Читать книгу: «Стипендия»

ГЛАВА 1. ПОПАДАНКА.

Автобусная остановка у ворот Академии встречает запахом хвои и свежего асфальта. Сентябрьское утро холодное, пальцы немеют. Сжимаю ручку чемодана — он потёртый, серый, с заедающей молнией. Мать замотала его жёлтым скотчем, чтобы не развалился в дороге. Весь автобус смотрел, когда выходила.

Стеклянные корпуса взлетают из соснового леса, как инопланетные корабли. Стекло, бетон, металл — всё сверкает на утреннем солнце. Пропасть между моим миром и этим разверзается под ногами. В ушах голос матери: «Терпи, дочка». Сжимаю челюсть, делаю шаг. Второй. Третий.

— Стоять.

Из будки выходит широкий мужчина в тёмно-синей форме, на рукаве нашивка: «Айс Палас». Смотрит на меня, на чемодан, на штопаную куртку, джинсы с потёртостями.

— Ты кто?

— Валерия Соболева. Стипендиатка.

Хмыкает. Достаёт планшет, водит пальцем по экрану. Медленно. Слишком медленно. Кровь приливает к щекам.

— Нет тебя в списке.

Внутри всё сжимается в ледяной ком. Лезу в карман, достаю распечатанное письмо — мятое, сложенное вчетверо, с пятном от кофе на уголке. Протягиваю.

— Президентская квота. Приказ.

Берёт, разворачивает, читает. Губы кривятся. Кивает, отступает, открывая проход.

— Стипендиатка, значит. Иди, там тебе покажут.

Слово плюёт на асфальт.

Прохожу турникет. Металлический лязг, потом тишина холла — такая плотная, что шаги по полированному полу отдаются эхом от стеклянных стен. В холле светло, просторно, пахнет чистящим средством и цветами. Слева стойка из белого камня с вазой орхидей, справа мягкие диваны, журнальные столики. Всё блестит.

Иду к стойке, но замираю — из бокового коридора вываливается компания. Четверо. В форме Академии: белоснежные куртки с логотипом, чёрные лосины, идеальные пучки. Идут, смеются, не смотрят под ноги.

Впереди блондинка. Высокая, платиновые волосы собраны в гладкий пучок, на шее тонкая золотая цепочка. Взгляд скользит по моей куртке, по чемодану, по обуви. Останавливается.

— О, — голос громкий, с нотками удивления. — А нам и правда мусор возят.

Свита хихикает. Мышцы спины напрягаются. Сжимаю ручку чемодана, скотч трещит. Молчу. Смотрю в пол, на свои ношеные кроссовки, на их идеальные белые шнурки.

— Стипендиатка? — наклоняет голову, рассматривает, как экспонат. — И чего ты тут забыла? Коньки, поди, в секонд-хенде брала?

Кто-то из парней обходит меня по кругу, свистит.

— Глянь, форма штопаная. Реальность, да?

Пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони. Молчать. Терпи.

Блондинка подходит ближе. От неё пахнет духами — сладкими, тяжёлыми. Наклоняется к уху.

— Тебя здесь сожрут, стипендиатка.

Отходит, машет рукой своим. Они исчезают в коридоре. Смех стихает.

Руки дрожат. Делаю глубокий вдох, иду к стойке.

— Соболева. Стипендиатка.

Женщина поднимает глаза, кивает. Протягивает ключ с брелком.

— Корпус малый, третий этаж, комната тринадцать.

Тринадцать.

Выхожу в стеклянный переход. За стёклами сосны, иголки кажутся чёрными на фоне серого неба. Ветер качает ветки, и кажется, что лес дышит.

Корпус — серый бетон, без окон на первом этаже. Дверь тяжёлая, металлическая, краска облупилась у ручки. Внутри воняет сыростью и хлоркой. Стены бледно-зелёные, местами краска вздулась. Пол бетонный, холод просачивается сквозь подошву.

Лестница узкая, ступени стёрты. Поднимаюсь на третий этаж. Коридор длинный, двери через каждые два метра, крашенные тёмно-серым. Лампы мерцают, выхватывая трещины на стенах. Комната тринадцать. Дверь приоткрыта. Толкаю — отходит с протяжным скрипом.

Четыре кровати, двухъярусные, металлические, краска облупилась. Матрасы тонкие, в пятнах. Шкаф один на всех, дверца висит на одной петле. Стол из ДСП, покрытие вздулось, на нём чьи-то учебники. Окно маленькое, выходит на глухую стену соседнего корпуса, сквозь мутное стекло пробивается серый свет.

На нижней койке у окна сидит девушка. Читает. Очки в толстой чёрной оправе, волосы собраны в жидкий хвост, серая кофта с катышками. Поднимает глаза на скрип двери, смотрит секунду и снова утыкается в книгу.

Ставлю чемодан на свободную нижнюю койку.

— Привет. Лера.

Тишина. Гудит вентиляция.

— Диана, — голос тихий, почти шёпот. — Ты стипендиатка?

— Да.

Кивает, словно подтверждая себе, и снова утыкается в книгу.

Ложусь. Пружины впиваются в спину. В голове: охранник, блондинка, «мусор возят». Желудок сжимается.

Закрываю глаза. Мать на перроне, кутается в старую шаль, улыбается, но глаза мокрые. Терпи, дочка. Мы справимся. Брат машет рукой, такой маленький, в куртке на три размера больше.

Надо найти столовую. Коридоры петляют. Иду по запаху — едой пахнет, но синтетическим, стерильным. Стеклянная галерея выводит в большое помещение.

Столовая. Светлая, панорамные окна выходят в сосновый лес. Пол — светлый ламинат, стулья с мягкими сиденьями, на столах живые цветы. Уют. Чистота. Потом замечаю перегородку из матового стекла.

С одной стороны — шведский стол. Мраморная стойка, повара в белых колпаках. На подносах мясо, рыба, овощи, фрукты, выпечка. Там сидят блондинка с подругами, смеются, едят стейки. С другой — узкая стойка из нержавейки. Пластиковые столы, жёсткие стулья. Никого.

Подхожу. Женщина в синем халате смотрит сквозь меня.

— Стипендиаты там, — кивает за перегородку.

Беру поднос. Гречка. Овощи. Компот. Иду к пластиковому столу, сажусь спиной к золотой зоне. Гречка пресная, овощи без соли, компот слишком сладкий. Руки дрожат от голода.

— Гляньте, нищенка пришла.

Голос блондинки — сквозь перегородку. Не оборачиваюсь. Жую. Гречка скользит по горлу комом.

— У неё даже формы нормальной нет. Стипендия, видите ли.

Щёки пылают. Смотрю в тарелку, считаю до десяти. Терпи.

В золотой зоне стихает. Кто-то смотрит. Чувствую взгляды на затылке. Быстро доедаю, уношу поднос.

Возвращаюсь в комнату. Диана на своей койке, в той же позе. Ложусь. Тишина.

— Она будет травить тебя, — вдруг говорит Диана. Голос такой тихий, что приходится напрягаться, чтобы расслышать. — Алиса. У неё уже план. Они стипендиатов всегда травят. Не высовывайся, — шепчет. — Не давай повода.

— А ты? — спрашиваю в темноту. — Ты давно здесь?

Молчание.

— Второй год. Научилась быть незаметной.

— Как ты выживаешь?

— Ничего не замечаю. Не высовываюсь. Становлюсь мебелью. — Пауза. — Они не трогают мебель.

Закрываю глаза. Мать, брат, гречка без соли, смех за перегородкой.

— Если я сломаюсь сейчас, — говорю, — мать умрёт. Брат останется один.

Диана молчит.

— Значит, надо стать незаменимой, — говорю. — Чтобы они не могли меня выгнать. Чтобы нужны были больше, чем их золотые дети.

— Как?

— На льду. Единственный способ — стать лучше всех.

Диана смотрит, долго. Потом отворачивается к стене.

— Тогда тебе нужны не сорок минут в день, — тихо говорит она. — Малый каток ночью никто не запирает. Ключ под ковриком у запасного выхода.

Смотрю на неё. Она не оборачивается.

— Откуда знаешь?

— Я много чего знаю, — голос глухой, в стену. — Когда ты мебель, всё слышишь.

Утром иду на первую тренировку. Раздевалка элитной группы — светлая, просторная, пахнет дорогой косметикой и кофе. Моё место у батареи, мне его указали, когда я спросила, где переодеваться. Батарея горячая, но тепло не пробивает штопаную ткань формы.

Развязываю шнурки, достаю коньки. Бэушные, кожаные, с разношенной колодкой под чужую ногу. На левом ботинке потёкшая строчка, на правом — потёртость на мыске. Лезвия точила сама перед отъездом, три часа, пока рука не перестала дрожать.

— О, смотрите.

Алиса стоит в проходе между кабинками, в руках телефон. Рядом подруги.

— Это что за антиквариат? — она наклоняется, разглядывает коньки. — Такие ещё существуют?

Пальцы замирают на шнурках. Не поднимаю головы.

— Дай-ка сфоткаю, — она наводит телефон. — «Стипендиатка века», так и назову.

Вспышка бьёт по глазам. Подруги смеются.

Что-то щёлкает внутри. Поднимаю голову, смотрю прямо на неё. Взгляд тяжёлый, немигающий. Алиса моргает первой, улыбка сползает.

— Чего уставилась? Коньки свои позорные спрячь.

Забираю коньки, засовываю в пакет. Выхожу. Спина прямая, хотя внутри всё дрожит.

— Скоро вылетишь, стипендиатка.

В коридоре делаю вдох. Воздух холодный, с хлором. На стенах — фотографии чемпионов в серебряных рамах.

Лёд главной арены встречает гулом холодильных установок и запахом машинного масла. Купол уходит вверх, свет льётся ровный, без теней. Трибуны пустые, только тренеры на бортике. В центре — он.

Максим Воронцов.

Четверной тулуп, каскад, ещё прыжок. Всё идеально, как под копирку. Форма белоснежная, коньки ручной работы, каждое движение выверено. Техника безупречная. Холодная. Как у робота.

Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, в старомодном свитере с косами, что-то записывает. Когда музыка стихает, поднимает голову, замечает меня.

— Стипендиаты? — голос хриплый, прокуренный. — Вам на малый каток. Здесь элита.

— Мне сказали, первый выход, — говорю.

Он окидывает меня взглядом, останавливается на коньках в пакете, на форме.

— Резервная группа. Утренняя смена. Там тренер покажет.

Отворачивается к Максиму. Тот подъехал к бортику, вытирает лицо. Смотрит на меня мельком, без интереса. Алиса выскальзывает на лёд, что-то шепчет ему на ухо. Он хмурится, кивает.

Отхожу к дальней скамейке. Надеваю коньки. Затягиваю шнурки туго, чтобы нога не болталась в разношенном ботинке. Выхожу на лёд.

Малый каток — бетонный корпус без окон. Внутри серо, потолок низкий, лампы мерцают. Лёд скользкий, с трещинами, борта пластиковые, потёртые. В углу тренер с усталым лицом.

— Соболева? Первая смена. Разминка, прыжки. Сорок минут.

Сорок минут. Против трёх часов у элиты.

На льду ещё пятеро. У всех форма штопаная, коньки бэушные. Катаемся по кругу, разминаемся. Лёд под ногами непривычный, чувствую каждую трещину.

— Давай, новенькая, покажи класс, — бросает парень в синей куртке, проносясь мимо.

Разгоняюсь для прыжка. В этот момент меня подрезают. Лезвие проходит в сантиметре от ноги, ухожу в сторону, теряю равновесие. Падаю. Колено встречается со льдом, искры из глаз.

Надо мной — элитный парень. Антон, кажется. Усмехается, уезжает. Стипендиаты замерли. Тренер поднимает голову, молчит.

Колено пульсирует. Встаю, стряхиваю крошку льда. Делаю круг, разгоняюсь. Стипендиаты затихают.

Вхожу в прыжок. Тройной риттбергер. Мать учила меня на замёрзшей реке, когда я падала в снег и вставала, падала и вставала. Тело помнит. Отталкивание, ось, вращение, приземление.

Чисто.

Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Тишина на катке становится плотной, как вода. Тренер оторвал взгляд от планшета. Антон обернулся.

Не смотрю на них. Продолжаю кататься.

После тренировки захожу в коридор, задираю штанину. Колено распухло, синеватый отёк расползается под кожей.

Из-за угла голоса. Тренер Олег Николаевич и Алиса.

— Она будет проблемой, — голос Алисы капризный, настойчивый. — Вы видели этот прыжок?

— Видел, — сухо. — Любительский уровень.

— Она стипендиатка! Ей здесь не место.

Пауза.

— Разберитесь с ней, — голос тренера спокойный, будничный. — До турнира. Чтобы не лезла.

Шаги удаляются.

Сижу на скамейке, заматываю колено эластичным бинтом. Пальцы дрожат. Война объявлена.

Из медпункта выхожу с перевязанным коленом. Бинт эластичный, тугой, под формой не заметно. Главное — не хромать. Шагаю по коридору малого корпуса. Ступени стёрты, перила шатаются. Лампы дневного света мерцают, выхватывая из темноты облупившуюся краску на стенах.

На лестнице, между вторым и третьим этажом, их голоса слышу раньше, чем вижу.

— Стипендиатка наша.

Алиса стоит на площадке, перекрывая проход. Сзади двое парней — те, что были с ней в холле. Третий поднимается снизу, зажимает меня с другой стороны. Пятеро. Пальцы сжимают пакет с формой. Колено пульсирует.

— Не узнаёшь? — Алиса наклоняет голову, улыбается. Такая открытая, светлая улыбка. Если бы не глаза. — Мы в столовой виделись. Ты там гречку ела, помнишь?

Молчу. Смотрю прямо.

— Стипендиатка, — растягивает слово. — По президентской квоте, да? Из провинции. С папой-шахтёром и мамой-алкашкой.

— Мама не алкашка, — говорю. Голос ровный, хотя внутри всё закипает.

— О, заговорила, — Алиса делает шаг вперёд. — А кто? Нищенка? Ты посмотри на себя. Форма штопаная, коньки из секонд-хенда. Ты вообще понимаешь, где ты?

Понимаю. В Академии, где такие, как я, — мусор.

— Тебя сюда по блату взяли? — продолжает она. — Или мамочка ноги перед кем раздвинула?

Кулаки сжимаются сами. Ногти впиваются в ладони.

— Не лезь не в своё дело, стипендиатка, — голос Алисы становится тихим, вкрадчивым. — Будешь кататься в своей резервной группе, жрать свою гречку и не отсвечивать. Поняла?

Молчу. Смотрю. Она отводит взгляд первой, оборачивается к парням.

— Чего встали?

Один из них, тот, что за спиной, дёргает пакет у меня из рук. Ткань выскальзывает, падает на ступени, растекается серым пятном.

— Ой, — говорит Алиса. — Какая жалость.

Кто-то смеётся. Кровь приливает к лицу, щёки горят. Смотреть в пол. Терпи.

— А ты ничего, — Алиса подходит ближе, почти вплотную. От неё пахнет духами — сладкими, тяжёлыми, приторными. — Злая. Но злость тут не помогает. У нас свои правила. Будешь высовываться — сотрём в порошок. Поняла?

Смотрю на неё. В глаза. Долго. Моргаю первой — специально, медленно, чтобы видела, что это не страх. Она напрягается, но не отступает.

— Поняла, — говорю.

Алиса улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Она разворачивается, машет своим, и они начинают спускаться. Парень, который выхватил пакет, пинает форму носком ботинка, сбрасывает на ступень ниже.

— Мусор, — бросает через плечо.

Гул шагов затихает. Остаюсь одна на лестнице.

Собираю форму. Куртка выпачкана в серой пыли, на штанине тёмное пятно — то ли масло, то ли грязь. Стряхиваю, складываю. Руки дрожат, но не от страха. От злости.

Поднимаюсь в комнату. Диана сидит на койке, поджав ноги. Лицо бледное, губы сжаты.

— Ты слышала, — говорю. Не вопрос.

Она кивает.

— Боялась выйти.

— Не надо ввязываться, — говорю. — Ты предупредила. Этого достаточно.

— Они не отстанут, — шепчет. — Алиса сказала, что у неё есть план. Пока тебя не выгонят или пока сама не сломаешься.

— Я не сломаюсь.

Диана молчит.

— Я не умею драться, — говорит тихо. — Я вообще ничего не умею. Если я ввяжусь, они и меня...

— Не надо ввязываться, — повторяю. — Ты права: надо быть незаметной. Но я не умею.

Сажусь на койку, смотрю в окно на глухую стену.

— Если я сломаюсь сейчас, мать умрёт. Брат останется один, — говорю. — Значит, надо стать незаменимой. Чтобы они не могли меня выгнать.

Диана молчит долго. Потом тихо:

— Тогда тебе нужны не сорок минут в день. Малый каток ночью никто не запирает. Ключ под ковриком у запасного выхода.

— Откуда знаешь?

— Я много чего знаю, — голос глухой, в стену. — Когда ты мебель, всё слышишь.

Не спится. Ворочаюсь на койке, пружины скрипят при каждом движении. Диана дышит ровно. Колено ноет, под бинтом пульсирует. Сорок минут утренней смены — этого мало. Спускаюсь с койки бесшумно. Диана не просыпается. Натягиваю куртку поверх формы, коньки в пакет, затягиваю шнурки на кроссовках.

В коридоре лампы горят вполнакала. Запасной выход открывается без скрипа, петли смазаны — кто-то пользовался до меня.

На улице ветер, сосны шумят, иголки кажутся чёрными на фоне неба. Иду не к малому корпусу. Иду к главной арене. Стеклянный купол светится изнутри — ночное освещение, синие аварийные лампы. Толкаю служебную дверь. Не заперто.

Внутри тишина, только гул холодильных установок подо льдом. Прожекторы не горят, только синий свет по периметру, от него лёд кажется глубоким, тёмным, как вода в озере. Трибуны пустые, кресла тёмно-синие, почти чёрные. Иду к бортику, ставлю сумку.

И вдруг слышу. Удар. Металл об лёд. Глухое падение. Тишина. Снова удар, скольжение, опять падение. И мат — чёткий, злой, сквозь зубы. Замираю. Кто-то есть на льду. Прячусь за трибуной, выглядываю из-за кресел.

Он. Максим Воронцов. На нём тренировочная форма, тёмная, без логотипов, волосы мокрые, прилипли ко лбу. Он один. Разгоняется, входит в прыжок. Четверной тулуп. Падение. Бьёт кулаком по льду, встаёт, трёт колено. Снова разгон. Снова прыжок. Снова падение. Считаю. Шестой раз. Он не доворачивает корпус. Я вижу это с трибуны, замечаю, как ось уходит вправо, как он падает на бок, потому что плечо опаздывает. Техника идеальная, безупречная — и всё равно не идёт. Он падает седьмой раз, остаётся лежать, смотрит в потолок. Дышит тяжело, хрипло. Потом закрывает лицо руками.

Я должна уйти. Это не моё дело. Он из тех, кто травил меня сегодня. Он из «золотых». Если он узнает, что я здесь, что видела его таким...

Выхожу из-за трибуны. Иду к бортику. Надеваю коньки, затягиваю шнурки. Выхожу на лёд. Лезвия режут тишину.

Он поднимает голову. Смотрит. Лица не видно в синем свете, только силуэт — широкие плечи, длинные ноги, сжатые кулаки. Встаёт.

— Ты что здесь делаешь? — голос низкий, хриплый. Не спрашивает — требует.

— Катаюсь, — выдавливаю. Голос ровный, хотя внутри всё колотится.

— Ночью? — он делает шаг ко мне. Агрессия сквозит в каждом движении. — Тебя кто пустил?

— Дверь была открыта.

— Уходи.

— Твой корпус опаздывает, — роняю.

Он замирает.

— Что?

— Корпус. В тулупе. Ты доворачиваешь плечо слишком поздно, поэтому ось уходит. Плечо должно идти за бедром, а у тебя бедро обгоняет.

Молчит. Сжимает кулаки.

— Ты кто вообще?

— Стипендиатка, — бросаю. — Та, которую сегодня твои друзья на лестнице зажимали.

Он напрягается. Челюсть сжимается.

— Уходи, — повторяет. — Пока я не позвал охрану.

— Позови, — не двигаюсь с места. — Расскажешь, что ты делаешь на катке в три часа ночи, когда завтра у тебя тренировка в восемь.

Он делает шаг вперёд. Быстрый, резкий. Я не отступаю. Стоим друг напротив друга. В синем свете его глаза кажутся чёрными.

— Ты понимаешь, что я могу тебя уничтожить? — голос тихий, в нём злость. — Слово скажу — и тебя выгонят завтра же.

— Уничтожай, — цежу. — Но сначала сделай прыжок, про который я тебе рассказала.

Молчит. Долго. Потом отворачивается, отъезжает к центру. Встаёт в стартовую позицию. Вижу, как он работает плечами, пробует сместить центр тяжести так, как я сказала. Разгон. Прыжок. Чисто. Приземление ровное, без скольжения. Он выезжает, тормозит, оборачивается. Смотрит на меня.

— Ещё раз, — выдаю.

Он делает ещё раз. Чисто. Третий. Тоже чисто.

Подъезжает к бортику, останавливается напротив меня. Дышит тяжело. Пот с лица капает на лёд.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает. — Это техника моего тренера. Он никогда не...

— Это не техника твоего тренера, — обрываю. — Это техника моей матери. Она была фигуристкой. Пока ей не сломали колено.

Он молчит. Смотрит долго, тяжело.

— Чего ты хочешь? — голос уже без злости. Усталый.

— Чтобы меня не трогали, — поясняю. — И дали кататься.

Молчит. Кивает.

— Договорились.

Разворачивается, съезжает со льда. Снимает коньки, ставит в сумку, идёт к выходу. У самой двери останавливается.

— Никому не говори, что видел, — бросаю ему в спину.

Он оборачивается.

— Это ты никому не говори, — голос сухой. — Иначе тебя не спасут даже твои прыжки.

Дверь закрывается. Гул шагов затихает. Остаюсь одна на синем льду. Сажусь на лёд, прислоняюсь спиной к бортику. Руки дрожат. Всё тело дрожит. Только что я разговаривала с Воронцовым. Только что я учила его делать прыжок. Только что я поставила на кон всё.

Стягиваю коньки, бросаю в сумку. Выхожу. Дверь закрываю бесшумно. На улице ветер, сосны шумят. Небо светлеет с краю, скоро рассвет.

Утром в столовой пахнет кофе и выпечкой. Сворачиваю к узкой стойке из нержавейки. Беру поднос. Гречка. Овощи. Компот. Иду к пластиковому столу, сажусь спиной к стеклянной перегородке. Гречка пресная, овощи без соли, компот слишком сладкий. Есть хочется так, что руки дрожат, но я жую медленно, смотрю в тарелку.

За перегородкой голос Алисы — громкий, нарочито беззаботный. Она что-то рассказывает подругам, смеётся. Смех обрывается. Слышу шаги. Тяжёлые, быстрые. Не оборачиваюсь.

Передо мной на стол опускается тарелка. Стейк. Овощи. Свежий хлеб. Рядом стакан сока. Поднимаю глаза.

Максим Воронцов стоит напротив. Лицо спокойное, непроницаемое. За перегородкой тишина. Вся столовая смотрит на нас.

— Что это? — голос хриплый после ночи.

— Ешь, — он садится напротив, кладёт локти на стол.

— Я не просила.

— Я знаю.

Смотрю на тарелку. Мясо горячее, пар поднимается. Желудок сводит, но я не притрагиваюсь.

— Чего ты хочешь? — тихо, чтобы не слышали за перегородкой.

— Ничего, — он берёт стакан с моим компотом, делает глоток. — Нейтралитет. Ты меня не трогаешь, я тебя.

— Твои друзья уже меня тронули.

— Я не отвечаю за них.

— Ты их лидер. Они смотрят на тебя.

Молчит. Обводит взглядом столовую. Кто-то отводит глаза, кто-то смотрит в открытую.

— Договор, — он смотрит на меня. — Я не участвую в травле. Остальное — не моя проблема.

— Этого достаточно.

— Тогда ешь.

Беру вилку. Мясо тает на языке, я не чувствую вкуса — только голод, который не могу показать. Ем медленно, хотя хочется проглотить всё сразу. Он сидит напротив, пьёт мой компот, смотрит в окно. Не на меня. Но и не на них.

Алиса встаёт из-за стола, идёт к выходу. На проходе задевает плечом наш стол, стакан качается, сок расплёскивается.

— Извините, — бросает, не глядя.

Максим не реагирует.

— Она не отстанет, — замечаю.

— Это не моя проблема.

— Ты сказал.

Он встаёт, убирает руки в карманы.

— Вечером на катке. Разберём тулуп.

— Я не твой тренер.

— Ты единственная, кто может мне помочь, — смотрит прямо. — А я единственный, кто может дать тебе спокойно кататься.

Смотрю на него. Под глазами тени, лицо бледное после бессонной ночи.

— Сегодня в полночь, — киваю.

Он уходит. Я остаюсь одна за столом, перед пустой тарелкой. Стипендиаты смотрят на меня с другого конца зала. Диана — из-за своей книги. Не знаю, что они видят. Свою? Предательницу? Или ту, которая нашла способ выжить.

Кабинет отца Максима погружён в полумрак. Шторы опущены, на столе горит настольная лампа с зелёным абажуром. Андрей Вячеславович Воронцов сидит в кожаном кресле, пальцы сложены домиком. Напротив — тренер Олег Николаевич, в старомодном свитере, с блокнотом на коленях.

— Вы сказали, он стал показывать результаты, — голос Воронцова спокойный, бесстрастный.

— Так точно. Техника тулупа улучшилась за ночь. Я не понимаю...

— Мне плевать, что вы понимаете, — Воронцов снимает очки, протирает стёкла. — До Олимпиады два года. Никаких отвлекающих факторов. Никаких связей, тем более с мусором.

— Но результаты...

— Результаты будут, — надевает очки, смотрит поверх оправы. — Разберитесь с этой девочкой. Я не хочу, чтобы мой сын видел в ней что-то, кроме конкурента. Если надо — сделайте так, чтобы она ушла сама.

Тренер молчит. Кивает. Выходит.

Возвращаюсь в комнату. Диана на своей койке, книгу не открыла — ждёт.

— Вся академия говорит, — голос тихий, в нём суеверный страх. — Воронцов сел с тобой. При всех.

— Сел и ушёл.

— Он защищал тебя.

— Он заключил сделку.

Диана молчит.

— Ты доверяешь ему? — осторожно.

— Нет, — снимаю куртку, вешаю на спинку стула. — Но он нужен мне.

— Алиса в бешенстве. Ходит по коридорам, говорит, что ты его охмурила, что ты...

— Что я — мусор, который лезет не в своё дело, — заканчиваю за неё. — Я знаю.

Диана сжимает пальцы, комкает край одеяла.

— Она тебя уничтожит. Не одна, у неё связи, отец спонсор, она может...

— Я не боюсь Алису, — ложусь на койку, смотрю в потолок. — Я боюсь проиграть.

Диана не отвечает.

Вечером выхожу на пробежку. Сосны шумят, воздух холодный, колено ноет, но я бегу. За главным корпусом, на скамейке, Саша. В худи сборной, капюшон натянут, руки в карманах.

— Слышал новости, — он идёт рядом. — Воронцов за тебя заступился.

— Он заключил сделку.

— Он из стаи Воронцовых, — голос Саши жёсткий. — Они всех нас сожрут. Тебя — первой.

— Я знаю.

— И ты всё равно идёшь на это?

Останавливаюсь.

— Если я не найду союзника, меня сожрут завтра, — говорю. — С ним у меня есть шанс.

— Или он тебя продаст, когда станет невыгодно.

— Возможно.

Саша смотрит долго. Вздыхает.

— Ты всегда была упрямой, — пинает камень носком кроссовки. — Если что — я рядом.

— Знаю.

— Иди уже, беги. Завтра тренировка.

Разворачивается, уходит к хоккейному корпусу.

Бегу дальше. Колено ноет, лёгкие горят. Сегодня в полночь я выйду на лёд. К Воронцову. К тому, кто сегодня пил мой компот и смотрел в окно, потому что не мог смотреть на меня.

Обещала Саше быть осторожной. Уже нарушила в ту секунду, когда вышла из-за трибуны. Когда сказала: «Твой корпус опаздывает». Когда не отвела взгляд.

ГЛАВА 2. ПЕРЕМИРИЕ.

Утром иду на разминку по коридорам малого корпуса. Лампы всё так же мерцают, пол бетонный, холодный. Вчерашняя встреча на лестнице оставила след — внутри всё ещё горит, но я не показываю. Вчерашняя ночь на главном катке — другое. Там, в синем свете, я перешла черту. Он не ударил. Не позвал охрану. Послушал.

В раздевалке элитной группы пусто. Моё место у батареи — здесь сухо, но тепло не пробивает штопаную ткань. Открываю шкафчик.

Форма разбросана по полу. Куртка в луже, штаны спутаны, лежат у ножек. Коньки — те самые, бэушные, с разношенной колодкой — перевёрнуты. На левом лезвии кто-то нацарапал что-то острым. Подношу к свету. Одно слово: «мусор».

Пальцы сжимаются. Вдох. Выдох.

Собираю вещи. Куртку встряхиваю — вода не въелась, успею высушить. Штаны складываю. Коньки беру в руки, рассматриваю царапину. Лезвия целы, точилка не задела. Надпись останется. Я её не закрашу.

Диана сидит на скамейке у входа, сжимает лямку рюкзака. Лицо бледное, губы в нитку.

— Ты видела, — говорю. Не спрашиваю.

Кивает.

— Они пришли утром. Я слышала шаги, но... — голос срывается.

— Не надо было ввязываться, — заканчиваю за неё.

Она смотрит с благодарностью и стыдом. Я не осуждаю. Сама бы испугалась.

— Последи за шкафчиком, — прошу. — Если увидят, что я знаю, сделают хуже.

Диана кивает, быстро, испуганно.

На малом катке уже собрались стипендиаты. Пятеро. Смотрят на меня, на коньки в руке, на пятно на куртке. Я не прячу. Затягиваю шнурки, выхожу на лёд. Лёд скользкий, с трещинами, но ноги помнят. Делаю круг, второй. Тело разогревается, колено пульсирует, но терпимо.

Тренер — женщина с усталым лицом — поднимает голову от планшета.

— Соболева, — зовёт. — К Олегу Николаевичу после тренировки.

Внутри всё обрывается.

После занятий иду в главный корпус. Кабинет тренера элитной группы на втором этаже, дверь из матового стекла, табличка с фамилией. Стучу. Голос изнутри: «Войдите».

Олег Николаевич сидит за столом, в старомодном свитере с косами, пальцы сцеплены. Перед ним — планшет, на экране стоп-кадр. Мой вчерашний прыжок на малом катке.

— Соболева, — он смотрит поверх очков. — Откуда техника?

— Мать учила. Она фигуристка.

— Любительский уровень, — бросает, но в голосе нет прежней уверенности.

Молчу.

— Покажете на следующей тренировке. В полную силу. Я посмотрю.

— Да.

Выхожу. В коридоре сталкиваюсь с Максимом. Он идёт к кабинету тренера, на ходу застёгивает куртку. Замечает меня, замедляется.

— Ты чего здесь?

— Тренер вызвал, — бросаю, прохожу мимо.

Он хватает за локоть. Рывком, жёстко. Я замираю.

— Ты не расскажешь про ночь, — голос тихий, в нём угроза.

— А ты не расскажешь, что я учу тебя прыгать, — смотрю на его пальцы. — Отпусти.

Разжимает. Отступает на шаг.

— Вечером, — говорит.

— Знаю.

Ухожу, чувствую его взгляд на затылке. В груди колотится, но я не оборачиваюсь.

Вечером, перед ужином, нахожу Диану в библиотеке. Она сидит в дальнем углу, разбирает конспекты. Рядом стопка книг по психологии.

— Хочешь быть психологом? — сажусь напротив.

— Мечта, — она поправляет очки. — Но у стипендиатов не бывает таких мечт.

— Бывают.

Она смотрит, не понимает.

— Ты предупредила меня о плане Алисы. Ты дала ключ от катка. Ты не мебель, Диана.

Краснеет, прячет глаза.

— Я сегодня в корпусе «золотых» книгу забыла, — голос тихий, почти шёпот. — Поднялась, а у Алисы дверь приоткрыта. Она по телефону говорила. Я остановилась, не специально... — пальцы сжимают край стола. — Она сказала: «Мы должны избавиться от этой девчонки, пока она не разрушила всё». И назвала его «Андрей Вячеславович». Не по имени-отчеству. Как будто они знакомы давно.

Холод пробегает по спине.

— Спасибо, — встаю. — Ты молодец.

Диана улыбается — впервые робко, неуверенно.

На ужин иду в столовую. Беру поднос, гречку, овощи, сажусь на своё место — спиной к золотой зоне. Жую, смотрю в тарелку. За перегородкой смеются. Я не оборачиваюсь.

Максим входит, когда я почти закончила. Он идёт не к своему столу. Подходит ко мне, садится напротив. Молчит. Кладет локти на стол, смотрит в сторону. Не приносит тарелку, не ставит передо мной еду — просто садится, как будто это теперь норма.

Золотая зона затихает.

— Зачем ты здесь? — тихо спрашиваю.

— Хочу, чтобы они видели, — голос ровный, спокойный.

Поднимаю глаза. В его взгляде — не дружба, не симпатия. Расчёт. Чистый, холодный. Он не защищает меня. Он страхует свой актив.

— Договорились, — киваю.

Он уходит. Золотая зона оживает, голоса становятся громче. Я доедаю гречку, уношу поднос. Выхожу в коридор.

Саша ждёт у стены, сложив руки на груди.

— Видел, — он хмурится. — Воронцов снова с тобой.

— Он нужен мне.

— Ты нужна ему. Это разные вещи.

— Я знаю.

Саша вздыхает, трёт переносицу.

— Будь осторожна. Он не из наших. Если что — бросит, не оглянется.

— Я тоже не из ваших, — тихо. — Я вообще ниоткуда.

Он смотрит долго, потом кивает.

— Завтра у тебя первый выход на главном катке. Я приду.

— Ты хоккеист, тебя не пустят.

— Пустят, если я скажу, что ты моя девушка.

Смотрю на него. Он улыбается — криво, по-свойски.

— Шучу. Скажу, что пришёл форму потерянную искать. Удачи, Лера.

Уходит, не дожидаясь ответа.

Возвращаюсь в комнату. Диана уже легла, свернулась калачиком. Ложусь на свою койку. Пружины скрипят.

— Завтра я буду болеть за тебя, — тихо говорит она в темноту.

— Ты же не ходишь на трибуны.

— Завтра пойду.

Закрываю глаза. Завтра я выйду на главный лёд. При тренере. При Алисе. При нём. Завтра всё начнётся.

Ночью пробираюсь на главную арену. Дверь не заперта — он оставил для меня. Внутри темно, только синий аварийный свет по периметру. Гул холодильных установок подо льдом давит на уши, тишина здесь плотная, тяжёлая. На льду его силуэт. Он уже здесь. Не спрашивает, почему пришла. Просто кивает.

Выхожу на лёд. Коньки режут тишину, лезвия оставляют следы на серой поверхности. Он стоит в центре, ждёт. Подъезжаю. Пот с его лица высох, но под глазами тени — не спал. Как и я.

— Показывай, — голос глухой, без злости.

Начинаю. Объясняю механику тулупа. Говорю без тренерского пафоса, как учила мать: «Плечо идёт за бедром, не обгоняй. Чувствуй ось, она у тебя в груди, не в ногах». Он слушает. Молчит. Потом пробует.

Срывается. Падение — глухое, тяжёлое, лёд вздрагивает. Бьёт кулаком по льду. Встаёт. Снова разгон. Снова прыжок. Падение. Мат сквозь зубы — злой, хриплый. Считаю про себя. Пятый. Шестой.

— Не так, — подъезжаю ближе. — Ты думаешь о прыжке. Не надо думать. Тело должно помнить.

— Моё тело ничего не помнит, — цедит сквозь зубы. — Оно делает то, что я ему говорю.

— Вот поэтому и падаешь.

Смотрит зло. Глаза в темноте кажутся чёрными, тяжёлыми. Я не отвожу взгляд. Он отворачивается первым. Разгоняется. Прыжок. Чисто. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Останавливается, дышит тяжело. Пар изо рта вырывается густо, в синем свете кажется дымом.

— Почему ты мне помогаешь? — поворачивается ко мне. Голос уже не злой, усталый.

— Потому что ты нужен мне на льду, — говорю. — Сильный партнёр. С тобой меня не выгонят.

— А если выгонят?

— Значит, я ошиблась.

Он усмехается — впервые не надменно, а устало. Смотрит на свои руки, на разбитые костяшки.

— Ты вообще боишься чего-нибудь?

— Потерять семью, — отвечаю. Слова выходят сухими, но внутри всё сжимается, когда говорю это вслух.

Молчит. Отворачивается, смотрит в потолок, на синие лампы.

— Моя мать умерла, когда мне было семь, — голос глухой, ровный, будто не про себя говорит. — Отец сказал, что я должен быть сильным. С тех пор я не знаю, что значит бояться.

Смотрю на его спину. Широкие плечи, напряжённая линия позвоночника. Руки сжаты в кулаки. Он врёт. Я знаю.

— Ты врёшь, — тихо. — Ты боишься отца. Боишься ошибиться. Боишься быть слабым. Поэтому ты здесь ночью. Один.

Молчит долго. Так долго, что я слышу, как колотится моё сердце. Потом разворачивается. Взгляд тяжёлый, но не злой.

— Показывай ещё раз.

Катаемся до рассвета. Он не просит остановиться, я не предлагаю. Только лёд, прыжки, тишина. Я считаю его удачные заходы, он считает мои. Между нами возникает ритм — я объясняю, он пробует, падает, встаёт, пробует снова. Потом, когда сил уже нет, просто катаемся по кругу, молча. Лёд скользит под лезвиями, вентиляция гудит где-то внизу, за бортиками. В синем свете его лицо кажется другим — не тем, каким он ходит по академии днём. Без маски.

Когда небо за окнами начинает светлеть, съезжаем к бортику. Снимаю коньки, пальцы дрожат от усталости.

— Завтра, — говорит. Не спрашивает — утверждает.

— Завтра, — киваю.

Выхожу из арены. На улице ветер, сосны шумят. Иду к малому корпусу, ноги гудят, колено ноет, но внутри — странная лёгкость. В комнате Диана спит. Ложусь на койку, смотрю в потолок. Руки помнят, как поправляла его стойку, прикосновение к плечу, напряжение мышц под пальцами. Запах хвои и пота, тяжёлое дыхание, взгляд — злой, потом усталый, потом… не знаю, как назвать.

Закрываю глаза. Не смотрю на это. Не имею права.

Засыпаю под гул вентиляции.

Так проходят несколько дней. Ночью — главная арена, синий свет, прыжки, тишина. Днём — малый каток, сорок минут, косые взгляды стипендиатов, пустой шкафчик с царапиной на лезвии. Между этими мирами я существую в каком-то странном трансе. Он не заговаривает первым, я тоже молчу. Но между нами возникает что-то, чего я не могу назвать. Не доверие. Не дружба. Понимание? На льду мы синхронны, я чувствую его дыхание за спиной, он чувствует мой разгон. Мы не обсуждаем это. Никто не должен знать.

Через несколько дней академия гудит — внутренний турнир через неделю. Все обсуждают, кто выступит, кто фаворит, кто провалится. Я не слушаю. У меня есть ночь. Этого достаточно.

Списки участников вывешивают в холле главного корпуса в среду, после вечерней тренировки. Иду туда с сумкой через плечо, коньки звякают при каждом шаге. В холле уже толпятся — человек двадцать, все тянут шеи, тычут пальцами. Пробираюсь ближе, чувствую локти, спины, чужое дыхание. Кто-то оборачивается, смотрит, отходит. Стипендиатка. Мусор. Диана жмётся сзади, её почти не видно за моей спиной.

Лист бумаги приколот к стенду, угол загнут, кто-то уже читал. Водя пальцем по строчкам. Первая группа, вторая, третья. Моей фамилии нет. Вместо меня — Алиса Теплова. Смотрю на буквы, они расплываются, собираются снова. Алиса Теплова. Теплова. Не Соболева.

— Они не имеют права, — голос Дианы сзади тихий, дрожит. — Ты выиграла отбор.

— Имеют, — разворачиваюсь. В груди жжёт, но я держу лицо. — Они всё имеют.

Выхожу из толпы. Шаги громкие, пол под ногами скользкий, полированный. Диана догоняет, хватает за рукав.

— Ты куда?

— К тренеру.

— Может, не надо? Они...

— Не надо молчать, — обрываю.

Кабинет Олега Николаевича на втором этаже главного корпуса. Дверь из матового стекла, табличка с фамилией. Стучу. Не жду ответа — вхожу.

Он сидит за столом, в старомодном свитере с косами, пьёт кофе из синей кружки. На столе планшет, стопка бумаг, ручка — он грызёт колпачки, это видно по следам зубов. Поднимает глаза, когда дверь хлопает. Не удивлён.

— Почему меня нет в списках? — голос ровный, хотя внутри всё кипит. Пальцы сжимают лямку сумки.

— Вы не готовы, — отставляет кружку. — Техника хромает, программа не поставлена.

— Я выступала на региональных соревнованиях. Занимала призовые места.

— Это не регион, — смотрит поверх очков. Стекло блестит, глаз не видно, только блики. — Это Академия.

— Дайте показательный прокат. Я докажу.

Молчит. Долго. Кружка стынет, пар перестаёт идти. Я не дышу.

— Завтра. В шесть утра. На малом катке.

— Придёте?

— Приду, — берёт ручку, что-то помечает в блокноте. — Выходите.

В коридоре делаю вдох. Воздух сухой, пахнет бумагой и лаком для пола. Стены белые, ровные, под потолком лампы горят ровно — не мерцают, как в малом корпусе. Здесь всё по-другому. Здесь мир «золотых».

Навстречу идёт Максим. Волосы мокрые после душа, на плече сумка, форма расстёгнута. Замечает меня, замедляется.

— Ты чего здесь?

— Меня сняли с турнира.

Он хмурится. Брови сходятся к переносице, челюсть сжимается — желваки играют.

— Алиса?

— Она в списке вместо меня.

Молчит. Смотрит в сторону, на дверь кабинета, потом на меня.

— Я поговорю с отцом.

— Не надо, — голос срывается громче, чем хотела. — Я сама.

— Если я надавлю, тебя поставят.

— Если ты надавишь, они скажут, что я прошла по блату. Я не хочу так.

Смотрит долго. В свете коридора его глаза кажутся чёрными. Отводит взгляд первым.

— Шесть утра. Я приду.

— Зачем?

— Посмотреть, — разворачивается, идёт к кабинету. Дверь открывается, закрывается. Стекло матовое, силуэт садится на стул напротив тренера.

Возвращаюсь в комнату. Диана сидит на койке, поджав ноги, руки обхватили колени. Лицо бледное, губы в нитку.

— Ты справишься, — голос тихий, почти шёпот.

— Знаю.

Ложусь. Пружины впиваются в спину. В окно пробивается серый свет — фонари со стоянки. Вентиляция гудит монотонно, тяжело. Закрываю глаза. Завтра я выйду на лёд. И никто не сможет закрыть мне рот.

Будильник срывает с койки в пять. Диана не просыпается. Натягиваю форму, затягиваю шнурки на кроссовках, коньки в сумку. В коридорах никого, лампы горят вполнакала. Запасной выход открывается без скрипа — я уже знаю, как надавить, чтобы петли не выли.

На улице темно, звёзды ещё не погасли. Сосны стоят чёрными стенами, ветер несёт холод с реки. Иду к малому корпусу, дыхание вырывается густым паром. В груди колотится, но не от холода.

Малый каток встречает запахом машинного масла и сырого льда. Аварийные лампы не горят — только те, над трибуной, тусклые, жёлтые. Лёд серый, в трещинах, но я его чувствую — сегодня он будет слушаться. В углу на скамейке плеер, я поставила его вчера вечером, чтобы не забыть. Батареи хватит на час.

На трибуне тренер. Сидит на нижней ступеньке, блокнот на коленях, пальцы сцеплены. Не смотрит на меня. В дальнем углу, у входа, он. Максим. Стоит, скрестив руки на груди, капюшон натянут, лица не видно.

Выхожу на лёд. Лезвия режут тишину, звук разносится по пустому катку, бьётся о бетонные стены. Встаю в центр. Включаю плеер. Сначала шипение — кассетный шум, который я помню с детства. Мать переписала эту запись с пластинки на кассету, когда мне было семь. Я переписала с кассеты на флешку в двенадцать, сидя на кухне, пока она спала в соседней комнате. Качество плохое, звук царапает, но я знаю каждую ноту, каждый треск, каждый провал плёнки.

Музыка начинается. Рахманинов. Второй концерт. Мать говорила: «Здесь нельзя ошибиться, дочка. Музыка не прощает». Я не ошибусь.

Начинаю. Первый прыжок — тройной флип. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Дыхание вырывается, сердце стучит где-то в горле. Не останавливаюсь. Каскад — тройной тулуп, двойной тулуп. Чисто. Дорожка шагов — ноги сами помнят, мать заставляла повторять до кровавых мозолей, на реке, когда пальцы немели от холода, а она стояла на берегу и кричала: «Ещё раз!»

Вкладываю в каждое движение всё. Злость на тренера, на Алису, на отца Максима. Боль — мать на перроне, брат в куртке на три размера больше. Голод — не тот, от еды, а тот, от желания доказать. Страх — что не справлюсь, что меня выгонят, что мать умрёт, пока я здесь танцую. И музыка держит. Рахманинов всегда держал. Мать говорила: «Он писал это, когда не мог поднять руку. Потом научился играть снова. Понимаешь, дочка?»

Понимаю.

Лёд принимает. Я чувствую, как он держит, как скользит под лезвиями, как трещины проходят под коньками, но не мешают. Я его знаю. Он мой.

Финал — каскад из трёх прыжков. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий. В воздухе чувствую, как ось уходит — слишком сильно оттолкнулась, не соберу. Но тело помнит. Мать учила меня падать так, чтобы вставать. Группируюсь, приземляюсь на ребро, лезвие ловит лёд, я выезжаю.

Чисто.

Замираю. Дышу тяжело, пот заливает глаза, форма прилипла к спине. Плеер шипит, потом замолкает. Тишина — такая плотная, что звенит в ушах. Только сердце колотится где-то в горле и лёд дышит под ногами.

Тренер спускается к бортику. Идёт медленно, ступенька за ступенькой. Останавливается напротив меня. Молчит. Долго. Я не дышу.

— Программа слабая в хореографии, — голос сухой, ровный. — Но прыжки… неплохо. Я подумаю о вашем участии.

Разворачивается, уходит. Шаги глохнут, потом хлопает дверь. Я остаюсь одна.

— Ты… это было сильно.

Голос Максима. Он стоит у бортика, капюшон сброшен, лицо бледное, глаза тёмные, тяжёлые. Смотрит не насмешливо — серьёзно.

— Тебе нужен партнёр, — говорит. — Для показательных. Я свободен.

— Зачем тебе стипендиатка?

— Ты сильная, — пауза. — И мне нужен кто-то, кто не боится мне сказать, что я делаю не так.

— Твой тренер тебе говорит.

— Мой тренер говорит то, что я хочу слышать.

Смотрю на него. В жёлтом свете аварийных ламп его лицо кажется вырезанным из камня. Но глаза — живые.

— Парное катание. Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Твой отец не позволит.

— Мой отец не будет знать.

Молчу. В голове щёлкает. С ним я сильнее. С ним меня не выгонят. С ним у меня есть шанс.

— Договорились, — киваю.

— Завтра в семь. На главном катке.

Он уходит. Я остаюсь на льду. Плеер молчит. Снимаю коньки, пальцы дрожат. Иду к выходу, светлеет, небо на востоке розовеет. В комнате Диана уже не спит — сидит на койке, смотрит на дверь.

— Поставят?

— Не знаю.

— А Максим? Он зачем приходил?

— Партнёрство. Показательные.

Диана смотрит долго, потом отворачивается к стене.

— Будь осторожна, — тихо.

Ложусь. Закрываю глаза. Перед ними — его взгляд, тяжёлый, тёмный, незнакомый.

На следующий день моё имя появляется в списках участников. Алиса проходит мимо в столовой, лицо белое, губы сжаты. Не смотрит на меня. Я смотрю на неё. Она отворачивается первой.

Мы начинаем готовить парный номер. Главный каток в семь утра — время, когда никого нет. Охранник на входе поднимает бровь, но Максим кивает, и нас пропускают. Внутри светло, солнце бьёт в стеклянный купол, лёд сверкает, белый, чистый. Не такой, как на малом катке. Не мой.

Он ждёт у бортика, в тренировочной форме, без логотипов. Волосы ещё мокрые после душа. Выхожу на лёд. Коньки новые — он принёс их сегодня утром, поставил у шкафчика. Свои, бэушные, я оставила в комнате. В новых нога чувствует себя чужой, но лезвия острые, держат хорошо.

— Показывай, что умеешь, — бросает.

— Сам покажи.

Усмехается. Отъезжает, разгоняется. Поддержка — простая, базовая, я ловлю ритм, подхожу. Его руки поднимают меня. В воздухе чувствую: он сильный, держит уверенно, пальцы впиваются в талию, но не больно. Я боюсь. Тело напряжено, мышцы зажаты, я не доверяю.

— Расслабься, — командует.

— Не могу.

— Упадёшь — поймаю.

— Слова.

— Дело.

Опускает. Смотрю на него. В глазах нет насмешки — только холодное, тяжёлое терпение.

— Ещё раз.

Повторяем. Снова. Ещё раз. Я падаю на пятом — соскальзываю, лечу вниз, успеваю сгруппироваться, но он ловит, подхватывает до того, как колено встречается со льдом. Держит. Секунда. Две. Дыхание рядом, руки на талии.

— Я же сказал — поймаю.

— Повезло.

— Нет. — Опускает на лёд. — Я умею держать.

На десятый раз я закрываю глаза. Взмах, рывок — и я лечу. Его руки держат, я чувствую каждое движение, каждый сантиметр, где наши тела соприкасаются. Расслабляюсь. Он чувствует, опускает медленно, плавно.

— Так лучше, — голос тихий.

Отъезжаю, дышу тяжело. Сердце колотится где-то в горле.

— Ты когда-нибудь падал в поддержке?

— Нет, — усмехается. — Но если начну, предупрежу.

Катаемся до восьми. Потом он уходит на свою тренировку, я — на малый каток. Вечером снова встречаемся. Работаем над программой. Он не задаёт лишних вопросов, я не рассказываю. Между нами — только лёд, музыка, движения.

Через несколько дней он замечает, что я хромаю. Колено опухло, бинт намотан слишком туго, но я не показываю.

— Что с ногой?

— Ничего.

— Врёшь.

— Не твоё дело.

Он молчит. Вечером у шкафчика меня ждёт новый эластичный бинт и мазь. Ни записки, ни объяснений. Я смотрю на них долго, потом прячу в сумку.

Через неделю после того, как меня поставили в список, ко мне подходит женщина в строгом костюме. Секретарь отца Максима.

— Вас ждут в офисе. Голос ровный, без эмоций.

Внутри всё обрывается. Иду. Кабинет на третьем этаже главного корпуса. Дверь открыта. Вхожу.

Андрей Вячеславович Воронцов сидит за столом. Перед ним бумаги. Не поднимает головы.

— Соболева, — голос холодный. — Стипендиатка.

Молчу. Подошвы прилипают к полу. Сердце колотится, но я держу лицо.

— Мой сын тратит на вас время. Это меня не устраивает.

— Он просил меня помочь.

— Он просит много глупостей. — Поднимает глаза. Смотрит поверх очков. — Я предлагаю вам контракт. Полное покрытие лечения матери. Стипендия для брата. Квартира в столице.

В груди холодеет. Пальцы сжимаются.

— Что я должна сделать?

— Исчезнуть. Из жизни Максима. Не участвовать в парном катании. Не общаться. Не появляться на глаза.

Молчу. Думаю о матери. О том, как она лежит в больнице, трубки, капельницы, запах лекарств. О брате — он донашивает чужие вещи, ботинки жмут, но он не жалуется.

— Я не продаюсь, — голос ровный.

— Все продаются. Просто не все знают свою цену. — Он откидывается в кресле. — У вас есть время подумать. Но помните: ваша мать может не дождаться.

Выхожу. Ноги не слушаются, пол плывёт под ногами. Сажусь на скамейку в коридоре, сжимаю телефон. Звонок. Мать.

— Как дела, дочка?

— Всё хорошо, — голос не дрожит. — Я завтра выступаю.

— Я буду смотреть. Я горжусь тобой.

Сбрасываю. Сижу, смотрю в пол, на серый ковролин, на свои кроссовки.

— Он звал тебя?

Голос Максима. Он стоит напротив, лицо бледное, кулаки сжаты.

— Что предлагал?

— Деньги. За то, чтобы я исчезла.

Он бледнеет. Сжимает челюсть так, что желваки играют.

— Я не позволю ему тебя купить.

— Он не купит.

Максим уходит. Слышу, как хлопает дверь в кабинете отца. Остаюсь одна.

Возвращаюсь в комнату. Диана уже спит. Ложусь на койку, смотрю в потолок. Завтра я выйду на лёд. На турнир. При нём. При его отце. При всех, кто хочет меня выгнать.

Не отдам им этот лёд. Не отдам ему себя.

ГЛАВА 3. ПЕРВЫЙ ТУРНИР.

Просыпаюсь за час до будильника. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит, пальцы мёртвой хваткой вцепляются в одеяло. Комната серая, свет с улицы едва пробивается сквозь мутное стекло окна — там ещё темно, фонари горят ровным жёлтым. Диана спит на соседней койке, свернувшись калачиком, её дыхание ровное, тихое. Я не двигаюсь, боюсь разбудить. Боюсь пошевелиться — вдруг это сон, вдруг сегодня не турнир, вдруг я снова на малом катке с сорока минутами, а всё остальное — просто ночная игра воображения.

Сажусь на койке. Пружины скрипят, Диана вздрагивает, но не просыпается. Смотрю на коньки — они стоят у изголовья, лезвия блестят в сером свете. На левом, там, где царапина, свет падает иначе — царапина осталась, я не стала её закрашивать. Надпись «мусор» теперь часть меня. Напоминание.

Натягиваю форму. Штаны, куртка, волосы в пучок. Пальцы дрожат, когда завязываю шнурки на кроссовках. Коньки в сумку, сумку на плечо. Диана открывает глаза, смотрит мутно, спросонья.

— Удачи, — шепчет.

Киваю. Не спорю. Выхожу в коридор. Лампы горят вполнакала, пол бетонный, холод просачивается сквозь подошву.

Иду к столовой. Надо есть, но в горле ком, желудок скрутило, каждый глоток даётся с трудом. Беру поднос, гречку, компот. Сажусь за пластиковый стол, спиной к золотой зоне. Там уже голоса — Алиса, её подруги, смех. Я не оборачиваюсь. Жую. Гречка скользит по горлу, не чувствую вкуса.

Максим садится напротив, как теперь всегда. Молчит. Потом говорит:

— Готова?

— Да.

— Отец будет в зале.

Киваю. Сжимаю пальцы в кулак, разжимаю.

— Мне плевать.

— Правильно, — он встаёт. — Выходим через десять минут. У раздевалки.

Уходит. Я остаюсь одна. Достаю телефон, смотрю на экран. Мать не звонила — она спит, ей нужен отдых. Пишу сообщение: «Я сегодня выступаю. Смотри трансляцию». Отправляю. Ответ приходит через секунду: «Я всегда смотрю. Я горжусь тобой». Сжимаю телефон, убираю в карман.

В раздевалке стипендиатов пусто. Все уже на своих местах, у тренеров, на разминке. А мне разрешили переодеться здесь — не в золотой раздевалке, не в той, где Алиса, а здесь, где пахнет сыростью, где пол бетонный, холодный, где мой шкафчик с царапиной на лезвии. Снимаю чехлы с коньков. Лезвия блестят. Точила вчера, три часа, пока пальцы не онемели. Затягиваю шнурки. Туго, до хруста. Нога привычно уходит в ботинок, колено ноет, под бинтом пульсирует.

Закрываю глаза. В ушах голос матери: «Терпи, дочка». Открываю. Выхожу.

В коридоре уже ждёт Максим. Рядом с ним — его тренер, Олег Николаевич. Тот самый, который сказал «разберитесь с ней». Смотрит на меня, на коньки, на штопаную форму. Молчит.

— Идём, — говорит Максим.

Идём по стеклянному переходу. За стёклами сосны, ветер качает ветки, небо серое, низкое. В груди колотится, но я не показываю. Рядом слышу его дыхание — ровное, спокойное. Как у робота. Или у человека, который привык не показывать страх.

Главная арена встречает гулом. Трибуны заполнены — люди, флаги, голоса. Свет заливает лёд, ровный, яркий, без теней. Купол уходит вверх, стеклянный, в нём отражаются фигуры. Я чувствую себя муравьём в огромном мире.

На разминке Алиса пролетает мимо, не смотрит. Её партнёр что-то шепчет, она кивает. Я смотрю на них, потом на лёд. Лёд здесь другой — ровный, гладкий, сверкающий. Не серый, как на малом катке. Не мой.

— Не смотри на них, — голос Максима рядом. — Смотри на лёд.

Киваю. Выхожу на разминку. Прыжки получаются чисто, но я чувствую, как лёд скользит иначе, как лезвия режут по-другому. Колено ноет, но я не сбавляю.

Алиса нарочно подрезает меня на повороте. Лезвие проходит в сантиметре от ноги, я ухожу в сторону, не падаю. Она усмехается, отъезжает. Максим смотрит на неё, потом на меня.

— Не обращай внимания.

— Я и не обращаю.

Разминка заканчивается. Объявляют первую группу. Мы во второй. Ухожу за борт, Диана подаёт воду.

— Ты справишься, — голос тихий, но твёрдый.

— Знаю.

Смотрю в зал. В первом ряду, в ложе почётных гостей, сидит отец Максима. Рядом с ним — мужчина в тёмном костюме, который что-то записывает в блокнот. Алиса стоит чуть в стороне, улыбается, поправляет платиновый локон. Я смотрю на них, потом на лёд. Делаю глубокий вдох. Выдох.

Сейчас я выйду. И никто не сможет меня остановить.

Выхожу на лёд. Свет заливает арену, трибуны полны — люди, флаги, камеры. Лёд под коньками скользкий, чужой, не такой, как на малом катке, но я не думаю об этом. Становлюсь в стартовую позицию. Руки подняты, голова чуть назад. Замираю. Тишина давит на уши, я слышу, как колотится сердце, как кровь шумит в висках.

Музыка начинается. Первый аккорд врезается в тишину, и я начинаю движение. Решаю рискнуть — беру прыжки в полную силу, не сбавляя. Первый — тройной флип. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Лезвие режет лёд, но я чувствую — лёд «плывёт», под лезвием какая-то мягкость, вязкость. Не тот лёд, на котором тренировалась. Чувствую, как уходит скорость. Но я удерживаюсь. Чисто.

Второй прыжок — каскад. Тройной тулуп, двойной тулуп. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление — касаюсь льда рукой, левая ладонь скользит по поверхности, я теряю равновесие на секунду, но удерживаюсь, не падаю. Добираю второй прыжок. Чисто.

За кулисами, там, где выход на лёд, кто-то смеётся. Голос Алисы — я его узнаю, хотя музыка орёт, хотя лёд шумит под лезвиями. Она что-то говорит подругам, но слов не разобрать. Смех пробивается сквозь музыку, сквозь гул трибун. Не смотрю туда. Смотрю вперёд.

Вкладываю в программу всё. Злость — на неё, на тренера, на отца Максима. Боль — мать на перроне, брат в куртке на три размера больше. Любовь — к матери, к льду, к той девочке, которая каталась на замёрзшей реке и не знала, что такое страх. Лёд под коньками уходит, скользит, не слушается, но я держу.

Финальная дорожка шагов. Иду на пределе, дыхание сбивается, ноги гудят, колено пульсирует, но я не сбавляю. Каждое движение — как удар. Каждый шаг — как крик.

Заканчиваю. Финальная поза — руки вверх, голова поднята. Музыка стихает. Тишина — такая плотная, что звенит в ушах. Потом зал взрывается аплодисментами. Не бурными, но искренними. Я слышу их, но не верю.

Смотрю на табло. Цифры складываются. Третье место. Третье промежуточное место. Из шести. Сдерживаю слёзы — горло сдавливает, глаза щиплет, но я не плачу. Не здесь. Не сейчас.

Выхожу со льда. Ноги ватные, колено не слушается, но я иду ровно. Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, в старомодном свитере, руки скрещены. Смотрит поверх очков.

— Неплохо, — голос сухой, ровный. — Завтра покажешь, на что способна.

Не отвечаю. Прохожу мимо.

Максим ждёт в коридоре, у входа в раздевалку. Лицо бледное, губы сжаты.

— Отец в зале, — говорит.

Киваю. Внутри всё обрывается, но я держу лицо.

— Я знаю.

— Он будет следить за тобой. За произвольной.

— Знаю.

— Но я всё равно буду с тобой кататься, — голос тихий, твёрдый. — Плевать.

Смотрю на него. В его глазах — что-то, чего я не могу назвать. Не жалость. Не дружба. Что-то другое. Отвожу взгляд первой.

— Завтра, — говорю.

— Завтра, — кивает.

Ухожу в раздевалку. Снимаю коньки, пальцы дрожат, шнурки не слушаются. Возвращаюсь в комнату. Диана уже спит, свернувшись калачиком. Ложусь на свою койку, смотрю в потолок. В голове прокручиваю завтрашнюю программу. Каждый прыжок, каждую поддержку, каждый шаг. Отец Максима сделает всё, чтобы я провалилась. Я знаю. Но я сделаю всё, чтобы выиграть.

Выхожу на лёд. Свет бьёт в глаза, трибуны гудят, но я слышу только своё дыхание. В первом ряду, в ложе почётных гостей, отец Максима. Сидит прямо, руки на подлокотниках, лицо каменное. Рядом с ним — тот же мужчина в тёмном костюме, который что-то шепчет ему на ухо. Алиса не на своём месте — пришла смотреть, как я буду падать. Она улыбается, поправляет платиновый локон. Чувствую, как желваки сжимаются. Это не соревнование. Это битва.

Максим уже на позиции, ждёт. Подъезжаю, встаю рядом. Он смотрит на меня, коротко кивает.

— Не смотри на них, — голос тихий, ровный.

— Не смотрю.

Лгу. Я смотрела.

Музыка начинается. Первый аккорд — и тело идёт в движение. Начало программы чисто. Тройной флип — приземление ровно, без скольжения. Поддержка — он поднимает меня, я чувствую его руки, его дыхание, доверяюсь. Каскад — чисто. Лёд поддаётся, принимает, я чувствую, как лезвия режут его ровно, как он скользит, как дышит вместе со мной. На секунду забываю, где я. Забываю про отца, про Алису, про всё.

Потом слышу. Голос с трибун — мужской, резкий, он перекрывает музыку, перекрывает гул зала: «Мать твоя в больнице, а ты тут пляшешь!» Краем глаза замечаю — мужчина в тёмном костюме, тот, что сидел рядом с отцом Максима, встал, что-то кричит, но я не разбираю слов. А потом этот голос — чужой, грубый, бьющий по ушам.

Внутри всё обрывается. Лезвия скользят, я теряю ось. Прыжок — тот, что делала тысячу раз, на замёрзшей реке, на малом катке, на этой арене утром на разминке, — не собираюсь. Падаю. Колено встречается со льдом, боль вспышкой — от колена к затылку, темнеет в глазах. Смех. Алиса смеётся — я слышу, хотя музыка орёт, хотя лёд шумит под лезвиями. Смех её, её голос, её победа.

Лежу. Лёд холодный, жёсткий, под щекой крошка, колено пульсирует. Хочется закрыть глаза, не вставать, сдаться. Внутри голос: «Всё равно проиграла. Они правы. Ты здесь мусор». На секунду — на одну секунду — я верю.

Смотрю за борт. Там Максим. Он уже подъехал к бортику, смотрит на меня. Лицо белое, кулаки сжаты. И жест — рука вверх, ладонь раскрыта. Прожекторы выхватывают его силуэт, свет обводит каждый палец. «Вставай». Не кричит, не шевелит губами. Просто смотрит. Я вспоминаю его слова: «Смотри на лёд». Не на них. На лёд.

Встаю. Колено не держит, под бинтом что-то мокрое, тёплое. Кровь. Не смотрю. Стираю крошку льда с щеки, поправляю пучок. Выхожу на позицию. Музыка продолжается — я пропустила несколько тактов, но догоняю. Вкладываю в каждое движение всё. Злость на Алису, на отца, на того, кто крикнул про мать. Боль — от колена, от страха, от того, что мать там одна. И что-то ещё — холодное, тягучее, что не даёт мне сдаться.

Финальная часть — каскад. Три прыжка подряд. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий — тройной риттбергер. Тело помнит. Мать учила меня на замёрзшей реке, когда я падала в снег и вставала, падала и вставала. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Чисто.

Замираю. Музыка стихает. Тишина — на секунду, на две. Потом зал взрывается аплодисментами. Громче, чем вчера. Намного громче. Я слышу их, но не верю. Смотрю на табло. Цифры складываются. Четвёртое место. Вне призов. Но выше многих элитных спортсменов. Выше, чем те, у кого есть деньги, тренеры, связи. Выше.

Тренер Олег Николаевич подходит к бортику. Молчит. Потом кивает. Один раз. Коротко. Для него это высшая похвала.

Схожу со льда. Ноги ватные, колено не гнётся, под бинтом всё пропиталось кровью. Максим ждёт у выхода, подаёт руку. Пальцы у него горячие, сухие. Сжимает сильно.

— Ты сделала это, — голос хриплый.

— Четвёртое место.

— Ты не сдалась.

Не отвечаю. Иду в раздевалку.

Вечером после турнира иду в медпункт. Колено разболелось, бинт намотан слишком туго, пальцы онемели. В коридоре пусто, лампы горят ровно, пахнет лекарствами и спиртом. Толкаю дверь.

В медпункте никого. Сажусь на кушетку, задираю штанину. Бинт пропитался кровью, колено распухло, синеватый отёк расползается под кожей. Разматываю — пальцы дрожат, бинт прилипает к ране. В дверь стучат.

— Войдите.

Входит отец Максима. В дорогом костюме, без галстука, седина на висках. Смотрит на меня, на колено, на окровавленный бинт в руках.

— Соболева, — голос холодный, ровный. — Нам нужно поговорить.

— Я перевяжусь и выйду.

— Машина ждёт, — не спрашивает, констатирует.

Молчу. Заматываю колено новым бинтом, быстро, туго, не глядя на него. Встаю. Бинт белый, чистый, на штанине осталось тёмное пятно. Смотрю на отца Максима. В груди холодеет.

— Выхожу.

Выхожу из медпункта. В коридоре никого, лампы горят ровно, пахнет лекарствами. У выхода из главного корпуса стоит чёрный внедорожник. Двигатель работает, из выхлопной трубы валит белый пар, смешивается с холодным воздухом. Водитель в тёмной форме открывает заднюю дверь. Сажусь. Кожа сиденья холодная, гладкая, пахнет дорогим деревом и чем-то стерильным, как в операционной. Двигатель гудит ровно, и этот звук отрезает меня от всего мира. Водитель захлопывает дверь, отгораживает нас перегородкой. Тишина становится плотной, давит на уши.

Отец Максима сидит напротив. Смотрит на меня, как на товар. Взгляд скользит по лицу, по форме, по конькам в сумке, по белому бинту на колене. Останавливается на царапине на лезвии. Не спрашивает. Я не объясняю.

— Вы талантливы, — голос холодный, ровный. — Но талант без ресурсов — это ничто.

Молчу. Пальцы сжимают лямку сумки.

— Я предлагаю вам контракт. Полное покрытие лечения матери. Стипендия для брата. Квартира в столице.

В груди холодеет. Сердце колотится где-то в горле. Он знает. Всё знает. Про мать, про брата, про больницу, про то, что мы живём в хрущёвке на окраине, где окна выходят на мусорные баки.

— Что я должна сделать? — голос ровный, хотя внутри всё дрожит.

— Исчезнуть, — он снимает очки, протирает стёкла. — Из жизни Максима. Не участвовать в парном катании. Не общаться. Не появляться на глазах. Вы умная девушка. Понимаете, что это лучший вариант для всех.

Молчу. Думаю о матери. Она лежит в больнице, трубки, капельницы, запах лекарств. Врач сказал: если не сделать операцию в ближайшие полгода, будет поздно. Думаю о брате. Он донашивает чужие вещи, ботинки жмут, но он не жалуется. Он машет рукой на перроне, такой маленький, в куртке на три размера больше.

Почти говорю «да». Открываю рот — и вспоминаю ночи на катке. Синий свет, лёд, его силуэт в темноте. Он падает, встаёт, падает снова. Потом прыжок — чисто. Поворачивается ко мне, смотрит. В его взгляде нет презрения. Вспоминаю его слова: «Я не уроню». Когда я закрыла глаза и прыгнула в его руки. Он держал.

— Я не продаюсь, — голос твёрдый.

Отец Максима усмехается. Коротко, сухо, без веселья.

— Все продаются, — он надевает очки, смотрит поверх оправы. — Просто не все знают свою цену. Я даю вам время подумать. Неделю. Но помните: ваша мать может не дождаться.

Выхожу из машины. Ноги подкашиваются, хватаюсь за дверь, чтобы не упасть. Водитель закрывает её за мной, обходит, садится за руль. Внедорожник уезжает, задние фонари тают в темноте. Остаюсь одна на пустой парковке. Ветер бьёт в лицо, сосны шумят, небо чёрное, звёзд не видно.

Сажусь на скамейку у входа в главный корпус. Скамейка холодная, металлическая, холод просачивается сквозь штаны. Сжимаю телефон. Пальцы дрожат, экран дрожит. Звонок. Мать.

— Как дела, дочка?

— Всё хорошо, — голос не дрожит. — Я заняла четвёртое место.

— Четвёртое? — пауза. — Ты была прекрасна. Я смотрела. Ты не сдалась.

— Я упала.

— Ты встала. Это главное.

Сжимаю телефон. В глазах щиплет, но я не плачу.

— Я горжусь тобой, — голос матери тёплый, тихий. — Ты слышишь? Я горжусь.

— Слышу.

— Ложись спать. Завтра новый день.

— Мам…

— Что?

— Всё будет хорошо.

— Знаю, дочка. Знаю.

Сбрасываю. Сижу, смотрю на телефон. Экран гаснет. На скамейку падает тень. Поднимаю голову.

Максим стоит напротив. Лицо бледное, кулаки сжаты. В глазах — что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Страх.

— Ты ждал? — голос хриплый.

— Он звал тебя, — говорит. — Я видел, как ты садилась в машину.

Молчу.

— Что он предлагал?

— Деньги. Лечение матери. Квартиру.

— А взамен?

— Я должна исчезнуть. Из твоей жизни. Не кататься с тобой. Не появляться.

Максим бледнеет ещё сильнее. Челюсть сжимается, желваки играют. Кулаки сжимаются, разжимаются. Я думаю, сейчас он ударит стену, закричит, побежит к отцу. Но он молчит. Долго. Потом говорит:

— Я не позволю ему тебя купить.

Голос тихий, твёрдый. Не злой. Спокойный.

— Ты не сможешь ему помешать.

— Смогу.

— Как?

Не отвечает. Смотрит на меня, потом на главный корпус, на окна, где горит свет. Там, на третьем этаже, кабинет его отца.

— Сегодня, — говорит. — Я пойду к нему сейчас.

— Максим…

— Не надо, — он делает шаг назад. — Иди в комнату. Спи. Завтра тренировка.

Разворачивается, идёт к главному корпусу. Шаги быстрые, тяжёлые. Дверь открывается, закрывается. Стекло отражает свет, я вижу его силуэт — он идёт по коридору, поднимается по лестнице. Потом исчезает.

Остаюсь на скамейке. Ветер стих, сосны замерли, небо прояснилось, звёзды высыпали мелкие, колючие. Сижу, смотрю на окна третьего этажа. Свет горит ровно, без мерцания. Потом — хлопок. Дверь в кабинете. Я не слышу, но знаю. Он вошёл.

Встаю. Ноги не слушаются, колено ноет, но я иду. К малому корпусу, к своей комнате, к Диане, которая спит, свернувшись калачиком. Завтра будет новый день. И я буду на льду. Не продалась. Не сдалась.

Максим врывается в кабинет отца без стука. Дверь бьётся о стену, ручка оставляет вмятину на белой краске. Андрей Вячеславович поднимает глаза от бумаг. Лицо спокойное, только бровь приподнята — не удивление, не гнев. Вопрос.

— Ты что-то хотел, Максим? — голос ровный, как всегда.

Максим стоит на пороге, тяжело дышит. Пальцы сжаты в кулаки, костяшки белые. Он только что с улицы, щёки раскраснелись от ветра, но внутри всё горит. Смотрит на отца. На стол из цельного куска венге, на стакан для ручек из чёрного металла, на дипломы в строгих рамках. Ни одной семейной фотографии.

— Ты говорил с ней, — не спрашивает. Утверждает.

Андрей Вячеславович откладывает ручку, сцепляет пальцы на столе. Смотрит на сына без выражения.

— Я сделал ей предложение. Разумное предложение.

— Ты предложил ей деньги, чтобы она ушла.

— Я предложил ей будущее. Её семье — безопасность, лечение, стабильность. Всё, чего она не может получить здесь, — пауза. — Ты для неё — временное увлечение. Она для тебя — ошибка, которую я исправляю.

Максим сжимает челюсть так, что зубы скрипят. Желваки играют под кожей.

— Она не игрушка, — голос срывается на крик. Впервые в жизни он повышает голос на отца. Стёкла в шкафу дрожат, лампа с зелёным абажуром качается. — Она человек! Если ты тронешь её, если тронешь её семью, я уйду из спорта. Я брошу всё. Завтра же.

Андрей Вячеславович усмехается. Коротко, сухо. Снимает очки, протирает стёкла платком, не торопясь.

— Ты никуда не уйдёшь, — надевает очки, смотрит поверх оправы. — Ты — мой проект. Я вложил в тебя двадцать лет. Твои победы — мои победы. Твоё будущее — моё будущее. Ты не имеешь права это бросить. Ты не сможешь.

Максим смотрит на отца. Долго. В кабинете тихо, только часы на стене тикают, мерно, тяжело. Потом он разворачивается, идёт к двери. Берётся за ручку.

— Я не ты, — бросает через плечо. — Я не продаю людей.

Дверь хлопает так, что стены дрожат. В коридоре пусто, лампы горят ровно. Максим идёт к выходу, шаги гулкие, тяжёлые. На лестнице, на полпути к выходу, из тени выходит Алиса. Она стояла там, прижавшись к стене, подслушивала. Лицо бледное, губы накрашены ярко, но краска размазана — она кусала их, пока ждала.

— Максим, — голос тихий, почти жалкий. — Не надо. Он прав. Она не твоего круга. Ты же знаешь.

Максим останавливается. Смотрит на неё. Взгляд тяжёлый, чёрный, без единого проблеска света. Алиса делает шаг назад, потом ещё один. В её глазах — страх. Она не привыкла бояться.

— Если ты хоть слово скажешь про Леру, — голос тихий, ровный, страшный своей спокойностью, — я уничтожу твою карьеру. Ясно?

Алиса отшатывается. Спиной упирается в стену, ладони прижаты к холодной поверхности. Молчит. Кивает.

Максим разворачивается, идёт дальше. Дверь главного корпуса открывается, впускает ночной холод. На улице темно, сосны стоят чёрными стенами, звёзды колючие, яркие. Он идёт к малому корпусу, к скамейке, где оставил её.

Лера сидит на том же месте. Не ушла. Колено перевязано, сумка с коньками стоит рядом, руки сложены на коленях. Смотрит на него, когда он подходит. Лицо бледное, глаза спокойные. Она ждала.

Максим садится рядом. Скамейка холодная, металлическая, холод просачивается сквозь джинсы, но он не чувствует. Молчит. Она молчит. Ветер стих, сосны замерли, только где-то далеко гудит вентиляция малого катка.

— Я не знаю, что будет, — голос хриплый, тихий. Он смотрит вперёд, на тёмные корпуса, на светящийся купол главной арены. — Но я выбираю тебя.

Лера поворачивает голову. Смотрит на его профиль — твёрдую челюсть, сломанную переносицу, родинку под левым глазом, которую он ненавидит. Руки сжаты в кулаки, лежат на коленях. Она протягивает свою. Пальцы касаются его костяшек — холодные, шершавые. Он разжимает кулак, переплетает пальцы.

Так и сидят. Молча. Смотрят на звёзды. Не обнимаются, не целуются. Просто держатся за руки. Внутри Леры борются страх и надежда. Она знает: теперь игра идёт по-крупному. Он бросил вызов отцу. Она отказалась от сделки. Назад дороги нет.

— Что теперь? — голос тихий, почти шёпот.

— Теперь мы будем бороться, — он сжимает её руку. — Вместе.

Звёзды мерцают. Где-то за корпусами начинается новый день — небо на востоке светлеет, розовеет, разгоняет тьму. Лера смотрит на него, потом вперёд, на тёмные стены Академии. Завтра всё изменится. Она должна найти способ защитить семью, не теряя себя. Помощь придёт оттуда, откуда она не ждала. От Дианы. Но это будет завтра. А сейчас — только тишина, холод и его рука в её руке.

ГЛАВА 4. СОЮЗНИКИ.

Просыпаюсь от того, что Диана трясёт меня за плечо. В комнате ещё темно, в окно едва пробивается серый свет, вентиляция гудит ровно, монотонно. Диана стоит на коленях на своей койке, перегнулась через проход, лицо бледное, глаза широкие, испуганные. Пальцы у неё холодные, впиваются в плечо.

— Лера, вставай, — голос тихий, срывается на шёпот. — Я видела. Ночью.

Сажусь. Сердце колотится, в голове ещё тяжесть сна, но она трясёт, не отпускает.

— Что случилось?

— Алиса, — Диана оглядывается на дверь, будто та может открыться в любую секунду. — Она собирается подать жалобу на тебя. За неспортивное поведение. Говорит, ты подкупила судей на турнире.

— Что? — выдыхаю. Смешно. Я, у которой нет денег даже на новые коньки, подкупила судей. — Это бред.

— У них есть документы, — Диана сжимает моё плечо, пальцы дрожат. — Поддельные, я знаю. Я видела их. Вчера вечером я заходила в комнату к Алисе — книгу забыла, а она вышла, папка на столе лежала открытая. Там были бумаги с печатями, подписи. И фотография твоя. Я не хотела подглядывать, но… они выглядят как настоящие. Тебя отчислят через неделю.

Внутри всё холодеет. Смотрю на Диану. Она не врёт. Она вообще не умеет врать — краснеет, глаза прячет, голос дрожит. Сейчас не прячет.

— Ты уверена?

— Я видела, — повторяет. — Там были цифры, сумма какая-то. И подпись судьи. Я запомнила фамилию — Кравцов.

Встаю с койки. Ноги ватные, колено ноет после вчерашнего падения, но я не обращаю внимания. Натягиваю кроссовки, хватаю куртку.

— Ты куда? — голос Дианы испуганный.

— К Максиму.

— Лера…

— Если он узнает первым, сможет помочь.

Выхожу в коридор. Лампы мерцают, пол бетонный, холодный. Бегу к главному корпусу, ступени стёрты, перила шатаются. На улице ветер, сосны шумят, небо серое, низкое. Стучу в дверь его комнаты — знаю, где она, хотя никогда не была здесь. Третий этаж, крыло элиты, дверь из массива дуба. Стучу громко, не скрываясь.

Дверь открывается. Он стоит на пороге, волосы мокрые после душа, в одной футболке, босиком. Смотрит на меня, хмурится.

— Ты чего?

— Алиса подала жалобу, — говорю. — Говорит, я подкупила судей. У них поддельные документы. Диана видела их вчера у Алисы в комнате.

Максим бледнеет. Отступает, пропуская в комнату. Внутри светло, просторно, пахнет деревом и чистотой. Но я не смотрю по сторонам. Стою у порога, жду.

— Я знаю, — голос глухой. — Отец мне сказал утром.

В груди всё обрывается.

— Он за этим стоит, — продолжает Максим. — Хочет дискредитировать тебя. Заставить уйти.

— Я не уйду.

— Я знаю.

— Ты можешь выступить в мою защиту, — говорю. — Если ты скажешь, что это ложь…

— Если я выступлю, отец разозлится ещё больше, — перебивает. — Он сделает так, что тебя выгонят завтра же. Без объяснений.

Смотрю на него. Он смотрит на меня.

— Не надо, — говорю. — Не вмешивайся. Я сама.

— Как?

— Найду способ.

Выхожу из комнаты. Иду по коридору, мимо дверей из массива дуба, мимо мягких ковров, мимо картин в серебряных рамах. Здесь пахнет деньгами. Здесь пахнет властью. Я здесь чужая.

Возвращаюсь в комнату. Диана сидит на моей койке, поджав ноги. Лицо бледное, губы сжаты. Рядом — моя сумка раскрыта, вещи вывалены на пол. Коньки, бинты, запасная форма, старые записи матери, книги.

— Ты что делаешь? — голос срывается. Злость накрывает с головой, я не могу её сдержать. — Ты что, на них работаешь?

Диана вскидывает голову. Глаза красные, на щеках слёзы.

— Я искала, — голос дрожит. — Ты говорила, у тебя есть записи тренировок. На флешке. С датами, временем. Если ты покажешь, что не могла встречаться с судьями, их документы рассыплются. Я нашла.

Протягивает руку. На ладони — старая флешка, чёрная, с потёртостями. Мать дала мне её перед отъездом. «Записывай каждую тренировку, — сказала. — Если что — будет доказательство». Я записывала. Каждый день. На малом катке, на главной арене, даже на замёрзшей реке.

Смотрю на Диану. На её заплаканное лицо, на дрожащие пальцы.

— Ты… ты поэтому рылась в моих вещах?

— Я хотела помочь, — голос срывается на всхлип. — Я не знала, как сказать. Боялась, что ты подумаешь…

— Что я подумала, — обрываю. Сажусь рядом. Беру флешку, сжимаю в кулаке. — Прости.

— Ничего, — вытирает слёзы тыльной стороной ладони. — Ты правильно подумала. Я всегда боюсь. Но я хочу помочь.

— Поможешь, — встаю. — Пойдём.

— Куда?

— К тренеру. Ты пойдёшь со мной. Расскажешь, что видела. Про документы.

Диана бледнеет.

— Я не могу, — шепчет. — Они узнают. Они…

— Они узнают в любом случае, — перебиваю. — Если я проиграю, тебя следующую выгонят. Ты же знаешь.

Она смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

Кабинет Олега Николаевича на втором этаже главного корпуса. Стучу. Вхожу, Диана за моей спиной, жмётся к стене. Тренер сидит за столом, пьёт кофе. Поднимает глаза.

— Соболева. Что случилось?

— На меня подали жалобу, — кладу флешку на стол. — Якобы я подкупила судей на турнире. Это ложь. Здесь записи моих тренировок за последний месяц. Даты, время. Видно, что я не могла встречаться с судьями, не могла договариваться. Я была на катке.

Олег Николаевич берёт флешку, крутит в пальцах. Смотрит на меня, на Диану.

— Это ваша соседка?

— Диана, — она делает шаг вперёд. Голос дрожит, но она смотрит прямо. — Я видела документы. Вчера вечером в комнате Алисы. Они лежали на столе, папка была открыта. Там стояла подпись судьи Кравцова и печать. Я готова это подтвердить.

Тренер молчит. Долго. Потом суёт флешку в карман свитера.

— Я разберусь, — голос сухой. — Идите.

Выходим в коридор. Диана дрожит, я беру её за руку — пальцы ледяные.

— Ты молодец, — говорю.

— Они меня теперь ненавидят, — шепчет.

— Пусть.

Оставляю её у комнаты, сама иду в коридор. Нужно подумать. Сесть. Просто сесть и подумать. Сажусь на скамейку у запасного выхода. Пол бетонный, холодный, сквозь стены слышно, как гудит вентиляция.

— Лера.

Поднимаю голову. Саша. Стоит напротив, в худи сборной, капюшон натянут, лицо серьёзное.

— Слышал, — говорит. — Про жалобу.

— Откуда?

— Уши есть, — садится рядом. — Алиса не скрывает. Ходит по коридорам, рассказывает всем, что тебя выгонят.

— Не выгонят.

— Знаю. — Он смотрит на меня. — Если что — у меня есть знакомые в спортивной прессе. Они могут опубликовать правду. Если Академия попытается замять дело.

Смотрю на него. Рыжий, конопатый, сломанный зуб. Свой.

— Спасибо, — говорю. — Но пока не надо. Подождём.

— Как скажешь, — он встаёт. — Но если что — обращайся.

Уходит. Остаюсь одна. Достаю телефон. Нажимаю вызов. Гудки. Раз, два, три.

— Алло? — голос матери, сонный, тихий.

— Мам, — говорю. — Всё хорошо. Просто соскучилась.

— Что-то случилось? — она знает. Всегда знает.

— Ничего. Правда. Я на турнире четвёртое место заняла. Помнишь?

— Помню, — голос теплеет. — Я тобой горжусь.

— Я скоро приеду. Скоро всё закончится.

— Что закончится, дочка?

— Всё, — говорю. — Не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — врёт. — Ты у меня сильная.

Сбрасываю. Сижу, смотрю на телефон. Экран гаснет. Мать там, одна. Брат там, маленький, в куртке на три размера больше. Они — моя главная уязвимость. Они — моя главная сила.

Встаю. Иду в комнату. Диана уже спит, свернулась калачиком, лицо бледное, под глазами круги. Ложусь на свою койку, смотрю в потолок.

Через два дня меня вызовут на дисциплинарную комиссию. Я пойду. И буду бороться. Не одна. С ними. С теми, кто поверил.

Зал заседаний находится на втором этаже главного корпуса. Я никогда здесь не была. Дверь тяжёлая, деревянная, с блестящей латунной ручкой. Внутри пахнет лаком и бумагой. Длинный стол, накрытый зелёным сукном, за ним — лица. Тренеры, администрация, чиновники из федерации. В центре — отец Максима. Смотрит поверх очков, руки сложены на столе. Рядом с ним — юрист в тёмном костюме, перед ним стопка бумаг. Мои бумаги. Поддельные.

Вхожу. Шаги глохнут в толстом ковре. Свет направлен на стул для обвиняемого — яркий, режущий глаза. За столом лица в полумраке, я не вижу их выражения. Только он. Его лицо я вижу.

— Садитесь, — голос председателя комиссии, женщины в строгом костюме, безразличный.

Сажусь. Стул жёсткий, спинка прямая. Руки кладу на колени, пальцы сцепляю, чтобы не дрожали.

— Валерия Соболева, — председатель раскрывает папку. — Вам предъявляется обвинение в попытке подкупа судей на внутреннем турнире Академии, состоявшемся... Она называет дату. Я её помню. День, когда я упала. День, когда встала.

— Это ложь, — голос ровный. Смотрю на отца Максима. Он не моргает.

— У нас есть доказательства, — председатель кивает юристу. Тот разворачивает бумаги, поднимает, показывает. Листы с печатями, подписями, цифрами. Сумма, которой у меня нет. Дата, когда я была на льду. Время, когда я спала в своей комнате, потому что на следующее утро была тренировка.

— Деньги, — продолжает председатель. — Переведены с вашего счёта на счёт судьи Кравцова за день до турнира.

— У меня нет счёта, — говорю. — У меня есть карта матери, на которую приходит пособие. На ней три тысячи рублей. Этого не хватит даже на новые коньки.

Кто-то за столом хмыкает. Не отец Максима. Он сидит неподвижно, как изваяние.

— Документы подделаны, — продолжаю. — Мои результаты на турнире — четвёртое место. Если бы я подкупала судей, я бы заняла первое. Или второе. Или вообще не падала бы.

В зале тишина. Слышу, как скрипит стул председателя.

— Вы обвиняете Академию в подделке документов?

— Я обвиняю человека, который сидит напротив, в том, что он пытается меня выгнать, — смотрю на отца Максима. — Потому что я отказалась от его предложения. Уйти из жизни его сына в обмен на деньги.

Отец Максима не меняет лица. Только снимает очки, начинает протирать стёкла. Медленно. Спокойно.

— У нас есть показания свидетелей, — голос председателя становится жёстче. — Вы подтверждаете, что встречались с судьёй Кравцовым накануне турнира?

— Я не знаю, кто это, — говорю. — Я ни с кем не встречалась. Я была на катке. Весь день. Весь вечер. Всю ночь до турнира. У меня есть записи.

— Записи?

— Видео. Каждый день. Мать просила меня записывать тренировки. На флешке есть дата и время. Видно, что я не могла ни с кем встречаться.

Председатель смотрит на отца Максима. Тот пожимает плечами.

— Мы можем вызвать свидетеля? — спрашиваю.

— Кого?

— Диану Власову. Она принесёт флешку.

За дверью, в коридоре, Максим стоит, прижавшись к стене. Дверь приоткрыта — он слышит каждое слово. Её голос. Спокойный, ровный, не дрожит. Отец молчит. За столом кто-то шуршит бумагами. Он рвётся войти, сделать хоть что-то. Рука уже на ручке.

— Стой, — голос Саши рядом, тихий, жёсткий. Максим не заметил, когда он подошёл. — Если ты сейчас войдёшь, ты её убьёшь.

— Я должен…

— Они скажут, что вы сговорились. Что она подкупила судей, а ты прикрываешь. Всё, что она говорит, потеряет смысл.

Максим сжимает кулаки. Смотрит на дверь. Её голос — тихий, но твёрдый. Она не сдаётся. Он не имеет права её подставить. Отходит от двери. Саша рядом, смотрит. Молчит.

В зал входит Диана. Лицо бледное, губы сжаты, пальцы сжимают флешку. Идёт медленно, смотрит прямо перед собой. Садится на стул для свидетелей.

— Диана Власова, — председатель смотрит на неё. — Вы утверждаете, что у вас есть доказательства невиновности обвиняемой?

— Да, — голос тихий, но твёрдый. — На флешке записи тренировок Леры за последний месяц. Там есть дата и время. Видно, что она не могла встречаться с судьями. Она была на катке.

— Вы уверены в подлинности этих записей?

— Я сама видела, как она их делала. Каждый день. На малом катке.

Председатель берёт флешку, передаёт техническому специалисту. Тот вставляет в ноутбук, смотрит. Кивает.

— Дата и время совпадают. Подлинность не вызывает сомнений.

В зале тишина. Отец Максима снимает очки, снова надевает. Смотрит на тренера Олега Николаевича. Тот сидит в конце стола, в старомодном свитере, пальцы сцеплены. Молчит.

— Вы подтверждаете, — голос отца Максима, холодный, ровный, — что эти записи сделаны на оборудовании Академии?

— Нет, — тренер поднимает глаза. — Они сделаны на личную камеру Соболевой. На малом катке. Внеурочное время.

— То есть вы не можете подтвердить, что в это время она действительно была на катке, а не встречалась с судьями?

— Могу, — голос тренера спокойный. — Я проверял камеры малого катка. В указанное время Соболева была на льду. Одна.

Отец Максима замирает. Впервые его лицо меняется. Только на секунду, но я вижу. Удивление. Потом гнев. Быстро взял себя в руки, но я видела.

— Обвинения необоснованны, — тренер смотрит на председателя. — У Академии нет оснований отчислять спортсменку. Тем более такую талантливую.

Слова повисают в воздухе. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Один раз кивает. Коротко.

Председатель переглядывается с членами комиссии. Шёпот, шуршание бумаг. Потом:

— Обвинения в адрес Валерии Соболевой признаны необоснованными. Дело закрыто.

Выхожу из зала. Ноги ватные, пол под ними плывёт. В коридоре — Максим. Стоит у стены, кулаки сжаты, лицо бледное. Рядом Саша.

Максим делает шаг ко мне. Я вижу, как он хочет обнять меня. Как руки тянутся. Но он останавливается. Опускает руки.

— Молодец, — говорит Саша. Только и всего. Но в его голосе — всё.

Киваю. Не могу говорить. В горле ком.

— Иди, — Максим отворачивается. — Отдыхай.

Иду. Не оборачиваюсь. В спину смотрю.

Война не окончена. Отец Максима не проигрывает — он перегруппировывается. Я чувствую это кожей, когда выхожу из главного корпуса на холодный ветер. Сосны шумят, небо серое, низкое. Завтра будет новый день. И новая битва. Но сегодня — я выиграла.

Вечером того же дня меня вызывают в кабинет Олега Николаевича. Стучу. Вхожу. Он сидит за столом, в старомодном свитере с косами, пальцы сцеплены. Перед ним — пустая кружка, ручка с обгрызанным колпачком. Смотрит на меня. Не сквозь, как раньше. На меня.

— Садись, — кивает на стул.

Сажусь. Спина прямая, руки на коленях. Жду.

— Я поддержал тебя не из симпатии, — голос сухой, ровный. — Ты лучшая из резерва. Академия не может позволить себе скандал. Потерять талантливую спортсменку из-за слухов. Это будет стоить нам спонсоров. Репутации.

— Я понимаю.

— Не перебивай, — он снимает очки, трёт переносицу. — Я предлагаю тебе перейти в мою группу. Основную. Нормальный лёд, нормальное расписание. Шанс на соревнования.

Внутри всё замирает. Основная группа. Тот самый лёд, который я видела только издалека. Тренировки не в сорок минут, а в полную силу. С тренером, который знает, что делает.

— Но есть условие, — он надевает очки, смотрит поверх оправы. — Ты оформляешь парное катание с Максимом официально. Как спортивный проект. Никаких романтических отвлечений.

Киваю. Слишком быстро. Он усмехается.

— Я согласна, — говорю.

— Ты понимаешь, что я имею в виду? — голос жёсткий. — Ваши чувства — ваше дело. Но если они станут известны, если это повлияет на тренировки, на результаты — я вас выгоню. Обоих. Поняла?

— Поняла, — смотрю прямо. — Но… если их увидят? Если кто-то узнает?

— Я не слепой, — он берёт ручку, крутит в пальцах. — Я вижу, что между вами происходит. Но пока вы приносите результат, мне всё равно. Плевать, что вы делаете в свободное время. Но на льду — вы спортсмены. Не влюблённые идиоты.

— Спасибо, — встаю.

— Не благодари, — он уже смотрит в бумаги. — Докажи, что я не ошибся.

Выхожу из кабинета. В коридоре пусто, лампы горят ровно. Иду к выходу, к малому корпусу, к своей комнате. Но ноги несут не туда. Несу к главной арене.

Он уже там. Стоит у бортика, коньки на льду, сумка брошена на скамейку. Смотрит на меня, когда я вхожу. Не спрашивает, почему пришла. Ждёт.

— Я перехожу в основную группу, — говорю, подходя ближе. — К Олегу Николаевичу. Мы будем кататься официально. Как пара.

Максим смотрит. Молчит. Потом улыбается. Впервые — по-настоящему. Не усмешка, не кривая ухмылка. Улыбка. Тёплая, открытая. У него даже ямочки на щеках, я не замечала раньше.

— Ну наконец-то, — говорит. — Я уже думал, он тебя в резерве держать будет до конца сезона.

— Ты знал?

— Я просил его перевести тебя. Ещё до комиссии.

— Зачем?

— Потому что ты нужна мне на льду. — Он протягивает руку. — Идём. Отпразднуем.

— Что?

— Прокат. Без судей. Просто для себя.

Беру его руку. Пальцы тёплые, сухие. Спускаюсь на лёд. Коньки уже надеты — я не заметила, как затянула шнурки, пока шла сюда. Тело само помнит.

Выходим в центр. Музыки нет, только гул холодильных установок подо льдом и наши шаги. Лезвия режут тишину, оставляют следы на белой поверхности. Начинаем программу. Ту, что готовили для показательных. Ту, что никто не видел.

Прыжки. Каскад. Дорожка шагов. Всё получается. Лёд принимает, слушается. Я не думаю о судьях, о баллах, о том, кто смотрит. Только он. Только движение.

Поддержка. Он поднимает меня, руки на талии, пальцы впиваются, но не больно. Я лечу. Впервые не боюсь упасть. Он держит. Крепко. Уверенно. Словно я ничего не вешу. Словно я — его.

Опускает медленно, плавно. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я чувствую его дыхание — тёплое, ровное. Пахнет хвоей и холодом. Его глаза — тёмные, глубокие. Смотрит на меня. Я смотрю на него.

Замираем. Время останавливается. Сердце колотится где-то в горле. Один шаг — и наши губы встретятся. Один шаг. Но я не двигаюсь. Он не двигается.

— Нельзя, — шепчу.

— Знаю, — голос хриплый.

Отстраняюсь. Он отпускает. Отъезжаю к бортику, хватаюсь за него, пальцы дрожат. Смотрю на лёд, на свои коньки, на царапину на левом лезвии. «Мусор». Я не закрасила. Напоминание.

— Завтра, — говорю. — Тренировка в восемь.

— Я буду.

Выхожу из арены. На улице темно, сосны шумят, звёзды мелкие, колючие. В комнате Диана уже спит. Ложусь на койку, смотрю в потолок. Руки помнят его ладони, лицо — его дыхание. Закрываю глаза. Нельзя. Не имею права.

На следующее утро Академия гудит. Стипендиатка переведена в элитную группу. Стипендиатка будет кататься с Воронцовым. Стипендиатка… Я иду по коридору, спиной чувствую взгляды. Кто-то смотрит с ненавистью, кто-то с интересом, кто-то с надеждой. Стипендиаты. Они смотрят на меня. Я была одной из них. Теперь я — другая.

Алиса стоит у входа в столовую. Лицо белое, губы сжаты, кулаки сжаты. Смотрит на меня. Я смотрю на неё. Она не отводит взгляд. Я прохожу мимо. Война только начинается.

На следующий день после объявления о переводе иду в столовую. Спина прямая, взгляд перед собой. В груди колотится, но я не показываю. Прохожу мимо пластиковых столов, мимо стипендиатов, которые смотрят на меня с надеждой и страхом. Иду к стеклянной перегородке. За ней — золотая зона. Мягкие стулья, живые цветы, запах свежей выпечки.

Сажусь за стол элитной группы. Пустое место — то, где всегда сидел Максим. Рядом с ним. Я знаю, что делаю.

Тишина накрывает столовую. Кто-то замирает с вилкой у рта. Кто-то оборачивается. Алиса вскакивает из-за соседнего стола, лицо красное, глаза сузились.

— Здесь не место мусору, — голос звонкий, на всю столовую.

Смотрю на неё. Спокойно. Жду, пока договорит.

— Моё место там, где я показываю результат, — голос ровный. — А я показала. Четвёртое место. С твоим — третьим.

Она бледнеет. Потом краснеет снова. Хватает стакан с соком со своего стола. Я не двигаюсь. Не отвожу взгляд. Она бросает. Сок летит в меня, тёплый, липкий, заливает куртку, лицо, волосы. Капли стекают по щекам, по шее, по рукам. Попадают на губы — кисло, приторно.

Не моргаю.

— Уберись за собой, — голос тихий, спокойный.

В столовой тишина. Даже повара за стойкой замерли.

Сзади слышу шаги. Быстрые, тяжёлые. Максим встаёт из-за стола, обходит его. Подходит ко мне. Берёт за руку. Пальцы горячие, сухие. Не смотрит на Алису. Вообще. Словно её нет. Тянет меня за собой, выводит из-за перегородки.

— Пойдём, — голос тихий, только для меня.

Идём. Не оглядываюсь. Знаю, что вся столовая смотрит. Знаю, что Алиса осталась одна. Что её подруги отодвинулись. Что она стоит посреди золотой зоны, а сок течёт по её пальцам, потому что она сжимает стакан так, что стекло треснуло.

В раздевалке он помогает мне снять куртку. Ткань липнет к телу, сок пропитал всё. Подаёт влажные салфетки, я вытираю лицо, шею, руки. Молчим. Он стоит рядом, смотрит.

— Зачем ты так? — спрашиваю.

— Она заслужила.

— Не за этим. Зачем ты встал? При всех. Ты знаешь, что теперь скажут.

— Наплевать.

— Твой отец…

— Наплевать, — повторяет. Берёт из моих рук салфетку, вытирает каплю с моей щеки, которую я пропустила. — Я устал быть тем, кем меня хотят видеть. С тобой я могу быть собой.

Смотрю на него. Впервые не отвожу взгляд первой. Поднимаю руку, касаюсь его лица. Пальцы скользят по скуле, по родинке под левым глазом. Кожа тёплая, гладкая. Он замирает.

— Ты не железный, — говорю.

Он накрывает мою ладонь своей. Прижимает к щеке. Глаза закрыты. Я чувствую, как бьётся пульс у него на виске. Часто. Сильно. Секунда. Две.

В коридоре шаги. Кто-то идёт. Открывается дверь в соседнюю раздевалку. Мы отстраняемся. Я забираю руку. Он открывает глаза. Смотрит.

— Вечером, — говорит.

— Вечером.

Выхожу. В коридоре никого. Быстро иду к малому корпусу, к своей комнате. Руки дрожат. В груди колотится. Не от страха. От того, что почти сделала. От того, что он почти позволил.

Алиса сидит на полу в своей комнате. Перед ней осколки зеркала — она разбила его кулаком, когда вошла. На костяшках кровь, но она не чувствует. Телефон разрывается от звонков. Подруги. Она сбрасывает. Кладет трубку на стол. Смотрит на своё отражение в осколке — лицо перекошено, глаза красные.

— Тварь, — шепчет. — Мусор.

Берёт телефон. Находит номер. Нажимает вызов. Гудки. Раз. Два. Три.

— Алло? — голос спокойный, холодный.

— Андрей Вячеславович, — голос Алисы дрожит от злости. — Я хочу вам помочь. Избавиться от этой девчонки.

Пауза.

— Входите.

Возвращаюсь в комнату. Диана сидит на койке, поджав ноги. Лицо белое, губы сжаты.

— Ты что? — спрашиваю.

— Я слышала, — голос тихий, срывается. — Алиса звонила отцу Максима. Я шла мимо её комнаты, дверь была открыта. Она сказала: «Я хочу вам помочь. Избавиться от этой девчонки».

Внутри всё обрывается. Сажусь рядом.

— Что ещё?

— Не разобрала. Но она звала его по имени. Как равного. У них что-то общее. Какой-то план.

Смотрю на Диану. Она дрожит.

— Ты не должна была мне говорить, — тихо.

— Должна, — она сжимает мою руку. — Ты должна знать. Они объединяются. Отец Максима, Алиса. Они хотят тебя уничтожить.

— Не уничтожат, — говорю. Но в груди холодно. Страшно.

Ночью приходит сообщение. От неизвестного номера. Открываю. Фото. Мать выходит из больницы. Рядом с ней мужчина в дорогом костюме. Я узнаю его. Один из помощников отца Максима. Он был на турнире. Сидел в ложе почётных гостей.

Подпись: «Мы знаем, где твоя семья».

Смотрю на экран. Пальцы не двигаются. Не могу дышать.

Звоню матери. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Сброс. Снова набираю. Гудки. Долгие, бесконечные. Сброс. Набираю снова.

— Абонент недоступен.

Сжимаю телефон. Пальцы дрожат. Встаю. Диана открывает глаза.

— Лера?

— Они тронули мою семью, — голос чужой. — Они тронули мою мать.

Выбегаю в коридор. Лечу по стёртым ступеням, через коридор, на улицу. Ветер бьёт в лицо, сосны шумят. Не чувствую холода. Стучу в дверь Максима. Громко, не скрываясь.

Открывает. Волосы мокрые, футболка накинута на плечи. Смотрит на меня, хмурится.

— Ты чего?

Протягиваю телефон. Он смотрит на фото. Молчит. Долго. Лицо бледнеет, челюсть сжимается.

— Это отец, — говорю. — Его человек.

— Я знаю.

— Они знают, где моя мать. Где моя семья. Они… — голос срывается. — Если они тронут её…

— Не тронут, — он хватает меня за плечи. Пальцы впиваются, не больно, крепко. — Он просто запугивает. Хочет, чтобы ты испугалась. Чтобы ушла сама.

— А если нет? — смотрю на него. — Если он сделает это? Если она умрёт? Если я её потеряю?

— Не сделает.

— Откуда ты знаешь? — вырываюсь. — Откуда ты, это знаешь?

Молчит. Я смотрю на него. Он на меня.

— Я не могу рисковать, — голос тихий, чужой. — Если что-то случится с ней… если что-то случится с братом… я не прощу себе. Я возьму контракт. Я уйду. Я сделаю всё, что он скажет. Только пусть не трогает их.

— Ты не уйдёшь, — он снова хватает меня за плечи. Сильно. — Слышишь? Ты не уйдёшь. Мы что-нибудь придумаем.

— Что? Что мы придумаем?

Не отвечает. Вырываюсь. Бегу. Вниз по лестнице, в коридор, на улицу. Ветер в лицо, слёзы текут, не чувствую. Бегу к главной арене. Дверь не заперта. Внутри темно, только синий аварийный свет. Выхожу на лёд. Не снимая чехлов, не затягивая шнурки. Падаю. Встаю. Иду. Лезвия скользят, я падаю снова. Встаю. Иду.

Катаюсь без света, без музыки, без цели. Пока ноги не начинают дрожать. Пока лёгкие не горят. Пока слёзы не кончаются.

Он находит меня на льду. Выходит медленно, шаг за шагом. Подходит. Я стою в центре, смотрю на него. Лица не видно в темноте, только силуэт. Широкие плечи, длинные ноги, руки опущены.

Подходит. Берёт за руку. Молчит.

Я плачу. Впервые при нём. Впервые при ком-то. Слёзы текут по щекам, я не вытираю. Он обнимает. Крепко. Головой утыкается в мои волосы. Я чувствую, как бьётся его сердце. Часто. Сильно.

— Я не могу выбрать, — голос глухой, в его грудь. — Между семьёй и тобой. Не могу.

— Ты не должна выбирать, — голос тихий, ровный. — Мы будем бороться вместе.

— А если не получится?

— Получится.

Стоим в темноте, на синем льду, обнявшись. Молчим. Не целуем. Не обещаем. Просто держимся друг за друга.

На следующий день мать выходит на связь. Звонит сама, голос бодрый.

— Лера, ты звонила? Я телефон в палате забыла. Вчера приходил какой-то мужчина, спрашивал, как дела. Добрый такой. Сказал, что от благотворительного фонда.

— Мам, — голос ровный. — Не разговаривай с незнакомцами. Не открывай дверь. Если кто-то придёт — звони мне сразу. Сразу, поняла?

— Что случилось, дочка?

— Ничего. Просто будь осторожна.

— Хорошо, — пауза. — Лера, ты там… ты справляешься?

— Справляюсь.

Сбрасываю. Смотрю на телефон. Экран гаснет.

Они не тронули её. Пока. Но угроза остаётся. Я больше не могу прятаться. Не могу ждать. Нужно действовать на опережение.