Читать книгу: «Пепел Алисы»

Мистическая драма

Глава 1

Утро в небольшом городке под Самарой выдалось таким, за что Анна и любила, и ненавидела июль одновременно. Июльское утро заливало кухню ярким светом. За окном было тихо — только редкие машины шуршали по асфальту. Сирень у забора почти отцвела, но последние бледно-лиловые гроздья ещё держались, и от них тянулся едва уловимый аромат. Трава на газоне перед домом была скошена накануне вечером и теперь лежала ровными зелёными валками, яркая, сочная, ещё не успевшая пожухнуть под солнцем. День обещал быть жарким, но в эти ранние часы воздух оставался свежим и прозрачным, как это бывает только в начале июля, когда ночная прохлада ещё прячется в тени под деревьями и не торопится уступать место дневному зною.

Анна стояла в лёгком сарафане у кухонного стола босиком на прохладном ламинате, Одной рукой она пыталась завязать волосы в хвост, зажав резинку между зубами, а другой держала планшет, на котором светилась схема четвёртого этажа торгового центра, прораб Костя ещё вчера вечером накидал туда красных кружочков, обозначающих проблемы с несущими перекрытиями, и кружочков этих было столько, что схема напоминала сыпь.

Ветер ворвался в распахнутое окно без спроса, подхватил со стола лежавший там лист ватмана с карандашным чертежом фасада и швырнул его на пол. Лист, над которым Анна просидела три недели, перечерчивая каждую линию по три раза, плавно спланировал вниз и улёгся лицом на ламинат, приземлившись у ножки стула.

— Твою же мать, Анна выдернула резинку изо рта и с чувством выдохнула.

— Тише, Игорь даже не обернулся. Он стоял у кофеварки, которая как раз заканчивала свой утренний ритуал, плевалась паром, гудела и тряслась, как старый трактор, он наблюдал за тем, как тёмная жидкость наполняет кружку. Ребёнок слышит. А ты хотела, чтобы он сегодня без новых слов обошёлся.

— Он и так их знает. В саду Лёва такое выдаёт, что я краснею.

— Лёва? Это который в прошлый раз сказал, что мой папа «крутой перец»?

— Он самый. У его отца шиномонтаж. Я боюсь представить, что Лёва слышит дома.

Тимофей действительно ничего не слышал. Он сидел на своём любимом стуле с высокой спинкой, мама называла его «троном», а сам Тимофей считал, что это капитанский мостик космического корабля, и был поглощён делом чрезвычайной важности. Перед ним на столе выстроилась целая армия: два пластиковых динозавра, солдатик без одной ноги и плюшевый заяц, которого призвали в строй на помощь, когда других вариантов не осталось. Тимофей кормил их овсяной кашей по очереди, строго соблюдая очерёдность сначала тираннозавр, потому что он главный, потом маленький трицератопс, следующий был солдатик и в последнею очередь заяц. Ложка ритмично стучала о зубастую пасть тираннозавра, каша плюхалась на стол, на колени мальчика, но динозавр держался стойко.

— Ешь давай, приговаривал Тимофей, подражая интонациям Ольги Владимировны из садика. А то не вырастешь. Будешь мелкий, как трицератопс.

— Тимош, Игорь обернулся с кружкой в руке, а трицератопс вообще-то тоже большой был. С автобус.

— Не-а, Тимофей мотнул головой, не отрываясь от кормления. Этот маленький. Он детёныш. Ему только сто лет.

— Всего-то сто, Игорь хмыкнул и отпил кофе.

— Игорь! Анна наконец справилась с резинкой, скрутила волосы в небрежный пучок на затылке подняла чертёж скрутила его и засунула в тубус и теперь обеими руками вцепилась в планшет. Ну серьёзно, посмотри на это! У меня несущая стена на четвёртом этаже не бьётся с планом первого. На восемнадцать сантиметров! Это не допуск, это катастрофа. Если я опоздаю к девяти и Костя начнёт без меня, он такое наворотит, что нам весь проект переделывать придётся.

— А я? Игорь наконец повернулся к ней полностью. В одной руке у него была любимая кружка с надписью «Инженер это звучит гордо», которую ему подарили коллеги на прошлый Новый год, а в другой телефон, на экране которого светилось напоминание: «Совещание, 10:00. Коммуникации Приморский». У меня через два часа разбор полётов по теплотрассе.

Пол города будет стоять мёртво, пока мы не согласуем схему прокладки. Мне тоже весело?

Тимофей громко захихикал. Динозавр, не выдержав очередной атаки ложкой, завалился на бок и упал мордой прямо в тарелку с остатками каши. Раздался влажный шлепок. Заяц остался стоять он был следующим в очереди.

— Ладно, давайте спокойно, Анна отложила планшет на подоконник и попыталась собраться с мыслями. Я могу отвезти его в сад. Но тогда забираешь ты. Вечером у меня правки от заказчика до семи, а потом ещё сметчики пришлют смету, которую нужно вычитать до завтра...

Она замялась. Потому что Игорь уже качал головой у него в пять совещание с подрядчиками, которое обычно затягивается до упора. Анна и сама это знала. Просто забыла в утренней суматохе.

— Поняла, она вздохнула, провела ладонью по лицу и подошла к мужу. Уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как от футболки пахнет гелем для душа. Забери ты. Пожалуйста. Я хочу сегодня пораньше с работы сбежать, а если ещё и в сад заезжать через весь город в пробках точно до ночи просижу.

— Сбежишь, Игорь поставил кружку на стол, освободил руки и обнял её. Сбежишь, конечно.

— Господи, Игорь, давай в отпуск. Куда угодно. Я серьёзно. В Турцию, в Геленджик, в Крым, на дачу к твоей маме, куда угодно, лишь бы не видеть эти грёбаные чертежи и не думать каждое утро, кто из нас повезёт сына в сад.

Игорь усмехнулся, наклонился и чмокнул её в макушку. Щетина кольнула кожу, Анна поморщилась, но было приятно это было такое родное, привычное ощущение, что она невольно улыбнулась.

— Договорились, сказал он. Я везу его в сад, ты вечером забираешь. И отпуск. Обещаю. На следующей неделе садимся и смотрим билеты. Я у Костика узнаю, где они в прошлом году отдыхали, у него там какой-то отель был с аквапарком и шведским столом. Помнишь, он фотки показывал?

— Это где горки?

— Ага. И бассейн с подогревом.

— Папа! Тимофей, который до этого момента был поглощён спасением динозавра из тарелки с кашей, тут же подпрыгнул на стуле и едва не смахнул локтем зайца. А там будут динозавры? В отеле? Настоящие?

— Если не будет мы их сами нарисуем, пообещал Игорь. Возьмём мелки и разрисуем весь отель. Пусть народ пугается.

— А можно я тираннозавра нарисую? Во всю стену?

— Можно. Но сначала доешь кашу.

Тимофей издал боевой клич, нечто среднее между индейским воем из старых вестернов, которые они иногда смотрели с папой по воскресеньям, и криком птеродактиля, как он сам его себе представлял. Получилось громко и немного жутковато. Игорь засмеялся в голос, Анна тоже не выдержала и засмеялась, хотя ещё минуту назад готова была рвать на себе волосы из-за дурацких несущих перекрытий.

— Ладно, боевая тревога, Игорь хлопнул в ладоши. Через пятнадцать минут выходим. Тимоха, чисти зубы. Ань, тебе бутерброд сделать с собой?

— Сделай. С колбасой. И сыром. У меня холодильник на работе сломался сказали, что починят только к среде, так что я к обеду с голоду помру.

— Принято. Бутерброд с колбасой и сыром для боевого архитектора.

Тимофей сполз со стула, прихватив с собой тираннозавра, и побежал в ванную. Оттуда тут же донёсся звук льющейся воды, потом грохот упавшей зубной щётки, потом довольное «Я сам!». Игорь тем временем достал из холодильника колбасу, сыр, начал резать хлеб. Анна наконец собрала свой рюкзак положила планшет, папку с документами, бутылку воды, взяла тубус с чертежом и уже стояла у двери, когда из ванной выбежал Тимофей с перепачканным пастой ртом и гордо продемонстрировал родителям начищенные зубы.

— Смотрите! Блестят!

— Как у крокодила, подтвердил Игорь.

— У крокодила не блестят. У них вообще зубы грязные. Им никто не чистит.

— Логично, согласился Игорь. Ладно, крокодил, обувайся.

Они вышли из дома втроём, но на крыльце разделились: Игорь с Тимофеем направились к отцовской машине, которая стояла у ворот и уже успела нагреться на солнце, а Анна к своей машине, припаркованной в тени под старым тополем. Она на секунду задержалась, глядя им вслед. Тимофей бежал впереди, размахивая рюкзачком с динозавром на липучке, и что-то оживлённо рассказывал отцу — про то, как они вчера строили пещеру из стульев и как Лёва побоялся туда залезть, потому что решил, что там живут пауки. Игорь шёл за ним, высокий, чуть сутулый, с бутербродом в одной руке и ключами от машины в другой, и кивал, иногда вставляя короткие реплики «Да ты что?», «А ты что?», «Ну, Лёва вообще у нас осторожный парень».

Анна улыбнулась. Обычное утро. Обычная семья. Обычная жизнь. Она запрыгнула в машину, завела двигатель и выехала со двора, думая о том, что, кажется, забыла сохранить файл с чертежом. Или сохранила? Она не помнила.

В детском саду №14, куда Игорь подъехал через двадцать минут, пахло ровно так же, как пахло в любом детском саду с незапамятных времён: манной кашей и подгоревшим молоком. Ольга Владимировна, воспитательница с голосом, который мог перекричать двадцать орущих детей одновременно, встретила их у входа в группу. На ней был белый халат поверх платья в горошек, а в руках она держала какой-то особенно хитрый конструктор.

— Бегите, Игорь Витальевич, бегите, проговорила она, забирая у Тимофея рюкзачок. Мы сегодня ракету будем строить. Из стульев и одеял. У нас ответственная миссия полёт на Марс.

— На Марсе нет динозавров, заметил Тимофей.

— Значит, мы их туда привезём, не растерялась Ольга Владимировна. Проходи, Тимош, Лёва уже там, спорит, кто будет капитаном.

Игорь присел на корточки, чмокнул сына в макушку и сказал:

— Будь хорошим капитаном. Слушайся Ольгу Владимировну. И сегодня без подвигов, ладно?

— Посмотрим, уклончиво ответил Тимофей и исчез за дверью группы.

Игорь выпрямился, кивнул Ольге Владимировне и быстрым шагом пошёл к выходу. Его ждали коммуникации, злые подрядчики и совещание, которое наверняка затянется до обеда. Торопливый стук его шагов по лестнице затих, и в коридоре снова стало тихо, только из-за двери группы доносился звонкий голос Тимофея, который уже начал раздавать приказы.

Тимофей был солнышком группы, так говорила про него та же Ольга Владимировна на родительских собраниях. Не драчун, не плакса и не ябеда. Вечно чумазая мордаха и хитрая улыбка, от которой у воспитательниц таяло сердце, потому что за этой улыбкой всегда пряталось что-то интересное. Дети к нему липли он придумывал игры, до которых больше никто не додумывался. В его прятках нельзя было просто зайти за штору и стоять там, скучая, нужно было замереть в необычной позе. В его догонялках «салить» можно было только левой рукой, потому что правая «для важных дел». Он объяснял правила серьёзно, глядя исподлобья, и дети слушали его, открыв рты, а воспитатели только переглядывались: ну надо же, пять лет человеку, а уже командир.

Ольга Владимировна его любила, хотя никогда не призналась бы в этом вслух, потому что педагоги должны быть объективными. Она не ругала его, даже когда он вчера промочил кеды до нитки, пытаясь спасти лягушку от «наводнения» из лужи. Просто вздохнула, сняла с него мокрые носки, обувь и все повесила сушиться на батарею в раздевалке и сказала: «Тимофей, ну ты же у нас умный мальчик. Лягушки в лужах живут. Им наводнение не страшно». Тимофей выслушал, кивнул и на следующий день притащил в садик банку с головастиками чтобы изучать.

Вечером Анна припозднилась. Прораб Костя, которого она мысленно называла «кровососом», нашёл несоответствие в осях на четвёртом этаже те самые злосчастные восемнадцать сантиметров и раздул из этого трагедию вселенского масштаба. Она влетела в садик за десять минут до закрытия, запыхавшаяся, с перекинутым через плечо рюкзаком и папкой документов под мышкой. В раздевалке горел тёплый свет, и на скамейке, болтая ногами, сидел Тимофей. Он что-то рисовал на обрывке картона огрызком синего карандаша.

— Мам, ты опоздала, сообщил он, не отрываясь от рисования.

— Знаю, солнышко. Прости, пожалуйста. Просто дядька Костя — он немножко зануда и хочет, чтобы всё было правильно.

— Ничего, Тимофей спрыгнул со скамейки и показал ей картонку. Я лягушку дорисовал. Со скафандром. Чтобы она тоже могла на Марс полететь. Ольга Владимировна сказала, что астронавтам нужен скафандр, а лягушка она же астронавт.

Лягушка на рисунке действительно была в скафандре с прозрачным шлемом, через который виднелась довольная зелёная морда, и с маленькими перчатками на передних лапах. На задних лапах перчаток не было Тимофей объяснил, что на задние не хватило картона. Анна присела перед ним, поправила ему воротник футболки и поцеловала в макушку.

— Ты у меня гений, сказала она. Поехали домой. Папа обещал ужин.

— Макароны? Спросил Тимофей

— Скорее всего.

— С фаршем?

— С фаршем.

— Ура! Тимофей схватил рюкзачок и побежал к двери.

По пути домой они заехали в магазин, Анна катила тележку по узким проходам, механически бросая в неё хлеб, молоко и пачку стирального порошка, а Тимофей замер перед полкой с йогуртами. Он стоял, сдвинув брови, и внимательно изучал ассортимент, словно от его выбора зависела судьба человечества.

— Бери любой, Анна держала одной рукой тележку, а второй пыталась набрать Игорю сообщение, чтобы он разогрел ужин. Какой хочешь.

— Не-а, Тимофей покачал головой и взял с полки два йогурта. Смотри. У этого ложка красная, видишь? А у этого синяя. Красная ложка копает лучше.

— Чего? Анна опустила телефон.

— Ну копает. Со дна. Красная она жёсткая, ей удобно ковырять. А синяя гнётся, когда давишь. Я проверял. У Лёвы синяя сломалась, он потом пальцем доедал.

Анна моргнула. Потом посмотрела на сына, который держал два йогурта и ждал её вердикта с выражением предельной серьёзности на лице.

— Ладно, сказала она. Берём с красной ложкой.

— И ещё с клубникой. У клубники вкус настоящий, а у вишни химический. Лёва говорит, ему мама сказала.

— Берём с клубникой. Лёвина мама плохого не посоветует.

Они вышли из магазина сели в машину, Тимофей сел на заднее сиденье в детское кресло и стал рассказывать про ракету, которую они строили из стульев, и про то, что Лёва опять побоялся лететь на Марс, а Настя согласилась, но только если ей дадут розовый скафандр.

Дома их встретил запах макарон по-флотски. Игорь готовил их гениально, Анна сколько ни пыталась повторить, у неё так не получалось. Фарш у него выходил не комками, а рассыпчатый, прожаренный с луком до золотистой корочки, с каплей томатной пасты для цвета и каким-то секретным набором специй, который он никому не раскрывал. Он стоял у плиты, помешивая ужин в большой сковороде, а на экране телевизора в гостиной шёл футбол наши играли с кем-то и проигрывали 0:2.

— Ну как день? спросил Игорь, не отрываясь от сковороды.

— Ад, Анна рухнула на пуфик в прихожей, даже не сняв рюкзак с плеча. Пакет с продуктами поставила на пол и на секунду прикрыла глаза. Полный… Отпуск не дают. Проект сдвинули на месяц раньше, я ничего не успеваю. Костя сказал если к пятнице не сдам фасад, он пойдёт жаловаться начальству.

Игорь молча выключил плиту, вытер руки полотенцем, подошёл к ней, забрал пакет и подтолкнул её к дивану.

— Иди. Я ужин накрою. А ты пока отдыхай. Всё.

Она не спорила. Просто перебралась на диван, стянула наконец рюкзак и уставилась в телевизор, хотя футбол её никогда не интересовал. Тимофей убежал в свою комнату.

Через двадцать минут они сидели за столом втроём. Макароны дымились в тарелках, Анна наконец ожила и даже улыбалась, глядя, как Тимофей наворачивает ужин, перемазавшись фаршем до ушей.

— Тимош, а в саду что сегодня? спросила она, подкладывая ему хлеб. Ольга Владимировна не ругалась, что ты кеды вчера промочил?

— Не-а, Тимофей замотал головой, не переставая жевать. Мы в пещеру играли, делали ее из стульев и одеял Я был главным. Я сказал там темно, как в космосе, и мы искали сокровища. Патом строили ракету.

— А Лёва не обиделся? Он же тоже хотел быть главным.

— Лёва трус, Тимофей пожал плечами. Он в пещеру побоялся залезть. Сказал, что там пауки. А там не было пауков. Я проверил.

Игорь хмыкнул и потянулся за добавкой. Анна улыбнулась, пододвигая сыну салфетку. Обычный вечер. Обычная семья.

А потом Тимофей вдруг замер с вилкой в руке, и выражение его лица на секунду стало каким-то странным, задумчивым и далёким, словно он пытался что-то вспомнить.

— Мам, сказал он медленно, а я раньше тут не жил.

Вилка Анны застыла над тарелкой. На секунду в кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением холодильника.

— А где же ты жил, мышонок? спросила она ласково, ещё не понимая, куда он клонит.

— Далеко, Тимофей смотрел куда-то в угол, и глаза его были серьёзными. Там дома высокие-высокие. До самого неба. И окна большие. И всегда дождь моросил. Как из лейки. И у меня были другие родители.

Игорь поднял взгляд от тарелки. Встретился глазами с Анной. Она чуть заметно пожала плечами мол, дети, вечно фантазируют.

— И как же их звали, твоих других родителей? спросил Игорь, пряча улыбку в уголках губ.

— Папа Серёжа и мама Лена, ответил Тимофей без запинки. Они меня тоже очень сильно любили.

Анна засмеялась.

— Фантазёр ты наш, сказала она и протянула руку, чтобы взъерошить ему волосы. — Ешь давай, инопланетянин. А то макароны остынут.

Тимофей посмотрел на неё долгим взглядом, словно хотел что-то добавить, но потом просто пожал плечами и засунул в рот сразу три макаронины.

Игорь хмыкнул и вернулся к своей тарелке.

После ужина Тимофей убежал к себе. Из его комнаты донеслись привычные звуки: сначала что-то упало, потом раздался грохот кубиков, потом воинственный крик — на этот раз, кажется, динозавры пошли в атаку на пластиковых солдатиков. Игорь мыл посуду на кухне, а Анна лежала на диване в гостиной и листала на телефоне сайты с турами. Цены кусались, но она уже решила: к чёрту эту работу, всё равно поедем. Хоть на неделю, хоть на пять дней, но поедем.

— Игорь, глянь, она подняла телефон. В Анталию на двоих с ребёнком сто двадцать тысяч. Это нормально?

— Нормально, отозвался Игорь из кухни. В прошлом году у Костика сто сорок было.

Вода шумела в раковине. Тарелки стучали. Анна пролистывала отели, сравнивала отзывы и фотографии. И вдруг заметила, что из детской больше не доносится ни звука. Ни грохота. Ни криков. Никаких воинственных кличей динозавров.

— Игорь, позвала она тихо. Тимофей затих.

Игорь выключил воду, вытер руки полотенцем и вышел в коридор.

— Пойду проверю. Может, уснул.

Он прошёл по коридору к детской. Дверь была приоткрыта, Тимофей всегда оставлял её чуть приоткрытой, потому что боялся темноты, хотя никогда в этом не признавался. Игорь заглянул внутрь.

Тимофей сидел за своим маленьким столиком у окна. В правой руке красный фломастер. Перед ним лежал лист бумаги формата А4. Мальчик рисовал. Он вёл фломастером по бумаге медленно и очень старательно не как ребёнок, а как человек, который точно знает, что должно получиться в итоге.

Игорь подошёл к нему и заглянул через его плечо.

На рисунке был дом. Высокий, мрачный, с большими окнами, перечёркнутыми крест-накрест решётками. Тимофей выводил каждую клетку решётки отдельно, с сильным нажимом, так что фломастер оставлял на бумаге глубокие бороздки. Дом был чёрным. А из окон рвалось пламя — оранжевое, жёлтое, с алыми прожилками, с клубами густого чёрного дыма, который поднимался к самому верху листа, где не было нарисовано ни неба, ни солнца.

Игорь сглотнул. Во рту вдруг пересохло.

— Сынок, позвал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. А что это ты рисуешь?

Тимофей не обернулся.

— Дом.

— Вижу, что дом. Красивый. А почему он горит?

Мальчик отложил красный фломастер, взял чёрный, аккуратно, двумя пальцами, как держат карандаш художники, и добавил ещё одно облако дыма, ещё гуще и чернее предыдущего.

— Потому что там жарко было. Очень.

— Где «там»?

— Ну там, Тимофей пожал плечами, как будто речь шла о чём-то очевидном. Где я раньше жил.

Игорь почувствовал, как холодок пробежал от затылка вниз, к пояснице, а потом растёкся по всему телу. Он открыл рот, чтобы сказать что-то правильное, объясняющее, но слов не было. Он просто стоял и смотрел, как его пятилетний сын с абсолютно спокойным, сосредоточенным лицом дорисовывает языки пламени.

— Пап, Тимофей вдруг поднял голову и посмотрел на него своими большими, тёмными глазами. А ты когда-нибудь горел?

— Нет, выдавил Игорь.

— А я горел. Там, он кивнул на рисунок. Давно. Но это не страшно. Сначала немножко больно, а потом становится тепло и совсем не больно. Как будто засыпаешь в ванне.

Фломастер снова заскрипел по бумаге, Тимофей принялся заштриховывать окна, делая их ещё чернее.

Игорь стоял над ним и не мог пошевелиться. В комнате было тихо, только ветер шевелил занавеску на открытом окне и доносил с улицы запах нагретой за день травы. Обычный летний вечер. Обычная детская комната с игрушками на полке и звёздочками на обоях. И только на столе лежал рисунок, от которого веяло чем-то чужим, неправильным и невозможным.

— Пап, Тимофей снова поднял голову и улыбнулся. Самой обычной, детской, хитрой улыбкой. А давай завтра в садик вместе пойдём? Я тебе лягушку покажу. Которая в скафандре.

Игорь выдохнул. Он почти убедил себя, что ему показалось. Почти. Дети выдумывают. У них богатая фантазия. Может, мультиков пересмотрел. Может, в садике кто-то рассказал страшилку.

— Конечно, сынок, сказал он, проводя ладонью по его волосам. Вместе пойдём. А теперь давай чистить зубы и спать.

— А рисунок на холодильник повесим?

— Повесим. Завтра.

Но когда Тимофей ушёл в ванную, Игорь сложил лист вчетверо и спрятал в ящик своего рабочего стола, подальше от глаз Анны. Сам не зная зачем.

Ночью, когда все уснули, он снова достал этот лист. Развернул. Пламя всё так же рвалось из окон. Решётки всё так же держали его внутри. А в самом низу, крошечными печатными буквами, которых он раньше не заметил, было написано дрожащей детской рукой:

«АЛИСА. 30 ЛЕТ. ПРОСТИТЕ».

Игорь закрыл глаза и сосчитал до десяти. Открыл. Надпись не исчезла. Он сидел на кухне до двух часов ночи, глядя на этот лист бумаги, и не мог заставить себя выбросить его в мусорное ведро.

Глава 2

С каждым днём он вспоминал всё больше. Не просто вспоминал, а вытаскивал из своего подсознания. Рассказывая все это Анне.

В понедельник — про крошечный балкон, с чугунной решёткой. Анна записала в телефоне: балкон с чугунной решёткой.

Во вторник — про парадную. «Там пахло сыростью и кошками. И эхо было такое что, если крикнуть оно долго летало по этажам. Папа Серёжа запрещал кричать. Говорил: это тебе не концертный зал, тут люди живут"». Анна записала: парадная, запах кошек, эхо.

В среду — про школу. «Художка была на Фонтанке. Я ездил на трамвае. Трамвай дребезжал, как старая телега. Я садился у окна и смотрел, как вода в канале меняет цвет. Утром серая. Днём зелёная. Вечером чёрная с золотыми искрами от фонарей».

Анна слушала и переставала дышать.

Дело было даже не в деталях. Дело было в том, как он их подавал. Без усилия. Без пауз. Спокойные, точные слова текли сами, будто он пересказывал вчерашний день.

— Тимош, спросила она как-то вечером, когда он рассказывал про дворника дядю Мишу, который всегда называл Алису «пигалицей». Тебе не страшно? Помнить всё это?

Он задумался. Почесал нос жестом, которого Анна у него раньше не видела. Жест взрослого человека, а не пятилетнего мальчика.

— Страшно было бы забыть. Понимаешь? Это как... как если бы у тебя был сундук с сокровищами, а потом его украли. А у меня не украли. Я всё помню. И маму Лену. И папу Серёжу. И балкон. И трамвай. И даже дворника дядю Мишу это все как родное.

Он улыбнулся.

— Я богатый, мам. У меня две жизни. Две мамы. Два папы. Разве это страшно?

Анна не нашлась что ответить. Просто обняла его и уткнулась носом в макушку. От него пахло детским шампунем и пластилином.

Следующим утром Тимофей сказал за завтраком, слово дождь и Анна поперхнулась кофе.

— Что? переспросила она, вытирая губы салфеткой.

— Дождь, мам. Там всегда был дождь.

За окном светило солнце. Город плавился в июльском мареве, а её сын говорил о дожде так, будто скучал по нему.

Прошло три дня с того вечера, когда Игорь увидел рисунок. Три дня Анна делала вид, что ничего не случилось. Что муж просто устал на работе, потому и ходит с таким лицом будто увидел призрака. Что Тимофей обычный пятилетка, который насмотрелся мультиков и выдумывает сказки.

Но сегодня...

Она сидела на ковре в гостиной, разбирала старые журналы по архитектуре. Тимофей катал машинку «Скорой помощи» туда-сюда. Колёса скрипели по ворсу.

— Мам, а помнишь, я тебе про папу Серёжу рассказывал?

Анна замерла. Журнал выпал из рук.

— Рассказывал, милый.

— Он умел печь блины.

— Тоненькие такие. Он их на сковородке подбрасывал, и они переворачивались в воздухе. Один раз упал блин на пол, а котёнок у нас котёнок был, красивый такой, он сразу схватил и под диван утащил. А Папа Серёжа смеялся.

— Мама Лена всегда сердилась. Что он всю кухню мукой засыпал. У неё там всё белое было и стол, и подоконник, и даже чайник. Она ругалась, но блинчики ела. С вареньем из крыжовника. Оно такое кислое, с косточками.

Анна почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом.

Варенье из крыжовника. С косточками.

Откуда? Откуда пятилетний ребёнок знает про варенье из крыжовника? Подумала Анна. В их доме такое не водилось она никогда не покупала такое варенье тем более с косточками.

— А кухня у них была сиреневая, продолжал мальчик, не поднимая глаз от машинки. Не такая, как у нас. У нас белая. А там сиреневая. Мама Лена сама красила. Говорила: «Это цвет лаванды, Серёжа, а не сиреневый, ты ничего не понимаешь в искусстве». А папа Серёжа отвечал: «Лаванда, сирень всё равно, Лен, главное, что тебе нравится».

Анна сглотнула.

— А на окне стоял розовый цветок, продолжал рассказывать Тимофей и наконец поднял глаза. Он пах странно. Как листья помидоров. И форточка всегда скрипела, когда её открывали. Папа Серёжа мазал её маслом, но потом она всё равно скрипела. Он говорил: «Это у неё такой голос, Лен, она поёт». А мама Лена смеялась.

Машинка остановилась.

Тимофей посмотрел на Анну. И взгляд у него был... недетский. Уставший. Будто он прожил уже целую жизнь и только теперь начинает о ней рассказывать.

— Там всегда пахло кофе и краской, сказал он тихо. Мама Лена рисовала большие картины... Во всю стену. Она меня сажала на табуретку и рисовала. Часами. А я сидела и смотрела.

Анна заметила оговорку.

Сидела.

Не «сидел» а «Сидела».

— Она называла меня не Тимоша, мальчик наклонил голову к плечу. Она называла меня Алиса.

В комнате стало тихо.

Только холодильник гудел на кухне.

Колёса машинки снова заскрипели по ковру. Туда-сюда.

Игорь пришёл с работы в девятом часу. Уставший, злой совещание по коммуникациям затянулось на четыре часа, а решения так и не приняли. Он бросил ключи на тумбочку в прихожей, наклонился развязать шнурки, в висках ещё гудит после этих споров про диаметры труб и давление в системе.

И тут он слышат топот.

Маленькие пятки по ламинату. Частые, лёгкие, как пулемётная очередь.

— Папа!

Игорь привстал.

Тимофей вылетел из гостиной и врезался в отцовские ноги. Обхватил руками. Прижался щекой к джинсам, пропахшим офисом и уличной пылью.

Игорь замер.

Потом медленно выпрямился. Посмотрел вниз. На макушку сына на светлые, мягкие, волосы, пахнущие детским шампунем. На маленькие руки, сжимающие его колени.

Лицо его изменилось.

Ушла усталость, пропало раздражение. Губы дрогнули, разъехались в мягкую, почти беспомощную улыбку. Глаза потеплели. Он наклонился, подхватил Тимофея под мышки и поднял.

— Привет, мелкий. Скучал?

— Ага.

Тимофей обхватил его за шею. Прижался носом к колючей, небритой щеке.

— Я сегодня рисовал мост. Хочешь посмотреть?

— Хочу. Только дай ботинки сниму, а то твоя мама меня убьёт за грязные следы.

Он опустил сына на пол. Тимофей не уходил стоял рядом, переминался с ноги на ногу, ждал. Игорь скинул ботинки, повесил ключи на крючок и только потом заметил Анну в проёме кухонной двери.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку. Смотрела на них.

Игорь встретился с ней взглядом и всё понял. По её лицу. По красным глазам. По тому, как она сжимала в руке телефон.

— Пап, ну пойдём! Тимофей потянул его за рукав. Я тебе мост покажу.

— Беги, я сейчас приду.

Мальчик умчался в комнату. Топот пяток по ламинату теперь удаляющийся, затихающий.

Игорь подошёл к Анне. Положил ладонь ей на плечо.

—Что опять?

Она кивнула.

—На этот раз много?

— Очень.

Он выдохнул. Прижал её к себе и обнял молча. Она уткнулась лбом в его грудь и на секунду закрыла глаза. От него пахло потом, офисным кофе и ещё чем-то тем самым запахом, который бывает у человека, просидевшего весь день в душном кабинете без окон. Но Анне было всё равно. Это был её запах. Запах её мужа. Её опоры.

— Расскажешь? спросил он тихо.

— Да за ужином. Иди, переодевайся, пока не остыло.

— Ладно.

Игорь переоделся в спальне и уже собирался на кухню, но заглянул в детскую. Тимофей сидел за столиком и, увидев отца, подскочил, размахивая рисунком. — Пап, смотри, я мост нарисовал! Питерский! Через Неву!

Игорь взял рисунок, повертел в руках, разглядывая неровные пролёты, фонари разного размера и синюю воду, закрашенную полосками, и улыбнулся.

— Ничего себе, Тимоха, сказал он, взъерошив сыну волосы. Настоящий мост. Да с тебя

художник вырастет. Тимофей просиял. Игорь по хлопал его по плечу, вернул рисунок.

Только после этого он вышел из детской и направился на кухню. Тем временем Анна накрыла стол для мужа, поставила тарелку с ужином, нарезала хлеб, она уже сидела за столом, ожидая его и даже не притронулась к еде. Перед ней стояла открытая бутылка красного вина и полный бокал, налитый до середины, но так и нетронутый, вино уже успело согреться до комнатной температуры, а она всё вертела ножку бокала в пальцах, не решаясь сделать ни глотка.

— Ты чего? Игорь нахмурился.

— Сядь.

— Игорь сел напротив.

Анна подвинула к нему через стол свой телефон. На экране был открыт блокнот. Три страницы мелкого текста.

— Это я сегодня записала. Слово в слово.

Игорь начал читать.

Блины. Котёнок. Варенье из крыжовника. Сиреневая кухня. Герань. Скрипучая форточка. Кофе. Краска. Алиса.

Он дочитал до конца и отложил телефон экраном вниз.

— Игорь, голос Анны дрожал. Откуда? Откуда он это знает?

— Не знаю.

— Это не мультики, не книжки. Мы ему такого не рассказывали.

— Я понимаю.

— Тогда объясни.

Он молчал. Смотрел в стену. Потом встал, подошёл к ящику стола, вытащил сложенный вчетверо лист бумаги и протянул жене.

Анна развернула.

Рисунок. Чёрный дом. Решётки. Пламя. И внизу, кривоватыми печатными буквами — «АЛИСА. 30 ЛЕТ. ПРОСТИТЕ».

Она закрыла рот ладонью.

— Когда он это нарисовал?

— Три дня назад.

— И ты молчал?

— А что я должен был сказать? Что наш сын реинкарнация какой-то женщины, которая сгорела заживо? Ты бы мне поверила?

Анна посмотрела на рисунок. Потом на мужа. Потом снова на рисунок.

— Я не знаю, во что я верю, сказала она медленно. Но я хочу понять.

— У меня есть знакомая. Психолог. Лера.

Игорь поднял бровь.

— Детский?

— Нет взрослый. Но она хорошая. Я ей доверяю. Мы вместе учились на курсах по проектированию, потом она ушла в психологию.

— И что ты предлагаешь?

— Сводить Тимофея к ней. Пусть она посмотрит. Послушает. Может, скажет, что это просто... ну, воображение, детские фантазии. Что у детей так бывает.

Игорь отложил вилку. Вытер рот салфеткой.

— Ань, ты уверена? Это не навредит ему? Он же маленький.

— Лера аккуратная. Она не будет давить. Просто поговорит.

Он долго смотрел на неё.

— Ладно. Давай попробуем.

После ужина Игорь собрал тарелки, загрузил в моечную машину нажал кнопку. Машина загудела, набирая воду.

Он подошёл к Анне сзади. Обнял. Положил подбородок ей на макушку.

— Всё будет хорошо, сказал тихо. Может, это и правда просто воображение. У детей богатая фантазия.

— Ты в это веришь?

Пауза.

— Я пытаюсь.

Он поцеловал её в висок и пошёл в спальню. Он был уставшим и разбитым, ему хотелось только одного — уснуть.

Анна зашла в комнату к Тимофею.

Он уже спал. Одеяло сбилось в ногах. Руки раскинуты в стороны, крепкий детский сон, без сновидений. Или с ними.

Она наклонилась и поцеловала в лоб.

— Спокойной ночи, прошептала.

Мальчик не пошевелился.

Она вышла, прикрыла дверь, оставив щёлку для света из коридора.

В спальне Игорь уже спал, отвернувшись лицом к стене. Анна легла рядом. Смотрела в потолок. Там, в темноте, плыли тени от ветвей за окном. Она думала о сиреневой кухне. О цветке, пахнущей помидорными листьями. О скрипучей форточке.

Уснула только под утро.

На следующий день Игорь проснулся первым.

Телефон показал 6:20. Он полежал минуту, глядя в потолок, потом осторожно, чтобы не разбудить Анну, встал. Она спала, свернувшись калачиком, зарывшись лицом в подушку. Он поправил одеяло и вышел.

Заглянул к Тимофею. Тот спал в той же позе раскинувшись звездой. Одеяло валялось на полу. Игорь поднял и укрыл сына. Постоял секунду, глядя на его безмятежное детское лицо, с приоткрытым ртом.

Закрыл дверь.

На кухне он включил кофеварку. Достал яйца, молоко, муку. Решил сделать блины. Сам не понял почему. Просто захотелось.

Через сорок минут стол был накрыт. Блины лежали стопкой на тарелке. Сметана в плошке и клубничное варенье, налитое в пиалу. Кофе для Анны, чай для себя. Тимофею какао.

Анна проснулась от запаха. Села на кровати, потёрла глаза. Прошлёпала босиком в комнату Тимофея.

— Малыш, вставай.

Он заворочался. Сел, потирая глаза маленькими, пухлыми кулачками, со следами фломастера на пальцах.

— Доброе утро, мамочка.

Анна наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Доброе утро, зай. Папа завтрак приготовил. Пойдём.

На кухне Игорь уже вышел из душа, увидел Анну и улыбнулся.

— Доброе утро, любимая. Как спалось?

— Доброе. Плохо. Долго не могла уснуть.

— Я так и понял. Ты вертелась всю ночь.

Анна пошла в душ. Горячая вода била в плечи, смывала остатки тревожной ночи. Патом пошёл Тимофей стал сам умываться, разбрызгивая воду на зеркало и на пол. Анна вытерла его полотенцем и чмокнула в нос.

За завтраком ели молча. Тимофей уплетал блины, макая их в сметану. Игорь пил чай, глядя в телефон проверяя почту. Анна пила кофе и о чем-то думала.

— Игорь, сказала она наконец. Я сегодня попробую отпроситься пораньше. Заберу Тимофея из сада и поедем к Лере.

Он кивнул.

— Я завезу его.

— Спасибо.

После завтрака Игорь помог Тимофею надеть сандалии, взял его рюкзачок со сменной одеждой, и они вышли. Тимофей сел на заднее сиденье, и пристегнулся, сам этому он научился недавно, и гордился этим. В руках был пластиковый робот. Он жужжал, имитируя лазерные выстрелы.

— Пиу-пиу! Пап, смотри, он стреляет!

— Вижу, мелкий. Держи крепче, а то потеряешь.

Машина выехала со двора. Солнце било в лобовое стекло. Город просыпался открывались ставни кафе, дворники мели тротуары, а люди спешили на работу.

В садике Ольга Владимировна встретила их у дверей группы.

— Тимофей, привет! Проходи, мы сегодня будем лепить из пластилина динозавров.

— Ура!

Он убежал в группу, даже не обернувшись. Игорь посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на воспитательницу.

— Ольга Владимировна, если что Анна сегодня заберёт пораньше. Часа в четыре.

— Хорошо, Игорь Витальевич. Хорошего дня.

В садике Тимофей сел за столик у окна. Взял лист бумаги и чёрный фломастер. Другие дети лепили динозавров Лёва старательно выводил шипы на спине у динозавра, кто-то катал шарики для глаз. А Тимофей рисовал.

Ольга Владимировна подошла к нему через полчаса.

— Тимоша, а что ты рисуешь? Не хочешь лепить с ребятами?

Он не ответил. Продолжал водить фломастером.

Она заглянула через плечо и замерла.

На листе был человеческий женский силуэт. Руки подняты вверх. Вокруг силуэта чёрные языки пламени, вырывающиеся со всех сторон. Девушка горела.

— Тимофей... — голос Ольги Владимировны дрогнул. Что это?

— Это Алиса, сказал он спокойно, не отрываясь от рисунка. Она не смогла выйти. Окна были закрыты.

Воспитательница отступила на шаг. Потом ещё на один.

Весь оставшийся день она наблюдала за Тимофеем. Он играл с детьми, смеялся, бегал как обычный ребёнок. Но Ольга Владимировна не могла забыть рисунок. И ещё то, что он сказал ей в тихий час, когда она поправляла его одеяло.

— Ольга Владимировна, а у вас есть другие родители?

— Что ты имеешь в виду, Тимоша?

— Ну, кроме мамы и папы. У меня есть. В другом городе. Мама Лена и папа Серёжа. Они меня тоже любят. Только они не знают, что я здесь.

Она не нашлась что ответить. Просто погладила его по голове и отошла.

Когда Анна приехала в четыре, Ольга Владимировна встретила её в коридоре. Отвела в сторону, подальше от детских ушей.

— Анна, можно вас на минутку?

— Да, конечно. Что-то случилось?

Воспитательница замялась. Потёрла руки, нервно сжимающие край фартука.

— Тимофей сегодня... он нарисовал рисунок. Очень странный. Горящая женщина. Я спросила, кто это, он сказал — «Алиса». А потом, в тихий час, он сказал мне, что у него есть другие родители. Что они его любят, но не знают, что он здесь.

Анна почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Он... он сказал вам это?

— Да. Анна, я работаю с детьми двадцать лет. Дети фантазируют. Придумывают друзей, миры, истории. Но это... это было слишком детально. Он говорил так уверенно, будто пересказывал вчерашний день.

Анна сглотнула. Горло пересохло.

— У вас всё в порядке в семье? спросила Ольга Владимировна осторожно. Может, что-то случилось? Что-то, что могло его... напугать? Травмировать?

— Нет, голос Анны дрожал. Всё в порядке. Правда. Это просто... у него богатое воображение. Мы уже работаем над этим. Сегодня едем к психологу.

Ольга Владимировна кивнула. Но в глазах у неё читалось сомнение.

— Хорошо. Если что обращайтесь. Я постараюсь вам помочь.

Анна собрала Тимофея, взяла рисунок, с горящим силуэтом, и вышла из сада, чувствуя, как земля уходит из-под ног и только когда они миновали калитку, она позволила себе выдохнуть. Рисунок, сложенный вчетверо, лежал в её сумке и, казалось, прожигал насквозь и подкладку, и все её мысли. Она чувствовала его тяжесть, хотя лист весил не больше нескольких граммов.

Машина стояла у бордюра, уже успевшая нагреться на полуденном солнце. Анна открыла заднюю дверцу, подождала, пока Тимофей заберётся в своё детское кресло и сам пристегнётся после чего Анна проверила замок, поправила лямку, которая вечно перекручивалась, и села за руль.

В салоне было очень жарко и пахло нагретым пластиком, Анна опустила стекло, впуская ветер, и завела двигатель, они выехали с тихой улочки, простояли в пробке минут десять, а потом свернули на окружную и покатили к окраине города. Дома по сторонам становились всё ниже и реже.

Психолог Лера принимала на самой окраине, почти у выезда из города. Здание, в котором она принимала, оказалось простым двухэтажным строением ещё советской постройки из тех, что стоят в любом небольшом городе и не бросаются в глаза. Никаких вывесок, никаких зеркальных панелей. Обычный бежевый фасад, чуть облупившийся по углам, ряды окон с деревянными рамами, выкрашенными белой краской, которая уже начала желтеть и трескаться от времени. Крыльцо в три ступеньки, выложенные серой плиткой с мелкими сколами по краям. Над входом небольшой козырёк из поликарбоната, под которым жужжала одинокая муха.

На первом этаже располагалась то ли бухгалтерская контора, то ли архив за стеклянной дверью виднелись стеллажи с папками. Лестница на второй этаж была выложена той же серой плиткой, что и крыльцо, только ступеньки были вытерты посередине от тысяч шагов, и эта вытертость придавала помещению какой-то странный уют.

Кабинет Леры находился в конце коридора на втором этаже. Она ждала их у входа. Высокая, в свободном льняном костюме, с распущенными волосами. Улыбнулась, увидев Анну и Тимофея.

— Привет. Это Тимофей? спросила Лера, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться с мальчиком на одном уровне.

— Да. Тимоша, это тётя Лера, Анна легонько подтолкнула сына вперёд. Мы с ней просто поговорим, хорошо? Как ты с Ольгой Владимировной разговариваешь.

— Хорошо, Тимофей кивнул и совершенно неожиданно, по-взрослому, протянул Лере руку.

Лера на секунду замерла, удивлённо приподняв бровь, но тут же мягко пожала маленькую ладошку и проводила гостей в кабинет.

В кабинете было светло два больших окна впускали спокойный дневной свет, смягчённый полупрозрачными шторами. Тимофей, не дожидаясь приглашения, забрался на диван, а потом, немного подумав, устроился по-турецки, поджав под себя ногу точь-в-точь как делал дома перед телевизором. Лера села напротив, в одно из кресел, и отметила про себя, что мальчик чувствует себя совершенно спокойно никакой скованности, никакого страха перед незнакомым местом. На низком столике между ними стоял графин с водой и два перевёрнутых стакана. Никаких игрушек, никаких ярких картинок, Лера не работала с детьми, и это было заметно с первого взгляда. Но она не стала притворяться и играть в детского психолога, просто сложила руки на коленях, чуть подалась вперёд и начала издалека.

— Тимофей, Анна сказала, что ты любишь рисовать.

— Да.

— А что ты любишь рисовать больше всего?

— Города. Дома. Мосты.

— Какие мосты?

— Питерские. Через Неву. У них фонари красивые. И вода внизу серая.

Лера покосилась на Анну. Та сидела в углу, сжимая в руках сумочку, и не дышала.

— Ты был в Питере?

— Да. Только не с мамой и папой. А раньше. Когда я был Алисой.

Лера не дрогнула. Только пальцы чуть сильнее сжались на коленях.

— Расскажи мне про Алису, попросила Лера, и Тимофей, не задумываясь ни на секунду, ответил: «Раньше меня звали Алиса, я была девочкой и жила в Питере, где всегда шёл дождь». Он сказал это так просто и буднично, словно речь шла о вчерашнем дне, а потом, устроившись поудобнее на диване, продолжил рассказывать — про сиреневую кухню и маму Лену, которая пила кофе из синей чашки с золотым ободком, про папу Серёжу, который пёк блины и смеялся, когда котёнок утаскивал их под диван, про художку на Фонтанке, куда он ездил на трамвае, про мальчика из параллельного класса, который носил смешные очки, и про мастерскую на Блохина с высокими потолками и решётками на окнах. Лера слушала, не перебивая, а Анна сидела в углу дивана, вцепившись в сумочку, и чувствовала, как внутри неё медленно, словно трещина по стеклу, расползается понимание: это не игра, не выдумка, не фантазия — это чья-то настоящая жизнь. Лера слушала не перебивая. Только иногда кивала.

Через некоторое она мягко остановила его.

— Тимофей, ты можешь посидеть здесь минутку? Я поговорю с мамой, и мы вернёмся.

Он кивнул и взял со стола лист бумаги и карандаш. Начал рисовать.

Лера и Анна вышли в коридор. Отошли к окну, подальше от двери.

— Лер, ну что ты скажешь? голос Анны дрожал.

Лера молчала. Смотрела в окно на парковку. Потом повернулась.

— Ань, я не детский психолог. Ты это знаешь. Но я работаю со взрослыми. С травмами, с воспоминаниями, с тем, что люди прячут глубоко внутри. И я тебе скажу прямо.

Она выдохнула.

— Это не похоже на фантазию. Дети фантазируют иначе. Они перескакивают, меняют детали, путаются. А он... он рассказывает, как взрослый, который вспоминает реальные события. С точными описаниями деталей. Дети так не умеют.

Анна прижала ладонь ко рту.

— Что это значит?

— Я не знаю. Честно. Я не верю в реинкарнацию. Не верила. Но то, что я сейчас услышала... она покачала головой. Ань, это звучит как правда. Как настоящие чьи-то воспоминания.

— Чьи?

— Этого я не знаю. Но если хочешь я могу помочь проверить. Есть методики. Есть способы верификации деталей.

Анна машинально кивнула. Как во сне.

— Спасибо, Лер. Я.… я подумаю.

Они вернулись в кабинет. Тимофей уже закончил рисунок и теперь сидел, болтая ногами и разглядывая свою работу. На листе кривоватый был мост, с тремя неровными пролётами, фонари на мосту получились разного размера: один высокий и тонкий, как палка, второй короткий и толстый. Под мостом синела вода он закрасил её полосками, и кое-где остались белые просветы. Вдалеке торчал треугольник шпиля с маленьким крестиком-плюсиком наверху, а небо над мостом так и осталось пустым Тимофей устал его закрашивать.

Лера взяла рисунок, долго смотрела на него, потом перевела взгляд на Анну. И ничего не сказала.

Они попрощались у двери Лера пожала Тимофею руку, и он снова сделал это по-взрослому, серьёзно и без улыбки, а потом спустились по вытертым ступенькам вниз, вышли на улицу, сели в нагретую машину. Анна завела двигатель, выехала с парковки, и не успели они добраться до первого светофора, как Тимофей уснул

голова свесилась набок, ремень врезался в шею. Анна остановилась, потянулась назад, поправила ремень и осторожно подложила сыну под щёку свёрнутую кофту. Тимофей что-то пробормотал во сне и затих.

Анна ехала медленно. Смотрела на дорогу и думала.

Домой приехали уже к вечеру. Игорь лежал на диване смотрел футбол, звук убавлен до минимума. Увидел Анну в дверях, выключил телевизор.

— Он спит? Спросил Игорь.

— Да в машине.

— Я занесу.

Игорь вышел на улицу, открыл заднюю дверь, осторожно вытащил Тимофея. Мальчик не проснулся только пробормотал что-то и уткнулся лицом в отцовское плечо. Игорь занёс его в дом, положил в кровать, укрыл одеялом. Постоял секунду, глядя на спящего сына. Потом вернулся на кухню.

Анна сидела за столом.

— Ну? Игорь сел напротив. Что сказала Лера?

Анна подняла глаза. В них стояли слёзы.

— Она сказала, что это не похоже на фантазию. Что дети так не рассказывают. Что это звучит как... как настоящие воспоминания.

Игорь откинулся на спинку стула. Потёр лицо ладонями.

— И что теперь?

— Я не знаю.

— Она предложила что-то? Может, как-то проверить можно? Ну, там, тесты какие-то или что-то ещё?

— Да. Говорит, есть методики. Можно верифицировать детали. Попробовать найти адреса, имена, события. Если это настоящие воспоминания, они должны где-то всплыть.

Игорь кивнул, глядя в стол.

— Давай завтра, Анна накрыла его руку своей. Я сегодня просто не могу больше. Давай отдохнём, а завтра решим.

— Давай, он поднялся, обошёл стол и поцеловал её в макушку. Иди ложись. Я сейчас.

Через десять минут они лежали в темноте, и Игорь уже похрапывал, он всегда засыпал быстро, как человек с чистой совестью или очень уставший. Анна лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, по которому уличный фонарь рисовал светлые полосы сквозь жалюзи. Мысли крутились по кругу, и она понимала, что не уснёт, пока не сделает одну простую вещь.

Она встала, накинула халат, чтобы не шуметь прошла босиком по коридору в детскую. Дверь была, как всегда, приоткрыта.

Анна присела у кровати Тимофея. Просто смотрела, как поднимается и опускается грудь под одеялом. Свет ночника падал на его лицо, освещая мягкие щёки и разметавшиеся по подушке волосы.

Обычный ребёнок.

Но она уже не могла видеть в нём только это.

Она села на стул у окна включила ноутбук.

Поисковик мигнул пустой строкой. Анна занесла пальцы над клавиатурой и замерла. Что вводить? «Алиса пожар 30 лет»? Слишком мало. «Алиса художница»? Миллион результатов.

Она выдохнула и начала печатать то, что запомнила из рассказа Тимофея.

«Алиса художница сиреневая кухня Санкт-Петербург»

Результатов — ноль.

Ладно. Думай.

«Алиса художница пожар студия Питер»

Ссылки. Много. Статьи о пожарах в мастерских, сводки МЧС, какие-то форумы.

Анна пролистывала страницу за страницей, чувствуя, как слипаются глаза. Час ночи. Два. В доме тихо, только Игорь похрапывает в спальне.

А потом она увидела.

Заголовок в архиве городского новостного портала. Дата семнадцатое октября две тысячи тринадцатого года.

«Трагедия на Петроградской стороне: в пожаре погибла молодая художница»

Анна кликнула.

Страница загружалась медленно там была фотография.

Девушка. Лет тридцати. Тёмные волосы собраны в пучок. Стоит с красивой улыбкой на фоне огромного холста, одежда, перепачканная краской. В руке держит кисть.

Подпись под фото: Алиса Невская в своей мастерской. Архивное фото предоставлено семьёй.

Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Она читала дальше.

«В ночь на 17 октября в доме на Блохина произошёл пожар. Очаг возгорания находился в полуподвальном помещении, которое арендовала под мастерскую художница Алиса Невская, 1983 года рождения. По предварительной версии, причиной стало короткое замыкание старой проводки. Девушка погибла, не сумев выбраться из помещения — окна были забраны решётками, установленными предыдущим арендатором, а дверь заперта на ключ. Соседи вызвали пожарных, когда пламя уже охватило весь этаж. Алисе Невской было 30 лет...»

Тридцать лет.

Анна перечитала эту строчку три раза.

«...Родители погибшей, Елена Павловна — художница, Сергей Викторович — инженер-строитель на пенсии... Елена Павловна была госпитализирована в состоянии тяжёлого эмоционального шока. По словам соседей, Алиса была их единственной дочерью.»

Художница. Инженер.

Как Анна и Игорь.

Зеркально.

Она откинулась на спинку стула. В висках стучало. В горле пересохло.

Тимофей пошевелился во сне, что-то пробормотал и перевернулся на другой бок.

Анна смотрела на него и видела не своего сына. Она видела девушку с фотографии ту, что стояла у холста с кистью в руке. Ту, что не смогла выбраться из горящей мастерской.

Она закрыла ноутбук.

Встала.

Подошла к кровати и поправила одеяло.

— Алиса, прошептала Анна одними губами.

Мальчик не ответил.

Он спал.

Глава 3

Утром Тимофей проснулся раньше всех.

Анна нашла его на кухне. Он сидел на стуле, болтал ногами и что-то рисовал в альбоме. Обычная картинка. Но теперь Анна не могла смотреть на это как раньше.

— Что рисуешь?

— Мост.

Она заглянула через плечо.

Тимофей снова рисовал эту же картинку что и у Леры в кабинете только сейчас он старался рисовать аккуратно Мост. Не детская загогулина, а настоящий мост с пролётами, с фонарями, с водой внизу. И вдалеке шпиль. Анна узнала его сразу. Петропавловский собор.

— Это где?

— В Питере. Я там жила. С мамой Леной и папой Серёжей. Мы гуляли по набережной. Папа Серёжа всегда покупал мне розовую сахарную вату. Она липла к пальцам.

Тимофей облизнул палец, будто вспоминая вкус.

— А ещё там были чайки. Они кричали громко-громко. И ветер дул с Невы. Холодный. Даже летом.

Анна села рядом. Взяла его за руку.

— Тимош... Алиса... расскажи мне ещё.

Он поднял глаза. В них не было удивления. Только спокойствие. Будто он ждал этого вопроса.

— Что рассказать?

— Всё.

Тимофей начал рассказывать.

Он говорил с полчаса. Может, больше. Анна не засекала. Она просто слушала, как её пятилетний сын описывает жизнь, которой не жил.

— Мама Лена всегда пила кофе из маленькой чашки. Синей с золотым ободком. Она говорила, что из большой чашки кофе невкусный. А папа Серёжа пил, наоборот, из большой. И смеялся над ней.

Тимофей улыбнулся.

— Когда я была маленькой мы с мамой Леной пошли в художественную школу и мне там очень нравилось. Я сразу поняла, что это моё.

Он рассказывал про школу. Про первую любовь мальчика из параллельного класса, который носил очки. Про поступление в Мухинское училище. Про то, как родители продали старую машину, чтобы оплатить первый год обучения.

— Потом папа Серёжа купил другую.

Анна слушала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.

— А потом была мастерская. На Блохина. Это был старый дом, в полуподвале, было сыро и холодно зимой. Но зато высокие потолки. Я могла ставить холсты в полный рост. Мы с мамой Леной сами красили стены.

Тимофей замолчал. Посмотрел в окно.

— А потом был огонь.

Анна сжала его руку.

— Не рассказывай. Если не хочешь.

— Я хочу.

Он глубоко вздохнул совсем по-взрослому.

— Я работала допоздна. Готовилась к выставке. Рисовала про город. Про Питер. Про дождь. В тот вечер шёл дождь. Я слышала, как он стучит по решёткам. Включила обогреватель, потому что мёрзли ноги. И чайник. Хотела попить чай. Чтобы согреется.

Тимофей отложил карандаш.

— Сначала был запах. Горелый пластик. Я подумала проводка. Хотела выключить чайник, но было поздно. Розетка за моим столом... она вспыхнула. Как бенгальский огонь. И сразу загорелась стена. Я побежала к двери, но не смогла открыть её.

Голос мальчика стал тихим.

— Я кричала. Звала на помощь. Но никто не слышал, наверное, из-за сильного дождя. Я бросилась к окну. Дёргала решётку. Она не поддавалась. Пальцы скользили по металлу. Он был холодный. А за спиной становилось жарко. Очень жарко.

Анна прижала его к себе.

— Дым был густой и чёрный. Я не могла дышать. Села на пол. Там было меньше дыма. Хотела позвонить маме Лене. Но телефон не работал.

Тимофей смотрел в одну точку.

— А потом стало тепло. И не страшно. Совсем. Я видела себя сверху. Видела, как приехали пожарные. Как выносили носилки. Как соседка плакала. А потом был яркий свет. И кто-то меня спросил: «Хочешь ещё?»

Он повернулся к Анне.

— И я сказала: «Да».

В кухне повисла тишина.

Слышен был только звук часов весящие на стене отсчитывавшие секунды.

— А потом? прошептала Анна.

— А потом я проснулась здесь. У тебя в животе. Там было тепло и темно. И я слышала, как ты поёшь. Ты пела колыбельную. Ту самую, которую мне пела мама Лена. Про серого волчка.

Анна закрыла глаза.

Она вспомнила. Когда была беременна, она каждый вечер пела эту колыбельную. Не зная слов до конца, просто мурлыкала мелодию, которую слышала в детстве от своей бабушки.

— И я поняла, сказал Тимофей. Что вы тоже меня любите. Так же сильно, как те родители. И я вас тоже. Очень.

Он обнял её.

Маленькими, тёплыми руками.

Анна обняла его в ответ и почувствовала, как по щекам текут слёзы.

В дверях кухни стоял Игорь.

Он всё слышал.

Вечером они сидели втроём на диване. Тимофей уснул, положив голову на колени Анне, и та машинально перебирала его волосы, глядя куда-то в стену. Игорь держал в руках телефон, но уже не смотрел на экран просто вертел его в пальцах, то включая, то выключая. Фотография Алисы, всё ещё стояла перед глазами у обоих.

— Мы должны поехать, сказала Анна.

— Куда?

— В Питер. Найти их. Елену Павловну и Сергея Викторовича.

— Зачем?

— Потому что у них украли дочь. И они не знают, что она вернулась.

Игорь долго молчал. Потом кивнул.

— Когда?

— Завтра.

Он посмотрел на спящего сына, на его расслабленное лицо, на разметавшиеся волосы, на пальцы, которые даже во сне сжимали край одеяла, словно боялись, что его отнимут.

— Дорога займёт дня два, сказал Игорь. Может даже больше.

— Значит, выедем с утра.

— Ань... он вздохнул и отложил телефон. А если это всё правда?

— Это правда.

— Я не про Алису. Я про то, что там, он показал пальцем в потолок. Кто-то решает, кому жить, кому умирать, кого куда отправлять. Это пугает меня больше, чем пожар.

Анна посмотрела на мужа долгим, спокойным взглядом.

— Меня это не пугает.

— Почему?

— Потому что они отправили его к нам. Значит, мы делаем что-то правильно.

Игорь выдохнул и потёр лицо ладонями.

— Ладно. «Тогда я завтра с утра Семёнычу наберу», сказал он. Скажу, что у нас семейные обстоятельства, надо срочно уехать на неделю. Он поймёт у него у самого внучка болела, он к ней в Казань мотался. Попрошу пару дней за свой счёт, а остальное попробую как удалёнку оформить. Всё равно у меня сейчас только документацию осталась подбить, это можно из любой точки делать.

— А я возьму отпуск за свой счёт, — сказала Анна, уже набирая номер на телефоне. — На неделю, может, даже дней на десять. Сейчас Костику позвоню.

Она бережно переложила голову сына с колен на подушку и стараясь не шуметь, вышла в коридор. Игорь слышал, как она говорит в трубку сначала спокойно, потом твёрже, а потом тем ледяным тоном, которого прораб Костя, видимо, ещё не слышал. Через пять минут она вернулась, села обратно на диван и выдохнула.

— Всё. Отпустил. Сказал, что без меня проект встанет, а я сказала, что без меня он встал бы ещё месяц назад, если бы не мои чертежи. Короче, договорились.

Игорь усмехнулся и покачал головой.

— Я бы посмотрел на его лицо.

— Оно было красное, — сказала Анна и впервые за весь вечер улыбнулась.

— Ладно, — Игорь поднялся с дивана и потянулся, разминая затёкшую спину. Давай спать. Завтра встаём в пять, собираемся и в шесть выезжаем. А сейчас только спать. Дорога дальняя нужно хорошенько выспаться.

— Согласна, Анна тоже встала.

Игорь подошёл к дивану, осторожно, стараясь не разбудить сына, подхватил его на руки. Тимофей что-то пробормотал во сне, причмокнул губами и уткнулся лицом в отцовское плечо, так и не проснувшись. Игорь отнёс его в детскую, уложил на кровать, поправил подушку и накрыл одеялом. Игорь постоял над сыном несколько секунд, глядя на его безмятежное лицо, потом выключил свет и прикрыл дверь, оставив маленькую щёлку.

В спальне Анна уже лежала под одеялом, глядя в потолок. Игорь лёг рядом, выключил бра, и комната погрузилась в темноту, только уличный фонарь за окном рисовал на стене бледные полосы сквозь жалюзи.

— Знаешь, сказала Анна мечтательно, повернувшись к мужу, а ведь это заодно и будет наш отпуск. Будем гулять по Питеру, ходить в музеи. Тимофей давно мечтал увидеть Зоологический. Там скелеты кита и мамонтов. И динозавры, кажется, тоже есть.

— Есть, подтвердил Игорь. Я там детстве был. Там ещё чучело огромное, не помню, то ли бегемот, то ли носорог.

— Вот видишь. Будет наш отпуск. Только с небольшим... уклоном.

Игорь хмыкнул в темноте.

— Ань, сказал он после паузы, а как ты думаешь, как они отреагируют? Родители Алисы? Когда мы придём и скажем: «Здравствуйте, мы из Самары, и наш сын говорит, что он ваша дочь»?

Анна долго молчала, прежде чем ответить.

— Я не знаю, сказала она тихо. Может, не поверят. Может, испугаются. Может, вызовут полицию. А может... может, они ждали этого. Может, они сразу всё поймут. Мы не узнаем, пока не попробуем.

— Наверное, Игорь вздохнул. Ладно, Ань, давай спать. Завтра вставать рано. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, ответила она.

Через минуту Игорь уже начал негромко похрапывать. А Анна ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и думая о том, что ждёт их в конце этой дороги. О двух пожилых людях, которые потеряли дочь и не знают, что она вернулась. О женщине по имени Алиса, которая умерла в огне. О своём сыне, который рисует мосты через Неву, хотя никогда их не видел.

Мысли путались, становились всё более обрывочными и тягучими, и наконец Анна провалилась в глубокий тёмный сон, без сновидений, какой бывает только после очень длинного и трудного дня.