Читать книгу: «Машина», страница 3
– Зло – самое меньшее слово, каким можно её назвать. И даже оно, характеризующее собой всё самое богопротивное, не передаёт осознания того истинного зла, каким она является. Ведь зло – творец абсурда, и творит оно не ради выгоды, а только ради самой сути зла. Я опираюсь на тот факт, что она, видимо, не получает удовольствия от мучений, которые причиняет. Ведь зло воспринимается таковым только тогда, когда добродетель чувствует на себе его влияние.
– В том-то и дело, что ничего, – ответил он, понурив лицо и садясь за стол.И я попал под её влияние. И хотя я не добродетель, я ощутил на себе её бесцельную злобу. Встав со стула, я прервал Малика, и он замер в ожидающем ступоре. – Хорошо. Я понял. Но что ты предлагаешь? – спросил я.
Этим ответом было всё сказано, и я, допив чай, отправился спать. Напоследок я сказал Малику, что он может остаться, если сам того желает. На что он ответил согласием.
Неделю Малик гостил у меня. Теперь, с его подачи, он «осознанно наблюдал за воздействием машины на человеческий разум», что я считал глупым. Впрочем, он действительно осознавал, что пережитая им хандра поддаётся лечению. Это внушало ему уверенность. Я видел в нём исследователя, который с отчаянием пытается выбраться из зарослей джунглей. Страх гнетёт его. Каждый шелест листвы отдаётся в мозгу злобным смехом. Он хочет сдаться и лечь наземь, чтобы отдаться на съедение зверям. Но, найдя выход, он, воссоздавая воспоминания, с каждым последующим походом чувствует в себе уверенность, и ужас неизведанного отступает. Таким я видел Малика и сильнее боялся за его здравый смысл. Он действительно помешался на этой машине и проводил возле неё по несколько часов. Не знаю, что он пытался узнать, ведь даже беглый осмотр давал достаточно информации. Но не всем. Ведь он не слышал её рёва, её голодного плача, разъедающего мои уши.
Признаться честно, я был рад возвращению Малика. С его появлением некоторые мои недуги улетучились, при том что я даже не знал об их наличии. Мне теперь не было так одиноко, и его присутствие помогало отвлечься от надоедливого гула. Мой сон длился до самого вечера, и только после заката мы могли подолгу разговаривать, хотя признаюсь, многие темы были глупы и не несли никакого интереса ни для меня, ни для него. Но мы общались, и мне этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. Таким образом, мы проводили время на протяжении недели. Всё это время я подмечал за собой надменность, проявляющуюся в диалогах. Иной раз я гордился заслугами, которых никогда не было. Со временем я стал эгоистичен и всячески упрекал Малика в мелких ошибках. Однажды я сделал ему замечание, которое позже посчитал абсурдным. За завтраком я с обидой спросил, почему он перестал посещать меня. На что он лишь озадаченно посмотрел на меня, извинился и покинул комнату.
Поздней ночью, когда Малик уже спал, я, ворочавшийся в постели, как обычно, страдал от шума машины. Он изменился и стал невыносимым. Машина страдала и выражала своё возмущение в прерывистом галдеже. Теперь к шуму добавились скрипы и урчания, похожие на те, что исходят из голодного желудка. Но эти исходили из самой утробы и мешали мне жить. С помутнением в глазах я встал и последовал в гостевую спальню напротив, где ночевал Малик. Оказалось, что он тоже не спал, а потому поинтересовался моим визитом. На лице его читалась обида за утренний инцидент, и я, смущённый, сел на диван. Он заметил, что со мной что-то не так, переменился в лице и спросил о моём состоянии. Сначала, опасаясь быть принятым за сумасшедшего, я медлил и выдавал лишь смутные подозрения. Волнение переполняло меня, и, скорее от отчаяния, чем от осмысленной цели, я поведал о мучавшем меня недуге.
Он остановился и в раздумье уставился в книжный шкаф. Я просидел в ожидании чуть больше десяти минут, но он лишь развёл руками и сказал, что думать нужно утром, а оно наступит быстрее, если мы отправимся спать. Я не мог с ним поспорить и ушёл с тем свойственным облегчением, с каким уходишь от человека, только что открыв ему свою душу. Но, несмотря на это, я спал так же плохо; мне снились тревожные сны, не поддающиеся описанию.Реакция Малика была проста. Он внимательно слушал и вглядывался в моё лицо, после чего мягким голосом сказал: – Учитывая саму загадку происхождения и предназначения этой машины, я верю сказанному тобой. Я и сам не приехал бы снова, если бы не обнаружил тех едва уловимых изменений, произошедших со мной за время пребывания здесь. Но я бы и не заметил их, если бы не уехал. Ведь так я мог наблюдать за собой со стороны, и именно это наблюдение позволило мне обнаружить связь во всём, что здесь творится.
В этот раз я проснулся раньше обычного, но вставать не хотелось. Вместе с тем мне послышались голоса снизу, и я подумал о незваных гостях, которых принял Малик. Но оказалось, что работал телевизор: какая-то девушка в чёрном пиджаке рассказывала сводку новостей. Перепуганный, я крикнул Малику, чтобы он убавил звук, на что он повернулся ко мне, приподнял бровь, а затем демонстративно нажал кнопку. Громкость стояла на минимуме; убавив ещё, звук бы просто исчез. Холодная вода немного привела меня в чувство, но улучшить состояние она была не в силах. Тут же Малик подошёл ко мне и сказал:
Он говорил эти подозрительные слова с характерной ему харизмой, которая придавала всему сказанному более светлый оттенок. Я верил ему как другу и был убеждён, что ничего плохого он мне не пожелает. Сначала во мне мелькнула мысль отказаться, но внутри что-то оборвалось. Я стал дышать свободнее и глубже, и от моих мыслей отлегло что-то тяжёлое. То было смирение. Озвучив своё согласие, я собрался, предварительно позавтракав, а затем мы сели в машину Малика.– Я знаю, что делать. Я знал это ещё вчера, но не хотел, чтобы ты всю ночь занимался бессмысленными терзаниями. Сейчас же, набравшись сил и укрепив нервы, я хочу предложить тебе помощь. Собирайся, поехали.
Дорога утомляла меня всегда, но в ту пору эта поездка далась с величайшим трудом. Мы не раз останавливались, чтобы я мог вдохнуть свежего воздуха. Всё остальное время я спал. Изредка я открывал глаза, и всякий раз пейзаж за окном менялся. То мне виделись засеянные поля, то густые леса, за ними следовали покосившиеся вдоль дороги домики с нависшими проводами. Окончательно проснувшись, я понял, что мы в городе. Машина стояла посреди широкой дороги, и мы ждали сигнала светофора. Мимо, на фоне серых домов и витрин, по тротуарам сновали люди. Я спросил, долго ли нам ещё ехать, и Малик ответил, что поездка скоро закончится. Я не успел снова заснуть, ибо сквозь дрёму неожиданно услышал, как заглох мотор. Мы остановились на парковке возле бесконечно уходящих ввысь домов. Вокруг шумел город, а я задрал голову, чтобы посмотреть, как заходящее солнце отражается в самых высоких окнах многоквартирной башни. Всё серое преобразилось от этого заката. Улицы переливались в оранжевом свечении. А машины, коих было бесчисленное множество, делились между собой упавшими на их стёкла лучами.
Хлопок по спине вернул меня в реальность. Малик что-то пошутил, и мы пошли к входу монструозного строения. Затем мы тихо поднимались на лифте. И тишина эта не давала мне расслабиться; в ней я слышал зловещий хохот, хотя и не мог отличить его от повседневного городского шума. Мы вышли на пятом этаже, и Малик постучал в гладкую деревянную дверь. Нам открыл высокий старик с седыми волосами, обвисшими щеками и множеством морщин. Сначала он был суров, но, увидев Малика, преобразился и растянул губы в улыбке. Мы пожали руки и представились друг другу. Старика звали Герман, и, как я выяснил позднее, он был психиатром, вышедшим на пенсию.
К слову, внутри всё выглядело ярко и скромно. Большие окна занавешивали старомодные шторы, а на бежевом ковре стоял диван, смотрящий на чёрный экран телевизора.– Проходите. Сейчас я поставлю чайник, а пока вы можете расположиться в той комнате, – он указал на дверь слева.
Мы прошли в указанную комнату. Серые стены не хвастались обилием картин или художественной атрибутики. Одна стена представляла собой сплошное окно с тёмными шторами. Посреди этой коробки стояли кожаный диван и напротив него – стул. Между ними – тёмно-коричневый столик, на поверхности которого блестели кольцевидные пятна от пролитых напитков. Мы присели и стали ждать доктора. Наше ожидание длилось около пяти минут в глухом молчании.
Через некоторое время зашёл доктор, потирая руки. На его лице красовалась улыбка, и он что-то бормотал себе под нос. Его лицо было настолько морщинистым, что было видно, как движется каждый мускул. Казалось, оно жило своей собственной, отдельной жизнью.
– Начинайте. Расскажите, что вас тревожит.Он сел на стул и поочерёдно посмотрел сначала на Малика, а затем остановил взгляд на мне. После недолгой паузы он сказал:
– Я потерял аппетит и лишился ночного отдыха. Все мои сны превратились в кошмарные видения без конца. Я проживал жизни внутри них, хотя в реальности спал не более двадцати минут. И я знаю, что для тяжёлой депрессии человек должен пребывать в таком состоянии более двух недель. Но все изменения произошли за три дня. Я уехал и долго восстанавливался. А когда вернулся, осознал всё влияние машины на себе.Я не знал, с чего начать. Этот вопрос поставил меня в тупик. Сама его банальность и лёгкость не давали сделать первый шаг. Не впервой увидев смущение на лице пациента, доктор Герман взял инициативу в свои руки. – Малик рассказывал мне, что у вас есть проблема, в решении которой вы нуждаетесь. – Да, это проблема, – я медлил и протягивал слова. – Я надеюсь, что вы поймёте меня правильно, но начать я хочу с того, что под моим сараем я нашёл нечто инородное и не поддающееся объяснению. – Не поддающееся объяснению? Вы сказали это не слишком уверенно. Я не спешу с выводами, ведь мы только начали сеанс, но, может, вы сомневаетесь в своих заключениях? – Не буду врать, я действительно не знаю, потому что не искал объяснений. Но я не об этом хотел рассказать. – Так о чём же? – Эта вещь… она похожа на машину. Издаёт шум, который не даёт мне наслаждаться жизнью. Я слышу его везде, независимо от расстояния. Даже сейчас. С его появлением я никогда не расстаюсь с головной болью, которая не даёт мне высыпаться. – Вы уверены, что за вашими страданиями стоит эта машина? – спросил доктор. – Да. Малик может подтвердить мои слова, он тоже попал под её влияние. Малик одобрительно кивнул. – А как же она действовала на вас? – он обратился к Малику. – Я никогда ещё не чувствовал такой ненависти к себе. Доктор удивлённо раскрыл глаза.
– Да, – ответил я. – Я не чувствовал ничего подобного. Меня переполняла злоба. Необоснованная агрессия, которую я не знал, куда направить. Я неожиданно для себя почувствовал ненависть, но не знал к кому.Доктор думающим взглядом смотрел вниз. – То есть она по-разному влияет на вас двоих?
Сеанс длился час, но по ощущениям мне казалось, что прошло много времени. Мы не выяснили ничего, что стоило бы должного внимания. Но доктор Герман сказал, что не заметил ничего, похожего на прогрессирующее сумасшествие. Поначалу он задавал вопросы, ставящие меня в неловкое положение. Он интересовался не теми фактами, которые я озвучивал, а теми, которые хотел выявить через ряд симптомов, присущих его пациентам. Он спрашивал, не слышал ли я голосов или не было ли у меня желания покончить с собой. На все вопросы я отвечал, что подобного никогда не было. Большую часть времени он посвятил Малику, ибо тот заранее поведал о своих проблемах, которые, на его удачу, совпадали с подозрениями доктора.
В конечном итоге доктор Герман сказал, что уверен: все мои страдания – не более чем нервные потрясения, вызванные эмоциональным перевозбуждением. Он отпустил меня, однако попросил подождать друга, ибо к нему остался ряд вопросов, которые лучше озвучивать наедине. Вскоре вышел Малик и сказал, что следует навестить доктора Германа ещё раз, но это он сделает сам, а пока нужно ехать домой.
Последующие дни не были наполнены интересными событиями. Я по-прежнему выносил болезнь, вызванную машиной. Моё состояние никак не приходило в норму, и я постепенно начинал сдаваться. Малик был спокоен, и от его присутствия мне не становилось лучше. Он принимал лекарства, выписанные доктором Германом, в то время как я смог продержаться на них всего несколько дней. Они не помогали, и я стал задумываться о том, чтобы осуществить желание машины – только ради собственного спасения. Я был альтруистом до тех пор. Я предупредил Малика, что может произойти нечто ужасное. Однако он не счёл нужным прислушаться к моим словам. В конце концов, меня стала раздражать его беспечность. Он с блаженным видом расхаживал по дому, делая всё, что ему вздумается, посещал подвал чаще, чем меня, а на все мои расспросы касательно его «расследования» либо уходил от ответа, либо нагло прекращал разговор. В какой-то момент он даже перестал замечать меня и уже не приветствовал всякий раз, когда приезжал утром. Однажды я услышал, как он возится в сарае. Я тихо подкрался и увидел, как он, сидя ко мне спиной, делает нечто подозрительное с люком, ведущим в подвал. Я не прервал его, однако вечером решил узнать, чем же он там занимался. Сначала я увидел в его глазах смятение, какое бывает у детей, которых застали за шалостями. Он быстро водил глазами и долго тянул невнятные ответы, не связанные с делом. Я прервал этот детский балаган, сказав, что в любом случае узнаю, чем он занимается в моём доме. Услышанное отпечаталось на его лице в виде обидчивой гримасы. Он отвернулся и, изредка поглядывая на меня исподлобья, сказал:
