Читать книгу: «Машина», страница 4

– Не совсем так, но ради предосторожности я сделал это, чтобы ты не навредил ни себе, ни другим. Понимаешь, доктор Герман – хороший врач, но он не видит всей картины. Как и любой психиатр, он не может предотвратить беды, а взяться за дело может только когда беда произошла. Да и если бы он действительно видел, что ты не в порядке, он не смог бы ничего сделать, пока ничего не делаешь ты.– Только успокойся. Эта фраза была ошибкой, так как она только подогрела мои эмоции. – Я повесил замок на люк, – его лицо изменилось, и он глядел на меня пронзительным взглядом, хотя голос специально смягчил, будто боясь моего гнева. – Зачем? – спросил я. – Не могу сказать. Потому что не знаю, как озвучить. Но я знаю, что если ты услышишь, то явно не будешь рад. – Я уже не рад, потому что ты фактически запрещаешь мне ходить по собственной территории, – в моём голосе слышалась злость. – Ты утрируешь, – сказал Малик. – Ты перепугался, что я могу наделать глупостей, верно? Когда я говорил, что произойдёт что-то ужасное. Так?

Эта мысль привела меня в бешенство. Неужели я недостаточно страдаю, чтобы получить помощь извне? То есть, по идее Малика, чтобы моё лечение началось, я должен совершить преступление, которое привлечёт внимание к моей проблеме? Я не знал, как осмыслить эту чепуху, и моя злость только росла. Малик увидел это и попытался успокоить меня. Мои руки затряслись, а лицо будто наполнилось кипятком. Я старался всеми силами сдержаться, но память моя стала злорадной. Из глубин подсознания полезли гнусные и ядовитые образы. Эти сцены, искажённые обидой и утрированной жаждой мести, рвались наружу. И я, схватившись за голову, выбежал на улицу, дабы остудить тело холодными каплями дождя. Это не помогло, и я лишь сильнее раздражался от мурашек, бегающих по спине. Сзади подошёл Малик и что-то сказал. Я не расслышал и не хотел слушать. Я заскочил в сарай в надежде, что Малик последует за мной. Я мельком взглянул на замок на люке – к счастью, тот не был заперт. Мелькнула молния, и на мгновение осветила всё внутри. Мои глаза быстро привыкли к яркому свету, и я успел схватить со стеллажа что-то длинное с деревянной ручкой. Этим заострённым предметом оказалась стамеска с ржавыми прожилками. Позднее, спустившись и войдя в комнату с машиной, я поглядел на неё с ещё большим ужасом, чем при первой встрече.

Ведомый неосмысленными идеями, я не мог себя сдерживать. В ту минуту я был лишь мозгом и глазами, насильно впихнутыми в чужое тело. Наблюдая за всем, я не мог определить, что реально, а что – вымысел, и некоторые мои действия воспринимались нелепыми даже мной. Вбежав в комнату, я не знал, что будет дальше, хотя у моих опасений каждую минуту появлялись подтверждения. На мгновение ко мне вернулся контроль и сильный страх. Держа стамеску обеими руками, я прижался к стене за открытой дверью. Две секунды я смотрел на машину с невообразимым ужасом и тревогой. Я бесконечно облизывал губы, чувствуя сухость. Руки дрожали и наливались свинцом. В мышцах ощущались сильные спазмы. Уже тогда вибрации машины стали убивать меня, наказывая за несвоевременную плату.

Послышались быстрые шаги. Вместе с их окончанием в комнату вбежал Малик и принялся разглядывать машину, будто боясь увидеть сколы или вмятины на поверхности. Он беспокойно трогал и поглаживал её, приговаривая неразборчивые слова. Меня смутила его беспечность, и я жалел, что он не стал в первую очередь озираться по сторонам. Учитывая моё состояние, это был бы самый разумный поступок. Но я не отдавал себе отчёта; мной двигало лишь первобытное желание избавиться от назойливой боли.

Дыхание моё было прерывистым и тяжёлым. Запах пыли и духота сдавливали виски. От волнения перед глазами всё помутилось, и движения стали неуклюжими. Пошатываясь, я двинулся вперёд и взмахнул острым инструментом, думая, что расстояния хватит для смертельного удара. Во мне бушевали сомнения насчёт силы, и я приложил много стараний. Правда, я переусердствовал и вонзил стамеску в бок Малику так, что мои пальцы частично вошли в рану. Я отпрянул и стал глядеть, как мой приятель медленно поворачивается, нащупывая рукоятку. Я ужаснулся, когда поднял глаза на его лицо. Его взгляд, метавший в меня самые острые стрелы, опустошал, забирая последние частицы разума. Затем он скорчил гримасу, вытащил красную стамеску из своего бока, и та тут же упала на пол.

Неожиданно шум в ушах превратился в скрежет. Я думал, что меня ждёт конец, но оказалось, что открылась крышка на корпусе машины. Малик обернулся и взглянул вглубь появившейся перед ним бездны. Он наклонился, уперевшись руками в бока машины, а затем стал нагибаться так сильно, что я подумал, будто он собирается туда упасть.

Я кинулся к нему и схватил обеими руками за ноги, после чего, приложив все оставшиеся силы, попытался поднять. Его безразличие ясно ощущалось в бездействии. Он не оказывал сопротивления. Но его раскачивание из стороны в сторону мешало завершить дело. В этой, по-своему нелепой сцене, я поднимал его за ноги и, поскальзываясь, падал. Затем произошли изменения. Неожиданно мне стало легко, а его тело наклонилось, перевалив торсом вниз. Я увидел, как по машине на пол стекает кровь, образуя густую лужу. Малик не двигался, и я смог поднять и перекинуть его вниз. Шум прекратился. Я прислонился ухом к чёрной трубе, уходящей глубоко вниз, и услышал глухие удары, постепенно превращающиеся в эхо.

Я успел только отпрыгнуть, прежде чем машина закрыла свою измазанную кровью пасть. Больше этим вечером она не шумела. Она была сыта и довольна. Я вернулся в дом и упал на диван, заснув самым крепким сном. Ночь была длинна и спокойна.

Утром я обнаружил, что забыл снять испачканный кровью халат. Диван тоже был в пятнах, и кровь уже успела въесться в ткань. Я тут же отправил халат в стирку и провёл день в попытках вынести диван на улицу. Ближе к вечеру я предал его огню. Разгоревшееся пламя пылало так сильно, что я боялся, как бы кто не увидел и не начал задавать ненужные вопросы. Я вынес халат и увидел, что даже после стирки внизу и на левом рукаве остались пятна. Его я тоже бросил в огонь.

Шума в ушах больше не было. Я слушал тишину и старался не нарушать её. Я сел на край кровати и долго вглядывался в пустоту между мной и дверью. Почему-то мне казалось, будто вот-вот дверь отворится и войдёт Малик. Но этого не произошло. Так прошёл примерно час, и прежде чем я спрятался глубоко под одеяло, зазвонил телефон.

– К сожалению, переезд не дал мне возможности полностью избавиться от этой напасти. Я слышал урчание её желудка и голодный вой днями и ночами, но вчера всё затихло. Скажи, этот человек был ещё жив, когда падал?Я увидел знакомый номер, но не мог вспомнить, кому он принадлежал. Без промедлений я ответил и услышал на той стороне хриплый голос. – Ты накормил её. Я чувствую это, – сказал человек, которого я тут же узнал. Это был бывший владелец дома. – Откуда вы всё знаете? – спросил я.

– Нет, не думаю.Его слова пугали меня, и я не сразу ответил.

– Хорошо, но… – я хотел узнать, когда лучше приехать, но старик положил трубку.После короткой паузы он ответил: – Ну, хорошо. Того времени, что у тебя есть, не хватит, чтобы найти следующую жертву. Впрочем… меня это уже не касается. Послушай меня. Мой адрес: проспект Яниса Феда, дом 57. Приезжай как можно скорее, я помогу тебе.

Эту, как и прошлую, ночь я спал хорошо. Ничто не тревожило меня до самого рассвета. Правда, утром телефон зазвонил ещё раз. За завтраком раздался ещё один звонок, бросивший меня в жар при виде знакомого номера. Пожилая женщина, мать Малика, интересовалась своим сыном. В её извечно добром голосе слышались нервные нотки, и я, с трудом подбирая слова и не решаясь сказать правду, соврал, что прошлым вечером он сказал будто бы его ждут срочные дела, которые и помешали ему приехать ко мне. Я не верил своим же словам. Думаю, она тоже не поверила. Времени оставалось мало, и, не допив чай, я собрался и отправился на проспект Яниса Феда.

Мне доводилось бывать на этом проспекте не более трёх раз за всё время проживания в окрестностях города. Он насквозь пронизывал город, как длинная пика, и на поиски дома старика ушло достаточно времени. Золотая осень в этом году была поистине золотой, как на картинах всех уважающих себя художников, хоть раз запечатлевших эту странную ауру умирающей природы. Я ходил по засыпанным листьями извилистым тротуарам. Заглядывал во дворы, где под курчавыми ветвями деревьев, в лужах грязи, играли дети, одетые в неуклюжие пуховики. А вокруг стояли монументальные здания, построенные сто лет назад. Дома эти приковывали взгляд самым наглым образом, своими размерами; они будто усмехались над старыми двухэтажными постройками, которые позднее я нашёл в одном неприметном дворике.

После долгих поисков я нашёл нужную дверь. Подошел к заросшей сорняками стене, на которой под слоями сухих лиан пряталась табличка с номером «57». По другую сторону от двери, над итальянской клумбой, проглядывала деревянная решётка, а за ней – тьма. Я прильнул к решётке: свет, струившийся в окно, падал не более чем на кухонную мебель прямо под ним. Три стука в дверь оказалось достаточным, чтобы вскоре она открылась и на пороге появился старик в своей старой джинсовой куртке, в которой я видел его в последний раз. Он был молчалив и пригласил меня внутрь одним характерным жестом.

Ступив внутрь, я инстинктивно пригнул голову. Потолки были под стать росту старика, но для меня оказались слишком низки. Когда глаза привыкли, я и вовсе обнаружил себя не в просторной квартире, а некой коморке, где кухня и спальня находились в одной комнате, а туалет и душ – за дверью впереди. Я не мог не удивиться количеству растительности. Всюду на уровне моей головы были подвешены горшочки с самыми разными цветами. Некоторые растения переплетались друг с другом и лезли на выцветшие обои. Я услышал нарастающий шум чайника, и из-за спины появился старик, который тут же направился к своему столу возле кровати. Кровать была приставлена к стене, а над ней, через маленькое зарешеченное окно, просачивались лучи дневного света и падали на старика и его стол. Он что-то активно записывал в свою книжку, а затем, когда чайник щёлкнул, встал и налил одну кружку, по-видимому, себе. Затем он снова уселся за стол, убрал книжку и пригласил меня.

– Ты для меня как зеркало, я вижу в тебе молодого себя. Может быть, именно сейчас, глядя на меня, ты чувствуешь что-то похожее. Да-да, именно так ты будешь выглядеть к концу назначенной тебе жизни, – заговорил он.

Я смотрел на его вытянутое лицо, на впалые щёки, на миллионы морщин и угасшие глаза. Его губы постоянно дрожали и принимали грустную форму. Всё его лицо было необыкновенно старческим, чему свидетельствовали седые, почти идеально белые волосы. Передо мной сидел живой мертвец. Несчастный и слабый.

– Ты думаешь, что я несу чушь. Будто бы я намекаю, что и ты станешь таким, как я, и всё. Мол, все когда-нибудь состарятся. И ты будешь прав, бесспорно. Но я не старик. Погляди сюда, и ты устрашишься судьбы, которая тебя ждёт, – он потянулся трясущимися руками к тумбочке и достал оттуда паспорт. – Посмотри на мой возраст.

– Три года назад.Паспорт открылся с той тугостью, что характерна новым брошюрам. На белых листах не было потёртостей или желтизны. На фотографии был запечатлён человек, отдалённо похожий общими чертами на старика. Имя – Финеас Гренбель, дата рождения числилась двадцатисемилетней давности. – Это может быть ваш родственник? Сын? – я спрашивал это, глядя на расползавшиеся в улыбке губы старика. Я сразу понял, что это не его сын. И даже не внук. – Это я, – ответил Финеас. – Посмотри на меня, разве мне может быть двадцать семь лет? Я сам не верю в это, – со вздохами говорил старик. – А фотография? Когда вы её сделали?

Я отдал документ, и старик положил его обратно в стол. Когда он открыл ящик, я успел кинуть взгляд на содержимое и увидел ещё одну фотографию, на которой, как мне показалось, стояло три человека – мужчина, женщина и, я не успел разглядеть, ребёнок. Старик быстро задвинул ящик.

– Моего друга.– Сколько ты терпел? – спросил Финеас. – Терпел что? – Этого… – пытаясь подобрать слово, он размахивал руками над головой. – Шума. – С того дня, когда мы пересеклись с вами во дворе дома. – Слишком долго. Твой организм перенёс большое нервное потрясение. Послушай, у тебя нет выбора, тебе придётся кормить её независимо от того, где ты находишься. Тянуть время – значит усугублять ситуацию. Ты убил кого-то, да?

– Тогда у нас мало времени, – он вскочил из-за стола и стал собираться. – Едем туда прямо сейчас, у меня есть идея, как выяснить происхождение машины. Идём.Услышав это, Финеас опустил голову и приложил руку к лицу. – У него были близкие, друзья? – снова спросил он. – Да.