Читать книгу: «Память бережно храним»

Name: Память бережно храним
ISBN: 978-5-98672-568-0

Шрифт:

Вступление

Почему стоит прочесть эту книгу? Вопрос легкий и сложный одновременно. Безусловно, есть серьезные исторические произведения, которые позволяют более широко взглянуть на Великую Отечественную войну… они будут интересны одним читателям. Книги про «попаданцев», полные феноменальных описаний битв и подвигов, – другим.

Для меня же эта книга в первую очередь – Память! Память о дедушке Борисе Викторовиче Курцеве, память о его близких людях, о подвиге, который совершали миллионы советских людей во время войны.

Я бы хотел рассказать историю тысяч героев в лице одного 21-летнего парня (задумайтесь! 21 год!), который свежей июньской ночью вступил в свой первый бой с фашистскими захватчиками, прошел всю войну и закончил ее майором, командиром танкового полка, Героем Советского Союза, 24-летним ветераном с лицом 40-летнего мужчины…

Многие события из памяти стираются, выцветают. Ветеранов, которые могут рассказать о том времени, остается все меньше. Новое поколение мыслит другими ценностями и уже не очень хорошо понимает, ЧТО произошло в 1941–1945 годах, почему бабушки никогда не выкидывают хлеб, и почему фашист является самым страшным, черным ругательством.

В этой книге записаны воспоминания моей бабушки, однополчан и друзей деда. Есть замечательный документ – письмо дедушки из Праги, датированное 9 мая 1945 года. Там есть фраза: «Клавка! Кажется, я живой!» Я думаю, в этой короткой строчке описан весь его путь, весь надрыв и вся суть того, что ему пришлось пережить.

В книге мемуаров «На острие танкового клина» Вадима Гитковича, посвященной Герою Советского Союза Леониду Быкову, описывается небольшой эпизод: в полку, куда прибыл главный герой и которым командовал тогда мой дед, однажды произошло ЧП. В одном из танков возникло возгорание, и все кинулись по укрытиям, опасаясь взрыва. В этот же момент Борис Викторович подбежал к танку, вскочил на место механика-водителя, загнал танк в пруд неподалеку и потушил пожар. После этого выбрался на сушу, спокойно уселся на берегу и закурил сигарету. Когда остальные подошли к нему, он на них оглянулся и серьезно заявил: «Чего встали? Я его, что ль, вытаскивать буду?», – по одной этой истории понятно, каким человеком был мой дедушка. Мой супергерой!

Дедушка стал основой, каркасом, который держал и держит всю нашу семью до сих пор. К сожалению, я не застал его, но за свои 46 лет он успел построить большую и крепкую семью, частью которой я и мои дети гордимся быть.

В данном сборнике объединены материалы нашего семейного архива и художественно-документальная повесть «Танковый клин», появившаяся благодаря неиссякаемой энергии ее автора, Валерия Ивановича Антропова, который появился у нас на пороге и, сообщив бабушке, что хочет написать книгу про Бориса Викторович, тут же завоевал доверие Клавдии Ивановны и обрел в ее лице увлеченного рассказчика. Позже он проделал огромную работу в архивах, встречался с однополчанами, сослуживцами деда и очевидцами описываемых событий. В результате книга вышла на страницах Новосибирской газеты «Голос», копию которой с серией очерков нам прислали почтой.

К огромному сожалению, обратный адрес был утерян и мне не удалось найти следов Антропова, чтобы отблагодарить его лично и опубликовать его труд отдельным изданием. Тем не менее, мне удалось издать его книгу в качестве автора-составителя.

В настоящее время практически не осталось тех, кто лично был знаком с Борисом Викторовичем. Ушли и мои родители, и родственники, которые могли бы помочь в определении, где и когда была сделана та или иная фотография и кто на ней изображен…И так жаль, что под многими фотографиями отсутствуют подписи…

Подвиг наших предков, каждого из них, не может подвергаться сомнению, и самое ценное, чем мы можем отплатить им, – это помнить!

Книга завершена. Эта книга не для продажи, она станет моим Подарком для тех, кто хочет помнить. И моим долгом Дедушке, который я только начал ему отдавать… но думаю, что не закончу отдавать никогда.

Надеюсь, что эта книга станет еще одним кирпичиком в фундамент нашей общей Памяти о тех, кто подарил нам будущее.

В.И. Антропов… Танковый клин

Посвящаю детям и внукам

Валерий Иванович Антропов

От автора

Каждая книга имеет свою судьбу, свою историю. Есть она и у моей книги «ТАНКОВЫЙ КЛИН».

Трудно ли быть писателем? Трудно ли творить?» Наверняка нет такого писателя, кому бы не задали подобных вопросов.

Конечно же, очень трудно, в особенности, если ты не профессионал. Писатель пишет, а художник рисует. Кажется, специфика разная, но идея одна. Каждый из них творит так, чтобы донести до людей то, что хотел сказать.

Моя книга не претендует на исчерпывающий охват событий.

В те годы судьба подарила мне редкое счастье – узнать замечательную жизнь защитников Отечества.

Много их, этих людей с разными характерами и судьбами знаменитых и неизвестных, но воспоминания о них одинаково дороги всем. Сколько бы ни минуло лет, сколько ни сменилось бы поколений, память о верно служившем воине всегда будет жить в сердцах российских солдат, офицеров, генералов.

Много лет прошло со дня победоносного окончания Великой Отечественной войны. Достойный вклад в достижение великой Победы над гитлеровской Германией внесли наши отцы и деды.

В памяти народной вечно будут жить имена тех, кто в суровых схватках с фашизмом, не щадя своей жизни, ковал победу, боролся за свободу и независимость своей Родины.

Одними из тех, кто своим героизмом, мужеством и воинским умением вписали яркую страницу в историю наших Вооруженных Сил во время войны и в мирное время, были Герои Советского Союза Борис Викторович Курцев и Леонид Тимофеевич Быков, с первых дней находившиеся в действующей армии, прошедшие славный боевой путь.

Днём и ночью, осенью и зимой, в весеннюю распутицу и жаркие летние дни советские воины под командованием майора Курцева и командира танкового взвода лейтенанта Быкова наносили противнику смертельные удары. Там, где они оборонялись, фашистам дороги не было, а там, где наступали, враг не мог устоять. Под Львовом и на Сандомирском плацдарме довелось Курцеву сражаться с врагами.

После освобождения Каменец-Подольска судьба привела Бориса Викторовича вновь к Перемышлю, откуда он начал свой боевой путь.

И вот пришёл долгожданный день, когда он со своим полком воевал уже не на территории России. Вели бой под Берлином, одни из первых ворвались в свободолюбивую Прагу, оказывая помощь Чехословацкому народу.

«Бейте врага так же, как майор Курцев» – эту листовку бережно хранили и хранят фронтовики-танкисты. И это было, пожалуй, самой высокой оценкой поведения солдата или командира на войне.

Прошло много лет моей работы над книгой. Я снова на Новодевичьем кладбище. И снова звучат слова друзей, родных, однополчан. Как свежи в памяти воспоминания близких, знакомых. Ветер колышет цветы у памятника войну-солдату, верному сыну Родины. Рядом стоят сыновья: старший, Владислав – полковник авиации, младший, Владимир – генерал-майор танковых войск, и внуки генерала Курцева – Борис и Ольга, его жена Клавдия Ивановна, его боевые друзья, однополчане, опустив поседевшие головы. Много им пришлось вместе испытать и пережить. Сейчас они обучают молодых воинов не только умению защищать Родину от врага, но и любить её, быть верными и преданными ей, а также учат чтить память погибших и умерших от ран.

В основу записок, объединённых названием «Танковый клин», взяты мои наброски, черновики, записи и дневники Курцева Б.В, и Быкова Л.Т., а также воспоминания ветеранов с 1973 по 2000 годы. На протяжении этих лет мне приходилось упорно собирать материалы вплоть до момента, когда обстановка позволила, наконец, описать боевой путь танкистов. Я часто обращался к собранным документам, чтобы внести в них наиболее примечательное, на мой взгляд. Таким образом, ко многим воспоминаниям наших ветеранов новосибирцев, а также других из многих городов нашей Родины, я прибавил документы, которые были собраны мною в Архиве МО. Они предоставят читателям возможность правдиво увидеть боевую жизнь танкистов в годы Великой Отечественной войны с полкового командного пункта, откуда приводились в действие боевые операции на всем боевом пути танкистов.

Выражаю огромную признательность комитету ветеранов 4-й танковой армии за огромную помощь в работе над этой книгой. Сердечно благодарю сотрудников архива Министерства обороны за их помощь в подборе нужных мне материалов, а также за радушный прием.

В поэтических фронтовых тетрадях Петрусъ Бровка оставил нам свои лирические строки:

…Дороги, дороги, проселки,
В сраженьях суровых не раз
Вас густо устлали осколки,
А сколько могил возле вас!..
Мы очень узнали бы много
Про давние годы и дни,
Когда б рассказали дороги,
Что видели в жизни они.

Валерий Антропов

Мирное небо

«…Благо тому народу, который в минуту испытаний, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотой и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью».
Лев Толстой «Война и мир»

Май 1941 года. Весна в разгаре. Цветут сады. Одурманивающий воздух, наполненный чарующими запахами цветущих садов, пьянит голову, рождает в душе радостные предчувствия счастья. Природа вновь ожила после зимней спячки, май бушует цветами и запахами. Вечерами босоногие мальчишки бегают, как угорелые, с шапками за майскими жуками, которые, особенно под вечер, начинают летать над головами, дразня ребятишек своим жужжанием. Мирная жизнь, миркое небо, тихая, цветущая земля…

Эту мирную жизнь охраняют, неся свою нелегкую службу, советские воины-пограничники. Учения, смотры, снова учения и снова смотры, чтобы быть готовыми к любым неожиданностям, которые могут случиться в это тревожное лето 1941 года.

Боевые стрельбы и смотр 68-го танкового полка 34-й танковой дивизии окончены. Командный и начальствующий состав бригады созвали в клуб. Инспектирующий из штаба дивизии полковник Васильев и командование бригадой заняли места на сцене за большим столом. Первым выступает полковник, подробно разбирая успехи и неудачи: отличившимся он отдаёт должное, но крепко проходится по промахам и по виновникам. По его оценке действий подразделений, их боевой готовности, можно было понять: итоги не очень блестящи, но не так уж и плохи. Больше досталось артиллеристам. Всем присутствующим было и так ясно: дивизион находился на переформировании и далеко не укомплектован, чтобы успешно отбивать танковые атаки «противника». Слабо прошли учения потому, что не все экипажи четко выполняют поставленные перед ними тактические задачи. Он обошел молчанием то, что многие недавно укомплектованы из новичков, призванных из запаса. Их необходимо еще хорошо «притереть», людей и боевые машины, чтобы они стали вполне боеспособны. Полковник особо выделил второй батальон капитана Мазаева, который действовал отлично.

Инспектирующий перешел к задачам и прогнозам на ближайшее будущее: легкие танки Т-26, которыми вооружена бригада, будут заменены средними, новейшей конструкции «тридцатьчетверками» и тяжелыми КВ: они уже поступили в соседнюю 32-ю танковую дивизию и в 15-й танковый корпус, которым командовал И.И. Корнезо.

В заключение полковник Васильев рассказал о международных событиях и, конечно, особенно заострил внимание на действиях немецкой военщины, захватившей соседнюю с Советским Союзом Польшу.

Он призвал всех к величайшей бдительности и готовности на случай, если немцы пойдут на провокацию.

Но все сказанное было слишком расплывчато и двусмысленно: подразумевалось слово «война», т. к. после выступления инспектирующего полковника, несколько слов сказал командир 68-го танкового полка подполковник Смирнов: «Теперь можно задавать вопросы». Из четвёртого ряда поднялся подтянутый и стройный лейтенант:

– Командир второй роты, второго батальона лейтенант Курцев, – представился он и, получив разрешение, спросил:

– Товарищ полковник, нам хотелось бы получить конкретное объяснение: что происходит сейчас на границе? Нас всех волнует неизвестность. Наши части, практически, приграничные и если вступим в бой, то с погранзаставами вместе, – он набрал воздуха, словно готовясь к преодолению препятствия, провёл ладонью по белокурым волнистым волосам, окинул взглядом сидящих рядом товарищей. – Немецкие самолёты безнаказанно пролетают на малых высотах над нашей территорией, пограничники доносят нам, что немецкие офицеры шатаются на виду у самой границы и изучают в бинокли нашу сторону. Там за кордонами, немцы накапливают воинские части. Объясните, товарищ полковник.

Вопрос Курцева не был просто вопросом. Высказано то, о чем думал каждый присутствующий здесь командир и политработник. Все знали, что немцы подтягивают боевую технику к границе, по Львову распространяются провокационные слухи: кто-то угрожает советско-партийным работникам, посланцам партии в Западную Украину, – виселицей и расстрелами… Пограничники чуть ли не ежедневно ловят диверсантов не только на полосе отчуждения, но и в своем ближнем тылу – немцы забросили в район Львова крупную диверсионную группу…

Инспектор – полковник Васильев (участник финской войны, награжденный орденом Ленина, погиб в июне 1941 года в районе Дубно) вытер носовым платком вспотевший лоб – в зале было душна – и видно было: обдумывал ответ на крайне затруднительный вопрос. Он не может переступать запретную черту, установленную высшим командованием. Он заметно побледнел, но держит себя в руках; какие-то минуты молча смотрит в притихший и настороженный зал.

Недавняя проверка Киевского Особого Военного Округа заместителем наркома обороны генералом армии Мерецковым показала, что не все благополучно на государственной границе, и об этом знали все присутствующие.

– Товарищи, – наконец начал полковник тихо и глуховато, словно читая газету, – мы знаем, что немцы проявляют подозрительную активность у наших границ. Обстановка в Европе, как вы знаете из печати, сложная. Напомню, что мы заключили договор с Германией о ненападении сроком на десять лет… Война идет внутри мира капиталистов… Нам необходимо выиграть еще какое-то время, чтобы закончить переоснащение Красной Армии новейшей боевой техникой. Большая политика диктует: нельзя показывать, что мы к чему-то готовимся. Это может вызвать провокацию со стороны тех же немцев, что крайне нежелательно для нас. Никакого повода для провокаций. Необходимо совершенствовать свою боеспособность. Быть всегда готовыми дать отпор агрессорам, если они попытаются опробовать крепость наших границ…

Выходили из клуба все с чувством неудовлетворенности, вызванной неопределенными ответами представителя Киевского Особого Военного Округа.

Автобус остановился в центре села Судовая Вишня. Здесь сошли все командиры и разошлись по своим квартирам.

Курцев и Кожанов направились к восточной части села.

– Ничего не сказал полковник определенного, а дело табак, – недовольно произнес Кожанов, коренастый, смуглый, чуть ниже ростом, но шире в плечах своего друга Курцева.

– Не расстраивайся, Алексей, – бодро ответил Курцев – Борис по своей натуре, что бы ни происходило, был всегда самим собой: не терял голову, несмотря на обстоятельства, радовался жизни, коли она дана человеку только один раз, шел туда, где труднее. – У нас есть, кому думать, там, в Кремле. Не так уж страшен черт, как его малюют! Если бой, что ж, примем его, как положено.

– Принять бой – не задача, на то мы и военные, но хочу спросить: как на наших «двадцатьшестёрках» против немецких Т-4? – загорячился Кожанов. – Без «тридцатьчетверок», не говоря уж о КВ, если что – нам придется туго.

– На сегодня нам, пожалуй, предостаточно, – оборвал разговор на эту тему Курцев, сознавая справедливость слов друга. Ответить ему он не мог, ибо сам не знал, что будет завтра, как обернутся события и с чем они, если придет тот час, смогут встретить врага.

– Пошли к нам, – пригласил он Кожанова. Друзья остановились на развилке дорог: Курцеву идти прямо. Кожанову вправо.

– Идем, – согласился Кожанов. Они не ошиблись: у Курцевых их встретили Клава и Маша. Так было у них в семьях заведено: когда нет дома мужей, жены проводили время вместе, или у Курцевых, или у Кожановых; если Борис и Алексей отсутствовали, находясь на учениях или у своих танков в восьми километрах отсюда. Дружба мужей передалась и женам.

– Папка плишёл! Дядя Боля плишел! – бросилась им навстречу Светланка, черноголовое, с кудряшками, милое существо – трёхлетняя дочурка Кожановых, которая была очень похожа на мать. Поздоровавшись с женами, мужчины занялись Светланкой.

– Подарок от зайчика, – протянул ей шоколадку отец.

– Светочка, а это от лисички-сестрички, – такую же точно преподносит ей дядя Борис, который очень её любит. Он берёт девочку на руки, подходит к столу, за которым сидят женщины.

– Светочка, посиди с мамой, мы приведём себя в порядок, – девочка послушно села на стул, рассмотрела подарки, а потом начала всех угощать.

– Принимайте нас в свою компанию, Клава, мы голодны зверски, – усаживаются за стол Кожаное и Курцев.

– Ну, мальчики, вы просто молодцы, вместо обеда прямо к ужину. Мы с Машей думали собирать вас в путь-дорогу, – журит Курцева Клава и, осторожно передвигаясь, приносит с кухни и обед и ужин. Маша молча смотрит то на Алексея, то на Бориса, но поднимаясь из-за стола, в глазах ее тревога.

Курцев помог жене принести с кухни варенье, яблоки, хлеб в хлебнице. Мамочка, мы сегодня выглядели на все сто! – похвастался Борис, подтверждая свои слова, поднятым большим пальцем, – а посему нам причитается.

– Как ты Алёша?

– Не-не-не! – округлив глаза, говорит Кожанов, так как Маша качает головой, а сам подмигивает Борису.

Клава принесла черную литровую бутылку с выдержанным мускатным вином. Борис налил соломенно-прозрачное и душистое вино в два светлых фужера.

– За здоровье наших боевых подруг, – поднял первый бокал Курцев.

Второй тост произносит Кожанов за будущее потомство.

– А за меня? – подала голосок Светланка.

– И за тебя, дорогой человечище, – засмеялся Курцев, гладя её по кудряшкам, и глаза его в это время как-то особенно потеплели.

– За счастливое будущее Светланочки, ну и за успехи старшего из Кожановых, – подмигнул Маше Курцев. Маша, не понимая, смотрит то на Алексея, то на Бориса.

– Разъясняю, – продолжает Курцев, – сегодня, четырнадцатого июня сорок первого года, командир танковой роты лейтенант Алексей Кожанов за умелое командование своим подразделением отмечен представителем Военного округа. Завтра будет приказ. Если позволите, кричу «Ур-ра!»

– Ула-а! – подхватывает Светланка и хлопает в ладоши. Оба хохочут – один звучно, другая с радостным визгом.

– Будет тебе, Борис, – смущается Кожанов, исподволь наблюдая за Машей, довольна ли она успехами мужа.

За столом продолжалось веселье. Курцев взял гитару, перебирает струны. Под аккомпанемент семиструнной спутницы военных пели любимые песни. «Среди долины ровной», «Тучи над городом встали», «Жил отважный капитан, он объехал много стран…» Курцев пел с упоением, закрывая глаза, ерошил волосы. У Кожанова оказался неплохой голос – альт. Клава, русая, с вьющимися волосами, голубыми и добрыми глазами, с правильными чертами нежного лица, была просто очаровательна. Она, чуть разрумянившись и обнявшись с Машей, на лицо которой всегда было приятно смотреть – большеглазая, курносая, чисто русская красота – несильными, но чистыми голосами уводили песню в далёкую даль, придавая ей грусть, так присущую русскому напеву.

Можно было заметить одинаковое выражение глаз обеих женщин. В них было тепло, обращенное куда-то внутрь, в себя, в новую, еще не появившуюся на свет жизнь, но уже живущую у материнского сердца… То была своя тихая радость, никому не высказываемая. Клава готовилась стать матерью через три месяца, а Маша ждала второе дитя в июле этого года.

Надвигалась тихая ночь, от Карпат потянуло прохладой. На южном небе засверкали мириады звёзд. Из-за садов появилась луна «рогами» вверх – признак «вёдро», – как говорили хлеборобы на родной Владимирщине. Тихие хатки белели в просветах деревьев. Пахло цветами, росой и акациями. От речки Вишни донеслось гоготание гусей. Пролаяла где-то собака от скуки. Село Судовая Вишня погружалось в сон.

Курцеву, ещё не привыкшему к своему счастью, новому и очаровательному, хотелось ещё раз пережить его.

– Почему так устроено всё на этом свете? Не будь рядом друга Алексея Кожанова, могло быть так, что не было бы рядом сейчас его, Курцева, Клавы. А она здесь, любимая!

…Несладкая досталась доля Борису Курцеву в детстве. Его матери Агафье Петровне – было еще труднее. Когда Борису исполнилось четырнадцать лет, сестрёнке Вале двенадцать, а младшему братишке Коле – восемь, ушел из дому отец.

Навсегда. Растите, живите, как знаете. Мать об этом несчастье никому из детей и знакомым никогда не рассказывала. Несла свой тяжелый крест стойко, отдавая все свои силы на воспитание детей. И дети, окруженные хорошими людьми, росли здоровыми и крепкими. Борис стал в доме первым помощником у матери: заготовлял дрова на зиму, косил траву для коровы. Успевал подрабатывать вокруг села Неклюдово, на Владимирщине, леса и поля грибные и ягодные. В речке Войнинге и Судогде водилось много рыбы. Борис любил летние походы со своими дружками, Николаем Беспаловым, Серёжкой Журкиным, Василием Мазановым, Соколовым и Шуралёвым. Любя природу, Борис привил эту любовь своим. Вале и Николаю. Во дворе Курцевых, вызывая неудовольствие Аграфены Петровны, но к восторгу ребят и многих взрослых, был устроен настоящий зверинец. Вместе с кроликами – зайчата, дикие утки с домашними; в клетках порхают дятлы, по комнатам шныряют белки, слышен лай лисичек.

Способности Бориса были необычайными, особенно в учёбе. Будучи первым учеником, он помогал сестре и брату, отстающим в школе. В шестом классе стал признанным вожатым пионерского отряда. Без его участия не проводились вечера школьной самодеятельности, не выпускалась ни одна стенная газета. Он – душа струнного оркестра и драматического кружка. Любил музыку и хорошо плясал. И всё ему удавалось, за что его любили все в посёлке. О нём говорили: «Если что наметил сделать или добиться Боря Курцев, он выполнит».

Особенно любимыми предметами Бориса были история и география: до забвения он зачитывался Майн Ридом, Жюль Верном, Джеком Лондоном, Фенимором Купером, фантастикой и приключениями. Они навевали сладкие грёзы и мечты. Любил он поэмы Некрасова, Пушкина, Лермонтова. Если попадался томик Есенина, заучивал десятки стихов наизусть. Всё надо было знать. И он мечтал о большой интересной жизни, наполненной подвигами, о чем мечтала вся молодёжь советской страны…

И всё же трудная жизнь дома заставила его уехать в город Владимир. Надо быстрее получить специальность и помочь стать на ноги младшим Курцевым. Два года пролетели в напряженной учёбе на рабфаке текстильного факультета. Борис с дипломом текстильщика приехал домой. Ходил в кино с друзьями, бродил с ними по лесу и полям, помогал матери по хозяйству. И решился еще на один шаг: текстильщиком ему не хотелось работать, нет призвания, несмотря на диплом с отличием. Но кем быть? Кинофильмы и прочитанные книги растревожили душу, мечтающую о дальних странствиях и путешествиях, о подвигах ради счастья людского: «Трактористы», «Чапаев», «Подруги», «Истребители», «Дети капитана Гранта», «Броненосец Потёмкин»… Кем быть?

– Буду военным, – твердо решает Борис. Но еще колеблется: здоровье прекрасное, способности неисчерпаемы, смелости не занимать. Кем быть? Танкистом, кавалеристом, летчиком, моряком, артиллеристом или общевойсковым командиром, которому дано обширное военное поле деятельности. Перевесила популярная песня «Три танкиста, три весёлых друга, экипаж машины боевой!»

С комсомольской путёвкой осенью 1938-го года явился он в военкомат добровольцем и поступил в Харьковское танковое училище им. Сталина (ныне Ташкентское высшее танковое командное училище).

Шёл 1940 год. В мире складывалась тревожная политическая обстановка. Империалисты все еще питали себя надеждой любыми средствами, любыми путями, но задушить, стереть с лица земли молодую, пролетарскую республику Советов. Советское правительство, верховное командование Красной Армии видели и понимали, что немецкие войска всё ближе и ближе продвигались к нашей границе и могли нарушить мирный договор, спровоцировать войну. И хотя наша Родина, к этому времени уже прочно построившая социализм, обладала боеспособной армией, окрепла и твердо стояла на позициях мира, нельзя было пренебрегать настроениями гитлеровской верхушки, все взгляды которой были устремлены на прекрасные и богатые просторы нашей Родины. Поэтому в 1940 г. в танковом училище, где учился Б.В. Курцев, как, впрочем, и в других, было решено выпустить курсантов досрочно.

Действуя по приказу Москвы, начальник училища полковник Дежиков приказал однажды построить курсантов, которые отличались своей зрелостью, отличным знанием танкового дела и обладали командирскими навыками. Среди них был Борис Курцев со своими друзьями-однокашниками: Николаем Козловым, Иваном Колбасюком, Золотовым, Кайло, Зелениным, Курбатовым, Киблицким, Кудряшовым и другими замечательными парнями.

– Товарищи курсанты! – начал полковник. – В связи с острой необходимостью, которая вызвана сложным международным положением, наше командование поручило мне отобрать из вас отличников учебы, добровольцев, желающих окончить досрочно училище. После этого вас направят на службу в приграничные воинские части Красной Армии, где в учебных батальонах будете готовить и обучать танкистов, способных в любую минуту встать на защиту священных границ нашей Родины. Каждого, кто согласен на досрочное окончание училища, прошу представить рапорт на моё имя.

Из тех, кто был на плацу, все как один изъявили полную готовность по зову партии и народа идти туда, где они были нужнее, но в душе каждого жила надежда, что кто-то из самых близких друзей, чей локоть, они привыкли чувствовать и на учениях в танке, и сидя в классе, с кем сроднились душами, что кто-то из них снова будет рядом. И когда несколько из них были направлены командирами взводов в Грудо-Ягелёнск под городом Львовом в 64-й учебный танковый батальон капитана Сытника и начальника штаба Петрова, восторгу их не было границ. Прибыв на место службы в учебный батальон, молодые лейтенанты были встречены командирами рот: старшим лейтенантом Лысенко, капитаном Дикенсом и капитаном Пугачевым.

День и ночь шли учения. В дождь, в жару и туманным утром молодые танкисты совершенствовали своё воинское мастерство.

И вот настал долгожданный день выпуска. Молодые ребята, которые совсем еще недавно были курсантами, становятся самостоятельными командирами. Быть командиром это не только знать хорошо свой танк, а главное, чтобы уметь работать с людьми, научиться в любой обстановке не терять самообладания, добиться уважения своего экипажа, доказать людям, что ты достоин ими командовать.

Генерал Федоренко, командир корпуса генерал Рябышев, командир 34-й танковой дивизии полковник Васильев, командир механизированной бригады Семемченко и комиссар бригады Полель внимательно наблюдали в ходе учения за молодыми лейтенантами. Нужно очень точно определить характер и способность каждого из молодых, чтобы назначить их на такую должность, чтобы достоинства каждого раскрылись с наибольшей полнотой и пользой. Несколько раз посовещавшись, обсудили достоинства и недостатки молодых лейтенантов – а основным недостатком всех молодых была их горячность и отсутствие опыта в настоящем бою. Но любой молодости свойственна горячность, и это не было уж таким большим недостатком, а опыт скоро придёт к ним, так как не за горами была страшная война. Таким образом, взвесив все «за» и «против», комбриг и комиссар направили Бориса Курцева во второй батальон к капитану Мазаеву командиром второй танковой роты. Командиром первой роты был назначен Ковалёв Андрей (в будущем Герой Советского Союза), командиром же третьей роты был назначен третий из друзей – лейтенант Киблицкий. Ребята, радостные и воодушевлённые, нетерпеливо поглядывали на двери штаба, дожидаясь лейтенантов Колбасюка, Сенника и Горматина. Сидя на скамейке, обнявшись, они вполголоса пели свою любимую песню о трёх танкистах. Широко распахнулись двери штаба и оттуда, забыв о том, что они уже взрослые командиры, выбежали ещё три танкиста. Глаза у них сияли, радостной гурьбой они бросились к скамейке, на которой их дожидались друзья. На лицах всех был один и тот же вопрос: «Ну, что, куда вас?» Иван сделал важную физиономию, высоко задрал нос, но не в силах удержать радость, которая распирала его, обнял своих друзей и сказал:

– Да, все мы вместе с вами, черти! Я – начальником штаба батальона. Сенник – зам. по политчасти, а нашего Горматина, посмотрите-ка на него, – замом по технической части.

– Ура-а-а! – дружно раздалось в ответ. И еще вчера бывшие мальчишки, забыв о том, что они уже командиры, обхватив друг друга за плечи, закружились в каком-то невероятном диком танце. В это время вышли из штаба комбриг и капитан Мазаев. Мазаев схватился за голову, притворно изобразил на своём лице ужас и выразительно показав на будущих командиров, прошептал комбригу: «Кого вы мне подсунули? Это же какие-то петухи, а не командиры рот». Комбриг устало улыбнулся и, садясь в машину, сказал: «Успокойся, капитан, вспомни-ка день своего назначения. И если они тебе сейчас напоминают петухов, то ты мне запомнился в тот день обыкновенным фазаном, который распустил свой хвост».

Мазаев, который хотел сделать замечание разбушевавшимся лейтенантам, вдруг почувствовал крепкую руку комбрига, которая подталкивала его в машину, чтобы не мешать веселью и радости молодых лейтенантов На другой же день друзья, ненадолго распрощавшись друг с другом, поехали в отпуск, каждый на свою родину. А родина требовательно звала Бориса, там осталась любимая Клава, она работала в школе и, собственно говоря, не собиралась выходить замуж за Бориса. Но она не знала, что Борис всегда добивался того, чего хотел. Молодой, красивый лейтенант решительно объявил девушке, что он приехал именно за ней, что он не собирается отступать от своего решения и даже предусмотрительно заказал для неё пропуск в ту часть, куда был направлен на службу. Так и случилось. Вскоре сыграли свадьбу. Радостные, счастливые, молодые уезжали на место службы Бориса. Его счастье омрачалось расставанием с родными и друзьями. Но воинский долг и любимое дело звали Бориса, и он уезжал с молодой женой, полный радостных надежд.

Но нелегкая служба ждала Бориса, ведь он уезжал на территорию Западной Украины, недавно освобожденной по воле народа от польских панов.

Увлекшись воспоминаниями, Борис не заметил, что стало влажно от выпавшей росы. По земле струился душистый туман, пронизанный таинственным лунным светом Приближался рассвет. Кончалась короткая июньская ночь. Курцев очнулся от своих мыслей, зябко передёрнул плечами, поднялся и тихо вошел в дом.

Борис тихонько на цыпочках пробирается к дивану, так, чтобы не потревожить сон Клавы, но Клава дремлет, не спит. Она в мыслях о Боре, о будущем ребёнке.

– Утром на службу, Борис, – шепнула она и с легким укором добавила: – Долго так провожал, ложись спать.

– Сидел здесь, на крыльце. Размечтался.

– О чём?

– О тебе, дорогая. О хлебе насущном. Спи.

Скоро в комнате стало тихо. Лишь чуть слышно тиканье часов, в кухне, под плинтусом, завел свою скрипку сверчок.

Кожанов с Машей подходили к дому, Светланка мирно посапывала на руках отца. Уложив девчушку при свете «дежурной» стеариновой свечи, зажигаемой при поздних возвращениях отца с дежурства, взрослые укладываются сами.

– Да, дружба, особенно у военных, великое дело, – роняет тихо Алексей, снимая с себя и вешая на место своё обмундирование. – Есть с кем душу отвести. А с Борисом особенно: с ним не заскучаешь. И что бы ни случилось, выручит друга, вытащит и из огня.

– А крепко же он врезался в свою Клаву!

– А ты? – тревожно шепчет Маша.

– Гм, – озадаченно хмыкнул Алексей, уловив в тоне жены, ревность, – мы с тобой со стажем. Проверенные и прикованные друг к другу навсегда, – гладя Машу по голове, ответил Алексей.

Супруги Кожановы были очень довольны тем, что дружили с Курцевыми. Маша не мыслила жизни без Клавы. Когда мужья подолгу находятся на службе (иногда по несколько суток), – рано утром она со Светланкой спешит к Клаве. Они стали словно сестры.

Курцев и Кожанов подружились в учебном 64-м отдельном танковом батальоне капитана, а затем майора Сытника, в прошлом году, тотчас, как встретились. В мае батальон расформировали. Они получили назначение в 68-й танковый полк, где служат. Кожанов командует танковой ротой в 3-м танковом батальоне у майора Чегункова (участник Гражданской войны). Курцева назначили заместителем командира танковой роты. Не прошло и трёх месяцев – Курцева командование выдвигает на должность командира этой же роты. Прежний командир – Мазаев, принял батальон. Такое головокружительное повышение Курцева и его друзей по училищу вызвало неудовольствие у некоторой части «старичков», – которые высказывались по этому поводу: посмотрим, что получится у Курцева – из молодого да в ранние…»

Но, вопреки скептицизму «старичков», Курцев показал во всю силу свои незаурядные способности, безукоризненное знание боевой техники, отличную ориентировку в технических решениях боевых задач, умение работать с подчиненными и скоро пришелся по душе командирам в роте и батальоне. Этот белокурый, весёлый, никогда не унывающий лейтенант, с неисчерпаемыми на выдумками, остротами, шутками, всё он делал с особенным огоньком, и, если внимательно присмотреться опытным глазом, не без воинского шика, что характерно для старых кадровых военных.

В мирное время, чтобы быть командиром роты, надо иметь большой стаж и опыт, из которых создаётся определённый авторитет.

Авторитет зиждется на глубоких знаниях военного дела. Эти три «кита» взаимосвязаны между собой Без них быть командиром роты почти невозможно, безнадёжно. Рота – очень важное звено в армии. От неё зависит боеспособность батальона, полка, дивизии. Здесь сколачивается боевой коллектив, и рота может самостоятельно решать тактические задачи. От способностей командиров рот напрямую зависит боеспособность части.

В июне прошлого года Курцеву и его друзьям повезло: Курцев и Кожанов уходили в отпуск одновременно. Кожанову нужно было ехать в Оренбургскую область за женой Марией и дочкой Светланкой, они жили у родителей Марии: Курцеву – в Неклюдово.

Свободное время друзья проводили вместе. У них не было тайн друг от друга. Борис знал, что у Алексея «прекрасная Мария» и маленькая дочка Светланка, о которых он вспоминает часто и любит их безумно. Читая другу свои письма от Марии, полные тепла и большой любви, Алексей не подозревал, что растравливает старую рану Бориса. И перед самым отъездом Борис, наконец, решился поведать о своей любви, выношенной ещё со школьной скамьи, там, в родном Неклюдово.

В тот вечер они сидели в комнате у Кожанова до петухов. Кожанов предложил Курцеву свой план действий: брать аттестат на двоих – на Клаву, как жену Бориса, и на себя и два билета на проезд из Неклюдово сюда, в часть.

– Но я не имею документа о регистрации брака! – вскричал Курцев в волнении, вызванном тем, что в какой-то мере это является обманом командования, недопустимого к чести командира.

– Брось! Решается твоя жизнь! – твердо заявил Кожанов, обычно скромный, когда дело касалось его. И решительный, когда идёт речь о друзьях. – Или быть тебе с Клавой, или ты её навсегда потеряешь. Я за тебя поручусь. Объявим, что ты женат, но оставил дома документы, у жены.

– Не поверят.

Попытка не пытка. Не получится – делаем ход конём, – не отступается Кожанов, загораясь тем, что Борис привезёт свою Клаву Беспалову – Курцевой, поможет их счастью.

– Послушай, Алексей, это твоё и моё желание. Желание Клавы я, убей бог, не знаю. Никогда ни одного письма ей так и не решился написать. Возможно, она замужем или имеет жениха. Она – преподаватель в школе.

Взрослый человек. С какими глазами я появлюсь перед нею!.. С какой, наконец, стати, позволь спросить?

– Не мне тебя учить: хорошее достаётся людям с боем, а ты танкист, командир. Если Клава не мещанка, то пойдет за тобой. Ну, а если мелкая душа – тогда ты потеряешь не так уж много. Одним словом, ориентируйся на местности, изучи, атакуй «противника», – засмеялся Кожанов, довольный сравнением и тем, что друг его заколебался.

Посмотрев на часы. Кожанов добавил:

– Через два часа, ровно в девять ноль-ноль, мы – у начальника штаба полка, и никаких отступлений.

Конечно, Курцеву не надо было искать поддержки у Кожанова, он мог справиться и сам с этой задачей, но его терзала мысль, что это обман. Только пройдя этот рубеж, остальную часть задуманного он довершит сам.

Кожанов решил по-своему; начальству он выложит всю правду, чтобы в полку прибавилась еще одна крепкая семья. И начальство поймёт.

Начальник штаба полка капитан Сазонов, сам ещё молодой, но уже с орденом Красного Знамени, внимательно выслушал Кожанова (Курцев оставался в коридоре штаба), прищурился, словно прицеливаясь в собеседника, побарабанил пальцами по столу.

– М-да. Довольно занятно. И почему вы просите за Курцева?

– Товарищ капитан, мы танкисты. Друг за друга готовы идти на всё. Стоял навытяжку Кожанов. – Лейтенант Курцев не может сказать перед вами всю правду, а обманывать не положено.

Такой ответ удовлетворил сомнения начальника штаба.

– Позовите Курцева.

Курцев предстал перед капитаном по всем правилам строевого устава, не хуже лучшего строевого командира пехоты. Это отметил про себя капитан. Он знал Курцева, как одного из подающих большие надежды командира.

– Кто ваша будущая жена? – спросил он Курцева, который при этом вспыхнул розовой краской.

Надо заметить, что в этом году вновь назначенный нарком обороны страны Маршал Советского Союза Тимошенко ввёл и начал прививать в армии старые традиции времён великих русских полководцев – Суворова и Кутузова, флотоводцев – Ушакова и Нахимова. В полках создавались собрания командного состава. Дисциплина в армии подтягивалась. Учения и учёба проводились приближенными к боевым условиям. Для тех, кто не хотел быть по-настоящему верным присяге, нарушая уставы «мелочами», были учреждены дисциплинарные взыскания, сроки которых не засчитывались в действительную службу для рядовых и сержантского состава. Командиры и начальствующий состав за проступки подвергались домашним арестам, не говоря о судах командирской чести (впоследствии офицерской чести). Независимо от звания, как младший старшему, так и старший младшему, должны четко отдавать честь в знак приветствия. Несмотря на адские морозы или ненастные дни на юге, или зной песков в Средней Азии, занятия проводились строго по расписанию и без изменений.

На стенах казарм и штабов появились цветные репродукции о забытых историей русских полководцах, с эполетами, маршальскими звёздами и знаками высоких отличий.

Тогда был по-настоящему проведён в армии артикул Суворова.

– Больше пота в строю, меньше крови в бою…

Красная Армия быстро набирала боеспособность. Её кадровый состав, по-настоящему посвятивший свою жизнь военному делу, приветствовал начинание Тимошенко, ибо в этом видел только огромную пользу.

Так, жена командира, и даже невеста, будущая Курцева, должна получить оценку от командования полка, а сегодня предварительно от начальника штаба.

– Имеет высшее образование, Преподаватель в школе. Из простых рабочих. Отец её отличный столяр. Мать – домохозяйка. Знаю её с детства, – рассказывает, вернее, представляет Клаву Курцев.

– Комсомолка?

– Да!

Начальник штаба, удовлетворённо посмотрев на друзей, наскоро пишет на листке, вырванном из блокнота, подаёт Курцеву.

– Обратитесь к интенданту второго ранга товарищу Заблоцкому Вы свободны. Желаю всех благ, – улыбнулся он уже добродушно.

Интенданта, заместителя командира полка по тылу, уламывали втроём: командир батальона капитан Мазаев, Курцев и Кожанов; наконец, и он уговорён. Документы получены.

Когда тронулся поезд Львов – Москва, Курцев, радостный и возбужденный, воскликнул, обращаясь к Кожанову:

– Спасибо, Алексей! Теперь ты мой сват и брат: только сейчас, как мы вошли в вагон, я поверил, что всё сбывается.

В Москве, куда приехали ночью наши друзья, они договорились: если Борис и Клава поженятся, то возвращаться будут вместе, встречу назначили в Москве, в ресторане «Метрополь».

– А если нет? – всё еще не веря в свои силы, спросил Курцев.

– Всё равно. Спишемся и встретимся здесь. Найдём тебе настоящую боевую подругу, – жмёт ему руку Кожанов, – но я надеюсь на полный успех.

Курцев уехал в Неклюдово, Кожанов в Оренбург. Через месяц оба вернулись, как договорились, с женами.

2

Недавний смотр был особенно строг, проверена боевая техника до последнего винтика. В спешке, как мы знаем, допускается много ошибок. Утешало, что боевые стрельбы прошли успешно в батальоне Мазаева. Последующие дни танковые подразделения полка и дивизии вышестоящее командование давило приказами и распоряжениями всё жестче. Они сводились к одному, но главному: подтянуть всё до предела в самый сжатый срок. И подтягивалось всё с удвоенной энергией. Действия экипажей старались довести до точности часовых механизмов.

Танк – единое целое с экипажем. Если вы достигли единства брони, огня, маневра – то уже половина победы над противником, – учил командир батальона Мазаев своих подчиненных. Командир танка – то же, что и командир самолёта-бомбардировщика. От него требуется максимум знаний и всего, что можно выжать из вверенной ему боевой машины. Он должен добиться от экипажа, чтобы каждый овладел полностью тем оружием, из которого надо вести огонь.

Кожанов закончил, отошёл в сторону и посмотрел на Бориса, как бы предлагая ему продолжать.

Курцев привычным жестом пригладил свои непослушные волосы, внимательным взглядом обвёл своих слушателей, и вдруг просто и как-то очень ясно улыбнулся. И сразу все увидели, что этот командир – ещё очень молоденький мальчишка.

Танкисты ждали, что скажет он им.

– Ребята, – начал Курцев, – мне осталось добавить несколько слов к тому, что сказал командир батальона, мне кажется, что всё: и успех боя, и состояние машины, да и сама жизнь наша, зависит от характера экипажа, его спаянности, от умения понимать друг друга даже без слов. Если бороться, то бороться до конца, выходить из самых безвыходных положений и, пока жив, уничтожать врага.

Занятия были закончены, и члены экипажей разошлись по своим местам. Кожанов и Курцев пошли в штаб полка. День клонился к вечеру. Багровое солнце медленно садилось за дальние горы, бросая свои косые лучи на мирно дремлющие сады. Друзья шли молча. Каждого мучили одни и те же тревожные, невысказанные вопросы: что будет завтра? Послезавтра? Неужели война?..

Несмотря на строжайшую секретность, тревожные слухи просачивались из штаба КОВО до командования подразделений, нагнетали чувство неизбежной опасности.

В конце мая сорок первого года начальник оперативного штаба КОВО генерал-майор Баграмян доложил обстановку в войсках, дислоцирующихся у западной границы и на самой границе, прибывшему в Киев заместителю наркома обороны К.А. Мерецкову обо всей серьёзности происходящего.

– Обстановка на границе крайне напряжена, – заканчивает свой рапорт И.Х. Баграмян, – немецкие войска сосредотачиваются вдоль нашей государственной границы в пределах округа. Численность войск потенциального противника увеличивается и уже доведена, по данным нашей разведки, до того, что она может начать боевые действия на широком фронте.

– Иван Христофорович, – спрашивает Мерецков Баграмяна, – как-то странно глядя мимо своего собеседника, – какие меры принимает штаб округа на случай провокации или, – Мерецков посмотрел в окно, избегая взгляда Баграмяна, – или чего-то худшего? (Слово ВОЙНА не было произнесено ни тем, ни другим, хотя оба думали о нем.)

– Пограничным частям и заставам даны особые инструкции, переформировываем механизированные части и артиллерийские. Порох, товарищ заместитель наркома обороны, держим сухим, – лукаво улыбнулся Баграмян, явно не всё выкладывая перед высоким собеседником.

– Хватит ли у вас этого пороху, покажет будущее, – посмотрев прямо в глаза Баграмяну, тихо сказал Мерецков, и Баграмян увидел в его глазах огромную усталость и сомнение.

К.А. Мерецков побывал в Пятой и Шестой армиях, стоящих на границе, и сам убедился в действительной тревожности, которая сложилась на границе; в бинокль были видны группы немецких офицеров, которые нагло прогуливались у самой советской границы: ночами слышен был оттуда гул завывающих моторов и тягачей; было ясно понятно, что, используя пересеченную местность, они интенсивно сосредотачивают здесь свои войска. Проверяя пост за постом, заставу за заставой, К.А Мерецков увозил с собой чувство тревоги, неудовлетворенности и досады. Прощаясь с командующими, он мог говорить им все одно и то же: не поддаваться ни на какую провокацию, не упустить момента, от которого может начаться нечто худшее, чем провокация, встретить врага, если он перейдёт границу, и, отбросив его, не вступать на чужую территорию.

Знания, опыт подсказывали, что немцы не пойдут на простую провокацию: для них это слишком мелко – дело шло к настоящей войне. Он знал фашистов по войне в Испании, знал, что такое фашизм и на что могут пойти заправилы Третьего рейха с их бредовыми идеями мирового господства.

Подумав и взвесив все неожиданности, которые могут произойти на одном из важнейших участков, К.А. Мерецков под свою ответственность, без согласования с маршалом Шапошниковым, под чьим руководством строились УРы, дал ряд указаний и распоряжений: командующему 5-й армией Потапову под видом военной игры сосредоточить войска вблизи Ура – Рава Русская, а командующий КОВО Кирпонос получил приказ срочно закончить земляные работы укрепрайонов. Командующий 6-й армией Музыченко тоже получил особые распоряжения по укреплению и оснащению новой техникой своей армии.

Но, как показало будущее, все эти распоряжения не были выполнены до конца, так как времени на их выполнение уже не было.

Июнь на Украине был щедр на солнце и дожди. В огромных садах от созревающих плодов ломились ветви яблонь. Уже розовели вишни. На полях, обрамленных зелеными дубравами, золотилась колосившаяся пшеница. Вымахала зеленой стеной кукуруза. Стояла та пора, когда жители сел готовились к уборке нового урожая. Солнце купалось в голубизне мирного и спокойного неба, откуда над спеющими хлебами рассыпали свои песни жаворонки, радуя людские сердца. Вечерами у речки Вишни, к берегам которой подступают сады, хлопцы и девчата водят хороводы или поют песни под перезвон гитары. А иногда вдруг грянет лихими переборами наша русская гармоника, и дробят землю каблуками сельские хлопцы и молодые танкисты, выделывая немыслимые коленца перед деревенскими красавицами. Крепко дружат местные хлопцы с братъями-освободителями, среди которых были представители почти всех республик нашей многонациональной Родины. Не знали они, что скоро настанет страшное и жестокое время, были уверены: советские парни, одетые в стальную броню, дадут достойный отпор, если кто и осмелится перешагнуть нашу священную границу.

А в это время 1-я танковая группа немецкого генерала Кейтеля, в составе 17-й армии генерала Штюмпнагеля, основным ударом нацелилась на Львов, гитлеровцы заготовили указатели дорог для городов Перемышль, Львов, Зопочев, Тернополь, Винница… Немцы скрытно переправили в район тылов 5-й и 6-й армий диверсионный батальон из тысячи головорезов под шифрованным названием «Нахтигаль». Самолеты 4-го воздушного флота, заправленные горючим и бомбами, готовы взмыть в безоблачное небо по первому сигналу.

Заявление ТАСС от 14 июня, переданное по радио и опубликованное в печати, подействовало успокаивающе на глубокие тылы, вернее, на жителей городов и сёл большой страны, но не на пограничные части.

На собственный страх и риск, некоторые дивизии подтягивались ближе к границе, выбирая наименьшее из двух зол: быть наказанными или погибнуть в неравном бою. В 68-м танковом полку с нетерпением ждали новые «тридцатьчетверки» и КВ, но те несколько танков, которые прибыли в 3-й батальон майора Чутункова, не могли удовлетворить потребности полка.

На ежедневных тактических занятиях бойцы упорно и настойчиво изучали танки противника, схемы которых были доставлены лейтенантами Золотовым и Кайло из разведчасти полка. Особую опасность представляли немецкие Т-4 – «тигры», как их потом называли.

В штабе 2-го батальона, во время тактических занятий с личным составом, появился младший сержант Спиридонов из штаба полка. Он козырнул капитану Мазаеву и подал ему пакет. Когда Мазаев пробегал глазами по листу, его брови чуть вздрогнули. Расписавшись в получении, капитан отпустил сержанта. Когда тот вышел, он хрипловатым голосом сказал:

– На сегодня, товарищи, я вынужден закончить занятия, но вы всегда помните, что мы стоим у самой границы, и от нашей боеспособности зависит очень многое. Сейчас всем разойтись по своим подразделениям. Даю два часа на подготовку боевых машин заправиться, боеприпасов один комплект, продовольствия – на трое суток. Возможно, выйдем на боевые стрельбы.

– Товарищи командиры, встать! – послышалась команда дежурного по батальону лейтенанта Курцева. – По местам!

Сдав дежурство по батальону младшему политруку Сеннику, Борис Курцев отправился со своей ротой к месту расположения своих машин. Шли молча. Догнав Курцева, лейтенант Хохленков молча прошел рядом несколько шагов, явно желая о чем-то спросить, но не решаясь. Курцев посмотрел на лейтенанта:

– Что тебе?

– Боря, а что происходит? Зачем НЗ на трое суток?

Борис помолчал, лихо пнул какой-то камень, лежащий на дороге, а потом, улыбнувшись своей доброй и ясной улыбкой, спокойно сказал:

– А что? Обыкновенные учения, все эти сборы еще не значат, что произошло что-то из ряда вон выходящее, может быть, просто передислокация.

Спокойствие лейтенанта Курцева передалось остальным. Каждый занялся своим делом. Танкодром, укрытый со всех сторон густым лесом, наполнялся шумом и суетой. Началась заправка танков горючим и боеприпасами. Танки, готовые к маршу, ревя двигателями, выстраивались в боевом порядке. Рявкнув на последней подгазовке, застывали каждый на своем месте. Экипажам разрешили, не удаляясь от своих машин, отдохнуть.

У танка командира роты Курцева (под № 14) все еще что-то копошились. Старшина Соколов еще раз проверил диск курсового пулемёта, что-то долго колдовал, но остался доволен своей работой. Потом прикрыл робой лишнюю коробку с патронами – на этот шаг его толкнуло какое-то нехорошее предчувствие: точно такое он уже испытал перед боем при взятии линий Маннергейма. Тогда его крепко царапнул осколок снаряда.

– Товарищ старшина, – постучал нетерпеливо металлическим портсигаром по броне механик-водитель Новиков, – может быть, до прихода воентехника Горматина успеем перекусить?..

Но в это время к танку подошли лейтенанты Горматин и Кудряшов.

Лейтенант обошел танк, внимательно разглядывая его, а душа Соколова в это время уходила в пятки, ведь если сейчас воентехник заглянет внутрь танка и увидит там под робой лишние патроны, то ему. Соколову, в лучшем случав «губа», а в худшем – дисбат.

Но лейтенант Горматин, подозрительно взглянув на старшину Соколова, вместе с Кудряшовым отправился осматривать другие танки. Это была последняя проверка боевой техники, её готовности к бою перед маршем. Соколов, облегченно вздохнув, вместе с Новиковым растянулся на брезенте, брошенном под раскидистым деревом. Ребята молчали, дымя папиросами. Над лесом словно застыли высокие белые облака, похожие на длинные гусиные перья. Солнце, несколько дней закрытое дождевыми тучами, словно старалось наверстать упущенное, после недавних дождей палило так нещадно, что даже в тени было невыносимо жарко.

Грузовики бензовозы, бронетранспортёры ушли, остались только танки, замаскированные сверху ветвями, и у каждой машины отдыхающий экипаж.

Горматин и Кудряшов, закончив осмотр роты, подошли к ребятам, сидящим на брезенте. В это время из-за деревьев показался командир роты Б.В. Курцев.

– Экипаж, встать! Смирно! – отдаёт команду Горматин. – Товарищ командир роты, – докладывает он, – рота готова выйти на манёвры.

– Вольно, – козырнул Курцев. Товарищи командиры, кто подавал рапорт на отпуск, всем отказано до особого приказа.

Ответом на эти слова было настороженное молчание. Каждый подумал, что, видимо, это подготовка не просто к манёврам, а, может быть, к войне. Но об этом никто не сказал вслух. В это время раздался сигнал, призывая батальон на обед. Дежурный по батальону лейтенант Сенник, выстроив батальон, скомандовал:

– Батальон! С песней! Прямо, шагом марш!..

Батальон бодро двинулся к столовой. Из первого ряда взлетел звонкий юношеский голос:

Броня крепка и танки наши быстры!..

И сразу же дружно и широко, под четкие шаги сотен сапог, грянула боевая песня:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход.
Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин,
И первый маршал в бой нас поведет!..

Под бодрые слова песни танкисты расправляют плечи, усталость словно улетучивается, глаза всех устремлены вперед, молодость берет свое, забыв все тревоги и волнения, танкисты радостно приближались к столовой, где их ждал вкусный обед.

Курцев подошел к капитану Мазаеву и начальнику штаба Сазонову:

– Товарищ капитан, разрешите обратиться?

– Обращайтесь, – разрешил командир батальона.

– Когда конкретно в мою роту поступят новые танки?

– Скоро, буквально днями, – твердо глядя в глаза Курцеву ответил Мазаев, – 32-я дивизия получила, там по два батальона полностью укомплектованы новой техникой. Теперь наша очередь.

Несколько успокоенный, Борис, козырнув, повел своих обедать. В столовой слышался смех, сыпались шутки, танкисты увлеченно обсуждали новые машины, каждый старался доказать, что он больше и лучше всех разбирается в новых «тридцатьчетверках». Бориса потянуло домой. Уже двое суток он не видел Клаву. Но до вечера еще пришлось много и напряженно поработать.

На Западной Украина в мирных хлопотах и напряженном труде прошел еще один светлый июньский день.

В это утро, 20 июня 1941 года, Борис проснулся очень рано, будильник он не заводил, чтобы не разбудить жену, а просыпаться, когда ему было нужно, он приучил себя еще в училище. Приподняв занавеску, он посмотрел в окно, небо было уже совсем светлое. Сегодня у него выходной, спешить некуда. А завтра им с Кожановым опять предстоит дежурство: ему – по полку, а Алексею – по своему батальону.

– Так-так! Значит, сегодня отдыхаем, – он встряхнул своей пышной шевелюрой, взглянул на мирно спящую Клаву и, выскользнув в сени, взял рыбацкие снасти и вышел из хаты. На крыльце Борис с наслаждением потянулся, играя всеми мышцами молодого, сильного и тренированного тела. Сделав несколько гимнастических упражнений, быстро ополоснул лицо, шею, грудь, вздрагивая и отфыркиваясь от ледяной воды. Надев спортивное снаряжение, пошел на рыбалку.

Было то раннее утро, когда солнце еще не встало, но небо уже светлое-светлое, и на востоке разгорается, заполняя собой горизонт, розово-пестрая заря. Уже видна пышная корона просыпающегося солнца, а само оно еще прячется где-то за горизонтом. В селе встали только хозяйки, да рыбаки – любители тишины и покоя, который можно обрести только сидя на берегу тихой речки и глядя на ясную зелень садов и спокойные воды, в которых уже плещутся вышедшие на охоту щуки.

Держа в руках два удилища, Борис бежит по переулку, и за пятой хатой, утопающей в зелени сада, ему открывается вид с высокого берега на речку Вишню. От предгорья Карпат до реки Сан несет она свои чистые воды.

Внизу, у самой реки, чуть левее полоски камыша, Курцев увидел знакомую фигуру старика в соломенном бриле, надвинутом по самые уши. Он то и дело отмахивается от целой тучи мошкары, летавшей над ним и сидит не шелохнувшись, уставясъ на два поплавка из гусиного пера.

– Доброе утро, диду, – приветствуя старика, Курцев сбежал с крутого берега и подсел к нему.

– Добри день, добри день, сынку, – ласково ответил старик. Глаза его обрамленные сеткой мелких морщин, доброжелательно смотрят на парня. Густые седые брови, усы, отвисшие, как у запорожцев, поседели, и весь он напоминает старый сухой корень.

– Сидай справа, а закидывай оттуда, – показал дед Остап длинным узловатым пальцем на «окно» между зелеными широкими листьями водяных лилий, и подал ему жестяную банку с пареной кукурузой и коробку с червями, – поспешай, сынку, а то я ужо двоих выловив. Можа и тебе повезет, тьфу-тьфу-тьфу, – трижды сплюнул дед, подверженный, как и все рыбацкое племя, различным приметам и суевериям. Это не мешало ему наблюдать, как ловко управляется со снастями его молодой друг, советский командир, не то что польские или австрийские офицеры, для которых дед Остап даже человеком то не был: всю жизнь только и слышал от них «грязная свинья» или «быдло». И еще самое страшное в его жизни – это тот случай, когда на его дом в поселке Мостиска было совершено нападение с попыткой похитить его дочь Оксану. Его не было дома, и женщинам пришлось защищаться самим… Бандиты убили и жену, и дочь Оксану. Несчастье сломило деда Остапа. Случившееся так тяжело подействовало на него, что ему пришлось уехать из родного места в Судовую Вишню, и он никогда больше не бывал в родном поселке. Из-за такого страшного, сурового и беспощадного испытания дед замкнулся и старался избегать общения с людьми. Нет теперь польских панов – и слава Богу, – думает старик, – есть теперь у меня Борис, с которым можно поговорить и даже поделиться своим горем.

Курцев наживил крючки, забросил удочки, поудобнее уселся и, как дед Остап, неотрывно следил за поплавками, торчащими из воды. Удивительный человек был дед Остап, и Борис любил поговорить с ним, поражаясь его народной мудрости. Остапу уже было много лет, он даже сам забыл, то ли ему за семьдесят, то ли за восемьдесят. Жил он и при австрияках, и под поляками, в молодости бывал в России. Плотник, столяр, бурлак, солдат и хлебороб, – и все в разных местах, отдаленных одно от другого сотнями и тысячами верст. Жизненный круг деда Остапа замкнулся в его родном селе Мостиска, но уже тогда, когда из здоровенного красивого парубка превратился он, как и все высокие старики, в сутулого и жилистого, белого, как лунь, деда Остапа. Курцев подробно расспрашивал деда о его жизни, это так напоминало ему жизнь русских крестьян, описанных Некрасовым в поэме «Кому на Руси жить хорошо»». Он даже подумывал: а не написать ли в какой-нибудь журнал о жизни деда Остапа, но занятость на службе и тревожная обстановка не давали возможности взяться за перо.

…Дед выхватил еще одного карася, посадил в судок, наживил червяка, предварительно поплевав на него, забросил, приговаривая:

– Ловись, рыбка, малая, да гарная. И снова на берегу установилось молчание; по воде пролетел ветерок, покрыв рябью спокойную воду. Откуда-то донеслось гоготание гусей. Несколько женщин на той стороне, зачерпнув воду деревянными бадейками, завели свой бесконечный разговор. Дед любил поговорить с молодым советским командиром. За всю свою долгую и тяжелую жизнь он не видел светлого дня, а когда свела судьба с Борисом, то принёс он ему с собой светлую и счастливую радость в его оставшуюся жизнь, своим теплом и светом, как ярким солнцем осветив ее. Дед Остап гордился дружбой с этим молодым парубком в форме советского танкиста, а когда Курцев в гражданской одежде сидел с ним рядом на берегу тихой Вишни, то ещё больше нравился старику. Этот весёлый, общительный парубок, с такой ясной и открытой улыбкой, в минуты, когда был озадачен чем-то, всегда ерошил свои белокурые пышные волосы. Особенно часто чесал свой затылок, когда выдергивал удочку, а на крючке не было червяка. Деду было смешно видеть его смущение, и тогда он, усмехаясь в свои запорожские усы, шутливо ругал Бориса и что-то долго бубнил себе под нос.

Но сегодня дед Остап был настроен как-то мрачно. Он не подсмеивался над Курцевым, и было видно, что какие-то тяжелые думки беспокоят старика.

– О чём ты думаешь, диду?

– Да худые слухи ходят, люди много бачут о германцах.

– А какие же? – пытливые глаза Курцева с интересом и тревогой мгновенно обратились к деду. Дед Остап сказал:

– Твой хозяин знает, – почти до полушепота снизил голос дед и подозрительно осмотрелся, не подслушал бы кто, – он с бендерами связан крепкой верёвкой. Но, упаси Бог, узнает, шо я сказав. Люди боятся его и дружков, с кем он вяжется. Ось! – внезапно вскричал он. – Тяни, хлопче!

Курцев увидел, что поплавок правой удочки ушел под воду и удилище, воткнутое одним концом в илистый берег, прогнулось так, что коснулось воды. Под шипение деда Остапа, он подсекает и несмело тянет удилище, видно, крупную рыбу.

– Т-шш… Т-шш… Веди до берегу, – приговаривает дед. Схватив сачок, наклоняется над водой. У самого берега из воды блеснул серо-бронзовый бок, буравя воду, и исчез.

– Карпука, он же, вражий сыну. Вытаскивай! – держит наготове сачок дед Остап и ловко закидывает его под рыбину. На берегу в сачке бился крупный карп. Курцев высвободил его из сетки, взял за жабры и потряс перед собой.

– Хоррош!

– На осемь фунтов, гарненько! Воскликнул дед. Курцев весело смеётся, прыгает на месте, и сейчас в нём не узнать командира. Его крупный рот расплылся в широчайшей улыбке.

– С лёгкой руцы, сынку, – радуется дед Остап и на его морщинистом, заветренном лице появилось тёплое выражение.

– Великолепный экземпляр. Оставлю вам, диду Остап, обе удочки, а вечером приглашаю вас на пирог! Вот удивлю всех, а они ещё спят, как миленькие!

– Спаси тебя Бог, сынку, но я ещё тоби ни всё сказал, – прервал веселье Курцева дед.

– Вечор я его бачив по вашей дорози, в лиси. С ним был кто-то чужой. Не наш, не вишенский. И дед рассказал Борису, как он своими глазами видел, что хозяин курцевской квартиры с чужаком вчера вечером находились в расположении их танковой дивизии. Дед Остап посоветовал Борису, чтобы он сегодня же поговорил со своим хозяином, иначе, утверждал дед, уже будет поздно.

Встревоженный не на шутку, Курцев заторопился домой. Только теперь он обратил внимание, что, действительно, его хозяин часто по вечерам уходил из дому. Особенно припоминался недавний разговор с хозяином, когда тот дал понять, что не всем жителям Западной Украины нужна советская власть. Тогда Курцев не придал серьёзного значения этому разговору, а теперь, сопоставив с этим разговором все рассказанное дедом, очень встревожился. Почти бегом Курцев возвращался домой. Когда он вошел в небольшой двор, обнесённый плетнём, где на кольях вверх дном сушились глиняные крынки, то внезапно столкнулся с хозяином. Сейчас Курцев уже новыми глазами смотрел на него, особенно поразил его острый и ненавидящий взгляд, которым тот окинул ладную фигуру Бориса. Поздоровавшись, они разошлись. Да, это, видимо, враг, один из таких, которые у нас в тридцатые годы становились кулаками, а потом уходили в банды. Вечером, отложив в сторону книгу, Борис и Клава долго говорили о будущем ребёнке, которого оба так ждали и уже любили. Они часто спорили о том, как назовут мальчика или девочку, и каждый предлагал свое, понравившееся имя. Но в этот вечер оба были встревожены, но старались скрыть друг от друга свою тревогу. Наконец, Клава всё-таки сказала Борису о том, что тревожило и волновало ее. Он понял, что Клава тоже боится, что вот-вот начнётся война. Он старался успокоить ее, но видел и понимал, что по-настоящему не может доказать ей, что войны не будет, так как сам не верил в свои собственные доводы: всё шло к войне. В этот вечер Курцевы и Кожановы собрались на пирог к великой радости Светланки – общей любимицы. Сегодня Курцев, казалось, хотел превзойти самого себя. Обладая исключительной памятью и незаурядной артистичностью, он с вдохновением читал стихи и отрывки из поэмы Есенина:

Спит ковыль, равнина дорогая,
И свинцовой свежестью полынь…
Никакая родина другая
Не вольёт мне в грудь мою теплынь.

На семейную вечеринку почему-то не пришёл дед Остап. Курцев подумал: «Постеснялся старина или что стряслось. Может быть, занемог?» А ему так хотелось показать всем своим этого замечательного старика, прожившего такую сложную и тяжелую жизнь.

* * *

Гитлер придавал большое значение организации и ведению подрывной пропаганды среди войск и населения страны, против которой готовилась агрессия, – так называемой «психологической войне». В правительственном постановлении от 1 сентября 1939 г. говорилось: «В современной войне используются не только средства вооруженной борьбы, но и средства, которые должны воздействовать на моральный дух народа и подрывать его». К таким средствам фашистское руководство относило в первую очередь подрывную пропаганду и усиленно готовились использовать её в войне против СССР.

Подготовка к проведению подрывной пропаганды охватывала: во-первых, создание особого аппарата и воинских частей для ведения агитации среди войск и населения противника, во-вторых, определение основных направлений, по которым должны были идти идеологические диверсии против СССР, в-третьих, обучение агентуры и вербовка бывших белогвардейцев и предателей для распространения антисоветских измышлений на территории СССР.

Первоначально ведением подрывной пропаганды в боевых условиях занималось ведомство Геббельса. Оно осуществляло подготовку кадров и технических средств для печатной, устной и радиопропаганды среди населения и войск противника. Постепенно к этой работе стали привлекать военные организации и штабы. До 1939 г. разработкой основ использования идеологического оружия в войне занималась 5-я группа психологической лаборатории военного министерства. Она подготовила доклад «Развитие пропаганды как оружия», в котором подчеркивалось возросшее значение «духовного воздействия» на противника.

Организационные принципы «психологической войны» были изложены в «соглашении о ведении пропаганды во время войны», подписанном еще зимой 1938/39 г. Геббельсом – от министерства пропаганды и Кейтелем от командования вермахта. В нём отмечалась важность «разъяснительной» работы среди войск и населения противника и предлагалось, чтобы ведением «психологической войны» в районах боевых действий занималось министерство пропаганды совместно с ОКВ. Непосредственное ведение «пропаганды на врага» в боевых условиях возлагалось на роты пропаганды, которые по штатам военного времени придавались каждой полевой армии и каждому воздушному флоту.

Подрывная пропаганда являлась составной частью гитлеровской стратегии блицкрига.

В ходе кампаний в Польше и Западной Европе гитлеровцы приобрели опыт ведения «пропаганды на врага», использованный затем в подготовке агрессии против СССР. Во время войны с Польшей были дни, когда германская авиация сбрасывала на окруженные группировки польских войск до 300 тыс. листовок. Уже в этот период командующие армиями и штабы отмечали эффективность действий приданных рот пропаганды. Они стали учитывать меры пропагандистского характера при планировании и проведении операций. В период наступления вермахта на Западном фронте в ротах пропаганды было вдвое увеличено число громкоговорящих установок. Роты получили специальные приспособления для разбрасывания листовок на переднем крае противника.

С осени 1940 г. гитлеровское руководство непосредственно занялось организацией «психологической войны» против СССР. Были сформированы новые роты пропаганды, в том числе четыре – для танковых групп. Всего в группировке немецко-фашистских войск, созданной для нападения на СССР, имелось 17 рот пропаганды. При каждой из трёх групп армий были образованы отделы пропаганды, которые должны были вести подрывную деятельность на занятой советской территории.

Фашистское руководство уделяло большое внимание сбору и обобщению информации для подрывной «идейной» борьбы против СССР. Этим ведало восточное отделение внешнеполитического отдела нацистской партии, под руководством которого работали институты и центры по изучению Восточной Европы. В отделение поступали донесения германских агентов и заграничных организаций партии, материалы корреспондентов фашистских газет. Оно поддерживало связь с белоэмигрантскими группами на территории Германии и оккупированных ею стран. Сотрудники отделения вели тщательную обработку поступающих материалов, составляли доклады о положении Советского Союза для фашистского руководства. В июне 1940 г. было подготовлено два совершенно секретных доклада: «Социальное положение Советского Союза» и «Положение немцев в СССР», в начале октября внешнеполитический отдел партии представил Гитлеру, Герингу и другим фашистским главарям объемистый «труд» под названием «Результаты исследования государственного строя и партийного строительства в Советском Союзе», который был использован немецко-фашистским командованием при разработке плана «Барбаросса».

Сбор и обобщение материалов, предназначенных для пропаганды против СССР, осуществлялись под общим контролем центральных органов национал-социалистской партии.

С начала 1941 г. фашистское руководство удвоило внимание к изучению внутренней жизни Советского Союза. В январе в восточное отделение внешнеполитического отдела нацистской партии были направлены новые сотрудники. В их числе были специалисты по «русскому вопросу» – Бунге и Кастель, занявшиеся обобщением сводных данных о работе Коминтерна, политике и экономике Советского Союза. Приказом Геринга от 3 марта в Познани наряду с действовавшим университетом «Ост» создавался новый имперский центр по «исследованию восточного пространства». В попечительский совет этого центра вошли Розенберг и другие видные руководители нацистской партии. Центру передавалось около 200 тыс. экземпляров книг по истории СССР и стран Восточной Европы.

20 апреля 1941 г. приказом Гитлера Розенберг был назначен «уполномоченным по центральному контролю над проблемами восточно-европейского пространства». В составе организации Розенберга первоначально имелось шесть отделов, в том числе отдел политических вопросов и печати, который развернул сбор и изучение материалов для идеологического воздействия на народы СССР. Позднее на основе этой организации было учреждено министерство по делам оккупированных восточных областей.

К июню 1941 г. отдел пропаганды вермахта, при активном содействии управления Розенберга, разработал директиву о применении пропаганды по плану «Барбаросса» В начале июня директива была подписана Йодлем и передана в штабы групп армий, танковых групп, воздушных флотов, авиакорпусов и в роты пропаганды против СССР. Все расчеты гитлеровцев строились на том, чтобы вызвать у советских людей недоверие к Коммунистической партии и советскому правительству, посеять рознь и вражду среди народов Советского Союза, нарушить их единство и сплоченность. Директива требовала проводить подрывную пропаганду так, чтобы она маскировала захватнические намерения фашистской Германии, скрывала планы ограбления и уничтожения Советского государства. В качестве основных форм пропаганды предлагалось использовать распространение листовок с помощью самолётов и ведение специальных передач через громкоговорящие установки. За несколько дней до нападения на СССР к ротам пропаганды сухопутных войск были прикомандированы журналисты и другие специалисты, в их состав вводились особые подразделения для захвата советских радиостанций и немедленной организации радиопередач. В директиве подчеркивалось, что «применение всех средств активной пропаганды в борьбе против Красной Армии обещает больший успех, чем в борьбе со всеми прежними противниками вермахта».

Значительное место в подготовке Германией «психологической войны» против Советского Союза занимала диверсионная деятельность. Особенно активной она стала в первой половине 1941 г. Периферийным отделам абвера, которые вели работу против Советского Союза, было дано задание увеличить засылку агентов в СССР. Такое же задание об усилении агентурной работы против СССР было дано всем разведывательным органам, которые имелись в армиях и в группах армий. Для более успешного руководства всеми этими органами абвера в мае был создан специальный разведывательный штаб.

В каждом из разведотделов немецких групп армий и армий готовились подразделения для совершения диверсионных актов и ведения подрывной пропаганды в советском тылу. Работники германской разведки вступали в связь со своими агентами в СССР. В частности, заместитель начальника отдела диверсий и саботажа (абвер-2) Штольце получил задание «использовать свою агентуру для разжигания национальной вражды между народами Советского Союза». Он дал указания украинским националистам – германским агентам Мельнику и Бандере – «организовать сразу же после нападения Германии на Советский Союз провокационные выступления на Украине с целью подрыва ближайшего тыла советских войск, а также для того, чтобы убедить международное общественное мнение в происходящем якобы разложении советского тыла».

Действия диверсионных групп и фашистских агентов в тылу должны были, по расчетам гитлеровского командования, облегчать продвижение германской армии.

К моменту нападения на СССР гитлеровское руководство создало разветвленный аппарат для организации подрывной антисоветской пропаганды, привело в готовность целый арсенал средств идеологического и политического воздействия на войска и население Советского государства. Так почему же не пришел дед Остап? Оказывается, бандиты видели его вчера, когда он прятался в кустах: стар стал дед – сам спрятался, а удочки колыхались над кустарником.

А утром хозяин хаты Курцева подслушал весь разговор деда Остапа и Бориса. Это могло повредить ему. Так как он знал, что советский танкист утром может прийти со своими товарищами и арестовать его.

Вечер выдался на редкость тёплым и тихим, как будто сама природа чувствовала приближение беды и старалась дать отдых обитателям Судовой Вишни, а также дать им набраться сил для борьбы с надвигающейся бедой.

По цветущей и утопающей в зелени улице Речной неспеша идут гости Бориса – капитан Мазаев с женой и лейтенант Кожанов с семьей, вдыхая в себя аромат садов, но на подходе к дому Курцева, где он снимал комнату, чувствовался удивительно приятный запах рыбного пирога, который испекла Клава. Гости прибавили шаг.

Клава накрывала на стол, а Борис встречал гостей. Усадив всех за стол, тут Курцевы вспомнили о своих хозяевах. Борис вышел, чтобы пригласить их, но сразу же вернулся.

– Нет никого дома.

– Наверное, ушли к детям?

– Приступим к дегустации пирога, пока он горячий, а потом, может, и подойдёт мой дед Остап, я очень хочу познакомить вас с ним. Удивительный дед!

Застолье было очень весёлым, много пели, танцевали, даже уговорили Бориса сплясать.

В общем, всё шло хорошо, если бы не сосед Фёдор, лет шестидесяти, немного седоватый, который испуганно сообщил, что нашли деда Остапа в кустах ивняка на берегу реки Вишни мёртвым.

Все сидевшие за столом на минуту оцепенели, но тут Курцев вспомнил последний разговор с дедом и мужчины побежали на берег реки.

Подбежав к берегу, они увидели мертвого деда Остапа, прислоненного сидя к ивняку, с передавленном горлом и рассечённым виском. На голове с левой стороны виднелось небольшое пятнышко крови, рана уже не кровоточила.

Когда они вернулись, гости засобирались по домам. Тонкая румяная полоска зари прорезалась на востоке и заглядывала сквозь зелёную садовую решетку в комнату Курцевых.

Борис не спал, а ходил по двору в накинутом на плечи кителе, переживая и вспоминая утренний разговор с дедом Остапом. Он осторожно дёрнул ходившую на верёвочке ставню хозяйского окна и внимательно посмотрел в темные окна. Да! Где же хозяева? Борис как бы желал прозрить их души. Ну вот, теперь и нет деда Остапа…

Борис направился в дом, но тут подошел сосед Устимыч и сообщил, что хозяин со своей старухой перед рассветом запрягли свою лошадь и уехали со двора. Пропали хозяева, да и только.

Тут же милиция стала разыскивать их, но хозяева как в воду канули. По показанию арестованного сообщника узнали только, что на берегу реки Вишни, где был убит дед Остап, был и хозяин Бориса, но быстро растворился в тёмном ивняке.

Минут через тридцать, а уже светало, послышался шум приближающегося мотоцикла. У Курцева забилось сердце от плохого предчувствия – это прибыл посыльный из его полка, который доложил, что надо срочно прибыть в часть в полной боевой готовности…

Наступило утро 21 июня. В 68-м танковом полку оно прошло обыкновенно. К большому огорчению танкистов-рядовых и сержантского состава, командование запретило увольнение в близлежащие местечки и городки, включая Львов. Начсостав почему-то оставался в расположении полка. Видно было, все ожидали объявления «учебной тревоги».

Дежурный по полку Курцев со своими связистами каждый час проверяли линии телефонной полевой связи с другими полками, со штабами дивизии и корпуса. Радист в назначенное время выходил в эфир. Разводящие меняли усиленные караулы через каждые два часа у складов боеприпасов, горючего.

Перед вечерней поверкой танкисты в казармах и на скамейках занимаются, кто чем: пишут письма, пришивают пуговицы к обмундированию, меняют подворотнички на гимнастёрках, кто-то тихо, под подсказки неутомимых болельщиков, играет в шахматы. Недалеко от входных дверей одной из казарм, на круговых скамьях у ящика с песком, собрались заядлые курильщики и те, кто любит «потравить» или послушать. Здесь же, среди рядовых, устроились несколько командиров взводов. В батальоне, в километре от полка, старшина Соколов закончил рассказывать сногшибательный анекдот:

– …Так в одних подштаниках он сиганул в окно и дует по улице…

Взрыв хохота далеко разнесся по плацу. Хохочут вместе с солдатами лейтенанты Копбасюк, Кайгородов, Чупахин, Сенник и Кудряшов – молодые среди молодых, и если бы не знаки различия и шевроны на рукавах, то были бы похожи они друг на друга, рядовые и командиры – как одна большая семья.

Можно было увидеть в средней казарме, в ленкомнате, тоскующего Голикова. Завтра решительное объяснение с родителями Оксаны, и его судьба будет решена окончательно. Вместо такого знаменательного события, ему сейчас ничего не оставалось, как рассеянно листать журнал «Огонёк». И на каждой странице, вместо букв, он видит черноглазую красавицу Оксану, укоризненно смотрящую куда-то в пространство. Он тряхнул головой, отгоняя видение, положил на стол журнал, подошел к дневальному, попросил:

– Саша, друг, дай швабру, хоть полом займусь.

Тот с удивлением взглянул на него, потом хитро прищурился и подмигнул:

– Приспичило, заноза? Вот так-то оно, по уши то влюбляться – беспокоит хуже чесотки.

– Да ладно тебе, приснилось, что ли. Прошу, давай, значит, сил некуда деть, – и Голиков с ожесточением начал драить пол, мысленно посылая ко всем чертям старшину роты, который объявил ему насчет увольнительной: «Вы, голубчик, займитесь чем-либо другим. На снарядах поработайте, а то тяжеловат ещё…». От клуба, где демонстрировался кинофильм «Истребители», доносится голос Бернеса:

– Любимый город может спать спокойно. И видеть сны, и зеленеть среди весны…

После вечерней поверки на казармы, танкодромы, на окружающий лагерь опустились тишина и южная ночь. Небо сияло крупными мерцающими звёздами.

В полночь Курцеву из дивизии позвонил дежурный по штабу:

– Выключайте все наружное освещение по периметрам ограждений. Оставьте замаскированные с воздуха точки у проходных. Проверьте на светомаскировку все казармы. Через полчаса доложить, – жестким голосом отдавал распоряжение помощник начальника штаба – «Первый» ПНШ-1 лейтенант Малеваный.

– С какой целью, Григорий? спросил Курцев, уже ничему не удивляясь, и не понимая, что происходит во время его дежурства.

– Черт её знает. Часть боевой учебы, – помолчала трубка, – одним словом, выполняй и доложи, – требует высшее начальство (надо было понимать, командир корпуса генерал-лейтенант Рябышев).

Всё было исполнено, и Курцев доложил Малеваному После первого батальона Курцев вызвал свой, а потом стал вызывать третий батальон майора Чегункова, дежурного Кожанова.

Тот начал было докладывать подробно, но Курцев его оборвал:

– Если все в порядке, то ставь точку. Я знаю свой полк не хуже дежурных по батальонам. Как твое настроение?

– Лихорадка какая-то, а так ничего.

– У меня тоже что-то взвинчены немного нервы. Смотри, чтобы не засекло начальство насчет светомаскировки.

– Могила, нигде и щёлки не найдут, – уверенно сказал Кожанов.

– Послушай, Алексей: давай завтра махнём во Львов, – предложил Курцев. – Походим, людей посмотрим, себя покажем. В самом деле, можно одичать в лесу. Жены наши заскучали, только молчат. Надо и нам совесть иметь.

– С тобой не заскучаешь: вчерашний пирог забыть не могу. Однако предложение принимаю – я за, но если разрешит командир.

– По-моему, разрешит.

– А не трудно будет после дежурства? Минут сотню поспать необходимо.

– Ерунда, вырастет седая борода, успеем выспаться.

– Что ж, аргумент веский. А как с твоим хозяином? – напомнил Кожанов.

– Нормально, меры приняты, – не говорит лишнего по телефону Курцев, – подробности при встрече.

Курцев сильно переживал, что деда Остапа убили, а его хозяин скрылся, Положив трубку. Курцев распахнул окно, не опасаясь демаскировки: свет настольный лампы отбрасывал отблески на многочисленные аппараты и на двух связистов, колдующих над ними и рацией, не достигая окна. В комнату вместе с прохладой ворвался запах резеды и ромашки. Благодаря ежедневным заботам комиссара полка Приколотина, территория расположения полка пестрела цветами. Постояв у окна, вдохнув полной грудью чистый воздух, Курцев подошел к настенному календарю с портретом Ленина на фоне Кремля. Взглянув на ручные часы, отметил 00 часов пятнадцать минут, оторвал листок с датой – 21-е июня. Оставалось до обхода казарм и постов сорок пять минут. Он сел у стола, рядом со связистами, углубился в газету «Красная Звезда» за 21 июня. Прочитал статью о вручении ордена Красного Знамени 184-му стрелковому полку, отличившемуся в боях против белофиннов, и о награждении рядового и начсостава правительственными наградами. Глаза остановились на сообщениях о военных действиях в Сирии… Потом, как в калейдоскопе: борьба с последствиями бомбардировок в Лондоне, который был знаком только по кинобоевикам в начале тридцатых годов… Военный обзор занял половину газетного листа. Война, война…

…Она вовсю бушует на планете. Остаётся мирной только одна страна – его Родина – страна Советов. Но долго ли просуществует мир? Когда? Когда это неизбежное наступит? И наступит ли? Не должно.

Когда Курцев углубился в статью о защите войск от огнеметания, в комнату влетел помощник дежурного по части – лейтенант Чупахин Слава.

– Курцев, начальство прибыло, встречай! – крикнул он.

Курцев успел только выйти из-за стола, принять стойку «смирно» как появились начальник штаба полка капитан Сазонов, подтянутый и блестящий, и с ним комиссар 8-го корпуса Попкль, с седыми висками, полноватый, немолодой, с уставшими глазами: видно, что давно уже не спал.

Курцев доложил о том, что произошло с утра до полуночи в полку и по батальонам. Существенного ничего. Двое посажены на гауптвахту за самовольную отлучку.

– Кто наложил взыскание и почему? – четко выговаривая каждое слово, спросил комиссар.

– Ходили в лес за грибами.

– Этого ещё не хватало, грибов, значит, захотелось, – комиссар повернулся к Сазонову, – дисциплинка у вас хромает, – и к Курцеву, – свяжитесь с разводящими, освободите «грибников». Товарищ Курцев, слагайте полномочия дежурного: выезжаем в ваш второй батальон. Капитан Сазонов, поднимайте полк по тревоге. Командир полка прибудет из дивизии… – посмотрел на часы, – через двадцать минут. Поставит задачу, – и Курцеву: – Спешите, жду у выходных ворот. Три минуты в вашем распоряжении.

Когда старшие командиры вышли из штаба, Курцев передал приказ разводящему и вызвал дежурного своего батальона лейтенанта Киблицкого.

– Вася! Ал-ло! Слушаешь? Поднимай батальон по тревоге. Где капитан Мазаев?

– Я уже послал за ним автобус. Звонили из корпуса. Что там случилось? – слышит Курцев вопросы Киблицкого, обеспокоенного происходящим, но он сам еще плохо понимает, что случилось:

– Тревога. Видно, выйдем на полигон.

Потом все произошло стремительно. Когда Курцев влезал в танк комиссара бригады, первый батальон, находящийся здесь при полку, заводил танки. Газовали автомобили у артиллеристов, снятые с консервации. Снимались службы. Все шло без суеты, только прорывались сквозь грохот двигателей отдельные команды.

Танк БТ-7, рыча двигателем, мчался по просёлочной дороге, рассекая ночную темноту светом фар. Курцев высунулся наполовину из открытого люка башни, прищурив глаза и не замечая ночного гнуса, бившего в лицо, смотрел вперёд и напряженно думал: «Лихорадочная поспешность штабистов, укладывающих бумаги в ящик; снимаются с места все службы полка, что-то тёмное, грозное надвигается, словно цунами, и уйти от него, уклониться невозможно…»

Жена утром была необычно грустна, а он посмеялся над её предчувствиями, крепко поцеловал и, кажется, успокоил. Немного заныло под ложечкой, но быстро прошло. Если война, то она не должна так начаться. К ней готовятся. Танки должны бы быть не здесь, в сорока пяти километраж от границы, а там, в зоне укрепленных районов… Если война, то это преступление – так разбросать танковые части и артиллерию сопровождения; нет, не должно быть войны. Возможно, провокация, о чем предупреждает сообщение ТАСС. И снова бьются мысли… Если… Если… А каково тогда будет пограничникам без танковой поддержки?

Курцев впился глазами в циферблат: 2 часа. На одном из поворотов дороги, вьющейся по темному лесу, свет фар выхватил на обочине двоих гражданских, которые, перебежав дорогу, скрылись в придорожном подлеске. Это было какое-то мгновение, но Курцев успел заметить: один – в шляпе и гуцульской одежде, другой – крупный, похожий на хозяина квартиры. Здесь для гражданских – запретная зона. Все дороги перекрыты контрольно-пропускными пунктами. Эти пробираются лесом, в ночное время, явно не с мирными намерениями.

– Стой! – крикнул Курцев, выхватывая из кобуры пистолет.

Комиссар тоже заметил неизвестных, наблюдая за дорогой в открытый лобовой люк. Вспышка выстрела, и в башню, чуть ниже пояса Курцева, шлёпнулась пуля, Курцев дважды разрядил пистолет по вспышке. Танк, словно споткнувшись, сбавил скорость и, свернув вправо, остановился.

– Длинной очередью из пулемёта, по лесу, огонь! – командует комиссар.

Под грохот пулемёта Курцев и за ним заряжающий бросились в глубь леса. Пробежав метров пятьдесят, остановились Дальше свет фар не пробивал темень, царившую в лесу. Преследование было бессмысленным.

– Назад, Курцев! Время! – громко крикнул комиссар.

Танк взревел и понесся на предельной скорости. Бориса от такой езды бросало из стороны в сторону, это действовало успокаивающе, по крайней мере, не давало сосредоточиться на одной мысли. Через несколько минут бешеной езды танк комиссара влетел на танкодром второго батальона.

В штабе батальона, в небольшом доме, сколоченном из досок и покрашенном в зелёный цвет, куда пришли Попель и Курцев, весь комсостав был в оборе. Капитан Мазаев доложил комиссару:

– Батальон к выходу готов. Телефонная связь с полком нарушена полчаса назад. По линии отправлены связисты. Сейчас вызываем командира полка подполковника Смирнова по рации.

– Вызывайте, срочно. Время не ждёт, – коротко приказал Попель, занимая место у стола на табурете.

– Орёл… Орёл… Я – Марс. Я – Марс, – вызывает радист, – Приём…

С ним рядом заместитель командира батальона политрук Сенник.

– Товарищ капитан, связь есть, – доложил радист, – у микрофона Ноль Первый.

Мазаев надел наушники.

– Я – Марс… Прием… Вас понял… Вас понял… Выхожу северо-восточнее Судовой Вишни три километра, отметка 13–4. Выхожу на связь с места.

Комиссар бригады Попель сообщил о ЧП в двух километрах по дороге, в третий батальон. Оставлена метка – сломанная сосёнка поперек дороги. Просит передать в подразделения НКВД или пограничникам, чтобы прочесали основательно этот участок леса.

Все командиры стоят молча, ждут, что скажет командование.

Здесь же лейтенант Колбасюк – начальник штаба второго батальона. Возле командиров рот сгрудились взводные. Получив разрешение у Попеля, Мазаев вынул карманные часы, окинул собравшихся быстрым взглядом и поставил задачу:

– Время – 2 часа 20 минут. Через пятнадцать минут поротно выходить на дорогу – танкодром – Судовая Вишня, место сосредоточения дополнительно узнаете от меня. Я – в голове колонны, замыкающий – политрук Сенник. По местам!

Курцев покидает штаб последним. Он невольно слышит вопрос Мазаева к Попелю:

– Что это – война?

– Пока не ясно. Но надо быть готовыми к ней.

Мазаев приказал командиру взвода связи вернуть связистов, посланных на повреждение линии. Необходимость в ней отпала. Диверсанты сработали впустую.

Курцев легко вскочил на танк. Его нетерпеливо встречает лейтенант Кудряшов.

– Вовремя, товарищ командир. Заждались, – улыбнулся широко, – прямо с корабля на бал!

– Если бы так, Андрей.

– У вас все в порядке?

– Так точно.

– Выходим, товарищ командир, на полигон? – слышится приглушенный бронёй голос Соколова.

– Заводи, Новиков, – будто не слыша вопроса, отдаёт команду Курцев, занявшись шлемофоном, – следуй за второй ротой.

– Слушать всем! – сквозь потрескивание слышен в шлемофоне знакомый голос Мазаева: – Вперёд! За мной!

С места сорвались два БТ-7 из разведки штаба полка лейтенанта Золотова. Они вышли на дорогу и помчались на предельной скорости. Следом двинулись три Т-34, – резерв комбата, за ними остальные роты – танки Т-26.

Занимался рассвет. Вот-вот наступит день – 22 июня. Гулом и стоном отдает земля под тяжестью стальной колонны. Следом за нею поднимается над лесом, словно дымовая завеса, желто-серый шлейф пыли.

И вот уже батальон за батальоном полк в сто пятьдесят боевых машин спешит выйти в район, отмеченный на карте-трёхвёрстке. Тогда, в ту памятную ночь и раннее утро нового дня, К государственной границе мчались десятки колонн стальных машин. Танкисты выжимали из моторов всё, что было возможно и невозможно.

Здесь – каждый со своей собственной судьбой, своим миром, своей любовью и дружбой, но все – крепко спаяны одним – долгом перед Родиной и народом. Они, эти люди, ещё не знали, что будет с каждым из них, спустя час, два, сутки, месяцы, годы.

Как произойдёт встреча старшего сержанта Новикова с его ненаглядной Настенькой, что снится ему среди белых берёз на Урале?

Загоняя наглухо чувство страха силою воли, они все были готовы совершить невозможное.

Выполняя приказ командира 8-го механизированного корпуса генерал-лейтенанта Рябышева, дивизия остановилась в лесу, выдвинув замаскированные ветками танки и орудия сопровождения ближе к опушке. Впереди, за лугом, большое пшеничное поле, за которым виднеется Судовая Вишня. Там проходит железная дорога Львов-Краков, а здесь, на ее отрезке, городки: Судовая Вишня, Мостиска и пограничный городок Перемышль. Дальше, через реку Сан, уже прорвались немцы, и первый бой здесь приняли пограничники.

Здесь, на опушке леса, черта, за которую без приказа дивизия не двинется дальше, если не будет чрезвычайных обстоятельств.

Первый день войны. Четыре часа утра 22 июня 1941 года. Только заглушили танкисты моторы, как с неба, с большой высоты ворвался давящий гул самолетов Он нарастал волнами с запада на восток, над линией железной дороги. До сознания Курцева эти зловещие звуки еще не дошли. Все устремили взгляды в небо: кто с танков, кто выскочил на открытое место. Но в темно-серой глубине неба самолетов не было видно. По звуку можно было определить, что их не десяток, не два, а армада! Не успела затихнуть одна волна, как снова нарастает вторая.

– Вижу, – не отрывая глаз от бинокля, почти прошептал капитан Мазаев, – кресты на крыльях и фюзеляжах. Немцы!

Теперь уже многие, у кого зрение было острое, увидели светлые точки, высвечиваемые первыми лучами солнца.

– Провоцируют или идут на бомбёжку? – повис в воздухе вопрос начальника штаба Сазонова. Молчат командиры, молчат политруки, нервно играет желваками комиссар Попель.

«Неужели война?» – можно было прочитать у них в глазах немой вопрос.

Самолёты идут на огромной высоте, недосягаемой для наших зениток. Они идут на Львов, возможно, на Житомир, Винницу, Киев. Наших не видно и не слышно. Лётчики преспокойно спят во Львове, откуда надо добираться до своих аэродромов на пригородных поездах. А те, кто дежурит у боевых самолётов, ждут разрешения на взлёт и приказа на перехват.

По ротам передаётся приказ на боевую готовность номер один. Танкисты неохотно занимают места в танках. Им крайне необходимо видеть, что же происходит на самом деле в советском мирном небе?!

Из открытых люков башен молча глядят командиры танковых экипажей; механики-водители проверяют масло, горючее, воду, пробуют рычаги управления.

Всё исправно. Одно беспокоит многих – половина танков Т-26 имеют моторесурс от пятисот до тысячи километров. Надо понимать, что это было чревато серьёзными последствиями. Уже было светло. Гул самолетов затих. На опушке и в лесу, который застыл в своей неподвижности, наступила звенящая тишина. Слышно, как падает ветка с дерева. На золотистое поле пшеницы и влажный от росы луг опустился чуть заметной кисеей туман. В этот момент земля и небо как бы вздохнули. Со стороны границы донёсся слабый звук взрыва, длившегося несколько секунд. Командиров рот вызвал комбат Мазаев.

– Закуривай, братва! – бросил клич неугомонный старшина Соколов. Он вылез из башни, сел на броню, протянул Новикову кисет. Закурив, все заговорили.

– Однако пора бы заправиться и нам, – провёл по животу ладонью Соколов.

Снова пронёсся по земле и небу вздох, и послышался далёкий взрыв и завывание, словно бы самолёт выходил из пике.

– Слышишь, старшина: что бы это значило? – кивнул в сторону границы Новиков: – Вот объясни нам?

Все стали прислушиваться. Но было тихо. А тревога нарастала. И на очередную шутку Соколова никто не отреагировал.

Внезапно от железной дороги донёсся рёв самолётов. Над Судовой Вишней, невидимой из-за садов, поднялись султаны дыма и тотчас послышались взрывы.

– Братцы, а ведь бомбят?!..

Все увидели далёкие точки над Судовой Вишней. Их было много. То были вражеские самолёты. Часть из них взяла курс на Львов. Где-то позади, в лесу, взревели самолётные моторы и донеслись звуки разрывов авиабомб и трескотня пулемётов.

Соколов поднёс было цигарку к губам, да так и застыл, не донеся её.

– Мама родная! Дак то бомбят наши танкодромы, казармы!

– Снова заходят над Вишней! – кричит с танка Кудряшов, – станцию бомбят, сволочи!

Танкисты снова заняли места в танках. Теперь уже всех охватило нетерпение и какое-то страшное чувство, как будто тебя в чём-то обманули, провели, а ты, как дурак, ушами хлопал. Руки тискают рычаги и орудийные устройства. Послышались возгласы:

– Почему нет команды!?

– Зенитки надо подбросить в Вишню. Бить фашистов!

– Что-то командиры замешкались, пора начинать бросок!

Так прошёл ещё час. Командир дивизии полковник Васильев вызвал на подвижный КП дивизии всех командиров полков, спецчастей.

В расположении полков появились кухни с завтраком. Танкисты наспех завтракают, всем кажется, что есть сейчас, когда бомбят их дома, казармы, их землю – просто кощунство.

Хозяйственная часть только успела покинуть расположение танкодромов, как налетела немецкая авиация.

– Только вышли они на дорогу, метров на двести, и тут началось: дым коромыслом! Земля в воздух! Слава Богу, нас в просеке не заметили, – рассказывает в который уже раз начальник связи полка Сергеев.

У передвижной радиостанции и нескольких штабных спецгрузовиков собрались вокруг Васильева командиры 67-го и 68-го танковых и 34-го гаубичного артиллерийского полков, командиры зенитного дивизиона и отдельного разведывательного батальона, почти все главные руководители штаба дивизии, начальники оперативного отдела и политотдела, их помощники и заместители. Все ждали кого-то из штаба корпуса.

Чтобы не терять даром времени, ломпотех дивизии майор Котельников докладывал о состоянии техники Васильеву: все танки были целы. Т-26 более половины – с небольшим запасом моторесурса, это значит, что за несколько дней марша они выйдут из строя. Главное, пока наша техника не пострадала. Капитан Хмельницкий доложил, что артдивизионы наполовину на конной тяге, значит, фактически, дивизия укомплектована боевой техникой и транспортными средствами на 52 процента…

– Достаточно, – махнул ему ладонью Васильев, – несмотря на это, дивизия должна выполнять боевые задачи. Положение, товарищи, становится очень сложным. Немцы атаковали нашу границу повсюду; при сильной артиллерийской обработке пограничных укреплений они прорвались и сейчас где-то здесь, недалеко; сведений пока нет, поэтому надо быть готовыми вступить в бой каждую минуту.

А приказа о выступлении всё не было!!!

От станции Городок, где проживают семьи начсостава и расположены военные склады, и от Судовой Вишни с новой силой донеслись взрывы авиабомб. Сейчас уже можно было видеть чётко немецкие «юнкерсы», прикрываемые «мессершмиттами». Нашей авиации всё нет!

Фашисты безнаказанно бьют по железной дороге с воздуха.

– Что делать с семьями? – спросил кто-то у Васильева. Тот помолчал, посмотрел на всех, сказал:

– Передадим, чтобы готовились к эвакуации.

– Непонятно, товарищ полковник, – заявил Сытник.

– Прибудет сейчас товарищ Катков из корпуса, решим.

Здравый смысл говорил о том, что началась война, но каждый командир боялся попасть впросак как соучастник провокации, поэтому никто ничего не предпринимал.

– Едет! – доложили из боевого охранения. Из-за небольшой левады вывернулся быстроходный БТ-7. На полном ходу он, приблизившись, стал, как вкопанный, клюнув орудием и передней частью.

Из его открытой башни вылез, сверкая орденами, коренастый начальник штаба корпуса полковник Катков. Васильев доложил о сборе командного состава.

Катков сразу приступил к делу. Все расположились на траве, раскрыв планшеты с картами-трёхвёрстками.

– Положение серьёзное во всей приграничной полосе, не говоря о границе. Сейчас идут тяжёлые бои в районе Перемышля, Немирова, Равы-Русской, – жестко отрубая слова, заговорил Катков. – Ваша дивизия должна действовать по направлению города Перемышля по обеим сторонам железной и шоссейной дорог. Задача: правая колонна – 68-й танковый полк подполковника Смирнова движется по маршруту: Судовая Вишня, Мостиска, Крисовицы, Лисиятычв, Кусабув, Чипики, Конов – и выходит в соприкосновение с противником у Перемышля.

Левая колонна дивизии – 67-й танковый полк. Движение по маршруту: Свите Озеро, Озеро Дередеже, Западная Славерта, после неё сразу же форсировать реку Ольго, приток Вишни. Выходить на местечко Орынь, северо-западнее местечка Славуты, через Вини выйти в район Уланаи и занять Перемышль.

С 67-м полком вводятся в действие мотострелковый полк, 34-й зенитный дивизион, 34-й гаубичный полк. С 68-м полком – отдельный разведбат, гаубичный дивизион. При встрече с противником вступить в бой и уничтожить его живую силу. Конечная задача – выбросить противника за передовые кордоны у Перемышля, за реку Сан. Здесь стоять насмерть. Ни шагу назад, до приказа. Штабу дивизии двигаться по маршруту: Блоне, Конюв, местечко Солыштын, Надьба, Радова, Сонша, Сандядовица.

Справа действует в направлении Ярова 32-я танковая дивизия полковника Пушкина. Слева – 99-й стрелковый полк НКВД. Вопросы?

– 68-й танковый, – вскочил на ноги Смирнов. – Какие стрелковые части нас сопровождают?

– Садитесь. Привыкайте к положению в бою. Лишний раз встанешь – излишний риск, – сделал замечание и ввёл новое положение для формы доклада Катков. – Вы войдёте в сопровождение пограничных войск из 159-й стрелковой дивизии. Ограничитесь до этого отдельным разведбатом.

– Фёдор Григорьевич, что, неужели война? – тихо спросил сидящий рядом с Катковым командир 8-й танковой бригады Попель.

– Грязная провокация. Если всё ясно, соберите полки на митинг.

– Время ли? – замечает Попель.

– Пять минут. Выступлю я и от танкистов несколько человек.

После митинга в 67-м танковом полку начался митинг в 66-м танковом полку подполковника Смирнова.

С танка, окруженного плотным кольцом танкистов и артиллеристов, бросает горячие слова Катков:

– Враг пытается нас спровоцировать: вызвать Советский Союз на войну. Но он просчитался заранее. День-два – и мы отбросим его за кордон, сорвем эту грязную провокацию. Мы должны показать себя настоящими защитниками социалистической Родины! Как в песне: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». Мы не потерпим, чтобы сапоги немецких фашистов топтали наши поля. Вспомните героев Хасана, Халхии-Гола, финской войны. Мы били врага и будем бить, если он суёт своё свиное рыло в наш советский огород!..

На танке высокий лейтенант Иван Колбасюк. Он, стянув с головы шлемофон, взмахивает им и горячо призывает:

– Мы исполним с честью данную нами присягу советскому народу и нашей Коммунистической партии! Как бы здесь ни называли вылазку фашистов – грязной провокацией или войной, – преградим путь врагу! Выбросим его за пределы нашей страны! Мы – первое поколение тех, кто завоевал Свободу, отстоял дело Великого Октября в сражениях Гражданской войны. Красное Знамя свободы наших отцов мы пронесём сквозь огонь и кровь, но выстоим и победим! Пусть обнаглевший враг знает, на что способен русский человек! Фашисты забыли наказ нашего великого предка Александра Невского: «Кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет! На том стояла, стоит, и стоять будет русская земля!» Вперёд! И только вперёд, дорогие друзья! Никакой пощады врагу!

В это время все радиостанции Советского Союза передавали экстренное сообщение о войне, вероломно навязанной нам немецко-фашистскими главарями, о нападении на Советский Союз на всём протяжении западной границы.

Священная война началась…

Но эти люди, что начали бой и должны сейчас пойти на смерть, ещё не знали об этом.

Митинг окончен. Команды отданы. Полки пришли в движение. Лес и поля огласились тяжёлым рёвом сотен танков. Стальная лавина начала движение за боевыми охранениями и дозорами к железной дороге на Судовую Вишню.

Курцев с высоты башни зорко всматривается вперёд, не теряя из поля зрения боковые дозорные машины. За ним остальные танки роты, а следом, в полукилометре, батальон и полк. Ему ещё до конца не верится, что наступила роковая минута, когда всё привычное, дорогое, мирное разом отодвинулось, исчезло, словно сон, и к нему скорого возврата не будет, что он с первого мгновения бросил свой танк вперёд и уже остановить его невозможно, как невозможно остановить всю стальную лавину. В эти минуты его преследовала неотступная мысль – увидеть Клаву. Посмотреть на неё, сказать что-то такое доброе, неповторимое, сердечное.

Танковая колонна, поднимая пыль, стремительно вползает в Судовую Вишню. Останавливаться нельзя. Авиация немцев, пробомбив мирных жителей и станцию в километре на север, может возвратиться в любую минуту. Слева догорали три хаты. Груды пепла чадили сизым дымком. Посредине пожарищ торчали печные трубы. Там видны копошащиеся в пепле люди, пытаясь найти то, что осталось после беспощадного огня. В стороне станции поднимался клуб чёрного дыма. Танки делали поворот, обходя глубокую воронку от авиабомбы прямо посредине дороги. Неужели немецкие лётчики без глаз: зачем швырять бомбы на ни чем непримечательное селение, где нет никаких военных объектов?!

Что это: глупость или жестокость?

Видимо, немцы заранее знали, что танковые колонны пойдут именно здесь, поэтому так сильно испортили дорогу.

У одной из хат собралась кучка женщин и среди них стояли без шляп несколько мужчин. Они окружили плотно что-то, невидимое из-за них. Но по печальным лицам и по тому, что женщины утирают там кончиками платков, можно было догадаться: кого-то настиг осколок или пуля, У плетней и калиток стоит народ; молча смотрят на проходящие танки с немым недоумением и страхом перед чем-то неизведанным. Поджатые губы старух, большие глаза молодых, угрюмые лица мужчин, скорбные лица женщин; притихшие ребятишки, жмущиеся к матерям. Все это терзало сердца танкистов. Они старались не встречаться со взглядами людей – так было стыдно за случившееся.

Проезжая мимо своей квартиры, Курцев внезапно увидел Клаву. Она стояла у обочины дороги и всматривалась в проходящие машины.

– Новиков, пройди мимо Клавы, возьми вправо и стоп! – сказал Курцев механику-водителю по ларингофонному устройству.

Обойдя Клаву, танк, кренясь на уклоне, остановился. Курцев чуть ли не кубарем скатился с брони, подбежал к жене. Они обнимаются, смотрят друг другу в глаза и ничего не могут сказать. У Клавы глаза застилает туман. Она смотрит на него с нежностью и тревогой.

– Милый мой, что же это?.. Война?.. Нас бомбят? Что же будет с нами?

– Клавусенька, дорогая, всё временно, недолго: день-два – и всё кончится хорошо. Вот увидишь! – справившись, наконец, со своим волнением, выдыхает Курцев.

Они больше не произнесли ни слова, так как понимали оба, что это свидание может быть последним. Танк комбата встал рядом.

– Курцев! Бегом к машине! – гремит комбат, стараясь перекричать шум моторов.

– До свидания, Клава! – улыбнулся Мазаев и помахал ей рукой. Через секунду одинокую фигуру Клавы скрыла пелена пыли. Колонна танков пронеслась мимо селения, сошла с шоссе влево, к лесу. Она стремительно несётся под кроны деревьев большой левады. Из Судовой Вишни к станции бегут люди.

– Внимание! Полный вперёд и в стороны! Воздух! – прозвучала в шлемофонах команда Мазаева.

Танк, взвыв, на предельной скорости помчался к лесу по лугу, ныряя орудием и «носом» по неровностям. Над селением с запада появились девять «юнкерсов». Они выстраиваются друг за другом, нацеливаясь, видимо, на станцию. Но первый «юнкерс» резко начал снижаться, увидев, что на шоссе замешкались танк и грузовик. Остальные самолёты следуют за первым. Сейчас к земле понесутся бомбы.

В этот момент Борис увидел Машу Кожанову со Светланкой на руках. Она стояла у высокого тополя, прижавшись спиной к его стволу, стараясь спрятаться от «юнкерсов». Глаза её с ужасом смотрели на снижающиеся вражеские самолёты.

– Новиков, стоп! – скомандовал Борис, машина остановилась. – Маша, Маша! – кричал Курцев, стараясь перекричать гул моторов, размахивал руками, чтобы привлечь её внимание, но Маша, как завороженная, смотрела на небо, ревущее и завывающее, по которому с огромной скоростью приближалась смерть. Все длилось какие-то считанные секунды. Вдруг Маша увидела размахивающего руками Бориса, но не узнала его, она подумала, что это Алексей и бросилась к нему.

В этот момент на землю посыпались бомбы: всё утонуло в грохоте разрывов, казалось, что земля и небо смешались в один сплошной хаос летящих осколков, земли, веток деревьев.

Борис закрыл глаза, сам не замечая этого, ужас сжал сердце страшными тисками; мгновение – и он, выскочив из танка, бежит в кромешном аду к Маше и Светланке. Они лежали недалеко от тополя, присыпанные землей. Маша, закрыв дочку своим телом, смотрела огромными глазами на приближающегося Бориса. Только теперь она поняла, что это не Алексей…

– Маша, что со Светланкой? – девочка приподняла голову, узнав дядю Борю, слабо улыбнулась. Борис вздохнул облегченно:

– Вы куда? Почему вы здесь? Одни?

– Мы шли к вам, Боря, к Клаве. Я ничего не знаю об Алеше, где он?

– Алексей выполняет задание, как и все мы. Пробирайтесь осторожно через лес к Клаве и вместе с ней уезжайте в Неклюдово.

Курцев помог Маше подняться, поцеловал девочку и бросился обратно к танку. «Юнкерсы» бросив несколько бомб на шоссе, взяли курс на станцию. Там, за садами, поднялись столбы взрывов, заухало, загрохотало.

Левая группа – 67-й танковый полк – ушла в сторону станции и Мостиски, за которой в десяти километрах расположен Перемышль. Правый, 66-й танковый полк, в трёх километрах от станции Судовая Вишня, остановился в середине хвойного лесного отрога, уходящего к Карпатам. Переходить железную дорогу в светлое время нельзя. Дорогу немцы периодически подвергают бомбовым ударом с воздуха.

Вечер. Полк передвинулся к кромке леса, ближе к станции и железной дороге, метрах в трехстах от станции выдвинулась зенитная батарея. Танкисты с нетерпением посматривают в ещё светлое небо, не терпелось скорее вступить в бой.

Экипажи танков, избежав бомбежки, отдыхали, дозаправляли машины, проверяли уровень масла, стучали ключами и молотками по ходовой части и танковым тракам, проверяя, надежно ли крепление. Свободные бойцы, у которых все было в полном порядке, как выразился на свой счет старшина Соколов, убивали время кто как мог: кто читал вчерашние письма, полученные от родных, кто дымил папиросами, стараясь уйти от тяжелых обсуждений сегодняшних событий. Было жарко и душно в лесу, туда не мог пробиться предвечерний ветерок; пахло хвоей и серой. Ждали… Ждали боя – первой схватки с врагом. Ждали люди, ждали застывшие зелёные боевые машины.

Соколов открыл свой «секрет» Кудряшову о лишнем ящике патронов:

– Находчивость необходима танкисту. Но не миновать бы тебе, старшина, «губы», не случись такое, – выговорил ему Кудряшов.

– Запас карман не тянет. Было бы ещё свободное местечко, не помешал бы десяток лишних снарядов, не сдаётся старшина, – жаль, что танк не резиновый – железяка, – пропустил он мимо ушей слово «губа».

– Сталь огневая, не железяка. Железякой сваи забивают и то называют «бабой», – заметил с видимым удовольствием Новиков, радуясь тому, что настал и его черёд поддеть острого на язык старшину, от которого ему часто доставалось.

Тот вскинулся на него удивлённо, буркнул:

– Ишь, какой прыткий становится – моя школа, – завалился на спинку, подложил руки под голову, уставился в небо, которое проглядывало глубокой синью между огромными сосновыми лапами.

Новиков устроился под сосной и перечитывал письмо, полученное от Насти. Потом размечтался:

– Разом бы всю эту канитель кончить, и до дому. Осталось двадцать три дня, и Вася Новиков с вещмешком за плечами, с баульчиком – на станцию. А там, эх-ха-ха, двое суток – и дома, под родной крышей. А меня ждёт не дождётся моя Настенька где-то мой, служивый? А он вот лежит в лесу и даром харчи переводит. Н-да. И что фашистам неймётся? Завоевали, почитай, всю Европу, схапали Польшу, нет, подавай им матушку Россию. Пожирней кусок захотелось отхватить. Подавятся, собаки! Правильно говорит наш начальник штаба лейтенант Колбасюк «от меча и погибнут». Забить бы кол на могиле того самого Гитлера, самый никудышный кол осиновый, чтобы кобели задние лапы поднимали у того кола. Задень русского человека, рань его душу, зубами рвать будет, а своего добьётся – в гроб загонит любого обидчика. По себе знаю: ежели рассержусь не на шутку, десяток угроблю, как пить дать! Не-ет, фашисту у нас номер не пройдёт, точка! – Было видно, что разговорился механик-водитель, чтобы скрыть своё нетерпеливое ожидание, которое томило всех остальньх.

К экипажу Курцева подошел Кобзев, коренной сибиряк, тоже с Урала, как и Новиков.

– Что, заскучали? – приветствует его старшина, садится и рассматривает как-то по особенному, с лукавинкой, – сидай, всем места хватит, сыр-бор вон какой.

– Поди ж, ты, не повезло Василию, – гудит басом Кобзев, – позавчера собрался в отпуск: за отличную стрельбу командир отпустил. Теперь – загораем.

– Оно не повезет, так от родной жены схлопочешь. – с нескрываемой досадой произнёс Новиков.

– У каждого своё. Разве можно угадать, кому что надо, – вступает в разговор Соколов. – Сегодня вон мы увидели настоящее горе: пожары, бомбёжка. А дальше неведомо, во что обернётся. Пожалуй, о себе думать позабудешь.

Борис сидел, привалившись спиной к гусенице танка, слушая разговор своих ребят Его удивили своей серьёзностью слова старшины Соколова, от которого раньше все слышали только шутки да прибаутки. Борис вскинул глаза на старшину, вгляделся в его лицо. Соколов жевал какую-то былинку, и всё время сплёвывал в сторону.

Курцев был ещё молодым командиром, и только сейчас он понял, что его старшина не только балагур – балаболка, как его иногда называли, а настоящий боевой товарищ, на которого можно положиться в тяжелую минуту. Борис вгляделся в лица остальных танкистов и почувствовал как-то острее, чем раньше, что он отвечает теперь не только за исправное несение ими службы, но, наверное, уже скоро будет отвечать и за их жизнь и за их боевые действия, за поведение каждого в бою с врагом не выдуманным, как во время манёвров, а с настоящим: коварным, жестоким, не знающим жалости и пощады.

Борис понимал, что тяжелые испытания, которые ждут их впереди, раскроют все самые тайные и сокровенные качества их души.

Снова вспомнилась одинокая фигура Клавы, оставленная там, у их домика, где было так много светлых и счастливых дней; Маша со Светланкой, лежащие под летящими бомбами, жалкая улыбка вдруг сразу повзрослевшей Светланки.

Думы Бориса прервал вестовой, подбежавший к нему:

– Товарищ лейтенант, капитан Мазаев требует вас к себе.

Курцев вскочил, поправил одежду и бегом направился к танку командира батальона. Там уже ждали его Ковалёв Андрей, командир первой роты и Киблицкий, командир второй. Мазаев передал своим ротным приказ начальника штаба: к первоначальному маршруту следования колонн введена поправка: левой колонне – 67-му танковому полку, действовать левее железной дороги на Перемышль, правой колонне – 68-му полку, по шоссе и правее его выйти к границе реки Сан, северо-западнее Перемышля. Если там противник, выбитъ его за Сан и держать оборону. Курцев с ротой вырвался далеко вперёд – в боевом охранении колонны. Путь лежал через станцию Судовая Вишня.

Отгремел страшный, немыслимый день – 22 июня 1941 года. Ещё не все осознали, поняли, не могли поверить, что загромыхала, запылала кровавым заревом над нашей Родиной война. Война – это дикое, несовместимое с человеческими понятиями слово, слово, которое вдруг вспыхнуло во всём своём обнаженном и диком смысле над головами мирных людей.

Уже солнце садилось за дальние карпатские горы, по которым были разбросаны бархатистые заплаты тёмно-зелёных лесов. Заря пылала в половину неба, такого чистого и прозрачного, что сквозь розовые потоки заходящего солнца кое-где просвечивали звёзды. Танки лейтенанта Курцева приближались к станции Судовая Вишня. Борис глядел из открытого люка танка, вдруг увидел впереди огромную толпу людей. Сначала он не понял, что это за толпа, откуда взялось столько народа? Вдруг до его сознания дошло, что это беженцы, которые были сброшены со своих родных мест шквальным огнём первых немецких бомбардировок.

Люди шли и бежали, кто-то падал, вставал, снова падал и снова вставал, кто-то уже неподвижно сидел у обочин шоссе.

Толпа в страшном молчании надвигалась на танковую колонну, расступаясь перед бешено мчавшимися бронированными машинами. Мимо Бориса мелькали уставшие, растерянные лица женщин, со страхом и недоумением в глазах. Они с удивлением оглядывали стальные машины, с укором глядя в глаза танкистам, которые только направлялись туда, где они уже успели увидеть столько горя, успели испытать ужас так нежданно налетевшей на них смерти Бориса поразила тишина, в которой двигалась толпа беженцев. Эта тишина оглушала. До сознания Курцева не доходило то, что грохот танковой колонны перекрывает звуки бегущей толпы людей. Вот его взгляд выхватил заплаканное лицо молодой женщины, прижимающей к груди маленького ребёнка Она была без платья, а ребёнка кутала в какую-то шаль, кисти которой закрывали его лицо. Волосы ее, длинные и пышные, закрывали ее тело до пояса и, видимо, машинально она старалась одной рукой как-то прикрыть свою рубашонку, хотя никто не обращал внимания на её вид. Так как среди толпы много было таких же, выскочивших во время налета фашистских бомбардировщиков в том, в чём они спали. Почти ни у кого не было никакой поклажи или узлов – эти самые первые беженцы не успели, может быть, ещё даже осознать, что это не кошмарный сон, а действительность, которая была еще страшнее самого кошмарного сна.

У них, на чью долю выпало первыми из 200 миллионов советских людей испытать неожиданный удар фашистских захватчиков, не было времени ни собраться, ни одеться, т. к. огонь, грохот, крики женщин и детей, летящие комья земли, горящие брёвна – всё слилось в сплошной ужас надвигающейся смерти.

Борис на мгновение остановил свой взгляд на старике, который неподвижно сидел на обочине дороги, склонив белую, как лунь, голову на грудь старой женщины, видимо, уже мёртвой или умирающей, а трясущейся рукой он всё гладил и гладил её волосы, рассыпавшиеся по жёлто-зелёному ковру придорожных одуванчиков.

Ещё не померкла эта картина, как Борис вздрогнул, увидев, как двое мужчин отнимали у молодой обезумевшей женщины какие-то кровавые куски, напоминающие растерзанное тело ребёнка. Вся одежда женщины была в крови; растрёпанная, окровавленная, она отчаянно прижимала к груди своё мёртвое дитя.

Всё поплыло перед глазами Бориса. Казалось, чьи-то жесткие безжалостные пальцы сжали его горло. Он сел на своё место, не в силах больше стоять на ногах; только сердце сильными ударами наполнило вены гулом, который, казалось, вот-вот заглушит сознание. Но постепенно Борис взял себя в руки. Мстить!

Беспощадно, безжалостно и уничтожать этих черных кровожадных стервятников до конца.

Вторая танковая рота Курцева, окутанная клубами пыли, скрежеща гусеницами, ворвалась на станцию Судовая Вишня.

Там творилось что-то невообразимое. Окна станционного здания были выбиты так аккуратно, будто вырезаны стеклорезом. Крыши у здания не было. Каким-то чудом уцелела водонапорная башня, около которой расположилась толпа беженцев.

Два пристанционных барака, в которых жили железнодорожники, сгорели дотла, торчали лишь обугленные, черные трубы печей. Над всем стоял сизый дым, пахло гарью, площадь была покрыта битым стеклом, щебнем, горящими и чадящими головешками.

Колонну танков сразу же окружили. Среди толпы беженцев порядок поддерживали два милиционера, у одного из них была забинтована голова, а сквозь бинт алело большое пятно сочившейся из раны крови. В толпе мелькали дружинники с красными повязками на рукавах. Как и на шоссе, почти все были налегке.

Когда танки встали и Курцев вылез из танка, его оглушило криком, который, казалось, повис в воздухе над станцией. Он знал, что Клава, если жива, должна быть где-то здесь, т. к. уехать никто не успел – пути около станции были разбиты первой бомбежкой, как и сама станция. Первый удар, который нанесли фашисты, был направлен на важные железнодорожные узлы, места скопления транспорта, на населенные пункты, где обычно квартировали семьи пограничников. Клава могла уехать на машине, но Борис настойчиво пробирался сквозь толпу, беспокойно оглядываясь, отыскивая такое дорогое и родное лицо жены.

Вдруг он ее увидел. Клава стояла позади толпы, подняв руку, приподнимаясь на цыпочки, всеми силами стараясь привлечь внимание Бориса. Она не рискнула пробираться навстречу мужу сквозь толпу, оберегая свой высокий живот; временами, когда мимо нее кто-то пробегал, она окружала живот руками, в которых ничего не было, кроме маленькой сумочки с документами. Она была так беззащитна и трогательна… Увидев измученную жену, испытавшую за эти короткие часы весь происходящий ужас, Борис хотел окрикнуть ее, но у него не получилось, снова горло перехватила спазма. Эти несколько метров, разделяющие их в толпе, которые Борис преодолевал с особым трудом, обоим запомнились на всю жизнь, как замедленные кадры фильма, где каждое движение растягивается до бесконечности. Но вот он рядом. Борис обнял Клаву; десятки слов, мыслей метались в его голове, но ни одно из них, казалось, не подходило к этому моменту. Клава шептала какие-то добрые, ласковые слова, но до его сознания смысл слов не доходил, только тепло и ласка этих слов как-то незаметно размягчали сердце, которое за несколько минут страшного марш-броска сквозь толпу беженцев застыло, превратилось в комок боли, источающий ненависть и ожесточение.

– Береги себя, Клавуся моя, – прошептал он, а я из огня выйду невредимым. Если не вернусь – вырасти сына человеком.

Он почувствовал, как вздрогнуло располневшее тело жены. По припухшему лицу Клавы, покрытому коричневыми предродовыми пятнами, сами собой потекли слезы. Она не замечала их и только кивала головой, во всём соглашаясь с мужем. Вдруг она заторопилась, стала рыться в своей сумочке, потом что-то нашла и подала Борису. Это была её фотокарточка, которую особенно любил Борис.

– На, Боря, возьми, мы всегда будем вместе.

Борис с трудом оторвал руки от Клавы, так как уже слышал, что Кудряшов звал его. Не оглядываясь, он бросился сквозь толпу к своему танку.

Уже стоя на танке, Борис вспомнил, что не спросил о Маше.

– Клава! Где Маша, она дошла до тебя или нет? Я видел их в посёлке!

Клава, почти не слыша его голоса за грохотом гусениц и моторов, угадала его вопрос.

– Маша со Светой с той стороны башни. Мы ждём машины, – Клава еще что-то кричала, но Курцев уже не слышал: колонна танков стремительно двинулась по шоссе на Мостиску.

Правый фланг её, второй батальон, пересёк железнодорожное полотно, повернув резко влево, начал движение по просёлку, боевыми охранениями прочесывая близлежащие левады и поля.

На шоссе появился поток беженцев. Пришлось Курцеву свернуть. Его рота, боевое охранение, движется вдоль шоссе. Когда солнце скрылось за горизонтом, на большой высоте пролетали шесть самолётов в сторону станции. Вскоре там начали рваться бомбы. Рассредоточившись и развернувшись боевым порядком, танки продолжали движение.

Почему нет наших самолетов? Произнёс по ларингофону Кудряшов.

– Летают, как у себя дома! Эх!

Курцев не ответил, размышляя: что-то там творится сейчас, на станции?… Побьют людей, погибнут наши! В бессильной ярости скрипнул зубами. Это не помешало ему наблюдать за дозорной машиной лейтенанта Вени Кайгородова. На шоссе появился новый поток людей. Курцев остановил танк, открыл люк башни, высунулся наружу; когда рядом с его танком поравнялся пожилой крестьянин, у которого на шее сидел мальчишка лет трёх, Борис спросил:

– Откуда идете?

Мужчина остановился, посмотрел исподлобья и ответил по-русски с большим акцентом:

– От Яворова, с утра бредем, а конца дороги нет.

– Что слышно о немцах?

– У них страшная сила. Танки, пушки, летаки! Наступают. Хаты, хай их грець, попалии! – с сердцем почти выкрикнул он.

– Ой, мамо ридна! – вскричала подошедшая к ним женщина, видимо, жена, села на дорогу, уронив мешок.

– Вперёд! – командует Курцев, стиснув зубы. Дозорный танк на переезде пересёк линию железной дороги. Идёт по шоссе на Яворов, на север. Пройдено три километра. Влево на Мостиску ответвляется от шоссе просёлочная дорога. Курцев запрашивает в эфир Мазаева.

– Сворачивай, к Мостиске подойдём с севера, – сквозь треск в наушниках слышен голос Мазаева.

Еще пять километров прошли по лесостепи. Впереди речка, приток Вишни, и разрушенный мост. Берег на этой стороне заболочен. Ремонт деревянного моста обойдётся в сутки.

– Ищем брод, – передаёт своим взводным и дозорной машине, командиру взвода Кайгородову.

Курцев вышел на берег, пробует палкой берег и дно у берега. Палку засасывает. Не пройти. Что делать? Время не ждёт… С севера, со стороны Яворова и деревни Краковец, ясно донеслась артиллерийская канонада. Там идёт бой.

– Кто промерит глубину? – спрашивает Курцев у танкистов, высунувшихся из своих танков. – Курбатов, давай! – приглашает он командира третьего взвода.

– Утону, плаваю по-топорному Добровольцем вызвался старшина Соколов.

– Проверить глубину. Нащупать брод. Осмотреть, что там – за кустарниками. Возьми бинокль, – приказывает ему Курцев. Соколов разделся до трусов, пробует ногой воду.

– Быстрей, Соколов! – командует Кудряшов. – Остальные по местам. Курбатов, подготовьте трос на случай тяги, – добавляет Курцев.

Соколов тем временем окунулся в воду с головой, держа на поверхности пистолет и бинокль, появился, фыркнул, пригладил волосы свободной рукой, хохотнул:

– Ух, ты! Язва! Благодать-то какая! Братва, водица-то и впрямь святая, посла за много ада!

Все ему завидуют, утирая льющийся с лиц пот.

Неожиданно он бредёт по пояс в воде и так до того берега. Выскочив из воды, старшина быстро карабкается на крутояр, исчезает в прибрежном кустарнике.

Танки Т-26, похожие на зелёные коробочки с палочками, уставились в противоположный берег, готовясь к ответственному прыжку. Они готовы по первому сигналу ринуться в реку. Проходит больше десяти минут, а разведчика все нет. Курцев, да и все танкисты, напряженно всматриваются в ту сторону реки. Было так тихо, что стрекот кузнечиков казался пулемётной дробью. С севера донеслись взрывы и завывание самолётов, выходящих из виражей.

Там шёл бой. Бой, которого ещё не испытали те, кто стояли сейчас здесь, на этом берегу у притока Вишни, готовые ринуться в него. Каков он будет – этот первый бой? Как вести себя каждому из них? Что же из себя представляют живые фашисты, которых знали только по кинофильмам, книгам, да по рассказам старших товарищей из числа тех, кто воевал за свободу Испании.

На той стороне качнулись заросли ивняка и показалась рыжая голова Соколова! Он осмотрелся, быстро сбежал вниз, поплыл, рассекая воду сильным телом; выбравшись на берег, оделся и торопливо доложил Курцеву обо всем виденном на той стороне:

– За брод не ручаюсь! Возможно, близко твёрдое дно, ногами не пробил; в сотне метров, там, – махнул рукой за речку, – деревушка с десяток хат, и везде пусто. Видать, народ сбежал. Есть воронки от авиабомб. Станция далековато. Какие-то люди в серозелёном, не наши – это точно, и есть пушка. За деревней прямой просёлок севернее станции проходит. На нём ни души.

Курцев берёт наушники у Кудряшова. Связался с командиром, доложил обстановку.

– Борис! Слушай меня внимательно, – сквозь потрескивание в эфире тревожно звучит знакомый голос Мазаева, – севернее хозяйство Пушкина. Он вступил в бой у местечка Краковец с танками и пехотой противника; утром он не дошёл до Мостиски. Ушёл на прорыв. От Перемышля известий нет. На станции – противник. Обходи его и прямиком, без задержек, на помощь пограничникам. Наше левое хозяйство очистит станцию. Как понял?

– Вас понял хорошо… Приём…

– Форсируй водный рубеж. Обход займёт больше часа. Иду следом за тобой. Учти, ты первым вступаешь в бой! Желаю боевого крещения и успеха!

Курцев поднял руку, показал на брод. Танк Кайгородова ринулся в реку. На предельной скорости, поднимая фонтаны воды, выворачивая их, танк, словно гигантский утюг, резал воду. Выкинулся на берег. Ещё рывок – и он наверху. Проскочив высокий берег, исчез, оставив глубокую борозду в кустарниках.

– Все за мной, в колонну по одному! – командует Курцев.

След в след танки преодолевают воду, выскакивают на берег, рассредоточиваются, маскируясь кто как может. Они похожи на стожки сена, так их замаскировали ветвями и травой.

Передав в эфир о себе, Курцев повёл роту по просёлку, намереваясь подойти к Перемышлю с северо-востока. Скоро просёлок вывел на грунтовый большак Мостиска-Перемышль, до которого оставалось полчаса хорошего хода.

Первое боевое крещение

Колонна быстро двигалась по дороге. Вдруг дозорные машины командира взвода лейтенанта Хохленкова остановились, а за ними остановились все танки. Курцев, чувствуя огромную ответственность за выполнение приказа, быстро вырвался на своей командирской машине вперёд – узнать причину задержки. Вот что он увидел: экипаж дозорной машины окружил подводу, на которой, в странных своей неподвижностью лозах, лежали тела пограничников. Его поразили повзрослевшие, бледные лица танкистов, на которых отражались и боль, и ненависть, и какая-то суровая решимость. Курцев увидел, что у подводы, привалившись спиной к ней, сидел раненый пограничник; одна его рука была перебита и бессильно повисла вдоль тела, а в другой руке он все ещё судорожно сжимал ненужные теперь вожжи, не думая о том, что тело убитой лошади лежало здесь же на земле, рядом с повозкой. Он что-то торопливо и взволнованно рассказывал окружившим его танкистам, сдерживая боль, скрипел зубами, а из глаз его текли скупые, редкие, мужские слёзы. Не только боль, но и жгучий стыд, обида за свою беспомощность, за погибших товарищей, за родную землю вызвали эти слезы. Сам Курцев и его танкисты, вчерашние мальчики, только сейчас поняли: да, эта война будет страшной и жестокой. Из отрывистых фраз раненого Курцев понял, что пограничная застава, на помощь которой они шли, защищается до последнего, стоит насмерть. Взяв себя в руки, стараясь скрыть волнение, лейтенант спросил:

– Почему стоим? Вперёд!

О создавшейся обстановке Курцев доложил командиру батальона капитану Мазаеву и получил новый приказ: не идти на помощь истекавшему кровью погранотряду, а обойти врага с фланга и на полной скорости ворваться в город, выбить из него немцев. Танки Курцева двинулись вперёд. Неожиданное препятствие встало перед молодым командиром: впереди была река, а мост, по которому они должны были проскочить, был взорван. Курцев резко остановил машину и быстро вылез из танка. К нему неожиданно подбежал раненый пограничник с забинтованной головой; – он показал два брода, по которым прошла вся танковая рота и стремительно двинулась на Перемышль. Немцы, увидев приближающуюся к ним колонну советских танков, открыли по ней бешеный огонь. Но танки Курцева упрямо двигались вперёд. Грохотали гусеницы, визжали пули, со стоном вспучивалась и разлеталась от вражеских снарядов земля, осыпая танки колосьями недозревшей, душистой пшеницы. Это был настоящий ад. Смерть летала рядом с ними, она могла настигнуть каждую минуту, но в ярости боя о ней уже никто не думал. Курцев понял, что его танковая колонна служит удобной мишенью для немцев, уже несколько его танков горело. В мозгу мгновенно созревает новое решение. Лейтенант приказывает своей роте развернуться по фронту и идти в атаку. Вдруг Курцев увидел, что за его танками с криком «Ура!» поднялись в атаку уцелевшие пограничники во главе с начальником заставы лейтенантом Лопатиным (начальник пограничной заставы № 13 А.В. Лопатин погиб смертью храбрых на одиннадцатые сутки от начала войны и был удостоен высокого звания Героя Советского Союза). Радостное чувство охватило Курцева: они были здесь не одни. И вдохновлённый этой неожиданной поддержкой, лейтенант как будто деже весело крикнул:

– Огонь!

Теперь уже наши танкисты вели прицельный огонь по фашистам, которые хорошо были видны им: наглые завоеватели лежали цепями на открытой местности, не считая нужным даже окопаться. Безрассудная, дерзкая атака горстки советских танков ошеломила их. Испуганные немцы маленькими группами, как встревоженные тараканы, пытались укрыться в обгоревших домах пригорода. Куда только девалось их нахальство! Но снаряды и пули везде настигали их. Охваченный азартом боя, Курцев нёсся на полном ходу прямо на вражескую орудийную точку. Он чётко видел вытаращенные глаза белобрысого долговязого немца, но жалости не было в его душе: он уже учился ненавидеть. Пушка была раздавлена вместе с расчётом. Туг он услышал отрезвляющие слова:

– Справа немецкие танки, – доложил командир первого взвода лейтенант Леонид Иванов.

Курцев на миг остановился, впервые поняв, что он не только боец и воин, но и командир, он должен руководить боем, командовать ротой. Борис быстро осмотрел поле боя: в центре несколько наших машин вели огонь по отступающим немцам, около маленького домика врукопашную дрались два его танкиста – младший сержант Кривошеин и рядовой Ермаков – с тремя немцами, а справа, развернувшись в боевой порядок, около десятка фашистских танков заходили им во фланг.

– Справа танки, – как можно спокойнее сообщил по рации Курцев. Командиры взводов повернули свои танки в сторону противнике и открыли огонь. В этот момент к месту боя подошли шесть броневых машин, возглавляемых командиром батальона капитаном Мазаевым.

– Курцев, атакую танки справа от тебя! – послышался голос Мазаева. Борис, поддержи огнём с места, смотри внимательнее.

Теперь Борис увидел немецкие Т-3 и Т-4.

«Как же я сам не заметил танки врага? Нет, так нельзя», – с досадой на себя думает Борис и тут же отдает команду:

– Огонь по танкам противника!

Он ловит в оптический прицел немецкий Т-4. Выстрел! Танк замер на месте, словно споткнулся, завертелся на перебитой гусенице, как подбитая гигантская черепаха. Ещё выстрел – из башни его вырвалось пламя и танк, взорвавшись, разлетелся на куски.

– Вот тебе, гадина ползучая! – кричит Борис, сам того не замечая. Сосед справа, Слава Чупахин, командир танка, подбивает ещё один Т-4. Танкисты Курцева тоже не зевали; через несколько минут боя уже пылали восемь подожженных и подбитых бронированных фашистских чудовищ. Курцев, выглянув из танка, осмотрелся. То, что он увидел, страшной болью сдавило сердце: позади, на бугре, горел наш, из его роты, танк! Танкисты – весь экипаж – остались внутри танка. До Бориса донёсся звук взрыва, и он увидел, как башня машины, как будто подпрыгнув, отлетела в сторону на несколько метров. Командир взвода Курбатов доложил:

– Погиб экипаж сержанта Фомичева, сам Фомичев убит при попытке выйти из танка через люк.

– Понял! Бей фашистов! – ответил Курцев, стиснув зубы, выцеливая другой танк, несущийся навстречу атакующему батальону Бориса. С третьего выстрела вспыхивает и этот танк.

«Первая жертва! Погиб Фомичев, славный парень из Сибири. Зачем его занесло на высоту? Зачем?» – бьётся в голове неотступная мысль. Он, Борис Курцев, командир роты, должен был и это предусмотреть; значит, он виноват в гибели экипажа Фомичёва. Как дорого даётся эта наука ведения боя с настоящим, а не выдуманным противником.

Немецкие танки, а их осталось четыре, вдруг разворачиваются и уходят под прикрытие домов.

– А! Струсили, гады! – услыхал Борис по шлемофону ликующий голос Кайгородова. Батальон Мазаева, поддерживая пограничников, пошел в наступление… С ходу они захватили два квартала города. Но дальше пройти никак не удалось: немцы упёрлись и сломить их было невозможно. Их артиллерия и танки били по советским позициям из-за домов, пулеметы косили пограничников. Атака захлебнулась. Батальон Мазаева закрепился на захваченных улицах.

Курцев за весь этот длинный, необыкновенно длинный день, впервые вылез из танка. Он опустился на тёплую душистую землю и, чувствуя всем существом своим её доброту и ласку, благодарно приник к ней осунувшимся и почерневшим лицом. Это уже было лицо не того жизнерадостного, здорового и удачливого парня, которым он был до этого дня, это было лицо бойца, командира, умевшего не только любить, но и ненавидеть и бороться. Странные чувства нахлынули на него. Он даже не мог понять, о чём он думает сейчас, в данную минуту. Мысли вихрем неслись в его голове, он не мог остановиться ни на одной из них, только в сердце поднималась и росла холодная решимость, страстное желание снова идти в бой, превозмогая усталость, за поруганную землю, такую родную и любимую, за нарушенный покой наших людей! За этот маленький город, в котором он получил первое боевое крещение.

Наступила настороженная тишина. Остывают разгоряченные в бою моторы танков, молчаливые танкисты ждут, не доверяя тишине, какого-нибудь подвоха со стороны немцев. Земля, израненная и вспаханная гусеницами танков и разрывами снарядов, издает сильный терпкий запах, от которого кружится голова.

Соскочил с танка Кудряшов. Он разминается, его крепкое тело свело в тесноте танка. Сидеть на дисках в согнутом положении – нелёгкое дело Он присел у танка, на краю глубокой воронки, закурил. Друзья молчат, каждый по-своему переживает этот первый в их жизни бой. Новиков и Соколов занялись моторной частью; они постукивают ключами, шепотом переговариваются между собой. Подошел командир взвода Курбатов – лицо осунувшееся, как-то ссутулился, под глазами тёмные круги, – то ли от усталости, то ли от неотмытой копоти.

– Туговато нам пришлось, – присаживаясь к командиру роты, сказал он и отвёл глаза в сторону.

– Туговато, говоришь, – вскинулся Курцев, – а кто за тебя должен думать? Я? Ты, или твой дядя? Раздраконь твою-душу-мать! Что же Фомичева понесло к вершине высоты? Сам себя подставил под прямую наводку немца?! А где ты был? – Курцев задохнулся от ярости, но, увидев бледное лицо Курбатова, сразу взял себя в руки и сказал уже более спокойно:

– Слишком дорого обошлась нам нынешняя учеба, и этих ребят мы уже никогда не поднимем.

Слыша голос командира, подошли Леонид Иванов и Кайгородов Веня. Они сели рядом с Курбатовым, как будто своим молчаливым присутствием разделяли его горе. Курцев взъерошил свою пышную шевелюру, озадаченно почесал затылок. Он понимал, что без жертв войны быть не может, но никах не мог подобрать слова, которыми можно было бы уменьшить боль первой тяжелой утраты. Видя унылые лица друзей, он рассказал им то, что передал по шлемофону капитан Мазаев.

– В общем-то, свой первый бой мы провели хорошо: подбито и сожжено восемь немецких танков, из них четыре тяжелых, пять орудий смято вместе с прислугой, пулеметов уничтожено больше десятка, а фашистов – более сотни! Так держать, ребята!

От этого сообщения у всех стало легче на душе. Они сидели там, где их не могли достать немецкие пули, которые, поверх их голов, с жутким воем улетали куда-то дальше.

До полуночи немецкие снаряды и мины бухали по всей обороне пограничников. Трассирующие пули расцвечивали багровое трепещущее небо. Потом вдруг как-то все затихло. Все сразу же обратили внимание на это странное молчание, но не придали этому особого значения. Уже позднее бывалые фронтовики будут говорить в такие минуты затишья:

– Немец что-то задумал!

Соколов, лёжа на решётке моторной части, слушал разговор командиров. Вдруг он поднял голову, прислушался и сказал:

– Немец замолчал: не к добру.

– Паникуешь, старшина, – подзадорил его Леонид Иванов.

– Нет, товарищ лейтенант, такая тишина мне знакома ещё с финской. Времени с тех боёв прошло мало, а фашисты остались те же.

Иванов быстро поднялся на танк, встал у башни во весь рост и стал всматриваться в багрово-черную муть. Старшина Соколов пытался стянуть вниз молодого лейтенанта, дёргая его за ногу. В этот момент яркая длинная пулеметная очередь прорезала тьму, коснулась головы Иванова, и он опрокинулся на руки старшины. Так быстро и так просто: одна трассирующая пуля – и молодое тело застыло в мёртвой неподвижности.

– Всё, кончился… эх! – старшина осторожно снял мёртвого лейтенанта с танка, опустил на брезент, расстеленный у края воронки.

– Ах вы, сволочи, ах вы. Фашисты проклятые! – слова Соколова потонули в возобновившемся грохоте разрывов снарядов и мин. В один миг без команды все заняли свои места в танках. Борис Курцев уже готов был захлопнуть над своей головой люк танка, когда увидел бегущего к ним пограничника.

– Ребята, танкисты, выручайте! – кричал он, навалившись на гусеницу танка, – немцы пошли на прорыв! Туда смотри, на дуб! Сто метров!

– Всё понял, садись на танк, убьёт. – прокричал ему Курцев. Но тот, видимо, за этот день был уже столько раз обстрелян, что не обращал на крик Курцева никакого внимания.

– Скорей, вперёд, танкисты! – кричит он, отпрыгивая в сторону, давая дорогу машине: – На выручку!

Курцев надел наушники, связался с Мазаевым, доложил о просьбе.

– Прошу дать добро на бросок.

– Зарвёшься, Курцев.

– Нет, закреплюсь, даю две зелёных!

Секундное молчание. Мазаев что-то обдумывает. Курцев нетерпеливо двигается в тесноте танка, вглядывается в прицел, в смотровые щели.

– Добро, Курцев. В случае чего поддержим, – наконец дошло до возбуждённого Курцева.

– Чупахин, Кайгородов, Курбатов! Слушай! Делай, как я! Вперёд! Больше огня!

Одиннадцать танков сорвались и помчались, круша всё, что есть впереди. Вот и дуб. Курцев включил фару и ослепил ползущую группу немцев.

Остальные танки тоже осветили свой путь, ударили танковые пулеметы. Курцев, яростно сжав зубы, стреляет то из пушки, то из курсового пулемёта. Он видит разинутые рты немцев, падающих в животном страхе. Они не ожидали, что русские танкисты, против уставных законов, предпримут ночную атаку. Курцев заметил щеголеватого офицера в черной форме. Тот размахивал пистолетом и сдерживал бегущих.

– Вася! Впереди, правей два градуса, офицер! Дави! – крикнул Курцев Новикову.

– Понял! – слышится в наушниках знакомый и привычно-спокойный голос механика-водителя.

Немца-офицера придавили к стене деревяного домика. Соколов выпрыгнул из танка, схватив его в охапку, бросил на моторную часть. Вдвоём с Курцевым они вяжут визжащего офицера.

– Шист нихт! Их виль лебен! – взвизгивает он, дико вращая выпуклыми глазами.

– Что он сказал? – спрашивает Соколов у Курцева.

– Жить хочет, не стреляйте!

– Собака фашистская! Душу бы из тебя вынул, гад, да язык нужен! Молчать! – рявкнул он в лицо офицеру. Тот послушно замолчал и больше не сопротивлялся, таким его доставили в штаб батальона.

Рота закрепилась. Пограничники выдвинулись значительно вперед, так что после этой атаки половина города уже была в их руках.

Перед рассветом Мазаев вызвал командиров рот к себе. В подвале полуразрушенного дома собрались вокруг карты, подсвечиваемой карманным фонарём. Мазаев ставит задачу:

– Немцы прорвались клиньями севернее и южнее Перемышля. Они ещё не сомкнулись. Нам приказ – выйти вот к этой балке, первой по шоссе на Яворов и из засады встретить их колонну.

– А что с городом, мы же должны брать его утром?

– Здесь остаётся 67-й полк. Он поддержит 99-ю стрелковую дивизию Дементьева. Наступление немцев здесь захлебнулось.

Но если немцы замкнут позади нас кольцо, то это будет для нас катастрофой. Понятно? – строго спросил Мазаев.

– Так точно!

– Сниматься тотчас, без лишнего шума. До шоссе и по нему – колонной, как принято. Дальше – действовать по моей команде. Всё. Выполняйте!

Танки уходили, словно были в чем-то виноваты перед теми, кто оставался, кто должен с рассветом встретить грудью врага, отбросить его за государственную границу.

Смутно было на душе Курцева. Он прощался взглядом с городом, дышащим огнём, даже не городом – городком. Ему хотелось вернуться сюда. И чтобы по его улицам ходили советские люди, и чтобы по его улицам не маршировали солдаты в рогатых касках, а задорная пионерия грохотала в барабаны, распевая свой гимн: «Взвейтесь кострами, синие ночи…» Последний лес скрыл очертания города, оставалось подрагивающее, словно живое, зловещее малиновое зарево.

Где-то там осталась частица его самого, живого Курцева – друг Леонид Иванов – юный лейтенант. Не дождётся его теперь мать никогда. Он осматривается вокруг: восток загорается золотом мирной зари, но это было не мирное родное небо. Там, в его глуби, ватными шариками застыли разрывы зенитных снарядов. Где-то на северо-западе, за Яновским лесом, в сторону городка Яворов занимался большой пожар.

– Мы вернемся сюда. Вернёмся, – цедит сквозь зубы Курцев, обращая свой взор к небу, к дальнему пожару, к тому сине-зелёному лесу и багровому мареву позади. – Под залпы орудийных салютов мы возложили на твою могилу цветы. Леонид! Ты остаешься с нами, навсегда! – Он тряхнул головой, отгоняя прочь все мысли, терзавшие сердце, и взял себя в руки.

– Новиков, прибавь ходу. Скоро день, – передал он механику-водителю.

– Есть прибавить скорость, – бодро ответил Новиков.

– Подождите, гады, мы вас всех раздавим! – скалит зубы Соколов, его трясёт холодная ярость.

– Курцев… Киблицкий… Ковалёв… Немецкая колонна движется позади нас по шоссе. Выжать всё из машины… За мной! – командует командирам рот Мазаев.

Танки рванулись с шоссе влево, к ближней опушке леса.

Два «Юнкерса» под прикрытием истребителя «Мессершмитта» на бреющем полёте стремительно приближались к станции. Лётчикам отлично видна толпа в разноцветных платках, косынках, блузках, соломенных брилях, крытый брезентом грузовик с красным крестом, ещё два грузовика и бегущие от станции в поля, к садам, к селу Судовая Вишня, в поисках спасения женщины, детишки, подростки.

Ни у одного из «асов» не заговорила совесть, просто потому, что у фашистов её нет. Но в этом заходе над станцией «Юнкерсы» сбрасывают что-то очень странное – воющее, свистящее: это бочки с высверленными отверстиями. «Асы» поначалу потешаются над беззащитными людьми. Им ещё нравится такая война. Как же не нравиться, если за весь день безнаказанного разбоя ни один советский самолёт не поднялся в воздух из-под Львова, если не считать шестёрки краснозвёздных «ястребов», разгонявших утром десяток бомбардировщиков, бомбивших тридцать вторую танковую дивизию…

Они ещё не понюхали пороху под Перемышлем, севернее его – в местечках Краковец, Немиров и Рава-Русская. Командующий воздушной армадой фашистской Германии категорически запретил доводить до ушей «асов» то, что происходило на земле. Так было спокойней. Пусть пока тешатся в воздуха над несчастными людьми.

«Юнкерсы» прошли так низко, что можно было рассмотреть лица летчиков – рыжие, чистокровные арийцы, самодовольные и самоуверенные. У двух грузовиков началась неимоверная давка, крики, вопли. Люди, потеряв над собой контроль, лезли в кузова, забрасывая в них чемоданы, узлы, мешки.

Расталкивая женщин и детей, к одному из грузовиков подбежал здоровенный парень, забросил свой мешок в кузов и уцепился руками за борт. Ещё секунда, и он забрался бы в машину. Но в это мгновение его мешок вылетел обратно из машины и шлёпнулся метрах в десяти от неё.

Здоровяк удивлённо поднял глаза и встретился взглядом с молодым лейтенантом-пограничником, который руководил эвакуацией жен военнослужащих, в руках у него был пистолет. Молчаливый поединок длился несколько мгновений, и парень, поправив на голове соломенный бриль и скверно выругавшись, поплёлся за своим мешком. Пограничник спокойно, охрипшим голосом продолжал руководить погрузкой людей:

– Только женщины и дети! Больных тоже сюда!

Маша Кожанова со Светой на руках и Клава Курцева тоже пытались сесть в этот грузовик. Когда завыли сброшенные немецкими лётчиками бочки, когда их давящий вой стал уже невыносим, Маша, схватив за руку Клаву, покачнулась… Небо быстро стало падать на неё и она, потеряв сознание, выпустила Светку и осела на землю. Клава быстро подхватила девочку на руки. Растерянная и испуганная, она не могла удержаться рядом с Машей, а вместе со Светкой была притиснута к кузову машины. Пограничник подхватил Светланку с рук Клавы и затащил обеих в кузов машины. Маша осталась лежать на земле, около ней хлопотала молодая сандружинница, стараясь привести ее в чувство. Лейтенант постучал по крыше кабины, соскочил с грузовика:

– Петро! Гони на Городок, скорее! – Грузовик рванул с места и помчался, стараясь уйти от станции, на которую снова летели вражеские бомбы.

– Товарищ, остановите машину, отчаянно кричала Клава. – мать девочки осталась на станции!

Но никто уже не слышал слабого голоса женщины: вокруг визжали, выли и рвали слух взрывами немецкие бомбы. Шофёр вывел грузовик на шоссе и, не щадя ни машины, ни пассажиров, погнал его. Оставшийся на станции грузовик не успеет принять всех людей: самолёты развернулись и с бреющего полёта открыли по бегущим пулемётный огонь. Трудно восстановить эту жуткую картину, эта была одна из многих трагедий, разыгравшихся по всей длине западной границы. Слишком много слез, крови, несчастий перенесли люди, прежде чем сумели уехать или уйти дальше от границы, где еще не было немцев.

После ухода немецких самолетов вся территория станции была усеяна трупами и раненными людьми. В основном, это были женщины, старики и дети.

Лейтенант-пограничник, наскоро перевязав себе пробитую пулей руку, собрал сандружинниц и вместе с ними начал обходить площадь, выбирая живых и раненых, кого можно было ещё спасти. В разбитом грузовике, которой слабо дымился, нашли шофёра; он был убит срезу тремя пулями, попавшими ему в голову. Стоны, плач детей, обезумевшие женщины, дети которых были убиты во время налёта, – всё это смешалось в страшную картину неимоверных страданий, выпавших на долю нашего народа в июне 1941 года.

Маша Кожанова, придя в чувство после глубокого обморока, увидела, что рядом нет ни Клавы, ни Светланки. Окинув взором растерзанную площадь с ползающими по ней окровавленными телами, она снова потеряла сознание. Молоденькая санитарка, которой всего было лет 18–19, пыталась снова привести Машу в чувство. Наконец, очнувшись, Маша встала. Она бросилась к лейтенанту:

– Вы не видели девочку в розовом платье и Клаву Курцеву? Где они? Они сели или нет на тот грузовик? – Лейтенант секунду помолчал, как будто что-то припоминая: – Да, да! Это была Клава Курцева, правильно, как я сразу не узнал её, жена лейтенанта-танкиста! Она села в машину вместе с девочкой.

Маша, услышав это, бессильно присела на какое-то бревно, опустив руки и глядя куда-то вдаль, мимо пограничника. В глазах её не было слез, а только такие тоска и страдание, что молодой лейтенант догадался, что Клавдия Ивановна уехала с ребёнком этой несчастной женщины. Он присел рядом с ней, робко погладил её по голове, тихо сказал:

– Не волнуйтесь, они, наверное, уже добрались до Городка; успокойтесь, сейчас придут машины, и вы отправитесь вслед за ними. Вы обязательно найдёте их.

До Маши, наконец, дошел смысл его слов. Она вскинула на него свои сухие, горячие глаза и только теперь залилась облегчающими слезами, прижавшись к плечу лейтенанта. Но грузовики так и не пришли. Маша, обессиленная и отчаявшаяся, пешком добралась до Городка, и там, после многих мытарств, отыскала Светланку и Клаву.

Грузовик, в котором сидели Клава со Светой Кожановой, отъехав от станции, на полной скорости рванул по шоссе. Скорее бы уйти под сень деревьев, которые раскинули свои кроны над дорогой, чтобы спастись от глаз фашистских убийц. Но… от них было трудно спрятаться. Отбомбив станцию, они, развернувшись, стали догонять грузовик, мчавшийся по шоссе. Шофер круто затормозил, выскочил из кабины:

– Скорее, скорее все из машины!

Женщины и дети посыпались с грузовика. Люди убегали от несущейся на них смерти, старались прижаться к земле, зарыться в ней; женщины закрывали своими телами самое дорогое – детей.

Когда улетели самолеты, шофер подошел к тому, что осталось от его грузовика: прямое попадание бомбы разнесло машину на мелкие куски, а на ее месте дымилась большая воронка. Из придорожных канав, из травы стали выходить люди, оставшиеся в живых.

Вдруг его внимание привлек какой-то писк, похожий на мяуканье котенка. Он раздвинул кусты и увидел раскинувшуюся на земле молодую женщину. Она была похожа на спящую, если бы не струйка крови, что текла по ее волосам, прячась где-то в траве. У ее груди ползал крошечный ребенок, уставший кричать, не понимающий, почему так долго спит его мама и не слышит его зова.

Шофер, молодой красноармеец весеннего призыва, поднял ребенка, крепко прижал его к себе. Поправив платье на теле мертвой, шофер понес ребенка к толпе женщин, и все направились проселочной дорогой в сторону Городка, до которого было восемнадцать километров. Клава со Светланкой во время налета укрылась в небольшой канавке, обросшей яркими одуванчиками и молодой пшеницей. Она старалась собою прикрыть девочку от осколков, летящих со всех сторон. Девочка, словно повзрослев сразу на несколько лет, молча прижималась к земле и к тете Клаве, которая давно уже стала для неё родной. Она не боялась, т. к. ещё не знала, что на свете существуют страдание и смерть. Только отсутствие матери всё время беспокоило ее, то и дело девочка спрашивала:

– Тётя Клава, а где мама? Она нас догонит? Она сядет в другую машину? Да?

– Да, да! – успокаивала Клавдия Ивановна девочку, а сама с ужасом вспоминала, какие столбы пыли, щебня и огня поднялись над станцией, когда их грузовик вырвался оттуда. Жива ли Маша? Что стало с ней? – Клава с нежностью гладила головку девочки, говорила какие-то ласковые, успокаивающие слова, но сама не вдумывалась в них, а лихорадочно соображала, как дойти до Городка живой и спасти дочь друзей.

Она видела, что группа людей во главе с шофёром-красноармейцем, который нёс на руках успокоившегося ребёнка, пошла просёлочной дорогой к Городку. Клава решила дождаться темноты, и тогда отправиться дальше. Здесь, в пустынном поле, где в вышине звенели только жаворонки, было куда безопаснее, чем где-либо в другом месте.

На краю поля, у леса, бродила одинокая коза, видимо, брошенная хозяевами во время бомбежки. Светланка села у края канавки, в которой они прятались, и всё время спрашивала тетю Клаву, подчиняясь неистребимому ни в какое время стремлению детей всё знать.

– А почему стало тихо?

– А почему самолетики улетели?

– А почему козочка плачет?

Клавдия Ивановна старалась отвечать девочке, чтобы как-то скоротать время до темноты.

Бесплатный фрагмент закончился.