Цитаты из книги «Куколка», страница 6

Думай как угодно. Что позорнее: мое молчание или твой нос, что суется в чужие дела?

... всякая государственная религия – идеальный пример формы, которая создана для уже не существующих условий. Если спросить меня, каким явлением жизни для блага настоящего и будущего лучше было бы пожертвовать, что следует выбросить на свалку истории, я без колебаний отвечу: все государственные религии. Я ни в коем случае не отрицаю их былой значимости. И тем более не зачеркиваю (да и кто из писателей стал бы?) тот начальный этап или момент в истории каждой религии, в какое бы дикое мракобесие она потом ни выродилась, – тот миг, когда стало ясно, что прежний, негодный уже остов пора уничтожить или по крайней мере приспособить к новой среде. Но сегодня мы сделались такими искушенными, что уже и не меняемся; мы слишком эгоистичны и слишком многочисленны, слишком закабалены, по выражению шейкеров, «порождением нечистого», многовластным «я», слишком равнодушны ко всему, кроме себя, слишком напуганы.

Инакомыслие – явление общечеловеческое. Но вспышки инакомыслия, происходившие в Северной Европе и Америке, – это, по-моему, наш ценнейший вклад в мировую историю. Нам кажется, что чаще всего инакомыслие возникает на религиозной почве, и это понятно: всякая новая религия начинается с проявления инакомыслия, люди отказываются исповедовать ту веру, которую навязывают им власти предержащие – навязывают самыми разными способами, от прямого насилия и тоталитарной тирании до скрытого воздействия через прессу и установления культурной гегемонии. Но по существу, инакомыслие надо понимать шире: это вечный биологический или эволюционный механизм, а не отслужившая свой век сила, пригодная лишь для нужд ушедшей эпохи, когда религиозные убеждения представляли собой грандиозную метафору; это модель, по которой пытались преобразовать многие стороны жизни, не только религию.

...поверьте, актер на сцене и актер в жизни - два разных человека.

от золота и железо тает

Моё время - не ваша печаль.

Мы, смертные, словно бы ввергнуты в Ньюгейтскую тюрьму, пять наших чувств и отмеренный нам короткий век суть решетки и оковы. Для Всевышнего время - неразъятая целокупность, вечное "ныне", для нас же оно распадается на прошлое, настоящее и будущее, как в пьесе.

Откройте ставень и выгляньте наружу...— Видите ли вы Спасителя на небесном троне подле Отца Его?

— Известно, нет, сэр, — оглядывается Фанни.

— А что там?

— Ничего. Тьма.

— Что во тьме?

— Только звезды. Небо чистое.

— Самые яркие мерцают?

Девушка снова выглядывает.

— Да, сэр.

— Отчего?

— Не знаю, сэр.

— Так я вам скажу. Они дрожат от смеха, ибо потешаются над вами от вашего рожденья и до самой кончины.

– Отворите ставень и выгляните наружу. Видите ли вы небесный престол, на коем восседает Искупитель одесную своего Отца?

Девушка оглядывается на мистера Бартоломью.

– Вы же знаете, что не вижу, сэр.

– Что же вы видите?

– Ничего. Ночь.

– А в ночи?

Девушка бросает мимолетный взгляд в окно.

– Только звезды. Распогодилось.

– Что лучи наиярчайших звезд, дрожат?

Девушка снова смотрит в окно.

– Дрожат, сэр.

– Знаете ли, отчего?

– Нет, сэр.

– Так я вам растолкую. Они дрожат от смеха, Фанни, они насмехаются над вами. От самого вашего рождения насмехаются. И так до вашего смертного часа. Что вы для них? Раскрашенная тень, не больше. Вы и весь ваш мир. Что им за дело, веруете вы во Христа или нет. Будь вы грешница или святая, потаскуха или герцогиня, мужчина или женщина, молодица или старуха – им все едино. И недосуг им разбирать, рай вас ожидает или ад, блаженство суждено вам или муки, жалует вас фортуна или сокрушает. Участь ваша нимало их не трогает, а на бедственное ваше состояние они взирают так же, как тот, кто наблюдает с высокого холма за идущим в долине сражением, видя в нем всего лишь редкое зрелище. Вы для них ничто. Сказать ли, отчего они вас презирают?

Девушка молчит.

– Оттого, что вы не отвечаете им тем же презрением.

– Как же я могу изъявить презрение звездам?

– А как вы изъявляете презрение мужчине?

Девушка мнется.

– Я отворачиваюсь от него или отвергаю его страсть.

– А если этот мужчина судья; если он, осерчав, велит вас высечь без вины и забить в колодки?

– Я возражу, что ни в чем не провинилась.

– А как он вас слушать не станет, что тогда?

Девушка молчит.

– Тогда, выходит, сидеть вам в колодках?

– Так, сэр.

– Можно ли такого человека почитать за праведного судью?

– Нет.

– Вообразите же, что этакий правосуд не какой-то неведомый мужчина, но вы сами, а колодки сделаны не из железа да дерева, но частью из вашей слепоты, частью из ваших же заблуждений. Тогда как?

– Не знаю, что сказать, сэр. В толк не возьму, что вам от меня надобно.

Мистер Бартоломью поднимается и идет к камину.

– То же, Фанни, что и от много вас превосходящего.

О: Уловить меня хочешь? Знал бы, каково быть женщиной.В: Я имею жену и двух дочерей, обе летами старше вас. Имею и внучек. И загадку эту — что есть женщина — я уже слыхал и ответ знаю.О: Какая загадка! Как шлюхой меня имели, так и теперь могут. И так со всякой женщиной.В: Что? Всякая женщина — шлюха?О: В этом — да. Что думаем, как верим, вслух выразить не решаемся: засмеют. А всё оттого, что женщины. Объявит мужчина своё понятие о какой-то вещи — и слово его закон, изволь и мы следовать его мнению. Я не про тебя одного, все мужчины так, хоть весь свет обойди.