, – с готовностью отвечал Савельев. – По центру такого затёка краски оказываются светлыми, да. А вот по краю получается тёмный ободок из грязи и частиц пигмента. Ведь пигмент вымывается из центра и расходится по краям. Так вот, грязь убрать несложно, а пигмент устранить до конца не получается.

– Я ничего не вижу.

Максим внимательно разглядывал указанное место. Потом достал смартфон и стал фотографировать – и полотно, и мольберт, и стоящие поблизости стеллажи, и самогó Савельева.

– Ну, в таких случаях приходится прибегать к тонировке. А вы, молодой человек…

– Вячеслав Алексеевич! – твёрже сказал Абрамцев.

– Да, да, – Савельев неподвижно стоял у мольберта, но произнёс это таким голосом, будто дважды отмахнулся от надоедливого собеседника. Потом уже, смирившись, повторил спокойно: – Да. Только скажите, что вы собираетесь делать дальше? Картина-то… интересная.

– Я…

– Это уже не наше дело, Вячеслав Алексеевич, – вмешался Абрамцев. – Уверен, Екатерина Васильевна лучше нас знает, как поступить с полотном.

– Ну да, – вздохнул Савельев.

Он и не надеялся услышать ответ. Помедлил несколько мгновений и наконец стал заворачивать картину в ткань.

Вскоре Савельев остался один. В своём тесном, пропахшем растворителями и масляными красками мирке, куда давно не пускал ни друзей, ни родственников. Собственно, за последние годы к нему никто и не напрашивался.

Когда-то Савельеву нравилось общение. Каждый человек казался таинственным полотном, покрытым своей лаковой плёнкой – пожелтевшей, грубой и скрывающей истинное лицо. Всякий раз Вячеслав Алексеевич с увлечением брался за раскрытие подлинного красочного слоя людей. Слово за слово изучал их, будто делал пробные расчистки разными эмульсиями. Авторская живопись неравномерна: некоторые мазки лежат выше, некоторые ниже. При неосторожности, глядя лишь на один пробный участок, можно снять не только лак, но и красочные пигменты, а значит, исказить картину. И каждая новая ситуация: прогулка по набережной, совместные праздники или работа, даже болтовня вечером по телефону – всё это становилось для Савельева чем-то вроде пробы-шурфа, по которому он распознавал неровности нанесённых мазков. Но всё это было в прошлом. Слишком часто под лаковым слоем, обещавшим нечто совершенное, оказывалась серая заурядность – неумелая мазня с неоправданными потугами на исключительность. Картины обманывали реже, чем люди.

В мастерскую давно вернулась тишина. Возле высоких окон зелёными и синими огоньками подмигивали регуляторы влажности и поставленное на зарядку оборудование. И Савельев, заворожённый, смотрел на них. По-прежнему стоял у двери в коридор. Будто надеялся, что в последний момент Катя одумается.

Он даже забыл про ждавшие его на рабочем столе компрессы. Такое с ним случалось редко.

Наконец понуро вернулся за рабочий стол. Рассеянно взглянул на перепачканный в краске безымянный палец. Ещё долго так сидел – тихо, неподвижно. И гадал, как сложится судьба картины: доведётся ли кому-то узнать о скрытых в ней загадках, доведётся ли кому-то их разрешить?

Глава третья. Аня

Аня впервые увидела Максима две недели назад, в столовой. Тогда он вступился за худосочного парня из иллюстраторов. Глупая забава – выхватить рюкзак и не отдавать его, шутливо перебрасывая друг другу. Аня в начале семестра вернулась из Мадрида – перевелась из Европейского института дизайна – и уже два раза видела здесь подобные сцены. Ей было неприятно. Она думала вмешаться, выручить бедолагу, который только мямлил что-то неразборчивое, но так и не осмелилась. А Макс ему помог. И Ане это понравилось. Сейчас, оказавшись у него в гостях, она так и сказала:

– Ты молодец. Вступился за друга.

– Он мне не друг, – Максим вяло пожал плечами.

– Ещё лучше! – обрадовалась Аня.

– И он сам виноват.

– Это почему?

– Настучал в деканат, вот почему! – довольный, пояснил Дима, Анин брат.

Дима разглядывал деревянные панно на стене. Будто впервые здесь оказался. Оставив трость у дивана, он прихрамывал, но даже не пробовал опереться рукой о стол или тумбу. Он всегда так делал, когда на него кто-то смотрел.

– Тот парень в общаге живёт. Вот и настучал, что в соседней комнате курят.

– Это правда? – удивилась Аня.

– Что курит или что настучал? Да и какая разница?

– Ты всё равно молодец. – Аня хотела положить руку на плечо Максиму, но сдержалась. Вспомнила, что он не любит, когда к нему прикасаются чужие люди. Об этом ей сказал брат.

Дима весь месяц зазывал Аню в Клушино, обещал познакомить с Максом и был явно доволен тем, что у него есть не просто друг, а друг со странностями. Пытался эти странности как-то заострить, преувеличить – рассказывал всякие нелепые истории.

– Он и руки́ никому не жмёт! Сейчас уже привыкли, а на первом курсе смеялись. Все утром здороваются, только он стороной обходит. А ещё он никогда не отмечает дни рождения.

– Почему?

– Сама спроси.

И Аня спросила. Это был её первый вопрос. Макс не растерялся, только с недовольством посмотрел на Диму.

– Я ему предлагал на день рождения добавить на зеркалку, так он отказался. Хочет сам накопить, – Дима не обращал внимания на сердитые взгляды друга. Кажется, привык к ним и научился не реагировать.

– Ты знаешь, я не принимаю подарков, – спокойно ответил Максим.

– А что плохого в подарках? – тут же спросила Аня.

– Я не говорю, что в них что-то плохое. Просто не отмечаю дни рождения и не принимаю подарки.

– Вот! – торжественно подытожил Дима.

– Думаешь, что праздновать дни рождения – это как комплекс Иисуса Христа? У меня был знакомый, он так и говорил.

– Нет, – Макс устало качнул головой. – Я просто не отмечаю дни рождения.

– Он вообще ничего не отмечает! – не останавливался Дима. – Так и не приехал к нам на Новый год.

Вообще Макс оказался не таким уж чудаком. Однако Ане он всё равно понравился. В нём угадывалось что-то спокойное, размеренное. Да и голос был приятной глубины. Хотелось вытянуть из Макса хоть несколько фраз, чтобы послушать, прочувствовать этот голос, однако он оставался молчаливым. За него тараторил Дима:

– Хорошо, когда не надо жать руки. Глупо ведь трогать все эти потные ладошки и улыбаться. Да и бог его знает, чего он там этими руками чесал, правда? Слушай, может, покажем Ане дом?

Максим нехотя согласился. Аня предпочла бы посидеть в гостиной, а ещё лучше – сходить в лес, однако Дима настоял на экскурсии. Впрочем, Максим лишь открыл несколько комнат, позволил в них заглянуть, но толком ничего не рассказал.

Дом оказался настоящим уродцем. Ему было не меньше полувека. Он мог бы состариться красиво, уютно, как это случается с бревенчатыми избами, в которых слой за слоем мумифицируются жизни целых поколений. В естественных морщинах, в самóм запахе таких стариков угадывается тёплое, родное, даже если ты никогда не жил за городом. Однако этот дом в последние годы попадал в руки пластических хирургов и после десятка операций превратился в нечто несуразное.

Обтянутый серым пластиковым сайдингом, укрытый бордовой металлочерепицей, он делился на две непропорциональные части: старую и новую.

Старую часть захламили воспоминания ушедших людей. Тут было три комнаты, каждая из которых представляла готовую музейную экспозицию советской жизни – с дисковым телефонным аппаратом, с пузатым телевизором, всевозможными скатертями, подзорами и стопками пуховых подушек. Под толстыми выцветшими коврами лежала скрипящая, местами прогнившая паркетная доска. На стенах лепились часы-ходики с латунным маятником, чёрно-белые фотографии, а вместо дверей в одну из комнат висели вишнёвые сатиновые портьеры, насквозь пропитанные запахом пыли и старости. Ну, по меньшей мере, Аня этот запах определила именно так.

Новой частью была современная двухкомнатная пристройка к дому. Здесь вместо паркета лежал ламинат, вместо старых громоздких трельяжей и поставцов стояли лёгкие «Хемнэс» из ИКЕИ, а стены были обклеены текстурными флизелиновыми обоями. В углу неуклюжим наростом торчал кондиционер.

Между этими несуразно слепленными частями дома образовалась прихожая. Оттуда, пройдя по коридору, можно было попасть в комнату Максима.

– Это не всё! – Дима наслаждался прогулкой по дому, будто сам впервые тут оказался. – У пристройки к дому есть своя пристройка! Там ванная с бойлером. И там же выход на веранду, которой пока нет. Её дядя Паша только в прошлом году начал. И мастерскую он сам себе построил. И беседку хочет поставить. Тут бы ещё пару этажей, и была бы «Нора» Уизли, правда?

Аня с сомнением кивнула.

Экскурсия закончилась в старой части дома, в гостиной. Единственным новшеством за последние годы там стали развешанные по стенам резные панно.

– Это всё дядя Паша, – пояснил Дима. – Он же столяр.

Панно тут висели простенькие, даже не покрытые лаком. Скорее заготовки или наброски абстрактных буколик и вполне конкретных лиц, каждое из которых выражало свою обособленную эмоцию. И в череде этих не самых интересных панно выделялась маска – громоздкая, синяя, с рогами, изображавшая не то быка, не то индийского демона.

– Это тоже твой отец сделал? – спросила Аня.

Максим почему-то с удивлением посмотрел на неё. Ответил не сразу:

– Это лицо Смерти. А Корноухов – мой отчим. И нет, это не он вырезáл.

Максим больше не добавил ни слова, и в гостиной стало тихо. Аня надеялась, что брат как-то поможет ей сменить тему, но Дима подошёл к синей маске и теперь внимательно рассматривал её, при этом впервые за весь день молчал.

Аня любила брата, вот только в последние годы трудно было сказать, чего тут больше – настоящей любви или чувства вины. Ведь из-за неё Дима в восьмом классе сломал ногу. Двойной осколочный перелом верхней трети бедра. Два месяца лежал со спицами на вытяжке в Тушинской больнице.

Дима никому не рассказал о том, что произошло на самом деле. Аня тогда училась в десятом классе и взяла брата на дачу к друзьям. Знала, что тот не станет болтать про сигареты и алкоголь, не выдаст её родителям. А потом она уехала с одним из парней, оставила Диму в компании старшеклассников – они просидели допоздна, а в час ночи отправились к заброшенному зданию на старых прудах. Дима доверился им. Забрался на замшелый козырёк и радовался неожиданному приключению. Но когда спускался по трубе, не удержался и упал. Бедром угодил на торчавшую из стены арматуру.

Дима рассказывал Ане: пока ждали скорую, он почти не ощущал боли и только боялся, что приедет отец и почувствует, как от Димы пахнет табаком и выпивкой. Даже цеплял пальцами грязь и размазывал её по одежде – надеялся перебить запах. Просил ребят принести какой-нибудь одеколон или духи. Родителей он увидел только в больнице, когда его уже переодели перед операцией. И даже проваливаясь в чёрную дыру общего наркоза, думал лишь о том, что его грязная одежда по-прежнему пахнет сигаретами.

Маме и отцу Дима потом объяснил, будто бы сам, в одиночку, выбрался из дома, пока Аня и её одноклассники спали, и по собственной воле отправился к заброшенному зданию, которое заприметил ещё днём. Такая история напугала и расстроила родителей, особенно отца, который и прежде был недоволен сыном.

Когда Диму выписали из больницы, Аня обещала себе впредь заботиться о нём. Надеялась, что брат со временем забудет этот кошмар. И поначалу всё шло хорошо. Он должен был ещё какое-то время ходить на костылях, но в остальном выглядел бодрым. А к Новому году выяснилось, что после перелома и четырёх операций левая нога у Димы стала короче правой на три сантиметра. И эта разница с возрастом только увеличивалась.

Дима никогда не обвинял Аню. Более того, стал относиться к ней с ещё большим теплом. Аня этого не понимала. Удивлялась тому, что брат делится с ней своими тайнами, поддерживает. И старалась отвечать тем же. А потом её перевели в гимназию на Большой Никитской. Репетиторы готовили Аню к поступлению на графический дизайн в Европейский институт дизайна. Диму родители переводить не стали, потому что они жили на Соколе – мама боялась, что ему будет трудно каждый день ездить так далеко. Отец с этим не спорил.

Сейчас, когда Аня вернулась из Мадрида, она сразу почувствовала, что брат изменился. В нём что-то надломилось. Он часто грустил в одиночестве. Учился без особого интереса. Сидел в интернете и совсем не общался со старыми друзьями. Из новых друзей появился только Максим, и Аня пока не могла понять, что именно связывает её брата с этим человеком. Возможно, оба были нелюдимы, каждый на свой лад. Ведь по Диме с его говорливостью так сразу и не скажешь, что он замкнут и общению предпочитает компьютер или книги.

Аня перевелась в институт графики при Московском политехе. Теперь училась в одном университете с братом, хоть и по большей части в разных корпусах. Только жалела, что не может, как прежде, отвечать искренностью на его искренность. Так и не сказала ему, почему на самом деле вернулась из Испании, почему вдруг променяла Мадрид на Москву. Дима и не допытывался. Наверное, понимал, что ответ ему не понравится.

Аня села в кресло. С любопытством взглянула на скучавшего в их компании Максима. Он почти не смотрел на Аню, хотя она была в новенькой плиссированной юбке и хорошеньком, купленном ещё в Мадриде бомбере с цветными нашивками. Аня знала, что такое сочетание ей идёт.

Молчание затягивалось.

Аня уже хотела заговорить о развешанных в гостиной панно, когда Дима вдруг оживился:

– Кстати, об универе. Что там с твоим репортажем?

– Завтра опять поеду в мастерскую.

– Я с тобой! Хочешь там ещё чего-нибудь накопать?

– Нет. Я там блокнот оставил.

– Блокнот?

– Ну да. Пока фотографировал, положил на стол реставратора. И забыл.

– Ты всегда всё записываешь в блокнот? – уточнила Аня.

Максим неопределённо повёл плечами.

– Ты лучше спроси у него про картину. Давай, давай. Тебе понравится.

– А что там с картиной? – неуверенно произнесла Аня.

Не дожидаясь, пока Максим скажет что-нибудь односложное и унылое, Дима сам поторопился рассказать сестре об «Особняке на Пречистенке». Аню его рассказ заинтересовал. Она любила такие истории. К тому же и без Диминых пояснений понимала, как именно один красочный слой может оказаться под другим.

– А почему твоя мама сняла картину с аукциона?

Аня спрашивала Максима, но отвечать вновь взялся Дима. Макс не сдержал улыбку. Они с Аней впервые свободно обменялись взглядами – в них промелькнуло что-то тёплое, понятное. Дима этого не заметил.

– Екатерина Васильевна… ну, в общем, ей были срочно нужны деньги. И она всё равно не верит, что внутренний слой такой уж интересный. Но в принципе это может поднять стоимость картины. Тут даже раскрывать ничего не надо. Продавай как двойную картину, да и всё.

– Так почему твоя мама отказалась сразу продать «Особняк»? – не поняла Аня.

– Корноухов получил большой заказ, – ответил Максим. При этом отвёл глаза. Кажется, ему было неприятно говорить о безденежье семьи. – Теперь сидит в мастерской. В общем, с деньгами стало полегче. И мама решила не торопиться.

– Ясно. – Аня кивнула.

– А дальше что? – тут же спросил Дима. – Ну, с картиной.

– В следующее воскресенье мама повезёт «Особняк» в Питер. У неё там знакомый. Занимается подделками, атрибуцией и всем таким. Там всё разузнают.

– А ты?

– А что я?

– Тоже поедешь?

– Зачем? Для репортажа мне уже хватит. Расскажу, как реставраторы готовят картины к аукциону. Тут ведь странно получается. Полотно покупают за большие деньги, но, по сути, настоящим владельцем навсегда остаётся именно реставратор. Только он видит, как раскрывается картина. И сам решает, какой она в итоге станет.

Ане такой образ понравился. Кроме того, она почувствовала странное облегчение. «Молчи, и, быть может, люди подумают, что ты умнее, чем на самом деле». Папа любил так говорить – иногда в шутку, иногда всерьёз. И Аня боялась, что Максим из тех парней, которым лучше именно помолчать. Стоит им сказать чуть больше двух-трёх предложений подряд, как весь флёр таинственности рассыпается трухлявыми опилками. Словно чувствуя это, они торопятся пустить вслед ещё несколько фраз, но так окончательно портят дело. Макс, судя по всему, был другим.

– Да чёрт с ним, с репортажем, – не успокаивался Дима. – Нам нужно написать проблемную статью для Хохловой, так?

– И что в этой статье будет проблемного? – Макс понял, куда клонит Дима, и не стал растягивать разговор лишними вопросами.

– Как что?! Подделки, атрибуция! Не чувствуешь? Хохлова разрешила писать в паре…

– Я знаю.

– Тема свободная.

– Знаю.

– И ты знаешь, почему я должен писать именно с тобой. Да, если пишешь в паре, нужно ещё сделать презентацию, подобрать фотки и дополнительно сделать флеш-интервью для подвёрстки. Но это всё ерунда, я сам разберусь.

Максим вздохнул. Аня сочувственно наклонила голову. Они вновь обменялись понимающими взглядами. Будто сказали друг другу, что проще до конца выслушать Диму.

Он ещё долго говорил. Настойчиво просил Максима вместе поехать в Петербург. Приводил бесконечные доводы, от разумных до совершенно неуместных. Аня ждала, что после этой тирады Максим скажет своё ёмкое «нет», однако он промолчал.

– Отлично! – Дима, кажется, неплохо разбирался в оттенках его молчания. – Значит, решено. Сто лет не был в Питере.

В комнату зашёл рыжий кот, и Дима обрадовался возможности сменить тему – значит, по-прежнему боялся получить отказ:

– Если бы мы были персонажами Капоте, Перс забрался бы кому-нибудь из нас на плечо и там бы уснул. Понимаешь, о чём я?

Перс не знал ни Капоте, ни его персонажей, любивших пускать себе на плечи именно рыжих котов, поэтому мягкой скучающей поступью прошёлся вдоль дивана. Сел, лениво приластился к ногам Ани. Задумчиво уставился в пустоту – будто забыл сделать что-то важное, не терпящее отсрочек. То ли пописать, то ли покакать. Аня демонстративно разгладила юбку и призывно похлопала себя по коленям, но Перс даже не посмотрел на неё. В задумчивости лизнул вялую лапу, вновь провалился в безвременье – так и просидел ещё несколько мгновений: с открытыми глазами, с вытянутой передней лапой. Покачнулся. Растерянно понюхал Анины колготки и всё так же неспешно ушёл из гостиной.

– Ха! – Дима встал со стула.

– Нет, – Макс качнул головой.

– О да.

– Нет.

Аня не понимала, о чём идёт речь, но чувствовала, что Макс говорит скорее с улыбкой, больше соглашаясь с Димой, чем противясь его задумке.

– Перса в прошлом году кастрировали. – Дима приблизился к дивану, чтобы забрать свою трость. – Потому что он начал метить мебель.

– Не надо, – уже тише, без сопротивления возразил Максим.

– Да ты что! Это ж тут главная достопримечательность.

– Описанная мебель? – усмехнулась Аня.

– Именно! – Дима зашагал к одной из закрытых дверей, ведущих из гостиной. Под его ботинками чуть поскрипывали половицы старого пола.

Дима всегда ходил в обуви. Разувался только на ночь. В его шкафу стояло не меньше десяти пар абсолютно одинаковых ботинок, единственным различием которых была форма носка и задника. Их делали на заказ. Чёрные, кожаные, с застёжками вместо шнурков. И с подошвами разной высоты. Левая – выше. Чтобы компенсировать разницу в длине ног. От обычной обуви Диме пришлось отказаться. Аня знала, что Дима иногда ложится спать в кроссовках, которые купил втайне от родителей. Ему нравились лёгкие сетчатые «найки».

– Вначале он пи́сал на диван. – Дима остановился у закрытой двери и с довольным видом продолжал: – Диван пытались отмыть. Не получилось. Вызвали химчистку. Запах мочи пропал, но потом Перс опять его пометил. А диван был хороший.

– Новенький, – кивнул Максим.

Теперь можно было не сомневаться, что ему эта история нравится не меньше, чем Диме.

– В итоге снова вызвали химчистку и диван перенесли в пустую комнату. На этом всё не закончилось. Перс пометил кресло. Потом два стула, кушетку и… что-то ещё.

– Настольную лампу, – Максим усмехнулся. – А заодно и сам стол.

– Потом его кастрировали, и метить он, в общем-то, перестал, но Екатерина Васильевна боялась оставлять на виду вещи с запахом кошачьей мочи. То есть они уже не так сильно пахли после всех обработок, но рисковать было нельзя, чтобы Перс не взялся за старое.

– Если б он начал метить вещи после кастрации, пришлось бы выселять его на улицу, – кивнул Макс.

– Ну да. Поэтому всю обоссанную мебель собрали в одной комнате и…

– Молчи.

– …и нарекли эту комнату гостевой!

Ане история с гостевой комнатой показалась довольно глупой, однако она была рада посмеяться вместе с Димой. Брат пришёл в восторг и только сетовал, что гости к Шустовым приезжают редко.

– А вы говорите им, что комната, ну… такая?

– Запаха не осталось, – отмахнулся Максим.

– Ты не ответил, – настаивала Аня.

– Нет, не говорим, – Максим сдержанно улыбнулся, хотя по всему было видно, что он готов рассмеяться вместе с остальными. – Чтобы не принюхивались.

– Идём! – Дима толкнул дверь. – Вот она. Лучшая из всех гостевых. И кто бы мог подумать, зачем тут столько мешочков с лавандой и на подоконнике – пиала с гвоздикой?

Глава четвёртая. Тревожная новость

– «Зомби был отброшен в сторону, но не прекратил нападения. Доведённая до отчаяния девушка выскочила из воды. Здесь несколько других зомби пришли на помощь первому и вонзили свои зубы в ноги злополучной девушки. И началось самое ужасное. Зомби стали поедать добычу живьём, причём каждый начал с того места, где ему удалось ухватить несчастную жертву. Душераздирающие крики девушки смешивались с хором чавкающих челюстей её истязателей». Ну как?

Дима отложил листок и принялся за остывавший суп.

– Пишешь хоррор? – небрежно спросил Олег.

Он только что пришёл с пары и не знал, чего вдруг Дима начал зачитывать свои сочинения. Дима ему вообще не нравился. Слишком неопрятный, слишком суетливый. Он бы не сел с ним за один стол, однако хотел переговорить с Максом. К тому же тут были Артур с Алиной.

– Почти, – улыбнулся Дима. – Это по риторике.

– Задание по подмене понятий? – удивился Олег.

– Ага.

– И… ты уверен, что понял его правильно?

Артур и Алина усмехнулись. Только Макс оставался невозмутим и сосредоточенно доедал суп. Кормили в университетской столовой плохо. Олег по возможности ходил в «Крошку Картошку» или «Макдак» у метро. Иногда заглядывал в кафе «Мацони». В столовой бывал редко и брал здесь только пюре с куриной отбивной. Всё остальное вызывало отвращение. Липкие белые рожки. Засаленные булочки. И, конечно, суп, вермишелевый или гороховый, в который женщина на раздаче всякий раз умудрялась окунуть жёлтый ноготь большого пальца. Олег поморщился. Сегодня он купил яблоко и орешки. Лучше перетерпеть.

– Это Конрад Лоренц. Отрывок из «Царя Соломона», – объяснил довольный Дима.

– Что-то вроде Кинга? – Олегу начинал надоедать этот разговор.

– Нет. Лоренц – учёный. Зоопсихолог.

– Я знаю.

Олег не знал. Но ему не нравилось, когда Дима начинал выпендриваться. Он слишком много говорил и всякий раз пытался выдать что-нибудь такое, необычное. Всеми силами привлекал внимание. Но с ним всё равно никто не общался. Кроме Макса. Этого Олег не понимал. Макс был неплохим. Со своими странностями, но без болтовни, с понятиями. На первом курсе Олег с ним вроде бы сошёлся. Они даже вместе проходили практику в «России сегодня», в главном здании на Зубовском бульваре. Туда их устроил отец Олега. Но потом вокруг Макса стал бегать Дима. Ну как бегать – ковылять. Верная хромая собачка, вечно скулящий пудель. Макс так и не избавился от него. И этим летом на практику пойдёт в захудалое «Зеленоград сегодня».

– Это прямая цитата, – продолжал надоедать Дима. – Я заменил только два слова. Два! Ну или почти два.

Трепло.

– Вместо зомби у него – землеройка. А вместо девушки – лягушка. Всё остальное на месте.

– Здорово, – кивнула Алина. Она, конечно, так не считала и говорила больше из жалости. Алина всегда была слишком добра к Диме. – Только ты уверен, что…

– Знаю, – Дима не дал ей договорить, – это не совсем та подмена понятий. Но ведь иначе скучно! Да, да, сложный логический приём, эристика, софистика и так далее. Но у меня интереснее. От замены двух слов полностью меняется картина!

Дима не останавливался. Продолжал разглагольствовать про манипуляцию сознанием, про то, что сейчас редко используют подмену понятий, а чаще изменяют сам предмет обсуждения. Олег его не слушал. Ему было скучно. Он ждал возможности переговорить с Максимом.

На первой паре выяснилось, что Пашинин, преподаватель основ творческой деятельности, куда-то уехал. Половину апреля его будет заменять новый преподаватель. Доцент Егоров. Олегу Егоров понравился. Степенный, представительный. В костюме «Ван Клиф», на «Ауди А4». Вообще, странно, что такой человек до сих пор не поднялся выше доцента и согласился работать на подхвате. Впрочем, всех деталей Олег всё равно не знал.

Первым делом Егоров попросил старосту до пятницы сдать полный список студентов с указанием темы, на которую они собирались писать практическую часть экзамена. Свой репортаж Олег доверил Максу. В общих словах знал, о чём там пойдёт речь, но теперь хотел увериться, что всё будет выполнено в срок.

Откусив яблоко, Олег с тоской огляделся. Захудалая тесная столовка. Как и весь университет. Раньше тут располагались конюшни. Основное здание было чем-то вроде особняка, где в какие-то годы выступал Шаляпин. В деканате из-за этого факта все просто лопались от гордости. Упоминали Шаляпина по любому поводу, разве что не включали его элегию Массне перед парами. А ведь сам особняк давно превратился в дешёвую коробку с линолеумом, школьными партами и прокуренным туалетом. Впрочем, Олега всё это больше не беспокоило. Отец уже договорился, что летом его переведут в МГУ.

Дима никак не умолкал, и Олег вытянул руку. Из-под белоснежного манжета выскользнули часы. «Клод Бернар». Двадцать две тысячи рублей. Кварцевый механизм, корпус с позолотой и сапфировое стекло. Подарок отца на восемнадцатилетие. На следующий день рождения Олег ждал машину. Какой смысл учиться на Моховой и ездить туда на метро? Можно что-нибудь недорогое. Какой-нибудь «Рено» в минимальной комплектации. Это неважно. Но у журналиста должны быть колёса.

Сложив руки на столе, Олег вдруг понял, что так и не рассмотрел, который час. Вынужден был вновь вытянуть руку. До конца перерыва оставалось пятнадцать минут.

– Что с репортажем? – наконец спросил он Макса.

Дима ещё говорил с Алиной, в разговор иногда вступал Артур, но Олег решил их игнорировать. Вообще в столовой стало чересчур шумно. На раздаче собралась очередь человек из двадцати. Многие стояли с пустыми подносами и с сомнением оглядывали зал – свободных мест не было.

– Всё сделаю, – Макс доедал гречку с тефтелями.

– Через две недели сдавать план с бэкграундом.

– Сдашь его через неделю.

– Отлично. Просто, говорят, ты где-то потерял свой блокнот. Вот, решил уточнить.

– Говорят?

Олег улыбнулся. Слышал, как Дима утром рассказывал об этом Алине. Дима всегда был треплом. Такому ничего нельзя доверить. И сейчас Олег с удовольствием показал это Максу, пусть так, намёком. Макс хорошо понимал намёки.

– Не страшно. Сегодня заберу.

– До пятницы…

– Тему скину на почту.

Да, Макс всегда понимал с полуслова.

– Скачал бы мессенджер.

– Нет.

Конечно, не скачает. Макс со странностями и всегда последователен. Всё фиксировал в блокноте, предпочитал ходить пешком и никогда не списывал на экзамене.

– Давно бы купил нормальный телефон.

– Не хочу.

– Почему?

– Просто не хочу, – Макс почти допил компот с курагой. Значит, скоро уйдёт. Он никогда не ждал остальных. И Олегу это нравилось.

– Каждый человек имеет право чего-то не хотеть, – встрял в разговор Дима. – Без оправданий, без объяснений. Просто так. Сочувствовать детям Германии, не жалеть полтинника и всё же отказываться им поделиться.

Алине его слова понравились. Она кивнула и добавила:

– Хорошо, когда никто до тебя не докапывается. Кому какое дело? Неужели так сложно принять твоё «не хочу»? Нет, нужно спорить, переубеждать.

– А ведь я не говорю, что поступаю правильно, – подхватил Дима. – Я говорю, что поступаю по-своему.

Олегу надоело слушать этот трёп. Он даже не собирался им ничего отвечать, хотя со стороны могло показаться, что такими словами они вроде как высмеивают его. Пусть. Жизнь рассудит.

Олег посмотрел на Алину. Никак не мог понять, что она нашла в Диме. В прошлом семестре они вроде как сошлись. Ничего такого, просто всё время тёрлись поблизости. Странно. Алина красивая. Чуть пухленькая, но вполне спортивная. Так бывает. И это хорошо. Потом, правда, Алина начала встречаться с Артуром. Олег и сам мог бы с ней встречаться, если бы не планировал перевестись в МГУ. А Дима тогда исчез, целый месяц не появлялся в универе. Месяц! Где он был? Почему никого не предупредил? Впрочем, Олега это не интересовало. Дима сам виноват. Щёлкал клювом, пока Алина была рядом. Теперь унижался – как ни в чём не бывало болтал с ней, с её парнем. А когда она предложила ему вместе писать проблемную статью для Хохловой, отказался. Сказал, что уже договорился с Максом. Ну да. Олег готов был поспорить, что сам Максим об этом договоре тогда ещё не знал.

«Слизняк…»

Дима, конечно, калека. Но это не оправдание. Говорят, он таким родился – колченогим. И нога у него под брючиной вроде вся уродливая, сухая. Ну так воспользуйся этим, стань сильнее! Это не повод ходить как чучело. Всегда в бесформенной клетчатой рубашке, в линялых джинсах и огромных чёрных ботинках. Никогда не пользовался туалетной водой. Большие, растрескавшиеся девчачьи губы, но хуже всего с волосами. Чёрные, кудрявые, они у Димы были вечно сваляны бесформенной шапкой. Это при том, что семья у него обеспеченная; мог позволить себе и хорошо одеваться, и ухаживать за собой.

Олег знал о семье почти каждого из сокурсников. Хороший навык для журналиста. Нужно понимать, с кем и как общаться, где искать контакты. Цену настоящего журналиста определяет не его опыт – что такое опыт, да и как его измеришь? – а толщина его записной книжки. Это точно.

Отец Димы возглавлял московский филиал крупной фармацевтической компании. Денег у него было предостаточно. Сестра Димы училась в Испании – Дима ещё на первом курсе все уши прожужжал Олегу и остальным про свою сестру. Жили они на Соколе в большой квартире. Мать ездила на БМВ. Чем плохо? А Дима ходил как битник или хиппи.

У Макса зазвонил телефон.

– Что-нибудь случилось? – спросил он в трубку. – И давно?

Олег прислушивался, но из-за шума в столовой не мог понять, с кем говорит Максим.

– Тебе из полиции позвонили?

Теперь и остальные заинтересовались разговором. Но делали вид, что заняты исключительно обедом. Артур и Алина допивали сок, а Дима по традиции только сейчас принялся за гречку.

– Может, он… Хорошо. Да, я понял.

Макс отключил телефон. Какое-то время, задумавшись, смотрел на потемневший экран.

– Всё в порядке? – спросил Дима с набитым ртом.

Олег обрадовался тому, что не ушёл раньше. Надеялся узнать что-нибудь интересное. Ему ещё нужно было поговорить с Артуром, хотел позвать его на открытие ресторана на Новом Арбате. Отцу подарили шесть пригласительных. В прошлом году Олег позвал бы Макса.

– Сегодня блокнот забрать не получится. – Максим встал, закинул через плечо свой однолямочный брезентовый рюкзак – ходил с ним уже второй год. – Кажется, теперь про блокнот можно вообще забыть.

– Это почему? – удивился Олег.

– Ничего. Я и без блокнота напишу… – Макс чуть не проговорился, – напишу, что хотел.

Алине и Артуру не надо было ничего знать про заказанный Олегом репортаж. «Нашёл – молчи. Украл – молчи. Потерял – молчи». Чем меньше людей знает, тем меньше шансов проколоться.

– Так что случилось-то? – настаивал Дима.

Макс не ответил. Кивнул всем и поторопился к выходу.

– Эй!

Дима, наскоро забросив в рот гречку, вскочил из-за стола, если это можно так назвать, – скорее уж быстро выкарабкался. Снял висевшую на спинке стула трость и заковылял вслед за Максом. Вот уж точно как собачка.

Глава пятая. Исчезновение Абрамцева

Пропал Абрамцев, владелец аукционного дома «Старый век». Тот самый, что сладко улыбался маме и носил красный платок в кармашке. Вечером не вернулся домой, телефон был недоступен. Его дочь Кристина сразу позвонила в полицию, но в розыск Абрамцева объявили только утром.

Других подробностей Максим не дождался. Мама настойчиво просила его не заходить в аукционный дом. Исчезновение владельца не повлияло на работу выставки, однако теперь там постоянно крутились следователи, и мама опасалась, что они начнут задавать вопросы. Абрамцев оформил необходимые документы на «Особняк», но мама не хотела рисковать.

– Ты сможешь как-нибудь без блокнота?

– Смогу.

– Вот и хорошо.

Абрамцев был старым другом мамы. Кажется, их познакомил отец. А может, и нет. Неважно. Главное, что в последние годы они почти не общались. Конечно, мама переживала за Абрамцева, вот только выглядела не просто взволнованной, а скорее напуганной. Она что-то скрывала от Максима, и ему это не нравилось.

Притворяться мама не умела. У неё подгорали сырники, выкипал чайник, падали тарелки. Потерянная, раздражённая, она сегодня чуть не вышла на улицу в пуховике, шерстяной шапке и тапочках. Только отчим, кажется, ничего не замечал. Был слишком занят, с рассвета сидел за верстаком. Менделеевский Дом метролога сделал ему большой заказ на резные панно с историей посёлка.

Пять часов. Скоро начнёт темнеть. Нужно было готовиться к семинару по зарубежной литературе, составлять план репортажа, а Максим без толку ходил по гостиной, будто хотел измерить её в шагах: от дивана к трюмо, от кресла к окну.

Перс лежал на столе, у старой фарфоровой вазы с лепным рельефом, и на беспокойство хозяина не обращал внимания. Он спал, как и вся деревня за окном.

Нужно было успокоиться.

Максим рухнул на диван. Затаившись, смотрел, как взметнувшаяся пыль летит через полосу мягкого солнечного света. Через час должна была вернуться мама. Может, удастся услышать от неё хоть какие-то новости.

«Особняк на Пречистенке», по-прежнему завёрнутый в ткань, теперь лежал у Максима в комнате, в шкафу. Отчим никогда не заходил к нему, поэтому мама предложила спрятать картину именно там. Спрятать… Глупо. Максим не понимал, почему мама так боится рассказать Корноухову про аукцион. И ведь она воспользовалась сыном. Давно поняла, что ей больше негде спрятать картину. Поэтому и взяла его с собой на выставку. А так бы и Максим ничего не узнал. Впрочем, сейчас это беспокоило его меньше всего.

Исчезновение Абрамцева поначалу казалось чем-то безумным, нереальным, будто увиденным в новостях или кино. Ведь люди так запросто не пропадают. Почему-то вспомнилась недавно прочитанная «Фламандская доска» Переса-Реверте.

– В самом деле, кто убил рыцаря?

Максим усмехнулся, а потом задал себе вопрос, от которого всё это время старательно отмахивался:

– Что, если тут замешан «Особняк»?

Зазвонил мобильный. Максим вздрогнул, торопливо вытащил его из кармана. Подумал, что звонит мама. Но нет, это был всего лишь Дима. Спросил, есть ли новости. Максим попросил его сегодня не звонить. И больше не задавать вопросов.

– Если всё выяснится, ты же скажешь, хорошо?

– Хорошо.

– Тут и Аня спрашивает.

– Аня?..

– В общем, мы будем ждать.

– Понятно.

После разговора Максиму стало легче. Какой бы там ни была история «Особняка», едва ли из-за неё стоило похищать человека. Максим понял, что всё это время переживал не из-за Абрамцева, а из-за странного состояния мамы.

Ей следовало обо всём рассказать отчиму. Так будет правильно. Корноухов имел право знать, что происходит в её жизни.

Максим в последнее время старался поближе сойтись с отчимом. Чувствовал, что их отношения важны для мамы. Идея подарить Корноухову букридер принадлежала именно Максиму. Отчим много читал. Библиотека, оставшаяся ему от родителей и дополненная им самим, давно разрослась: поначалу занимала стены его комнаты, затем перекинулась в коридор, в мастерскую, а теперь отвоёвывала пространство гостиной, постепенно сменяя старую посуду в поставцах.

Хороший ридер. С коленкоровой крышкой, удобным переключателем страниц и аккумулятором, которого хватало на две недели постоянного чтения. Максим решил при первой возможности купить себе такой же, а как-то за ужином спросил отчима, понравился ли ему подарок.

Корноухов признался, что ридером не пользуется. Сказал это без претензий. Мягко и честно. Корноухов вообще заранее сам решал, какой именно подарок купить ему на день рождения или Новый год. И других просил составлять списки. Максиму такая система не нравилась, он не принимал в ней участия. Отчим не настаивал.

В другое время разговор бы на этом закончился, но рядом сидела мама. И она переживала. Видела, что Корноухов никак не найдёт общий язык с пасынком. Максим, пересилив себя, спросил:

– Чем бумажные книги лучше?

Вопрос прозвучал как вызов.

Максим был уверен, что услышит что-нибудь банальное про книжный запах, про глубину тактильных ощущений и девственный хруст переплёта, едва сошедшего с термоклеевого биндера и ещё не забывшего тепло печатных пластин. Однако ответ Корноухова оказался неожиданным:

– Я люблю делиться книгами, а книгой в ридере не поделишься.

– Почему?

– Потому что она не стои́т на полке и никто из твоих друзей её не заметит. Ты и сам о ней забудешь. В том-то и дело. Я хочу запоминать прочитанные книги. Для этого нужна обложка с именем автора.

Максим неуверенно пожал плечами. Впрочем, признал, что и сам частенько забывает автора только что прочитанного в ридере произведения. У него был старенький «Оникс» с шестидюймовым экраном. Не самая удобная модель, но Максим к ней привык.

– Можно переслать файл.

– Можно, – кивнул отчим. – Но иногда хочется дать именно книгу. Да и самому бывает приятно пролистать её. Откроешь где-нибудь посередине и втянешься. Мне это нравится.

Мама сидела довольная. Надеялась, что сын продолжит спор, но Максим молчал. Не хотел ничего говорить. Обдумывал услышанное.

– И потом, – отчим всякий раз, отвлекаясь от еды, промокал салфеткой губы, – книга должна жить. Переходить от человека к человеку, из поколения в поколение. Вот у меня стоят «Страсти ума» Стоуна, может, видел? Книжка мне досталась от отца. Отличный биографический роман о Фрейде. И жизнь самогó Фрейда там описана подробно, а вот про его смерть в книге ничего не сказано. Не знаю, почему так. Может, Стоун вкладывал в это какой-то особый смысл. В общем, отец прочитал книгу, а на последней странице от руки сам добавил: «Фрейд умер 23 сентября 1939 года в Лондоне от двух уколов, сделанных лечащим врачом по его просьбе, – боль стала невыносимой». Так что теперь эта книга с историей. И мне это нравится. Я вижу в ней не только текст. А с ридером пропадает общность. Ты будто всегда начинаешь с пустого места.

Ридер в итоге пылился на полке в гостиной, и Максим, сидя на диване, сейчас поглядывал на его узкий коленкоровый корешок.

Зазвонил мобильный. Мама. Сказала, что придёт через двадцать минут.

– Есть новости?

– Дома поговорим.

– Хорошо.

Ничем путным заняться в эти двадцать минут Максим не смог. Вновь ходил по гостиной. Поглядывал на вырезанные отчимом панно. И на синюю маску, заинтересовавшую Диму. Это было изображение Ямараджи. Персонификация смерти. Подарок отца, одно из последних напоминаний о нём.

Максим не видел отца девять лет. Не знал, где он теперь, чем занимается, да и жив ли вообще. После развода отец поначалу заглядывал к ним. В последний раз даже приехал с подарками, хотя не было ни Нового года, ни дней рождения. Подарил Максиму глобус, а маме эту страшную маску.

Первое время Максим интересовался отцом. Мечтал однажды съездить с ним в одну из тех экспедиций, о которых рассказывала мама. У неё на столе тогда стояло много фотографий. Максим доставал их из рамок, читал подписи. Там были снимки из Индии, Танзании, Боливии. Теперь фотография осталась одна, и та лежала у мамы в столе. На ней она, совсем ещё молодая, с таким же молодым отцом и с кем-то из общих знакомых стояла на фоне большого, увешанного воздушными корнями дерева. Все трое улыбались. Ярко, задорно. Максим никогда не видел у мамы такой улыбки. Снимок был сделан за год до его рождения.

Надпись на обороте: «Ауровиль. Mysterium tremendum».

Ауровиль – «город рассвета» на юге Индии, куда ещё лет двадцать-тридцать назад со всего мира съезжались художники, писатели и просто мечтатели в надежде найти приют и творческую независимость. Город свободы и равенства всех культур, задуманный как эксперимент – попытка построить своё идеальное государство посреди индийской нищеты. Улицы и главный храм Ауровиля, фотографии которых Максим нашёл в интернете, казались ему красивыми, но излишне причудливыми, а потому одновременно привлекательными и отталкивающими. Зачем туда ездили родители, Максим не знал.

В первый год после развода он часто просил маму показать что-нибудь связанное с отцом. Однако не спрашивал, где теперь Шустов-старший, не просил о встрече с ним, да и вообще не выказывал никаких эмоций. Ходил в школу, занимался своими делами и даже сам себе не смог бы сказать, действительно ли переживает. Просто хотел подержать в руках что-нибудь принадлежавшее отцу. Тогда мама впервые достала письма, которые тот писал ей в молодости.

Это были странные письма. Отец любил всевозможные шарады, загадки. С университета приучил маму переписываться шифром, который помогал им скрываться от любого, кто хотел проникнуть в их тайны. Мама объяснила Максиму, как именно читать письма, и он долгими вечерами, отложив уроки, сидел за составлением расшифровок.

Ему, конечно, было любопытно, о чём переписывались родители, – все эти обсуждения старинных артефактов, потерянных сокровищ, которые отец обещал непременно отыскать, заброшенных городов, чьи здания давно затянуло лианами и прочей липкой растительностью джунглей, разговоры о книгах, картинах, мечты однажды открыть собственный антикварный магазин, чтобы по заказу богатых коллекционеров пересекать океаны, дождевые леса и сельвы… Но Максим прежде всего надеялся встретить хоть несколько слов, посвящённых ему. Жадно вчитывался в каждое новое предложение, вздрагивал, встретив малейший намёк на их Масика, который научился ходить, повадился выбрасывать вещи с балкона, прочитал первую книгу и был так похож на отца. Подобных упоминаний удавалось найти ничтожно мало. Родителей прежде всего занимала их собственная учёба и работа.

Для большинства писем отец использовал простейший шифр Цезаря, где лишь требовалось прибавить к каждой букве заранее определённое количество других букв, следуя строго по алфавиту. Так, в слове «сын» при шаге в одну букву «с» превращалось в «т», «ы» превращалось в «ь», ну а последняя буква записывалась как «о». В итоге получилось «тьо». Подобные записи было легко разгадать, даже не зная точного шага, – обыкновенным подбором, и в них, как правило, ничего интересного Максим не находил.

Несравнимо более прочной получалась шифровка с использованием решётки Кардано. В этом случае отец составлял отвлечённый текст, в котором описывал погоду, свои переживания из-за оценки за курсовую работу или вовсе пускался в пространные размышления о судьбе человечества. Секрет послания можно было узнать, взяв специальную, вырезанную из картона решётку. Наложив её на письмо, мама видела в прорезях ключевые буквы, из которых складывались полноценные слова и предложения. Свою решётку, а всего их было две – одинаковых, вырезанных по одному шаблону, – мама сохранила, так что Максим смог ею воспользоваться. Оказалось, в таких письмах отец обычно зашифровывал место и время очередного свидания с мамой.

С тех пор как умер дедушка, Максим в эти письма не заглядывал, а подаренный отцом глобус выбросил. В Клушино об отце напоминала только синяя маска – рогатая бычья голова с тремя глазами, выпирающей пастью и ореолом деревянных языков пламени.

К дому подъехала машина. Вернулась мама. Максим сдержался, не стал её встречать. Подождал, пока она переоденется после работы и возьмётся готовить ужин, – тогда вышел к ней в новую часть дома, на кухню.

К его разочарованию, ничего нового об исчезнувшем Абрамцеве мама не сказала. Кристина, его дочь, больше не звонила, никто из друзей на связь не выходил, а мама, хоть и переживала, предпочла держаться подальше от этого дела, чтобы не привлекать внимания полиции. Была уверена, что Абрамцев, если вдруг объявится, сам даст о себе знать.

– Лучше выброси из головы, – в который раз повторила мама, но тут же сама, опустившись на табурет, добавила: – Ужас какой-то… Бедный Дима. И Кристина… Не представляю, каково ей сейчас…

Мама выглядела измученной. Начала невпопад говорить о том, что у них в доме творчества завершился районный фестиваль, что сегодня прошёл заключительный гала-концерт и было, в общем-то, весело, но она слишком устала за последние дни. Тут же, без паузы, вновь заговорила про Кристину.

Вскоре на кухню заглянул отчим. Спросил, когда будет ужин, и обещал вернуться через десять минут:

– Только приберу у себя.

День незаметно опрокинулся в ночь. Мама зашторила окна, и теперь, при жёлтом электрическом свете, её глаза казались запавшими.

Максим терпеливо ждал, пока она выговорится. Хотел завести разговор об отчиме. Подготовил, сформулировал доводы. Был уверен, что добьётся своего и заставит маму рассказать Корноухову про «Особняк», но в последний момент сдержался. Видел, что маме не до препирательств. Решил, что такой разговор подождёт, а пока спросил про Петербург.

– Да, – кивнула мама. – Всё в силе. Поедем. У меня там хороший друг в Русском музее. Я тебе говорила. Сделаем рентген, разберёмся, что к чему… Раскроем тайну картины, – мама подмигнула Максиму, но выглядело это довольно жалко. Задора в её словах уж точно не было.

– Ты уверена?

– А что?

– Ну… Абрамцев пропал.

Мама замерла над разрезанным кабачком. Помедлила, прежде чем повернуться к сыну и сказать:

– Надеюсь, к нашему возвращению Дмитрий Иванович найдётся. И всё будет, как мы задумали. Он продаст картину. И мы забудем эту историю.

– Хорошо. И ещё…

– Что?

– С нами поедет Шмелёв.

Максим был уверен, что маме это не понравится. Более того, рассчитывал на отповедь. Ждал хоть каких-то возражений, потому что сам не был до конца уверен, стоит ли брать Диму с собой. Однако мама на удивление хорошо восприняла эту новость. Даже повеселела. Стала расспрашивать об учёбе, о новых предметах и преподавателях.

Максим неохотно отвечал, а потом вдруг всё понял. И ему это не понравилось.

– Мам?

– Да?

– Так нельзя.

– О чём ты?

Они слишком хорошо знали друг друга, и можно было обойтись без этого спектакля. Но мама, смахивая порезанный кабачок на шипящую сковороду, продолжала изображать наивность, даже пробовала сменить тему.

– Не притворяйся, – с грустью попросил Максим.

Дима был для неё хорошим прикрытием, избавлявшим от необходимости обманывать отчима. Достаточно сказать, мол, она решила свозить Максима и его сокурсника в Русский музей – помочь им в работе над статьёй, рассказать об атрибуции картин и обо всём остальном, что только их заинтересует. Ведь это было правдой. А деталей отчим не стал бы выспрашивать.

– Прости, – мама наконец отвлекалась от готовки. Посмотрела на сына уже без притворства. – Поверь мне, что так… так будет лучше для всех.

Максим не успел возразить. Из мастерской вернулся Корноухов. Мама воспользовалась этим и начала вновь рассказывать про гала-концерт, про завершение фестиваля и про то, как они ещё три часа разбирали декорации. Максим не слушал. Он думал о картине, спрятанной в его комнате.

Глава шестая. Русский музей

– Ты уверен, что это законно?

Дима успел похвастать Екатерине Васильевне своим шпионским набором. Ручка в чёрном алюминиевом корпусе с крохотным глазком камеры, на которую можно было делать по одному кадру каждые три секунды. Линейка, в которую был встроен самый настоящий сканер – достаточно провести по гладкой поверхности, чтобы отсканировать её и скинуть изображение на внутреннюю память. Набор отмычек, которыми, по заверению производителя, можно без труда вскрыть самые замысловатые замки.

Дима недавно купил всё это, а теперь решил как следует испытать. Снимки делал исключительно на ручку и наслаждался тем, что никто ничего не замечает.

– Есть ещё брелок со встроенным диктофоном. Но я его дома оставил.

– Я бы на твоём месте была осторожнее.

Дима пришёл в восторг от реакции Екатерины Васильевны.

– Надеюсь, ты не будешь снимать всё подряд? – спросила Аня. Она тоже напросилась в Петербург и теперь вместе с Димой, Максимом и его мамой сидела в приёмной Погосяна – заведующего отделом технологических исследований Русского музея. Ждали уже двадцать минут и пока не знали, чем себя занять. Макс сидел на подоконнике, Аня и Дима – на диване, а Екатерина Васильевна – в единственном кресле.

На пути к Михайловскому дворцу пришлось выслушать рассказ Екатерины Васильевны о его истории – от заложенного в основании ковчега с серебряными монетами до послевоенных перестроек. Екатерина Васильевна хотела помочь Диме и Максиму с их статьёй, поэтому на ходу успела завалить ворохом интересных, но в данном случае совершенно бесполезных дат, имён и фактов. Дима, стараясь шагать так, чтобы трость не слишком стучала по плитке тротуаров, больше интересовался мёрзлым небом и застывшей красотой рустированных зданий. Здесь можно было на время забыть о покалеченной ноге. Здесь Дима не чувствовал себя калекой, ощущал в Петербурге безразличие ко всему тёплому, а вместе с тем – снисходительность ко всякой вынужденной слабости.

– Года полтора назад арестовали женщину, – заметил Максим. – Кажется, в Новосибирске.

– Ты это к чему? – удивилась Екатерина Васильевна.

– Она заказала на «Алиэкспрессе» диктофон, сделанный в виде обычной флешки. На таможне посылку просветили, и вместо курьера к женщине пришли полицейские. Уголовная статья. Незаконный оборот технических средств для негласного получения информации. До четырёх лет лишения свободы.

– Круто. – Дима демонстративно поднял ручку-фотоаппарат и сделал новый снимок.

– Ничего крутого, – возразила Екатерина Васильевна.

– Но ведь это поможет заснять какое-нибудь преступление, – настаивал Дима. – Взятку или убийство. А потом написать об этом. И будут доказательства.

– Почему сразу взятку или убийство? – вмешалась Аня. – Почему не заснять что-нибудь хорошее? И потом написать об этом.

– О хорошем никто не будет читать, – ответил Максим.

– Это почему?

– Проверено.

– Кем?

– Были такие газеты. «Эквариан Тайм» в США и «Бон нувель» во Франции. Они публиковали только хорошие новости. Никаких ограблений, болезней, аварий. Только позитив.

– И что?

– Разорились. Их никто не читал. Поначалу, конечно, всем было интересно. А потом быстро забыли. И пошли читать то, что привыкли.

– Кровь, кишки, – кивнул Дима.

– Именно.

– Да уж… – Аня сочувственно улыбнулась Екатерине Васильевне.

– «Предположим, я рявкну осанну, и сразу исчезнет порок. Во всём мире начнётся благоразумие, а газетам и журналам придёт конец, потому что никто больше не будет на них подписываться», – сказал в заключение Дима.

После этого разговор затих. Аня изредка спрашивала Екатерину Васильевну о доме в Клушино, но лишь разбавляла тишину и не затевала долгих обсуждений – знала, что сейчас это неуместно. Дима всегда с восторгом следил за тем, как ведёт себя Аня. Сестра хорошо чувствовала других людей и никогда не ставила их в неловкое положение.

Наконец открылась дверь в кабинет, и Екатерина Васильевна порывисто встала.

– Прошу меня простить. – К ним вышел сам Погосян. – Накопились дела.

– Может, мы не вовремя? – спросила Екатерина Васильевна.

– Ну что ты, Катя, всё в порядке. Ты всегда вовремя.

Погосян был суховатым, чуть сутулым мужчиной лет шестидесяти, не меньше. Он не ретушировал свой возраст и сохранял удивительную плавность, которая проявлялась в движении тонких рук, в наклоне головы и походке. Чёрные кожаные туфли с короткими шнурками, жилетка с кармашком, в котором Дима разглядел самый настоящий брегет на цепочке, – всё это говорило о своеобразной старомодности их обладателя, а выглядывавшие из-под брючин ярко-розовые носки делали такую старомодность эпатажной.

– Картину я оставила на охране, – поспешила объяснить Екатерина Васильевна.

– Да, конечно. Наденька, – Погосян обратился к помощнице, – сходите за полотном. Нужно всё оформить.

– Да, Андрей Ашотович.

Погосян оставался приветлив, что не мешало ему смотреть на гостей с видом лёгкого превосходства. Едва все расселись в кабинете, он тут же обратился к Максу:

– Подоконники, молодой человек, для фикусов. Или фиалок. Хотя по мне, так лучше бы они оставались совсем пустыми. В любом случае, на фикус и фиалку вы не похожи.

Макс, по привычке присевший на подоконник, отреагировал не сразу. Но в итоге слез с подоконника и сел на свободный стул.

– Ну что, студенты, начнём с вас. Спрашивайте.

Максим и Дима стали задавать вопросы, подготовленные для проблемной статьи, и Погосян, несмотря на видимую высокомерность, отвечал подробно, без ужимок. Рассказывал про инфракрасные микроскопы с преобразователем Фурье – они помогали определить синтетические пигменты, про обычные цейсовские микроскопы холодного света – они обеспечивали бережное исследование графики и живописи. Наконец объяснил, что заменить музейный экспонат подделкой невозможно, потому что мошенник, скопировав общий вид и даже сделав картину внешне неотличимой, никогда не сумеет в точности воспроизвести микротрещины и особенности фактуры:

– Они давно зафиксированы макросъёмкой. И когда нужно установить подлинность какого-нибудь известного полотна, первым делом сравнивают его фрагменты с эталонными. Это понятно?

– Да, – уверенно кивнул Дима.

Выдержав студенческое интервью, Погосян с некоторым облегчением перешёл к разговору об «Особняке на Пречистенке» и с мягким укором сказал Екатерине Васильевне:

– Катенька, тебе следовало сразу обратиться ко мне. Раньше вы с Серёжей так и поступали. Никогда об этом не жалели.

– Кто такой Серёжа? – тихонько спросила Аня.

Макс не ответил. Даже не посмотрел на неё, будто вовсе не слышал вопроса.

Аня ещё не знала, что при Максиме лучше не упоминать его отца. Дима это усвоил чуть ли не в первый день их знакомства.

– Кстати, Серёжа не объявлялся? – спросил Погосян.

– Нет, – коротко отозвалась Екатерина Васильевна.

– Жаль. Талантливый мальчик. Очень талантливый. Если бы не любовь ко всем этим приключениям, если бы…

– Андрей.

– Прости.

Погосян замолчал. Будто против воли ушёл в воспоминания, связывавшие его с отцом Максима, и в кабинете какое-то время стояла тишина. Было слышно, как гудят кулеры включённого компьютера.

– Что-то я в последнее время часто думаю о том, как всё могло сложиться. Старею, правда?

– Нет, Андрей, ты всегда был таким. И ты ни в чём не виноват.

– Может быть. Но это я их познакомил. Хотел помочь. Не думал, что он…

– Андрей.

– Прости.

В разговоре с Екатериной Васильевной Погосян с ощутимой грустью погружался в прошлое. Ненадолго забывался, а потом бросал на остальных такой рассеянный, недовольный взгляд, будто только что заметил их присутствие и ещё не знал, как с ним примириться.

Дима слушал затаившись. Надеялся ненароком узнать что-нибудь об отце Максима. Сам Максим смотрел в свой новенький блокнот. Что-то подчёркивал, дописывал, словно не испытывал ни малейшего интереса к словам Андрея Ашотовича, однако на деле, конечно, не пропускал ни одного из них. Дима впервые заподозрил, что Максим и сам толком не знает, где сейчас Шустов-старший и чем занимается. Если он вообще жив.

– Ну хорошо, – Погосян встал из-за стола. – Твой «Особняк» я отправлю на исследование. Вероятно, уже завтра появится кое-какая информация, но, сама понимаешь, деталей придётся подождать. Я всё сделаю, не переживай. Если будут вопросы, я позвоню, но, думаю, твоего письма достаточно. С внутренним слоем мы разберёмся.

Екатерина Васильевна встала и готовилась прощаться, но Погосян с неожиданно игривой улыбкой сказал:

– Это не всё. У меня есть новость. Пока не будем торопиться, нужно подождать рентгенографию. Но, кажется, мы нашли твоего живописца.

– То есть как нашли?

– В хранилище лежат две работы Александра Берга. Это вполне может быть именно твой Берг. Шанс есть. Хотя сама знаешь, к нам в восемнадцатом веке приезжало много немцев, голландцев, англичан. У себя признания не находили и отправлялись попытать счастья здесь. Вот только они почти не исследованы. Про нашего Берга известно немного, но кое-что есть. – Погосян показал на лежавшую на столе тонкую синюю папку. – Он родился в Петербурге, в семье архитекторов. Я уже видел его картины и…

– Что? – Екатерина Васильевна взяла папку, из которой выпало несколько скупых листков.

– Художественная манера совпадает. Годы совпадают. Ну а дальше посмотрим, что скажут в моём отделе и в секторе химико-биологических исследований.

– Я хочу на них взглянуть!

– Всё готово. Они тебя ждут. Я знал, что ты не сдержишься. – Погосян шутливо поклонился Екатерине Васильевне. – Ты ничуть не изменилась с тех пор, как… – Андрей Ашотович запнулся. Отчего-то взглянул на Максима и, ослабив улыбку, сказал: – С тех пор как мы виделись в последний раз. Прошу за мной.

Когда Погосян упомянул о существовании двух других картин Берга, Екатерина Васильевна впервые за весь день по-настоящему оживилась. С едва скрываемым азартом взяла листки из синей папки, начала читать отпечатанный на них текст. Ещё не закончила первую страницу, но уже заглянула в остальные, будто торопилась узнать нечто важное. А потом вдруг поникла. Кажется, прочитанное Екатерину Васильевну разочаровало.

Если Погосян и заметил перемену в её поведении, то никак это не прокомментировал. Открыл дверь и мягким жестом пригласил всех выйти в коридор.

Глава седьмая. Путаница в датах

Елена Яковлевна была недовольна тем, что её оторвали от работы. Аня это сразу почувствовала – в то мгновение, когда Погосян сказал, что на картины Берга они с Екатериной Васильевной пойдут смотреть вдвоём, а Максима, Диму и Аню оставляют с хранителем фонда живописи.

– Леночка, расскажите им что-нибудь интересное. Уверен, у вас найдётся занимательная история, – Андрей Ашотович кивнул ей с неизменной галантностью.

Елена Яковлевна в присутствии Погосяна улыбалась, но, едва он увёл Екатерину Васильевну в глубь хранилища, посмотрела на своих подопечных с гримасой нескрываемого раздражения. И вместо обещанной истории произнесла:

– Ничего не трогайте. Если будут вопросы, задавайте.

Дима приоткрыл рот, но, к счастью, так и не придумал, что сказать в ответ. Аня постаралась незаметно оттеснить брата и прежде всего извинилась перед хранителем за то, что они по стечению обстоятельств вынуждены помешать её работе.

Аню всегда тянуло сгладить любую замеченную неровность – успокоить недовольного, утешить обиженного. Если ей это удавалось, она чувствовала необъяснимое удовлетворение, а однажды поверив в себя, уже не опасалась вступать в примиряющий разговор даже с совершенно незнакомыми людьми. Знала, что под внешним раздражением отъявленного зануды нередко прячется душевный, по-своему интересный человек. Требовалось лишь найти к нему подход.

Одежда Елены Яковлевны – вельветовые брюки и жакет с воротником-стойкой – казалась опрятной, но уж слишком закрытой. Косметикой она не пользовалась, только бальзамом для губ. Седые волосы лежали аккуратно. На безымянном пальце не было обручального кольца. Под ногтями – въевшиеся следы от чернил. Над губами – заметные чёрные волоски. Из всего этого Аня сделала вывод, что с Еленой Яковлевной нужно вести себя как послушная гимназистка. И первым делом восхитилась тем, как в хранилище всё надёжно и компактно организовано.

Сказала, что учится на графического дизайнера и недавно была в одном из хранилищ Третьяковской галереи, где до сих пор часть фонда держали на деревянных полках. Здесь же, в Русском музее, давно перешли на металлические щиты, что не могло не вызывать восторга.

Такой подход Елене Яковлевне пришёлся по душе. Она согласилась с тем, что пожар – главная опасность для любого хранилища, и с сожалением припомнила несколько печальных случаев из практики Русского музея. Снисходительно обрадовалась, когда Аня упомянула Евдокию Глебову – сестру художника Филонова, которая в блокадные годы на санках перевезла в музей более четырёхсот работ своего брата. И так, слово за слово, завязался разговор, в котором хранитель поначалу только отвечала на Анины вопросы, а затем стала по своей воле рассказывать о переданных сюда полотнах.

Аня была довольна. Разговор незаметно перерос в обещанную Погосяном экскурсию. Хранитель вела их вдоль щитов – больших металлических рам, на каждой из которых висело от четырёх до десятка картин. Щиты стояли боком на рельсах и по нажатию соответствующей кнопки сдвигались друг к другу так плотно, что между ними не удалось бы просунуть даже руку. Тут же, на торцах, висели описи с подробным указанием экспонатов, их перемещений и проверок. Большие полотна хранились отдельно – снятые с подрамников и накрученные на вал. Ну а самые крошечные, по большей части миниатюры на эмали, были распределены по ящикам. У стен стояли картины, подготовленные к выносу на очередную выставку.

Елена Яковлевна говорила обо всём этом с видимым увлечением. Аня изредка подбадривала её короткими вопросами, но тут опять вмешался Дима. Решил ни в чём не уступать сестре и похвалил одну из картин, назвав её похожей на фотографию:

– Хорошо, что они тогда рисовали. Фотоаппаратов не было, но всё сохранилось для истории.

Аня посмотрела на Максима в надежде увидеть сочувствие, однако Максим в эти минуты был рассеян – явно думал о полотнах Берга, которые сейчас в одном из соседних помещений рассматривала его мама.

– Это «Площадь Святого Петра в Риме» Григория Чернецова, – Елена Яковлевна ответила с недовольством, почти возбуждённо, и дальше говорила так, будто отчитывала Диму за проступок или несусветную глупость. – Если вы, молодой человек, побываете в Риме, то увидите, что такой вид на площадь не открывается. С точки, откуда рисовал Чернецов, фасад полностью закрывает купол, понимаете? Он рисовал реальные объекты, но в сущности создавал собственный мир, свою перспективу. И никаким современным объективом вот это всё, – Елена Яковлевна повела рукой возле картины, – не уместить в одну фотографию. Понимаете?

Дима, насупившись, кивнул. Не любил, когда его отчитывают при других. Пожалел о своём неловком замечании.

– Видите колоннаду собора Святого Петра? Она огромная, необъятная! Колоннада нашего Казанского собора более… человечная, её можно охватить взглядом. Она… она похожа на простёртые руки. Но в Риме это уже вселенский размах! Никак, ничем не объять. Только кистью Чернецова.

Хранитель ненадолго умолкла, и Аня постаралась смягчить Димину ошибку – завела разговор о том, до чего, должно быть, хорошо работать здесь и в тишине, без помех изучать искусство.

– Мне повезло, в моём фонде только восемнадцатый век и первая половина девятнадцатого, – устало улыбнулась Елена Яковлевна. – Потом живопись стала другой. Колодники, распутица, нищета, смерть… А здесь ещё погода хорошая, на деревьях – неопавшие листья. Мир, приподнятый над обыденностью. И в пейзажах, и в портретах. А главное, тут много картин-изгнанников. Некоторые полотна выезжают на выставки, иногда попадают на экспозицию. Но основная часть всегда живёт здесь. И мне это нравится. У них какая-то особая сила. Это как у Толстого: на Элен был «лак от всех тысяч взглядов, скользивших по её телу, а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили». Тут то же самое. Полотна, которые висят в фонде, сохраняют какую-то нетронутость, чистоту.

В конце коридора показались Погосян и Екатерина Васильевна, но хранитель ещё не заметила их и продолжала тихим грудным голосом:

– Живопись сама по себе – это общение. Навсегда прерванный, застывший разговор, к которому ты возвращаешься из года в год. И ведь сколько тайн, недосказанности таят эти полотна! Как и ваша картина.

Последнее замечание оказалось неожиданным. Елена Яковлевна знала о картине, которую Екатерина Васильевна привезла в Русский музей. Собственно, тут не было ничего странного. Погосян, попросив хранителя подготовить две другие работы Берга, вполне мог рассказать ей о занимательном двухслойном полотне, однако Ане отчего-то стало не по себе.

Елена Яковлевна заметила Андрея Ашотовича и больше не произнесла ни слова.

Погосян коротко справился у хранителя о поведении её подопечных, будто речь шла о непоседливых школьниках. Впрочем, тут же, не дождавшись ответа, повёл всех смотреть «Смолянок» Дмитрия Левицкого, которые, по его заверениям, в своё время так любила Екатерина Васильевна.

«Смолянки», давно отреставрированные, но так и не возвращённые на экспозицию, стояли в одном из коридоров и были едва различимы в полумраке. Выяснилось, что рубильник там не работал больше месяца, так что рассматривать их пришлось в свете телефонов.

Екатерина Васильевна, вопреки словам Погосяна, полотнами Левицкого не заинтересовалась. Она выглядела растерянной, но о причинах своего настроения рассказала только вечером, на кухне в хостеле.

Остановились на Невском проспекте, на последнем этаже эклектичной пятиэтажки неподалёку от Аничкова моста. Это был обычный хостел – из тех, что предлагают койки в двух-, четырёх- и восьмиместных номерах, выставляют на кухне бесплатные пакетики дешёвого чая, вроде «Принцессы Нури» или «Великого тигра», и держат на входе бесконечное количество давно запылившихся и отчасти устаревших рекламных брошюр.

– Пока всё запутано, – объяснила Екатерина Васильевна, раскладывая по тарелкам только что пожаренные котлеты-полуфабрикаты. – Картины этого Берга… Их там две. Обе небольшие. Масло и холст. И они в самом деле похожи на «Особняк». Та же манера, те же приёмы. У них даже небо почти одинаковое. А главное, подписи похожи, только они плохо читаются, картины давно не реставрировали.

– Так это хорошо, – неуверенно сказал Дима, загружавший фотографии со своей шпионской ручки в ноутбук.

– Да. Но по документам получается, что Берг ни разу не выезжал из Петербурга. И ещё молодой погиб при пожаре где-то на Выборгской стороне. Сохранилась заметка из «Санкт-Петербургских ведомостей». Тогда погибло шесть человек. Среди них – художник Александр Берг, успевший запомниться своим талантом, любовью к архитектуре, ну и всё в таком духе.

– Да… – Аня вздохнула.

Тем временем Максим молча ковырял котлету. Несмотря на старания Екатерины Васильевны, ужин вышел невкусный. Аня жалела, что нельзя прогуляться до какого-нибудь кафе. Она могла бы заплатить за четверых или сходить вдвоём с братом, но боялась, что Максим и его мама обидятся.

– Невозможно отследить все перемещения человека, – промолвил Максим. – Тем более в конце восемнадцатого века. Ничто не мешало ему на пару месяцев съездить в Москву. Сделать набросок, а в Петербурге закончить работу.

– Может быть, – согласилась Екатерина Васильевна. – Но это не всё. Вот, посмотри, – она протянула сыну репродукцию Берга и современную фотографию того же особняка. – Видишь?

Аня пересела поближе к Максиму, чтобы понять, о чём речь. Даже Дима отвлёкся от ноутбука и с интересом поглядывал в их сторону. На кухне никого больше не было, так что разговаривать им никто не мешал.

– Особняк за два с половиной века изменился, – наконец сказал Максим. – И что?

– Он не просто изменился. Всё это время его достраивали и перестраивали. В двенадцатом году он вообще сгорел.

– Тысяча восемьсот двенадцатом? – уточнил Дима.

– Да. И после пожара особняк полностью восстановили. Заодно приделали к нему мезонин и портик с колоннами. И флигели достроили до двух этажей.

– Всё верно, – кивнула Аня, – на картине ни мезонина, ни колонн. И флигели одноэтажные.

– То-то и оно! Флигели! – Екатерина Васильевна до сих пор даже не притронулась к ужину. – Достроили их только после пожара. Но во времена Берга их вообще не было! Ни двухэтажных, ни одноэтажных – никаких! Флигели заложили уже после смерти Берга, когда дом перешёл к Архарову.

– Архаров? – удивился Дима. – Тот самый, от которого пошли архаровцы?

– Да, Дима, тот самый знаменитый московский полицмейстер.

Екатерина Васильевна ответила спокойно, но в её голосе чувствовалось напряжение, и Дима поник. Ане стало жалко брата, который слишком часто говорил невпопад и совсем не умел молчать, когда этого требовала ситуация.

– Может, Берг где-то перед смертью увидел планы? – предположила Аня. – Узнал, что там появятся флигели, и решил предвосхитить их строительство?

Екатерина Васильевна ненадолго затихла. Затем бросила Максиму неуверенное:

– Ну, как котлеты?

Максим промолчал.

– Ясно, – Екатерина Васильевна усмехнулась, после чего отодвинула от себя тарелку и вновь раскрыла папку, из которой раньше достала репродукцию «Особняка» и современную фотографию. – Вот. У меня тут все документы. Архаров купил особняк на аукционе от московского магистрата. Тогда особняк находился по адресу Четырнадцатая часть Земляного города, приход церкви Воскресения Христова.

– Раньше были такие адреса? – не сдержался Дима.

– Да, – кивнула Екатерина Васильевна. – Идём дальше. В тысяча семьсот восьмидесятом году по заказу Архарова архитектор Семён Карин составил план.

Максим взял протянутую ему копию документа.

– «План дворам его превосходительства господина генерал-майора московского обер-полицмейстера и кавалера Николая Петровича Архарова», – прочитал он вслух.

– Это из отдела письменных источников Исторического музея. Видишь, тут подписано. Фонд четыреста сорок четыре, дело девятьсот сорок шесть, лист триста тридцать три.

– Большой там архив.

– Посмотри на план. Никаких флигелей! Вот двухэтажные каменные палаты, то есть сам особняк. Вот деревянная конюшня, каретный сарай, амбар для ссыпки хлеба, деревянные пристройки для конюхов и прочей прислуги, – Екатерина Васильевна, подойдя к сыну со спины, пальцем указывала на обозначенные и подписанные в плане строения. – И только под конец восьмидесятого года Архаров снёс все деревянные дома и заложил основу каменных флигелей.

– Пока не вижу ничего странного, – признался Максим.

– Ну, во-первых, сам вид на особняк у Берга довольно странный. Дом в таком ракурсе нельзя было увидеть. Потому что Архаров обнёс территорию каменной оградой. То есть тут, – Екатерина Васильевна ткнула в репродукцию, – должны быть высокие ворота, за которыми с этой точки сам особняк разглядеть невозможно.

– Он рисовал реальные объекты, но в сущности создавал собственный мир, свою перспективу, – Аня процитировала Елену Яковлевну из Русского музея.

– Может быть, – Екатерина Васильевна качнула головой. – Допустим. Правда, он наверняка писал «Особняк» по заказу одного из владельцев, а в этом случае, как правило, от художника требовали точно воспроизвести действительность. Никаких поисков перспективы. – Екатерина Васильевна отошла от стола, чтобы включить чайник. – Да и главная странность в другом.

– Дата, – шёпотом отозвался Максим.

Аня и не заметила, как он достал из маминой папки подшивку реставрационного паспорта.

– Дата, – так же шёпотом подтвердила Екатерина Васильевна.

– А что там…

Аня не успела задать вопрос. Максим показал ей титульную страницу паспорта, на которой был указан год создания «Особняка».

– Семьдесят четвёртый, – прочитала она. – То есть… за шесть лет до того, как были заложены флигели.

– Именно, – Екатерина Васильевна включила залитый чайник. – За шесть лет! Тогда ещё не было никаких планов перестройки.

– А дату точно поставил сам художник?

– Точно.

– Ну, может, он ошибся? – предположил Дима.

– Не знал, какой на дворе год? – усмехнулась Аня.

– Нарочно ошибся.

– Зачем?

– Не знаю. Заказчик попросил.

– Зачем? – не унималась Аня под шум закипавшего чайника.

– Откуда я знаю!

– Это не всё, – вздохнув, сказала Екатерина Васильевна. – Те две картины из Русского музея. Они правда очень похожи на «Особняк». Их давно не реставрировали, о колорите пока трудно говорить, но сама манера… Форма мазков, изображение растительности, то, как он делал заливку стен, как расписывал глубину неба…

– Это ведь хорошо? – с надеждой спросила Аня. – Если подтвердится, что это ваш Берг, то будет проще с картиной?

– Нет. Будет сложнее. Как я уже сказала, Александр Берг, картины которого нашлись в Русском музее, погиб при пожаре. Так вот этот пожар случился в семьдесят седьмом году! За три года до перестройки особняка на Пречистенке. За три года до того, как там заложили оба флигеля. За три года! Так что вариант с ошибочной датировкой не проходит. И даже если Берг побывал в Москве, о чём не сохранилось никаких упоминаний, то он увидел обыкновенные двухэтажные палаты с деревянными пристройками!

– А на картине ни одного деревянного строения, зато стоят оба флигеля, – больше для себя проговорила Аня.

– Именно.

– Значит, этот Берг другой. – Максим передал все бумаги Диме. – Однофамилец.

– И работал в схожей манере? – с сомнением спросила Аня.

– Всё может быть.

– Слишком много совпадений, – Екатерина Васильевна налила себе чай. – Надо подождать. Вот если экспертиза покажет, что Берги совпадают, тогда и будем ломать голову.

– Откуда это всё? – Максим указал на документы, которые Дима сейчас пытался сфотографировать на шпионскую ручку.

– Знакомый помог. Краевед. Он лучше меня ориентируется в московских архивах. Но это только начало. Он обещал раскопать что-нибудь ещё.

– Почему об этом ничего не было в каталоге?

– О чём? – рассеянно спросила Екатерина Васильевна.

Она явно устала после долгого дня. Ане стало её жаль. Нужно было скорее заканчивать с ужином и расходиться по кроватям.

– О путанице с датами. Думаю, это…

– …подняло бы цену?

– Да. Ведь это интересно. Скрытый слой картины. Датировка картины с разницей в шесть лет.

– Я тогда про особняк ничего не знала.

– А краевед? – не успокаивался Максим.

– Я написала ему на прошлой неделе.

– Почему не писала раньше?

– Не хотела привлекать внимания к картине. Думала продать её и… – Екатерина Васильевна вздрогнула, будто сказала что-то лишнее, и с опаской посмотрела на сына.

– Не хотела привлекать внимания, – тихо повторил Максим. – Мам, откуда он у тебя, этот «Особняк»?

– При чём тут это?

Екатерина Васильевна, так и не ответив, принялась убирать тарелки. Аня встала ей помочь.

Вскоре все отправились спать. Только Дима ещё долго возился с фотографиями. Его шпионская ручка не оправдала ожиданий. Почти все снимки оказались размытыми.

Спали в двух комнатах: Екатерина Васильевна с Аней, Максим с Димой.

Ночь прошла спокойно, если не считать того, что под утро на крыше загрохотало железо. Проснувшись, Аня услышала голоса и тяжёлые шаги. Люди переходили с места на место, потом остановились где-то над окном и затихли. Окно было открыто, и Аня настороженно ловила каждый шорох, готовилась разбудить Екатерину Васильевну, но та и сама уже проснулась:

– Что там?

– Не знаю. Кто-то ходит.

Едва Аня произнесла это, как с крыши вновь донеслись голоса – на одной ноте во всю силу затянули «Спят курганы тёмные». Скорее скандировали, чем пели. Особенно дружно и надрывно кричали: «Парень молодой!» Исполнив песню два раза подряд, закончили своё выступление ещё более надрывным «Зенит! Зенит!» и ушли. Развеселившись, Аня прошептала:

– Питер…

Утром она услышала, как Максим просит Диму не спрашивать его маму о пропавшем друге из аукционного дома. Аня поняла, что новостей об Абрамцеве по-прежнему нет.

Позавтракали хлопьями, но с утра ничего не успели обсудить – на кухне стало тесно и шумно.

Уже стояли в прихожей, когда у Екатерины Васильевны зазвонил телефон. Она с удивлением взглянула на экран старенькой «Нокии 3310». Ответила. И в следующее мгновение её лицо изменилось.

Аня прежде не видела, чтобы кто-то так стремительно бледнел.

Дима и Максим уже вышли на лестничную площадку и ничего не заметили.

– Как… – Голос Екатерины Васильевны неожиданно стал серым, кислым, как табачный дым, будто словам не хватало воздуха.

Ей что-то говорили по телефону. Ане показалось, что говорят сквозь слёзы.

Екатерина Васильевна закрыла глаза. Глубоко вдохнула и выдохнула. Потом ещё раз. Убрала телефон от лица – Аня увидела, что у неё дрожат руки, – и произнесла уже более уверенно:

– Максим.

Максим её не слышал. Они с Димой о чём-то говорили за приоткрытой дверью.

– Максим! – На этот раз голос прозвучал твёрдо, почти жёстко.

Бледное лицо заострилось. Казалось, что без этой твёрдости Екатерина Васильевна потеряется в подступавшей дымке страха или отчаяния.

– Что?

– Блокнот и ручку.

Максим не стал ни о чём спрашивать.

– Записываю. – Екатерина Васильевна опять говорила в трубку. – Да, знаю. Хорошо. Да. Приеду первым поездом. Да. Нет, не надо, я сама. Всё.

На кухне смеялись постояльцы. За окном во дворе-колодце пульсировала музыка из дешёвых, дребезжавших в басах колонок. Утро оказалось солнечным.

– Мы едем домой?

Максим встал близко к маме, будто ждал, что она упадёт в обморок, и готовился её поддержать. При этом ничем не выдал волнения и говорил спокойно. Аня бы так не смогла.

– Едем, – не сразу ответила Екатерина Васильевна и, окончательно вернув самообладание, принялась торопливо застёгивать сапоги. – Нас ограбили.

– Ограбили?

– Да. Кто-то вломился в дом.

– Это Корноухов звонил?

– Нет. Паша в больнице.

– Он…

– Сейчас на операции. Пока ничего не знаю. Нужно ехать.

Глава восьмая. Погром

Корноухова ударили по голове. Он не успел ничего заметить. Шёл из мастерской в дом обедать. Едва поднялся на первую ступень крыльца, когда всё вздрогнуло тяжёлым гулом. Во рту сразу стало липко, а на зубах будто заскрипела меловая крошка. Отчим упал слишком быстро – не успел выставить руки. Только что стоял, а в следующее мгновение увидел перед лицом растрескавшуюся поверхность лиственничной ступеньки. Ударился лицом и, как потом выяснилось, рассёк бровь. Тогда не заметил этого. Из макушки сочилась витая проволока боли – она скользила по скулам, опускалась к подбородку, стягивала голову единой пульсацией.

Затем Корноухов увидел ботинок. Обычные армейские берцы. Он сам когда-то ходил в таких. Начищенный каблук, укреплённая пятка. Больше отчим ничего не видел. Ему на голову натянули холщовый мешок, а руки связали за спиной.

За всё время он не услышал ни одного голоса. Порой вообще казалось, что поблизости никого нет, но потом тишину дробил грохот в доме, и Корноухов вздрагивал от неожиданности. И всякий раз такая дрожь вызывала новые вспышки боли.

Он ослеп. Испугался, но затем вспомнил, что у него на голове мешок.

Обо всём этом Корноухов рассказал маме и Максиму, когда они пришли навестить его в Зеленоградскую районную больницу. Отчиму наложили девять швов, диагностировали сотрясение мозга, но обещали выписать через пару дней, если не проявятся осложнения. Всё могло закончиться куда хуже. Корноухову повезло, что он не потерял сознания и смог позвать на помощь. Повезло, что сосед откликнулся. Повезло, что нападавшие к этому времени действительно ушли.

Мама держалась хорошо. Не плакала, не причитала и вообще до того по-деловому отнеслась к случившемуся, будто ограбление и разбитая голова отчима были обычным делом – знакомой рутиной, давно не вызывавшей никаких чувств. Пока Максим, потерянный, онемевший, стоял в углу больничной палаты, мама успела переговорить со всеми врачами, с отцом Корноухова, с его друзьями, организовала дежурство, которое, впрочем, по заверениям медсестры не требовалось, составила список вещей и продуктов, даже созвонилась с Домом метролога – предупредила, что с заказом будет задержка.

К вечеру мама сделала всё, что только смогла придумать. Затем оставила Корноухова под присмотром своей подруги из дома творчества, а сама вернулась с Максимом в Клушино.

Грабители постарались. Разгромили весь дом. Максим и не подозревал, что у них скопилось столько вещей. Не верилось, что всё вываленное на пол можно вновь уместить в опрокинутые шкафы и тумбы. Воры добрались даже до антресолей в коридоре, о которых сам Максим успел позабыть – и теперь с любопытством разглядывал их содержимое: от заржавевшего плиткореза до старых обрезиненных валенок.

Больше всего пострадала комната Максима. Здесь прошёл настоящий смерч. Выдёргиванием ящиков из письменного стола воры не ограничились. Они отковыряли старые деревянные плинтусы, сорвали полиуретановый карниз, имитировавший лепнину и всегда раздражавший Максима своей неуместной напыщенностью. Матрас и подушки были разрезаны, выпотрошены. Настенные полки – выдраны с чёрными корнями саморезов. Даже розетки и те оказались выковыряны и теперь свисали на разноцветных проводах, будто выбитые глаза робота из какого-нибудь мультфильма. Хорошо ещё не додумались выломать турник, на котором Максим подтягивался по утрам.

Участковый уже видел детали погрома, однако напросился ещё раз пройтись по дому. Извинился, что зашёл в обуви. Мама нервно усмехнулась в ответ.

– А зачем вы ездили в Петербург? – неожиданно спросил участковый.

– Показывала детям город.

– Вот как? Детям – это…

– Сыну и его друзьям.

– Понятно.

Участковый уточнил про камеры видеонаблюдения, которых в доме, конечно, никогда не было. Попросил подтвердить, что исчезли только два ноутбука, системный блок от стационарного компьютера и цифровой фотоаппарат.

– Может, что-то ещё, не знаю. Но телевизор на месте. Кофеварка, микроволновка – всё стоит. Правда, кофеварку разбили. Хорошая была.

– Понимаю.

Деньги и кое-какие украшения отчим хранил в небольшом сейфе у себя в мастерской. До него грабители не добрались. Они вообще обошли мастерскую стороной. Да и мамину «вольво», поставленную в гараж, не тронули.

– Странно, правда? – спросил участковый.

Мама, кажется, поняла, что толку в расследовании не будет.

Затем участковый принялся за Максима и слово в слово повторил прежние вопросы, только уточнил, нет ли у Максима врагов, которые могли бы ему отомстить – разгромом и нападением на отчима. Максим пожал плечами. Вспомнил и то, как вступился за студента в университетской столовой, и как повздорил с одним из соседей – не дал тому утопить в Клязьме щенят. Вспомнил ещё ворох мелких ссор, конфликтов, но ни о чём не упомянул. Был уверен, что они не имели отношения к случившемуся. Никто из этих людей не отомстил бы вот так…

На следующий день Максим не пошёл в университет. Остался разбирать завалы.

После обеда заехали Дима с Аней – помогли наводить порядок. Собственно, помогала Аня, а Дима больше рассказывал о занятиях, пропущенных Максимом, фотографировал комнаты на шпионскую ручку, вспоминал, как однажды пытались ограбить их квартиру на Соколе – вскрыли один замок, а со вторым не справились. Изредка поднимал какой-нибудь осколок и, хромая без оставленной у дивана трости, относил его в общую кучу мусора. Потом и вовсе сказал, что напишет о случившемся в университетскую газету.

– Граф Хвостов, поэт, любимый небесами, уж пел бессмертными стихами несчастье невских берегов, – процедил Максим, поднимая опрокинутый шкаф. Поставил его на ножки, придвинул к стене и, отдышавшись, добавил: – Самое смешное, нас уже так грабили.

– Серьёзно?

– Лет восемь назад. Мы тогда жили в Ярославле.

– И тоже всё разломали?

– Не знаю. Меня сразу к дедушке увезли. Мне где-то одиннадцать было. Но мебели после этого у нас поубавилось.

– Что-то вам везёт на психопатов.

– Ну да.

Следующей ночью Дима прислал эсэмэску: «Думаешь, это связано с картиной?»

Максим не ответил. В суете последних дней ему удалось спрятаться от вопроса, который исподволь прорывался наружу, крутился, несформулированный, совсем рядом и даже беспокоил во сне – смутными видениями, где появлялись отчим с перебинтованной головой, хмурый реставратор Савельев и улыбчивый Абрамцев, чья улыбка неизменно превращалась в окровавленный оскал.

«Думаешь, это связано с картиной?» – вновь прочитал Максим, словно боялся из-за волнения забыть суть вопроса.

Странности «Особняка на Пречистенке». Исчезновение Абрамцева. Нападение на отчима. Погром в доме. Нежелание мамы привлекать внимание и её просьба нигде не упоминать «Особняк»: ни в репортаже про аукцион, ни в проблемной статье про выявление подделок. Максим разложил перед собой эти разрозненные факты. Не мог связать их воедино.

Зачем кому-то из-за картины, пусть даже необычной и дорогой, похищать людей, врываться в дом, избивать Корноухова? Зачем так рисковать? И как они вообще узнали о доме в Клушино, ведь мама позаботилась, чтобы её имени не было в документах на полотно Берга. Если только… Максим привстал в кровати. Сон, потревоженный Диминым сообщением, окончательно пропал.

Они могли узнать об этом у владельца аукционного дома. Они могли его пытать… Такое предположение показалось безумным, чересчур пугающим, и Максим сделал всё, чтобы от него отказаться.

«Нет. Они бы давно сюда приехали. А приехали только сейчас, когда прошло больше недели. Не могли же они пытать его целую неделю? Глупость. Да и кто они? Кому всё это понадобилось?»

Максим встал с кровати. Понял, что всё равно не уснёт. К тому же лежать на зашитом матрасе было неудобно. Пришлось кусачками срéзать несколько пружин, выбросить часть наполнителя, и матрас стал кочковатым, перекошенным.

Максим разблокировал смартфон. Поискал в интернете новости, связанные с Абрамцевым Дмитрием Ивановичем. Самыми свежими оказались ноябрьские статьи на РИА «Новости» и в «Комсомольской правде», где рассказывалось о назначенном на декабрь крупном аукционе. Никаких заметок об исчезновении.

На сайте аукционного дома «Старый век» всё оставалось таким же будничным. Максим загрузил каталог действующей выставки. Обнаружил, что маминой картины в электронной версии нет.

Сел за стол. Включил свет и принялся листать блокнот, в котором восстановил утерянные записи из реставрационной мастерской. Вспомнил, что «Особняк» хотели выкупить ещё до аукциона. По словам мамы, в этом не было ничего сверхъестественного. Вспомнил, с какой неохотой Савельев отдавал им картину. Тогда это показалось Максиму довольно забавным. Потом он остановился на листке, куда выписал фрагменты из реставрационного паспорта. Увидел размеры «Особняка» и вскочил со стула.

Раньше, до поездки в Петербург, картина, завёрнутая в ткань, лежала здесь, у Максима в комнате. И только здесь вспороли матрас с подушкой, вырвали плинтус, выворотили розетки. Если воры в самом деле искали «Особняк», то как узнали, где он лежит? Об этом было известно только маме и Максиму, больше никому! И зачем им понадобились розетки? Холст – размером 96,5 на 81,5 сантиметра. Почти метр на метр! Такой ни в стену, ни под плинтус не спрячешь. Да и в подушку при всём желании не зашьёшь.

Максим постепенно успокоился. Всё случившееся вновь показалось совпадением. Безумным совпадением, которое следовало пережить и забыть. Но в одном Максим был уверен. Отчиму нужно всё рассказать. Обман мог ещё больше запутать ситуацию, а разбираться в этих переплетениях лжи, подозрений и правды Максим не хотел.

Он вышел из комнаты. Знал, что мама не спит. Слышал, как она возится с уцелевшей посудой. Максим не понимал, как начать разговор, и несколько минут молча стоял на пороге. Мама, заметив его, испугалась. Будто не сразу различила, что в полумраке коридора стоит именно сын. Максим отругал себя. Нужно было сразу зайти внутрь. После нападения на Корноухова мама, кажется, готова была испугаться любой тени.

– Ты чего тут? – прошептала она, хотя отчим был в больнице и разбудить они никого не могли.

Максим сказал прямо:

– Нужно обо всём рассказать Корноухову.

Мама неспешно села на табурет. Она выглядела окончательно разбитой, потерянной, однако голос её прозвучал ясно:

– О чём?

– О картине.

В тишине было хорошо слышно, как гудит термостат морозильной камеры.

– Корноухов имеет право знать.

Максим ждал, что мама начнёт оправдываться или оборвёт разговор своим кратким «так нужно». Вместо этого она положила локти на стол, обхватила голову руками и замерла. Максим не сразу понял, что происходит.

Мама плакала. Беззвучно, будто притворяясь. Чуть подрагивала и сильнее впивалась пальцами в свои и без того взлохмаченные волосы. Слёзы собирались мутными каплями на кончике носа и срывались на столешницу.

Максим не знал, что делать. Никогда прежде не видел, как мама плачет. Только слышал. Ему было девять лет, когда родители поругались. Мама тогда кричала, что не вынесет, если всё повторится и отец погибнет, как в Боливии погиб его друг, умоляла одуматься, а потом слова перемешались с надрывным плачем. Максим стоял у двери детской, пытался разобрать, что же случилось, а потом спрятался под одеяло и закрыл уши руками.

Бесплатный фрагмент закончился.