Читать книгу: «Воды Смерти»

«Воды Смерти»

Тёплые минеральные источники Шпинбронна, что в Хунсрюке, в нескольких лье от Пирмазенса, некогда славились на всю Германию. Сюда стекались все, кого мучили подагра или камни в почках; даже дикий вид этих мест их не пугал. Они селились в уютных домиках у входа в ущелье, купались в водопаде, низвергавшемся с вершин пенными каскадами, выпивали по одной-две декантира минеральной воды в день, а местный врач Даниэль Хезельнос, раздававший рецепты в напудренном парике и каштановом камзоле, процветал.

Но ныне воды Шпинбронна больше не упоминаются в «Кодексе»; в этом бедном селении остались лишь несколько жалких дровосеков, а доктор Хезельнос, увы, исчез!

Всё это произошло из-за череды странных катастроф, о которых мне на днях рассказал пирмазенский адвокат Бремер.

– Видите ли, мастер Франц, – начал он, – источник Шпинбронна бьёт из пещеры высотой около пяти футов и шириной в двенадцать-пятнадцать. Вода там солёная, температурой в шестьдесят семь градусов. Сама пещера, снаружи поросшая мхом, плющом и кустарником, уходит в неведомую глубину, куда невозможно проникнуть из-за горячих испарений.

Однако ещё в начале прошлого века заметили, что местные птицы – дрозды, голуби, ястребы – исчезают в ней прямо на лету. Никто не мог понять, что их туда влечёт.

В 1801 году, в разгар сезона, источник по необъяснимой причине стал полноводнее, и купальщики, гулявшие внизу по лугу, увидели, как из водопада выпал человеческий скелет, белый, как снег.

Представьте, мастер Франц, всеобщий ужас! Естественно, все решили, что в Шпинбронне недавно совершили убийство, а тело жертвы сбросили в источник. Но скелет весил не больше дюжины франков, и Хезельнос заключил, что он пролежал в песке более трёх столетий, чтобы так иссохнуть.

Это вполне разумное объяснение не помешало толпам посетителей, взбешённых мыслью, что они пили воду, пропитанную костями, разбежаться в тот же день. Лишь самые отчаянные страдальцы, мучимые подагрой и камнями, остались. Но поток продолжал прибывать, и в следующие дни пещера извергла весь скопившийся в ней мусор, ил и обломки – целое кладбище костей: скелеты животных всех видов, четвероногих, птиц, пресмыкающихся – словом, всё, что только можно вообразить самого ужасного.

Хезельнос выпустил брошюру, доказывая, что эти кости принадлежат допотопному миру: мол, это окаменелости, скопившиеся здесь во время всемирного потопа – то есть за четыре тысячи лет до Рождества Христова, – а потому их можно считать просто камнями, и брезговать нечего. Но едва его труд успокоил подагриков, как однажды утром из водопада выпал труп лисы, а затем – ястреба со всеми перьями.

Утверждать, что эти останки старше потопа, было уже невозможно. Отвращение охватило всех, и каждый собрал вещи, чтобы ехать лечиться в другое место.

– Какая мерзость! – кричали прекрасные дамы. – Какой кошмар! Так вот откуда целебная сила этих вод! Лучше умереть от камней, чем продолжать такое лечение!

Через неделю в Шпинбронне остался лишь один англичанин, сэр Томас Хавербёрч, коммодор, страдающий подагрой в руках и ногах. Он, как и подобает британскому подданному за границей, окружил себя многочисленной свитой.

Этот дородный мужчина с румяным лицом, но скрюченными подагрой руками, готов был хоть бульон из скелетов пить, лишь бы избавиться от недуга. Он от души смеялся над бегством остальных и поселился в самом красивом шале за полцены, объявив, что останется в Шпинбронне на зиму.

(Здесь адвокат Бремер медленно втянул щепотку табаку, будто чтобы освежить память, стряхнул кружевной жабо кончиками пальцев и продолжил:)

За пять-шесть лет до революции 1789 года молодой врач из Пирмазенса по имени Кристиан Вебер отправился на Сан-Доминго в надежде разбогатеть. Он скопил несколько сотен тысяч франков, занимаясь практикой, когда вспыхнуло восстание рабов.

Не буду напоминать вам о зверствах, которым подверглись наши несчастные соотечественники на Гаити. Доктору Веберу повезло: он избежал резни и спас часть состояния. Затем он путешествовал по Южной Америке, особенно по Французской Гвиане. В 1801 году он вернулся в Пирмазенс и поселился в Шпинбронне, где доктор Хезельнос передал ему свой дом и угасающую практику.

Кристиан Вебер привёз с собой старую негритянку по имени Агата – страшноватую особу с плоским носом, губами величиной с кулак и головой, повязанной тремя яркими платками. Эта бедная женщина обожала красный цвет; её серьги свисали до плеч, и горцы Хунсрюка съезжались за шесть лье, чтобы поглазеть на неё.

Что касается доктора Вебера, то он был высоким, худощавым мужчиной, неизменно одетым в голубой сюртук с фалдами, замшевые бриджи и шляпу из гибкой соломки. Его сапоги с жёлтыми отворотами украшали два серебряных кисточки. Он говорил мало, его смех напоминал нервный припадок, а серые глаза, обычно спокойные и задумчивые, вспыхивали странным блеском при малейшем возражении. Каждое утро он объезжал окрестности, отпуская лошадь бродить, где вздумается, и насвистывая одну и ту же негритянскую мелодию. Кроме того, этот чудак привёз с Гаити множество коробок с диковинными насекомыми – чёрными и красно-коричневыми, размером с яйцо, или мелкими, сверкающими, как искры. Он, казалось, ценил их больше, чем пациентов, и время от времени возвращался с прогулок, утыканный бабочками, как шляпа булавками.

Едва поселившись в просторном доме Хезельноса, он завёл во дворе экзотических птиц – барбарийских гусей с алыми щеками, цесарок и белого павлина, который обычно сидел на садовой стене и делил с негритянкой восхищение местных жителей.

Если я вдаюсь в эти подробности, мастер Франц, то лишь потому, что они связаны с моей юностью. Доктор Кристиан оказался моим двоюродным братом и опекуном, и сразу по возвращении в Германию он забрал меня к себе в Шпинбронн. Поначалу чёрная Агата внушала мне ужас, и мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к её фантастической внешности. Но она была такой доброй – умела печь пряные пироги, напевала странные песни гортанным голосом, прищёлкивала пальцами и притопывала в такт, что в конце концов я искренне к ней привязался.

Доктор Вебер быстро сошёлся с сэром Томасом Хавербёрчем, поскольку тот был его единственным клиентом, и вскоре я заметил, что эти два чудака ведут долгие таинственные беседы. Они обсуждали передачу флюидов, обменивались странными знаками, подмеченными в путешествиях – сэр Томас на Востоке, а мой опекун в Америке. Это меня крайне заинтриговало. Как и все дети, я пытался подслушать, что они скрывают, но, так и не добившись успеха, решил расспросить Агату. Старуха, взяв с меня слово молчать, призналась, что мой опекун – колдун.

Впрочем, доктор Вебер имел над негритянкой странную власть. Эта обычно весёлая женщина, готовая смеяться по пустякам, дрожала, как лист, когда на неё падал взгляд его серых глаз.

Всё это, мастер Франц, кажется, не имеет отношения к источникам Шпинбронна. Но потерпите – и вы увидите, как эти события странным образом переплелись.

Я уже говорил, что птицы исчезали в пещере, как и другие, более крупные существа. После окончательного отъезда посетителей старые жители деревни вспомнили, что лет пятьдесят назад здесь пропала девушка по имени Луиза Мюллер, жившая со своей больной бабушкой в домике на склоне. Она ушла в лес за травами и больше не вернулась, лишь через несколько дней дровосеки нашли её серп и передник неподалёку от пещеры.

Тут всем стало ясно: скелет, выпавший из водопада, о котором Хезельнос так красноречиво рассуждал, принадлежал Луизе Мюллер. Бедная девушка, должно быть, была затянута в пропасть той самой таинственной силой, которая ежедневно губила более слабых созданий!

Но что это была за сила? Никто не знал. Жители Шпинбронна, суеверные, как все горцы, утверждали, что в пещере живёт дьявол, и ужас распространился по всей округе.

Однажды июльским днём 1802 года мой опекун занялся новой классификацией насекомых из своих коробок. Накануне он добыл несколько любопытных экземпляров. Я помогал ему, держа в одной руке свечу, а в другой – раскалённую иглу.

Сэр Томас, откинувшись на спинку стула у окна, положив ноги на табурет, наблюдал за нашей работой и курил сигару с задумчивым видом.

Я ладил с сэром Томасом Хавербёрчем и каждый день сопровождал его в лес в его экипаже. Ему нравилось слушать мою английскую болтовню, и он хотел сделать из меня, как он говорил, «настоящего джентльмена».

Когда бабочки были размечены, доктор Вебер открыл коробку с самыми крупными насекомыми и сказал:

– Вчера я добыл великолепного жука-оленя, большого Lucanus cervus из дубов Гарца. У него одна особенность: правая клешня разделена на пять отростков. Редкий экземпляр.

Я подал ему иглу, и, пока он прокалывал насекомое, прежде чем прикрепить его к пробке, сэр Томас, до этого безучастный, встал и, подойдя к коробке, начал разглядывать паука-птицееда из Гвианы с выражением ужаса, резко проступившего на его краснощёком лице.

– Это, несомненно, – воскликнул он, – самое отвратительное творение природы. Один его вид – брр! – заставляет меня содрогаться!

Действительно, его лицо внезапно побледнело.

– Пустяки! – сказал мой опекун. – Это всего лишь детский страх – крики няньки, испуг – и впечатление остаётся. Но если бы вы рассмотрели паука под сильным микроскопом, то поразились бы изяществу его конечностей, их совершенному устройству.

– Меня тошнит, – резко перебил коммодор. – Фу!

Он перевернул паука пинцетом.

– Не знаю почему, – признался он, – но пауки всегда леденили мне кровь!

Доктор Вебер рассмеялся, а я, разделяя чувства сэра Томаса, воскликнул:

– Да, кузен, вам стоит убрать этого мерзкого паука из коробки – он отвратителен, он портит всё остальное!

– Маленький болван, – сказал он, сверкнув глазами, – кто заставляет тебя на него смотреть? Если не нравится – проваливай.

Он явно разозлился. Сэр Томас, стоявший у окна и созерцавший горы, резко развернулся, взял меня за руку и сказал добродушно:

– Твой опекун, Франц, дорожит своим пауком, а мы предпочитаем деревья и зелень. Пойдём прогуляемся.

– Да, идите, – крикнул доктор, – и возвращайтесь к ужину в шесть.

Потом, повысив голос:

– Без обид, сэр Хавербёрч.

Коммодор ответил смешком, и мы сели в экипаж, всегда ждавший у дверей дома.

Сэр Томас решил править сам и отпустил слугу. Он усадил меня рядом с собой, и мы отправились в Ротальп.

Пока экипаж медленно поднимался по песчаной тропе, мной овладела неодолимая тоска. Сэр Томас тоже был задумчив. Заметив моё настроение, он сказал:

– Ты не любишь пауков, Франц, и я тоже. Но, слава Богу, в этой стране нет опасных видов. Птицеед, что у твоего опекуна, родом из Французской Гвианы. Он живёт в болотистых лесах, полных горячих испарений – такая температура необходима ему для жизни. Его паутина, вернее, ловчая сеть, может опутать целую чащу. В ней он ловит птиц, как наши пауки – мух. Но прогони эти мерзкие образы из головы и выпей глоток моего старого бургундского.

Он обернулся, поднял крышку сиденья и достал из соломы флягу, из которой налил мне полный кожаный кубок.

Выпив, я развеселился и рассмеялся над своим страхом.

Экипаж тянула маленькая арденнская лошадка, худая и резвая, как коза, карабкавшаяся почти по отвесной тропе. В кустах жужжали тысячи насекомых. Справа, в сотне шагов, темнели окраины ротальпского леса, где среди бурелома и чащи кое-где виднелись просветы, залитые светом. Слева низвергался поток Шпинбронна, и чем выше мы поднимались, тем больше его серебристые струи, разбиваясь в пропасти, отливали лазурью и звенели, как тарелки.

Я зачарованно смотрел на это зрелище. Сэр Томас, откинувшись на сиденье, подняв колени до подбородка, предался своим обычным мечтаниям, пока лошадь, напрягая ноги и опустив голову, будто подвешенная на склоне, медленно тащила нас вверх. Вскоре мы достигли более пологого участка – места, где обитали косули, окружённые дрожащими тенями. Я всегда терял голову (и глаза) в этом бескрайнем пейзаже. Увидев тени, я обернулся и заметил, что пещера Шпинбронна совсем близко. Окутывавшие её испарения были изумрудно-зелёными, а поток, прежде чем упасть, струился по чёрному песку и гальке, прозрачный, как лёд, если не считать лёгкого тумана над поверхностью.

Лошадь сама остановилась, чтобы перевести дух. Сэр Томас встал и окинул взглядом окрестности.

– Как здесь тихо, – произнёс он.

Помолчав, добавил:

– Если бы тебя не было, Франц, я бы непременно искупался в этом источнике.

– Но, коммодор, – сказал я, – почему бы и не искупаться? Я могу прогуляться по окрестностям. На следующем холме есть поляна с дикой земляникой. Я соберу немного и вернусь через час.

– Ха! Мне это нравится, Франц, отличная идея. Доктор Вебер утверждает, что я пью слишком много бургундского. Нужно уравновесить вино минеральной водой. Этот песчаный берег мне по душе.

С этими словами он сошёл на землю, привязал лошадь к стволу берёзки и махнул рукой, словно говоря:

– Можешь идти.

Я видел, как он сел на мох и стал снимать сапоги. Уходя, я обернулся, и он крикнул:

– Через час, Франц.

Это были его последние слова.

Час спустя я вернулся к источнику. Лошадь, экипаж и одежда сэра Томаса – вот всё, что мне открылось. Солнце клонилось к закату. Тени удлинялись. Ни птичьего пения под листвой, ни жужжания насекомых в траве. Мёртвая тишина висела над этим безлюдьем! Меня охватил страх. Я взобрался на скалу над пещерой, огляделся – никого! Я позвал – никто не ответил! Эхо моего голоса, отражаясь, лишь усилило ужас.

Ночь медленно опускалась. Меня сдавило смутное предчувствие беды. Вдруг я вспомнил историю о пропавшей девушке – и бросился бежать вниз. Но, оказавшись перед пещерой, остановился, скованный необъяснимым ужасом: вглядевшись в глубину источника, я увидел две неподвижные красные точки. Затем заметил длинные линии, странно колебавшиеся во тьме, на такой глубине, куда не проникал человеческий взгляд.

Страх обострил мои чувства до невероятной степени. Несколько секунд я отчётливо слышал вечернее стрекотание сверчка у опушки леса, лай собаки где-то далеко-далеко в долине. Потом сердце, сжатое ужасом, забилось так сильно, что я перестал что-либо слышать!

С диким криком я бросился прочь, оставив лошадь и экипаж. Менее чем за двадцать минут, прыгая по камням и кустам, я достиг порога нашего дома и хрипло закричал:

– Бегите! Бегите! Сэр Хавербёрч мёртв! Он в пещере!..

Произнеся это перед моим опекуном, старухой Агатой и двумя-тремя гостями, приглашёнными доктором на ужин, я потерял сознание. Позже я узнал, что бредил целый час.

Вся деревня отправилась на поиски коммодора. Кристиан Вебер возглавил их. К десяти вечера толпа вернулась, привезя экипаж и одежду сэра Хавербёрча. Они ничего не нашли. В пещеру невозможно было пройти и десяти шагов, не задохнувшись.

Пока их не было, Агата и я сидели у камина. Я выкрикивал бессвязные слова ужаса, а она, сложив руки на коленях, широко раскрыв глаза, то и дело подходила к окну – с подножия горы были видны мелькающие в лесу факелы. Вдалеке слышались хриплые голоса, перекликавшиеся в ночи.

Когда хозяин вернулся, Агата задрожала. Доктор вошёл резко, бледный, с сжатыми губами, с отчаянием на лице. За ним шумно следовали два десятка дровосеков в широкополых шляпах, с лицами, почерневшими от копоти, стряхивавших пепел с факелов. Едва переступив порог, мой опекун окинул зал взглядом, сверкающим, будто он что-то искал. Его взгляд упал на негритянку, и, хотя ни слова не было сказано, бедная женщина закричала:

– Нет! Нет! Я не хочу!

– А я хочу, – твёрдо ответил доктор.

Казалось, негритянку сковала неодолимая сила. Она затряслась с головы до ног, и, когда Кристиан Вебер указал ей на скамью, она села, словно окоченев.

Все присутствующие, простые люди с грубыми, но набожными нравами, перекрестились, а я, не знавший тогда даже названия страшной силы гипноза, задрожал, решив, что Агата умерла.

Кристиан Вебер подошёл к ней и, быстро проведя рукой перед её лицом, спросил:

– Ты здесь?

– Да, хозяин.

– Сэр Томас Хавербёрч?

При этих словах она снова задрожала.

– Ты видишь его?

– Да… да, – прохрипела она, – я вижу его.

– Где он?

– Там… в глубине пещеры… мёртвый!

– Мёртвый! – повторил доктор. – Как?

– Паук… О, этот птицеед… О!..

– Успокойся, – сказал доктор, сам бледный, как полотно, – говори яснее…

– Птицеед вцепился ему в горло… он там… в глубине… под скалой… опутан паутиной… Ах!

Кристиан Вебер холодно взглянул на помощников, которые, разинув рты, столпились вокруг, и я услышал, как он пробормотал:

– Это ужасно! Ужасно!

Потом продолжил:

– Ты видишь его?

– Вижу…

– А паук… он большой?

– О, хозяин, никогда… никогда я не видела такого… даже на берегах Мокариса… ни в низменностях Конанамы. Он размером с мою голову!..

Воцарилось долгое молчание. Все переглядывались, бледные, с волосами дыбом. Лишь Кристиан Вебер казался спокойным. Проведя несколько раз рукой по лбу негритянки, он спросил:

– Агата, расскажи, как погиб сэр Хавербёрч.

– Он купался в источнике… паук увидел его со спины, голого. Он был голоден, долго не ел… увидел его с раскинутыми в воде руками. Вдруг он выскочил, как молния, и вонзил клыки в шею коммодора, а тот закричал: «О! О! Боже мой!» Укусив, паук скрылся. Сэр Хавербёрч погрузился в воду и умер. Потом паук вернулся и опутал его паутиной, и тело медленно-медленно поплыло в глубь пещеры. Он подтягивал паутину. Теперь он весь почернел.

Доктор повернулся ко мне – я уже пришёл в себя – и спросил:

– Правда ли, Франц, что коммодор пошёл купаться?

– Да, кузен Кристиан.

– В котором часу?

– В четыре.

– В четыре… было очень жарко, да?

– О да!

– Так и есть, – пробормотал он, ударив себя по лбу. – Чудовище могло выйти без страха…

Он произнёс несколько невнятных слов, затем, обратившись к дровосекам, воскликнул:

– Друзья, вот откуда взялись все эти обломки… скелеты… наведшие ужас на купальщиков. Вот что вас разорило – птицеед! Он там… прячется в паутине… ждёт жертву в глубине пещеры! Кто знает, сколько их уже было?

Охваченный яростью, он выбежал вперёд, крича:

– Хворост! Хворост!

Дровосеки последовали за ним с криками.

Через десять минут две большие телеги, гружёные хворостом, медленно поднимались по склону. Длинная вереница дровосеков, согнувшись, шла за ними в кромешной тьме. Мой опекун и я шли впереди, ведя лошадей под уздцы, и бледная луна освещала это похоронное шествие. Колёса скрипели. Телеги, подпрыгивая на неровностях дороги, с грохотом опускались обратно.

Приблизившись к пещере, на поляну, где резвились косули, наш кортеж остановился. Факелы зажглись, и толпа двинулась к пропасти. Прозрачная вода, струившаяся по песку, отражала синеватое пламя смоляных факелов, лучи которых выхватывали верхушки чёрных елей, склонившихся над скалой.

– Здесь разгружаем, – сказал доктор. – Нужно завалить вход в пещеру.

И каждый, содрогаясь от ужаса, принялся исполнять приказ. Хворост сваливали с телег. Несколько кольев, вбитых перед входом, не давали воде унести его.

К полуночи вход в пещеру был полностью завален. Вода, обтекая преграду, растекалась по мху. Верхние слои хвороста были сухими, и доктор Вебер сам поджёг костер. Пламя перескакивало с ветки на ветку с яростным треском, вскоре взметнувшись к небу и извергая клубы дыма.

Это было странное и дикое зрелище – огромный костёр, озаряющий дрожащие тени.

Пещера изрыгала чёрный дым, непрестанно обновляемый. Вокруг стояли дровосеки, мрачные, неподвижные, уставившись на вход; и я, дрожа от страха, не мог оторвать взгляда.

Мы ждали добрых четверть часа, и доктор Вебер уже начал терять терпение, когда в глубине пещеры появилось чёрное существо с длинными крючковатыми лапами и бросилось к выходу.

Крик пронёсся над костром.

Паук, отброшенный пламенем, скрылся обратно. Затем, вероятно, задохнувшись от дыма, он снова ринулся вперёд и прыгнул прямо в огонь. Его длинные лапы скрючились. Он был размером с мою голову и фиолетово-красного цвета.

Один из дровосеков, опасаясь, что чудовище выпрыгнет из огня, метнул в него топор и попал так точно, что вокруг паука разбрызгалась кровь. Но вскоре пламя вспыхнуло ещё ярче и поглотило ужасного убийцу.

Вот так, мастер Франц, странное событие разрушило прежнюю славу вод Шпинбронна. Я могу поручиться за точность своего рассказа. Но объяснить его – не в моих силах. Впрочем, позвольте заметить: мне не кажется абсурдным предположение, что паук, под влиянием высокой температуры термальных вод, создающей условия, схожие с жарким климатом Африки или Южной Америки, мог достичь чудовищных размеров. Именно эта жара объясняет невероятное изобилие допотопной фауны!

Как бы то ни было, мой опекун, решив, что после этого случая восстановить репутацию Шпинбронна невозможно, продал дом обратно Хезельносу и уехал в Америку с Агатой и коллекциями. Меня отправили в пансион в Страсбург, где я оставался до 1809 года.

Великие политические события той эпохи, поглотившие внимание Германии и Франции, объясняют, почему эта история осталась незамеченной.