Читать книгу: «Машина», страница 5

– Вы убили их?Мы вышли и, обогнув двор, сели в старого «немца». Выехав за город, я обратился к старику. – В вашем столе лежала фотография, это ваша семья? – Да.

– Мы с ним поссорились, и я был в таком состоянии, которое невозможно описать. Я даже не боюсь признать, что виной тому было нахлынувшее безумие. Гнев и отчаяние полностью смешали с грязью человечность и сострадание. Я почувствовал, что в силах совершить это злодеяние, не боясь совести.Я видел, как он, не поворачивая головы, покосился на меня из-под хмурых белоснежных бровей. – Когда машина назначила меня своим кормильцем, я, как и ты, долго откладывал мрачные дела. Я знал, чего она хочет, но глупость и все те страдания, что насылает это проклятие, не дают мыслям собраться и сделать правильный выбор. На самом деле выбора не было ни у тебя, ни у меня. Как ты убил своего друга?

– «Финеас, я хочу, чтобы ты отнёс меня туда. В подвал, где стоит она».– Наверное, ты уже понял её программу? – Не до конца. – Я объясню. Когда-то давно мы с женой и сыном переехали в тот дом. У нас была отличная семья. Я был военным, а Люсия – учительницей начальных классов. Она была самой прелестной из всех, кого я встречал. Хоть она и была не намного моложе меня, я видел в ней тот идеал женщины, который мне всеми силами хотелось защищать. Такое случается, это естественная природа мужчин – защищать любимую женщину, даже когда опасности не существует. Это долг, который взывает к тебе из самых глубин твоей природы. У нас родился сын, и решено было воспитывать его подальше от города. Люсия устроилась в местную школу, в той деревне, через которую мы скоро будем проезжать, а я – в слесарню, где чинил тракторы. Как ты уже понимаешь, всё пошло очень скверно. Люся заболела, её хандру я списывал на послеродовую депрессию. Я сидел возле неё каждую ночь, но искренне, вместе с ней, не понимал причины этой болезни. Я чувствовал, что её состояние переходит и на меня. Нервы расшатались, я не спал долгими ночами. Стал раздражителен и много времени уделял одиночеству. Тогда я уже повстречался с машиной, с неведомой силой, которая тяготела над нами и нашим домом. Я понял, в чём проблема, но слишком поздно. В ту ночь я не спал, а лёжа в постели, слушал стоны и плач, прерываемые раскатами грома за окном. Наш сын, маленький Сид, тоже чувствовал её влияние; его плач ещё долго был впитан в фундамент и стены. Когда я закрыл глаза, на мою руку легла её ладонь. С испугом я взглянул на неё. В её глазах читался страх и смирение, её дрожь передалась мне, и тогда она сказала:

Я не мог слышать этого; она никогда не была в подвале и не видела машины. Я взял её на руки и не почувствовал тепла. Казалось, с её решением жизнь уже покинула её.

– Я работал, кормил Сида и ночами вспоминал преступление, которое совершил против своей семьи. У Люсии не было родных. Через месяц её друзья заподозрили неладное. Вскоре ко мне явились полицейские с допросами. Я отрицал любую причастность к пропаже. Я тщательнейшим образом спрятал вход в подвал, чтобы отвести любые подозрения. Люсю объявили пропавшей без вести. А через полгода с меня сняли все подозрения.Сосредоточенные на дороге глаза Финеаса наполнились слезами. Его лицо покраснело, а после, сглотнув ком, он продолжил: – Я отнёс её вниз. И когда машина разинула свою жадную челюсть, я сбросил свою жену в ад. – Что случилось потом?

– Ей нужен гнев, вызванный отчаянием. А это самый страшный гнев.– Вы говорили, что хотите объяснить принцип работы этой машины. – Да-да, точно, прости, я забыл. – Её работа и природа нацелены на взаимодействие двух индивидов, находящихся на территории власти машины. Эту территорию можно обозначить как арену, на которой два или более людей покажут себя в неком испытании. Она ищет для себя самого сильного кормильца путём эмоционального перенапряжения. Каждый человек мало о себе знает, и вся его сущность скрыта под слоями психологических факторов. Таким образом, даже тот, кто якобы ведает о себе всё, на деле не знает и толики того, что долгие годы было припрятано глубоко под маской. Самый эффективный способ выведать истинную натуру – поставить индивида в условия, где он не сможет создавать маски. Условия, где он не сможет расслабиться и набраться сил для преодоления трудностей. Машина создаёт шум и всячески пытается выдернуть из человека его настоящее, звериное начало. Его истинное положение в природе как хищника или как жертвы. Исходя из того, что ты здесь, я смею предположить, что машина увидела в тебе больше гнева и сил, чем в твоём друге. – Это звучит странно. То есть она не ищет слабого, чтобы сделать из него сильного, а ищет того, кто, сопротивляясь, в конечном счёте сломается?

Когда мы подъезжали к дому, над его крышей и нашими головами скапливались причудливые массы облаков. Чёрные и белые, они собирались в бесформенные воздушные замки. Сильный ветер гнал их на запад, рвал и образовывал окна, в которые проглядывало солнце, и столбы света колоннами падали на полузамёрзшие поля. Далеко на востоке из-за леса вздымалось густое облако дыма, вливающееся в небесные волны.

– Люся рассказывала мне, что берёзу нельзя сажать возле дома. Внутри этого дерева, за красотой ствола и грацией ветвей, скрывается зло. Я помню, как она просила меня срубить его, но я откладывал или отказывался. Уже тогда я попал в нечестивые сети, под неподъёмный камень её очарования.Когда мы выходили из машины, я в последний раз глянул на солнце – оно спряталось за чёрными облаками, и я подумал, что это последний раз, когда оно одаривает землю теплом. Оно ушло на покой до самой весны. И дни теперь погрузятся в древний мрак. Сиюминутно поднялся ветер и закружил листья берёзы, что росла во дворе. Финеас, держа руки в карманах, глядел на неё с тоской. Он сказал:

– Да, пойдём в дом. Там я всё объясню.– У вас вроде был план, суть которого вы так и не объяснили.

Мы последовали внутрь, и весь вечер провели на кухне, распивая водку. Она мало действовала на меня; я был в предвкушении и тревожном смятении. Старик, наоборот, стал весел, и глаза его забегали, оживились, как и язык. Намёками я подводил его к тому, чтобы наконец сказать всё, что должно, и он сдался. Было видно, как ему тяжело говорить; его лицо понурилось, и неуверенность в собственных замыслах взяла над ним верх.

– По крайней мере, я узнаю, что прячется под этой треклятой землёй. Быть может, я спущусь в ад, но я узнаю, что там. А теперь идём спать. Вернее, ты иди, а я останусь… хочу побыть один.Наконец он с показной уверенностью ударил рукой по столу и сказал: – Я полезу туда. Внутрь. Проберусь на верёвке по её ржавой глотке в самую суть и изнутри ударю в сердце. Если мне удастся найти его. – И если оно вообще есть, – эта фраза подкосила его самоуверенность и показала, насколько затея безумна.

Утром мы подошли к его автомобилю, и он достал из багажника моток верёвки и альпинистскую обвязку. Он продел её через ноги, затянул, а сверху обвязал верёвку, после чего завязал тугой импровизированный узел, который, впрочем, оказался достаточно крепким.

Весь этот этап и наблюдение за процессом вызывали во мне тревожные сомнения. Слишком лёгкой мне виделась операция, затеянная Финеасом. И я подумал, что весь его план – не более чем порыв вдохновения от самой идеи, возникшей в его явно нездоровой голове.

– Может, не стоит так рисковать жизнью?Я попытался его отговорить.

– Ты шутишь? – проговорил он, не отводя тяжёлого взгляда. – Я знаю, что ты думаешь: «Старый дурак окончательно обезумел». И я соглашусь отчасти. Отчасти. Ведь я, в отличие от тебя, чувствую вину за свой грех, и то, что я хочу сделать, может не быть попыткой что-то изменить. Но это будет моим оправданием перед самим собой. Я надеюсь, что когда выберусь оттуда, то больше не буду чувствовать вины и смогу жить дальше. Я смогу навестить Сида как сын, без страха глянуть ему в глаза.Но произошло нечто необычное. Его состояние резко изменилось. Он протрезвел, пропала шаткость в движениях, а затем он бросил на меня злобный взгляд.

Финеас спустился в подвал без меня. Я же вернулся в дом, чтобы отыскать свою старую камеру. Мне показалось не лишним дать её старику. Также я подумал, что и фонарь не будет лишним, однако отыскать его не удалось, и я вернулся к Финеасу с парой свечей, что использовались в первый день.

– Это хорошо, было бы неприятно бродить там в кромешной тьме, – сказал он, принимая камеру и свечи.Я спустился вниз со странным энтузиазмом, вызывающим у меня улыбку, и застал ожидающего Финеаса, который уже успел подготовиться и просто стоял, глядя в пространство между ним и машиной.

– Она открывается только тогда, когда чувствует присутствие жертвы.Он подошёл к машине и пару раз стукнул по корпусу. Металлический гул разлетелся по помещению. – Что теперь? Как нам открыть её? – спросил я.

– Да. Это его кровь, – я сел под стеной и поджал колени в хмуром настроении, зная, что всё, что мы собрались делать, – сплошной бред старого маразматика, который к тому же любил налегать на горячительную воду.В этот момент меня словно окатило ледяной водой. – То есть у нас три выхода. Найти уже мёртвого человека. Найти живого и убить его. Или найти сумасшедшего, который согласится добровольно стать жертвой. – Мало того. – То есть? – Я же тебе говорил. Человек должен осознать свою слабость и принять себя не просто тем, кто вскоре умрёт. Он должен понимать, что делает и ради чего. Само сознание должно измениться. Он обязан принять себя пищей для неё. Именно это происходило с твоим другом и с Люсией. Кстати, это кровь твоего друга?

– Я не уверен, что она слышит хоть что-то. Но знаю точно, что чувствует эмоциональное напряжение в своей среде. Мы должны наполнить это место насилием, чтобы показать слабость. Я беру на себя честь быть избитым, но не переусердствуй, иначе не смогу сделать задуманного. А я вижу, что, хоть сомнение и гложет тебя, ты не против того, чтобы узнать истину.Я думал, что абсурд всего происходящего – это и есть пик безумия, но ошибся, когда услышал фразу Финеаса: – Не бойся, я знаю, что делать. – Что же? – Мы обманем её. Каким образом? Не забывай, что я, как и ты, некогда променял свою жизнь на служение демону. Но в отличие от тебя, у меня есть опыт. Десятки людей было сброшено туда этими руками. Каждый по-разному проявлял реакцию на свою участь, и я знаю, как обмануть себя и её. Я стану жертвой, которую ты посвятишь ей. Естественно, умирать я не собираюсь, но она не будет знать этого и охотно откроет своё нутро. Наивно доверится нам, а мы нагло воспользуемся, – он посмотрел на металлического монстра в центре комнаты. И было явно заметно, как, несмотря на грозные слова, старик по-прежнему боится её. – Я понял всё, что вы сказали, кроме того, что не было озвучено. Так что же нам делать? – Ударь меня, – эти слова прозвучали как удар. – Что? – переспросил я. – Зачем? Мало того чтобы просто приклониться перед ней? Или сказать что-нибудь… Боюсь предположить, какие слова можно посвятить машине. Стихи или песни?

Я не осмелился противиться его убеждению. Он был прав; я действительно желал знать всё, и даже если смерть Финеаса станет заключением этой истории, я не мог отделаться от чувства, что отдал бы его жизнь ради знания.

– Сильней, – проговорил он. – Чтобы кровь пошла.Я ударил его, стараясь не лишить сознания раньше времени. То ли я мало вложил силы, то ли потому что старик некогда был военным, но он лишь пошатнулся.

– Вот так. Давай, покажи, что можешь. Докажи ей, что достоин её внимания. Бей изо всех сил, сопляк.И я ударил его ещё раз, посильней. Он упал, но тут же поднялся на ноги и инстинктивно принял стойку. Когда я уже замахнулся, чтобы продолжить, он остановил меня. Я ожидал, что он что-нибудь скажет, но неожиданно его кулак прилетел мне прямо между глаз, отчего я потерял ориентацию и рухнул. Удар был настолько резким и быстрым, что я не успел опомниться, как уже лежал на полу и чувствовал, как из носа течёт кровь.

Я не был бойцом и никогда не занимался насилием, предпочитая мирный выход. Но не тогда. Я сжал кулак и отбросил всю жалость. Он упал на пол; удар пришёлся в челюсть, потому что, вставая, тот держался за подбородок. Старика качало по всей комнате, и он искал опору. Того, что я сделал, было недостаточно; я схватил его за грудки и толкнул к стене. Рефлекс старика сработал незамедлительно, и он успел прикрыться рукой от следующего удара, что вызвало во мне приступ злости, который я старался контролировать.

Я бил его, совмещая в себе два противоположных чувства. Мне было искренне жалко Финеаса, и в то же время я нарочито взывал к первобытной жестокости, чтобы наполнить комнату нужной атмосферой. С каждым ударом по его лицу, телу и коленям я боялся, что сознание покинет его. Его обязанность была сложней: ему следовало подчиниться, проявить моральную слабость и отчаяние, но вместе с тем не забыть о первоначальном замысле. По его лицу стекала кровь, я слышал прерывистое дыхание из-за отбитых рёбер. Изредка он открывал глаза, чтобы взглядом сказать мне «продолжай». Я избивал его, но больно было мне.