Читать книгу: «Машина», страница 2
– Эти таблетки, – он кивнул в сторону прикроватной тумбочки, заставленной маленькими пилюлями, – они помогают тебе?
– Не сильно, но хватает, чтобы ненадолго заснуть.
Тогда я подумал, что его настигла та же беда, что и меня. И ненароком, между делом, обронил:
– Уже нет сил терпеть эту мигрень. Представляешь, уже в ушах гудит от этой напасти. Чёртова боль.
– Ты тоже выглядишь неважно. Всё в порядке?Глядя на его каменно-бледное лицо, я сказал:
– Нет. Всё нормально. Обычная тоска. – После он добавил: – Мне кажется, твой дом так влияет на меня. Я раньше никогда такого не чувствовал, но знаешь, это ощущение… оно интересное. Его можно сравнить со смиренным облегчением после тяжёлого отчаяния.На что он ответил почти блаженным голосом:
Затем он бесшумно покинул спальню, и я услышал глухие, удаляющиеся по коридору шаги. Малик никогда не был таким, каким показал себя в тот вечер. И поэтому я пришёл к выводу, что странности его поведения явно связаны со злосчастной машиной под сараем. На следующее утро, едва покинув комнату, я встретил Малика, расхаживающего по коридору. Тогда я, подойдя к нему, решил рассказать о странной находке.
Его реакция произвела на меня парадоксальный эффект. Я ожидал удивления или недопонимания. Но, поведав историю, я сам удивился полной хладнокровности моего, некогда эмоционального друга. В любых ситуациях я всегда получал от него какую-нибудь остроумную шутку или ироничное высказывание. Как минимум, он мог бы прокомментировать, но предпочёл промолчать. После нашего разговора я решил воочию показать ему механический кошмар. Мы пошли в сарай вместе, он помог мне поднять люк, после чего мы, окутанные холодом, спустились к машине. Я снова почувствовал пульсирующую боль под черепом в тот миг, когда мы приближались к ней по коридору. В окружении тьмы я издали глядел в дверной проём. Там, в кольце света, стоял зловещий механизм. Приблизившись, я обратил внимание на поведение Малика. Он по-прежнему оставался спокоен и, не проронив ни слова, с любопытством принялся разглядывать гудящую коробку.
– Слишком громкий вывод. Это может быть что угодно. Хотя, я думаю, что это мусоросжигательный аппарат.– Как думаешь, что это такое? – спросил я, выдыхая. – Не могу знать. Похоже на генератор, но только по форме. В целом же я теряюсь в догадках, – отвечал он, всё это время трогая устройство. – Думаешь, это внеземное? – неуверенно спросил я. Тогда на его лице появилась крохотная улыбка, от которой мне стало немного легче.
И действительно, устройство отдалённо походило на мусоросжигатель. Предположив, что это верная догадка, я задался вопросом о его расположении. Уж больно странным мне казался тот факт, что его спрятали. И я имею в виду именно сокрытие, ведь расположи его неглубоко в подвале, а в том же сарае, все вопросы отпали бы сами собой. От долгого нахождения там мне становилось хуже. Нервы ослабевали. Я тут же выскочил на улицу и, глотая свежий воздух, просидел на лавке возле сарая с десяток минут. За мной вышел Малик и, не глядя в мою сторону, ушёл в дом. Вскоре я почувствовал морось и поспешил за ним.
На следующий день я отправился в город с визитом к доктору. Он внимательно выслушал мои жалобы, но списал всё на осеннюю хандру. Я негодовал и к тому же не мог спокойно лежать на проклятой кушетке, посему остальное время попросту вышагивал по кабинету. Видя мой невроз, мне прописали успокоительное и постельный режим. Но я знал, что последнее не поможет, поэтому настоял на более сильных препаратах. Я не стал рассказывать доктору о машине. Не говорил я и о Малике, стоявшем на пороге глубокой депрессии. И уж точно я не стал говорить о своём отчаянии, возникшем во время приёма. Ведь даже в городе, за четырнадцать километров от дома, я слышал непрекращающийся гул.
На часах было десять, когда я вернулся домой. Поднялся сильный холодный ветер. Я поспешил внутрь, где не застал Малика. Выглянув в окно, при свете поднявшейся луны я не разглядел его машины, а потом и вовсе забыл о ней. Малик уехал и даже не сказал об этом. Последнее не столько расстроило меня, сколько вызвало гнев, который я никак не мог объяснить. За эти несколько дней я привык к его обществу, и моё, без того болезненное состояние, усугубилось от осознания одиночества.
Возникшую ярость я несколько минут не мог унять и, сидя на кухне, переваривал в голове непонятные даже мне мысли, от которых мне становилось плохо. Идиотские предположения и фантастические идеи возникали в подсознании. Я думал о подземной машине, о Малике и его эгоистичном поступке. Впрочем, я его не держал, и он вправе был уехать без моего согласия. Неужели я возомнил себя хозяином его жизни? Я не могу насильно заставлять человека поддерживать меня, даже под страхом смерти. Но какая может быть смерть? От головной боли ещё никто не умирал. Ведь так? А если умирал?
Мне стало страшно. Не от беспричинного страха перед смертью, а от того, что абсурдные мысли так легко стали повелевать моими чувствами. Крохотные детали будоражили эмоции так сильно, что за мгновения я мог ощутить весь спектр – от великих и приятных до самых низких и гнилых. Я понял, что нахожусь в заложниках у страха. Но мой мозг не чурался также гнева, и радости, и обиды, и отчаяния. По стёклам застучали капли дождя. Под столом я нашёл ещё одну бутылку вина. Наверное, это первый и самый банальный способ перезагрузить мозг. Но я отказался от него и предпочёл принять прописанные лекарства. Эффект от них сработал быстро, и через полчаса я уже спал спокойным сном.
Третий день моих страданий ощущался как год неосмысленной пьянки. Болезнь моя явно прогрессировала, ибо я не мог представить и недели сплошных мучений. А месяц? А год?
И боялся я не зря. Я активно принимал выписанные таблетки. Первые дни они помогали, и я шёл на поправку. Головная боль отступила, но шум я по-прежнему слышал. Я успел разобрать сарай и убраться во дворе. Дождь продолжал лить всю неделю, и я не отягощал себя уличными делами. Вся работа проходила в доме, но её оказалось так мало, что большую часть времени я посвятил книгам. С большим трудом давались они мне. Шум не давал сконцентрироваться. Я злился и ещё больше усугублял положение, в котором мои нервы совсем расстроились. А шум нарастал и становился всё более невыносимым. Однажды утром я ощутил ногами знакомые вибрации в доме и не на шутку перепугался. Её мощность растёт. Моих представлений не хватало, чтобы вообразить тот ад, который творился внизу, под сараем.
Малик не поднимал трубку. Я беспокоился за него, хотя и не мог дать определения своей тревоге. Затем я решил позвонить бывшему владельцу дома. Три раза я пересматривал записанные номера, но принадлежавший старику попросту исчез.
Чёртова машина откровенно не давала мне жить. С каждым днём сила таблеток слабела, а вместе с ней слабела и моя воля. Неужели так будет всегда, пока я живу в этом доме? Но кому рассказать об этом? Я долго думал, кому можно довериться. Таких просто не существовало, а если на свете и есть подобные люди, то, должно быть, они упрятаны далеко от общества. Как и я, сидя в этом доме. Моё уединение сыграло со мной злую шутку. Ирония жизни: в побеге от общественной суеты я споткнулся о самое невообразимое проклятие. Человеческий шум сменился на рёв проклятой машины, созданной, наверное, не человеком, а дьяволом. Она убивает неторопливо, медленно, словно зная, что её дни никогда не будут сочтены. А я знаю, я знаю, что не хочу провести всю свою жизнь в нескончаемом крике злостного механизма. Да-да, в тот момент я наконец-то понял, что значит этот монотонный шум. Это едкий смешок, идущий из самой утробы. Ненависть, порождённая неживым к живому. И наглая попытка совершить революцию над всем человечеством. Машина не будет истреблять людей сразу, она будет делать это долго, очень долго. Ведь у неё, в отличие от человека, нет отсчёта жизненных минут.
С необузданной яростью я, ведомый чем-то высшим, вскочил с кровати, полный ненависти. Накинув халат, я выбежал на улицу и, скрежеща зубами, поспешил в сарай. Я приметил там отличный лом. С ним в руках, не глядя на головокружение от внезапной, опьяняющей страсти, я спустился вниз по лестнице и угодил ногой в ту же ловушку. Боль в голове, боль в ноге. Одна сплошная боль – всё, что я чувствовал тогда. И уже стоя возле этой ничтожной машины, я глубоко вдыхал, словно пытаясь отобрать у неё последние капли кислорода, чтобы не чувствовала она себя так спокойно. Не зная, впрочем, может ли она чувствовать или дышать, но дыхание моё было жадным. Я взмахнул из последних сил тяжёлым ломом. Он дугой прорезал воздух и обрушился на металлический каркас. Пространство взорвалось металлическим звоном, отдавшимся в ушах. Я не вынес этого и упал, схватившись за голову. Лом лежал рядом, а машина продолжала стонать.
Я встал и ударил снова. Затем ещё и ещё, не глядя, я бил по ней, отчаянно взмахивая тяжёлым орудием. Но тщетные попытки ни к чему не привели. Я выплеснул все эмоции, когда почувствовал слабость в мышцах. Пот стекал со лба и тела, пропитывая одежду. Я думал, что смогу обмануть машину таким глупым способом. Но сама глупость не присуща машинам, как не присуща им слабость, которую я осознал в ту минуту. Я упал на колени и стал жалобно просить её оставить мой разум в покое. Я плакал и выговаривал какие-то жалобные слова, лишь бы остановить её работу. Но какой умысел несла её работа? Для чего она здесь? Для чего существует в этом мире?
Я ещё раз поднял на неё взгляд. Естественно, ей были чужды мои мольбы. Мне и самому стало противно от того, что я преклонялся перед ней. Я встал и взглянул на неё пристально. Нервы мои были расшатаны, и я смотрел на неё так долго, как мог, пытаясь понять суть её работы и цель, ради которой она пытает меня. Я подошёл к ней вплотную и приложил руки по бокам корпуса. Не могу описать силу, с которой вибрации прошлись по моим костям. Я прильнул лбом к её полукруглому основанию, отчего тут же послышался треск. Машина задрожала. Не зная, чего ожидать, я отпрянул и стал внимательно следить за ней. Тут же треск прекратился, и верхняя крышка открылась, обнажив чёрную, уходящую глубоко вниз глотку.
Не сразу до меня дошло понимание. Меня озарила ужасная, но единственная идея, которая могла бы спасти меня от гнетущей бездны безумия, в которую я медленно погружался, живя бок о бок с этой машиной. Возможно, я тешу себя мыслью, что это осознание спасло меня от сумасшествия, а на самом деле именно оно подтолкнуло мой рассудок к запретной истине. Я пришёл к выводу, что она хочет есть. Что таким образом её бездонный желудок ворчит от отсутствия пищи. Я медленно вышел из комнаты, затем поднялся по лестнице и спокойно вышел из сарая, закрыв дверь.
Я не глядя выкуривал сигареты, пока мне окончательно не стало плохо от переизбытка никотина. Ночь была долгой, и я провёл её в бессмысленном лежании на постели. За окном гремел гром, и редкие вспышки молний врывались в комнату. Неужели это всё, чего она хочет? Всего-навсего есть? Неужели некогда человеческий прислужник, носивший цель избавить хозяина от мирских забот, стал его покровителем? Но как и каким образом это произошло? И когда? Мистическая машина и её происхождение не давали мне покоя несколько часов, прежде чем утомлённые веки стали смыкаться. Но заснуть мне не удалось. В окно, сквозь прозрачные шторы, ворвался свет и опоясал всю комнату, на миг сделав её светлее, чем днём. В сопровождении к нему послышался шум мотора. Я выглянул в окно, но из-за ослепительных лучей фар не смог разглядеть машину. Мысленно я был убеждён, что вернулся Малик.
Это действительно оказался Малик. Я впустил его и пригласил на кухню, где за горячим чаем стал расспрашивать о внезапном отъезде. Он рассказывал о своей бессоннице и внезапном приступе меланхолии, который случился с ним после приезда. Он подметил, что ранее никогда не испытывал такой слабости и нежелания жить. Рассказывая, он жестами показывал всю глубину переживаний, не сидя на месте, расхаживал по комнате, даже не сняв уличной одежды. После показанной мной машины он и вовсе впал в депрессию и последние дни отчаянно боролся с ней. Я же, вспоминая подмеченные мной странности, произошедшие с ним, поддакивал и говорил, что тоже заметил эти изменения. И глядя на него, я снова увидел ту присущую ему жизнерадостность. Его лицо наполнилось красками и не было таким бледным, как прежде. Но я был склонен считать его полоумным, ибо не верил ни одному его слову. Ведь не могла же эта машина за короткий период так сильно испортить рассудок здорового человека? Тогда как я, вполне мыслящий, был подвержен её непрерывному року, расстраивающему нервы. Я не верил, что машина может так воздействовать, но Малик был серьёзен. Он уверял меня, что она – зло, и я, конечно, соглашался с ним.
