Читать книгу: «12 Блоков. Том два»
Tora Moon
Почти новогоднее…
Переживём еще один денёк,
переползём еще один рубеж?
Пусть не случился с нами рагнарёк,
но кажется, мы застреваем меж
блаженным сном и явью прошлых бед,
забытых всуе, вверенных богам,
которых ни в душе , ни в небе нет.
Что ни мольба – плевок до потолка.
Что ни зима, один и тот же снег
и днем сурка встречаем новый год.
Но кто-то улыбается во сне,
летает и как будто бы живёт.
И этот кто-то кажется родным
до боли в межрёберье, до седин.
И этот кто-то в целом тоже мы,
но почему-то он всегда один…
Одиночество
озябли шторы в октябре
открытой форточки
и глупо смотрят на стене
друг в друга фоточки
глотая пыль, скрипит кровать
о прошлом песенку:
"…вставать, вставать, пора вставать…”
О, так же бесит то!
четыре тапочка в углу
дуреют мороком,
а тишина стекает в гул
шального города…
и где -то между простыней
всего забытого
зависла я вчерашним днем,
ничейным идолом.
Речь не о нас…
Речь идет обо мне, если речка без дна
и земля пуповиной обвита.
Если краем подушки надежда видна,
что гвоздями к рассвету прибита.
Речь идет о тебе, если строем носки
направляются пиву навстречу.
Если заяц в полёте бифштексом застыл,
а икра бутербродами мечет.
Речь идет не о нас в коридорах весны,
в свете фар и в простуженных окнах.
Не о нас и паук над могилой висит
как живой, но прикинувшись дохлым.
Речь совсем не идет.. Ходит Солнце к Луне
над кроватью вчерашнего счастья.
МУки слов нам теперь непонятны вдвойне -
ты ко мне бессловесно причастен.
IVan B
Спасение
Растрачено последнее тепло.
Октябрь дышит в мутное стекло,
И грустью пишет. /Вряд ли – ремесло…
Скорей – проклятье…/
Замёрзшим дням потеряно число.
Остыл мой дом пустой… И, как назло,
Мне недоступно, что б меня спасло -
Твои объятья…
И что бы я ни делал, всё зазря…
Гранитный камень – сердце октября…
Мне остаётся /честно говоря/ -
Лишь притворяться.
Скрестить несмело пальцы за спиной,
И слушать ветра песни /жалкий вой…/
Хвалить седое небо, снег стальной,
Скакать паяцем,
Где сквозняки по комнате снуют,
Где одиночество нашло себе приют,
И пьёт меня, как охлаждённый брют
На новоселье…
Скучает город по тебе. Скучаю я.
И мы, дождей солёных не тая,
Как чуда ждём тебя, любовь моя.
Ведь ты – спасенье.
ВнутреннеЕ / Carpe diem
И однажды, вдруг, – раз – наступает такой момент,
Когда признак живого тебя – это боль в спине.
И победы твои – не в репостах несчётных лент,
А в поли́тых домашних цветах на твоём окне.
Щит и шлем – на стене, спят доспехи в углу горой
/Атрибуты характера, силы, со злом борьбы…/
Кресло. В кресле – вчерашний сидит герой…
Так сегодня твой сделан внутренний выбор был.
Нет, не то, чтоб измучился весь и иссяк, или постарел,
Просто дико устал находиться всегда лишь там,
Где не видно конца архиважным потокам дел
И борьбе этой вечной… Вернулся к своим цветам.
Чайник свистнет, впустив ароматы целебных трав,
Подпоёт ему плеер, в котором бессмертно – Цой…
Где-то там, далеко, всё, что истина, все, кто прав…
А ты здесь. Закрываешь глаза.И находишь, что ты…
Живой.
НЕУЯЗВИМОЕ
Пишу из вечного, ледяного ”всегда всё сложно”,
Здесь каждый скрытен, неразговорчив и осторожен,
Ведь ветры ищут тепло, друг за другом снуют под кожей,
Найдут – и сразу доносят о том своему главарю.
Он восседает важно на мерзком, холодном троне,
Он губит души – в один момент, по хлопку ладоней,
И наблюдает жадно, как каждое сердце стонет
Огня лишившись, теряя свою зарю.
Но я держусь. Мир мой внутренний так устроен,
Что сколь не рыскай /хоть самым огромным строем!/
Не отыскать и вовек то, что тёплое в нём, живое -
есть верный способ стойко держать броню -
Там, где любовь живёт, холодам не найдётся места,
Лишь важно верным ей оставаться, и быть с ней честным.
Как от ветро́в прячу тёплые чувства, тебе интересно?
Секрет открою – у всех на виду храню.
И я однажды найду нужный выход, сбегу отсюда.
Я ни за что не останусь зиме жалкой куклой вуду.
Я до тебя доплыву, долечу, доберусь… И останусь… Буду!
Не разлучить нас с тобою слепому безумцу-льду.
Пусть холод бросит за мной слуг своих миллион в погоню,
Пусть задыхается ветер в порыве пустых агоний -
Я защищён и сокрыт. Из любви всемогущей скроен…
Я есть любовь.
И я скоро к тебе приду.
ДиаДема ЖернОва
Для сборника
Вот для сборника годный стих.
Он с претензией на известность.
Как поэту ещё расти,
На Парнасе чтоб выбить место.
Чтобы блоком застыть в стене,
Чтобы сцепкой служило слово.
И на каждое злое НЕТ
Рифма виршам моим основа.
Не устанет перо скрипеть.
Жечь глаголом сердца людские
Суждено от вчера и впредь.
Пусть услышат Москва и Киев,
Менск, Варшава, Владивосток.
На страницах грядущей книги
Подведён будет пусть итог
Тайму первому в Высшей Лиге.
Буфф
Что-то нужно оставить потомкам -
Гениально прописанный панч.
Подошёл я к решению с толком.
Зарифмую трагический плач.
Всё истлеет. Останется слово,
Даже если то слово – война,
Смерть, насилие. Рифма не но́ва,
Или, как там? Ну да, не нова́.
Словом названы боль и обида.
Сочетание звуков и букв.
Стихотворно сегодня мной выдан
На потеху вам искренний Буфф.
Роли могут прописано выпасть.
Клоунадой разбавленный кич.
Автор просто решился на хитрость,
Плач и стон заменяя на клич.
Гробовая доска
Черту подведёт мне доска гробовая.
Деревщик готовит бруски…
На лучшее завтра живу уповая.
Спешит через время дорожка кривая.
Упрётся в дубовость доски.
Такое у срока земного мерило.
Доволен доской гробовщик.
Закончатся лестницы жизни перила.
До края дойдя, сигану я с обрыва.
Доска скроет тело и щи.
Итог одинаков. Зачем упираться,
Хернёй забивая мозги.
Ещё никому не случилось остаться.
Последнее па ритуального танца
Впитает основа доски.
К погосту проторена нить полевая,
Где много кто ранее скис…
Неси заготовка меня гробовая.
Как сёрфер в иной мир сейчас уплывая,
Приму неизбежность доски.
Бычки Опять курю бычки в томате. Не тянутся. Сырьё сырьём. Не гневайся, родная матерь. Давай из памяти сотрём Обидные моменты жизни И ненавистные бычки. Я так устал от укоризны. Уколы, выходки, тычки. Окурки мокнут в горькой жиже. И вечер киснет за окном. Судьбой с рождения обижен. Зачат мужчиной и вином. А мать как будто непорочна В миру алкоты и торчков. Курить мне /совершенно точно/ В томате кислоту бычков.
