Читать книгу: «Агроном 3: Двойной след»

Гордыня пепла и Узнавание

Ночная кузня Вульфа гудела тихим, ровным жаром. Остывал кирпичный горн, а тяжелый запах горелой окалины и льняного масла плотно висел под низкими потолочными балками.

Андрей уже ушел, оставив Рим и Готию наедине с их перекованным, новообретенным статусом граждан одной крепости. У огромной дубовой колоды с наковальней, переминаясь в скрипучих старых калигах, стоял центурион Варрон. Он смотрел, как старый седой Гай Валерий, когда-то носивший белоснежную тогу патриция с пурпурной каймой, сейчас в грязном кожаном фартуке сдувает угольную пыль с куска пергамента. А в метре от него, опершись на массивные подлокотники своей деревянной каталки, застыл исполинский немецкий кузнец-калека Вульф. В его глазах отражались остывающие красные угли.

Варрон, прошедший ад дунайских легионов, хрипло усмехнулся. В этой усмешке была и горечь рухнувшего античного мира, и восхищение вывернутой наизнанку логикой лесного Городища.

— Подумать только, — центурион провел грубой ладонью по покрытому зазубринами краю деревянного щита, лежащего в ремонте. — Юпитер сошел с ума. Мир перевернулся кверху дном... Высокородный римский патриций-архитектор ползает в глине и чертит подземные клоаки для дикого лесовика в куртке из шкуры ящера. А лучший гладиаторский кузнец лудусов скует этому же дикарю гвозди. Как мы до этого дожили, Гай?

Старый архитектор медленно свернул пергамент. Он даже не нахмурился от солдатского подкола Варрона. Его лицо было спокойным, высеченным из того самого камня, который он клал в основания бань.

— Ошибаешься, Марк Варрон, — глухо, но твердо ответил бывший аристократ, поднимая усталые, глубоко посаженные глаза на сотника. — Тот, кого ты по привычке называешь «диким варваром», за полгода сотворил в этом холодном торфянике то, о чем гниющий на глазах Сенат в Риме не смеет даже мечтать. Он дал моим знаниям жить. Настоящий дикарь — это императорский префект, который воровал мои чертежи, мешал известь с песком ради жадности и позволил эпидемиям убивать детей в трущобах Империи. Андрей... он строит жизнь. Я горжусь тем, что мои руки по локоть в его северной грязи.

Варрон задумчиво помолчал. Спорить с фактом, что они впервые за годы спали в тепле, с полным желудком и не боясь удара ножом в спину от своего же центуриона за кусок хлеба, было бессмысленно. — Если боги и вправду отвернулись от Рима, — бросил напоследок легионер, направляясь к тяжелой дубовой двери кузницы, — значит, наш новый Рим теперь пахнет этим вашим угарным дымом. Бывайте, старики. Центурион ушел, впустив холодный ветерок ночи, оставив немца и римлянина одних.

Дверь хлопнула. Только треск угольев и сбитое дыхание огромного калеки Вульфа нарушали вязкую, чудовищную, десятилетиями настоянную Тишину, повисшую между этими двумя непохожими стариками.

Гай Валерий не спешил уходить в свой чистый, протопленный канцелярский сруб. Римлянин подошел к чану с холодной водой, сполоснул измазанные сажей тонкие аристократичные пальцы и, не поворачивая головы, заговорил на идеальном, не искаженном вульгарной латынью диалекте свободного маркоманского заречья:

— Долго мы еще будем делать вид, что ослепли, Вульфхар из клана Вепря?

Громадный безногий германец вздрогнул. Мышцы на его шее, переплетенной грубыми синими жилами, вздулись узлами. Он опустил тяжелые мозолистые кулаки на подлокотники своей скрипучей каталки, до боли сжимая их. Вульф повернул массивную рыжебородую голову. В его светлых, прозрачных как зимний лед глазах горела мучительная, тщательно задавливаемая много месяцев ненависть вперемешку с горьким недоумением.

Это была не случайность херсонесского рынка рабов, как думали Андрей и Юлия. Мироздание Пятого столетия оказалось до насмешки тесным. Они оба, гордый римлянин и великий варвар, наотрез отказались узнавать друг друга в тот мерзкий день у невольничьей ямы в Крыму, отгородившись друг от друга невидимой, толстой бетонной стеной застарелой гордыни.

— Не произноси этого имени, квирит (римлянин), — рыкнул кузнец, и голос его клокотал глухим рокотом кузнечных мехов. — Тот свободный Вульфхар, который когда-то пил эль из одного кубка с наместниками Траяна на берегах Рейна... умер. Остались только обрубки ног гладиаторского скота, который заставили выковывать наручники для своих же сородичей на римских аренах.

Гай тяжело вздохнул и обернулся. Его глаза смотрели на немца с безжалостной печалью пережитого горя.

Семнадцать лет назад, на пограничной полосе германского Лимеса, молодой, богатый, блистательный архитектор Гай Валерий закупал у вольного вождя мастеров — могучего, еще стоявшего на двух ногах Вульфа — уникальную тигельную сталь для решеток строящегося моста. Они уважали друг друга. Но потом вмешалась алчность римских легатов. Провинциальный наместник, тот самый, что позже сфабриковал дело о краже акведука и погубил карьеру Гая... отдал тайный приказ окружить деревню маркоманов. Легионы вероломно ударили ночью. Деревня была сожжена. Вульф, доверявший "Римскому Слову", не выставил заслонов и в одиночку положил у наковальни десятерых стражников, прежде чем его оглушили, сковали цепями и бросили в рабскую баржу, обрекая на смерть под ударами плетей на гладиаторских складах. А молодого Гая Валерия заставили тогда смотреть на горящие хижины друзей и подписать акт о "мятеже", шантажируя жизнями его собственных детей (маленькой Юлии). Гай смолчал и отвернулся. И с этой ночи его честь начала медленно, удушливо гнить.

Сарафанное рабское радио античности работало безотказно. Валяясь в лужах помойных ям невольничьих рынков в разных частях рушащейся империи, они всё знали друг о друге по шепотку других рабов. Вульф, бунтовавший в школе гладиаторов, переломавший колени надсмотрщикам и брошенный гнить инвалидом-калекой с подрезанными сухожилиями. И блестящий Патриций Гай Валерий, растоптанный теми же самыми коррумпированными римскими боровами, выгнанный в нищету, скитающийся, как дворовая собака, с плачущей дочерью на руках, докатившийся до грязной распродажи собственных тел за кусок солонины в боспорской гавани Херсонеса.

С тех пор, как чудаковатый северный человек в странной синей куртке — Андрей — скупил их на том торгашеском невольничьем пне и бросил в одни обозные сани... Гай и Вульф ни разу не заговорили об этом. Непередаваемый, пожирающий душу стыд Патриция, потерявшего империю и гордость, и глухая, тупая ненависть преданного Свободного Варвара воздвигли между ними в Городище тугую стену немоты.

Они избегали встречаться глазами. Инженер Гай молча совал в окошко кузницы чертежи водопроводных скоб, а Вульф молча, до миллиметра точно выковывал по ним идеальные клинки для задвижек и швырял обратно, втыкая в пенёк у двери. Одиночество старых обид разъедало их изнутри в этой чужой, новой для них Вселенной Леса.

Возвращение огня (Глазами Аврелии)

Аврелия, жена римского архитектора, сидела у прогретой глинобитной стены, тихо и размеренно постукивая костяным гребнем, вычесывая чистую льняную пряжу. С тех пор как их вырвали из вонючего, гибельного ада невольничьего рынка в Херсонесе, прошел год. Для окружающих варваров она была тихой, неприметной женщиной в тени своего великого мужа Гая Валерия и властной, строптивой дочери Юлии. На Советах жен Аврелия молчала, предпочитая слушать, как спорят гордая римлянка, грозные сарматки и упрямая славянка Милада. Но молчание Аврелии не было слабостью. Это была мудрость римской матроны, умеющей видеть скрытую суть вещей.

Её пальцы привычно двигались по льняной нити, а глаза с тихой, глубокой радостью следили за происходящим в горнице.

В углу избы, расстелив прямо на чисто вымытом дощатом полу огромный кусок вываренной бычьей кожи, сидел её Гай. Он был с головой поглощен расчетом деревянных перекрытий для новых осадных машин. Аврелия помнила, как там, на южном невольничьем помосте, плечи её мужа были бессильно опущены, а во взгляде зияла пугающая пустота мертвеца. Империя, которой он отдал свои лучшие проекты и здоровье, сжевала его, растоптала и выплюнула в нищету из-за подлой лжи завистливых сенаторов.

Но сейчас… Боги Олимпа, он снова жил! Андрей, этот непонятный, суровый человек с пронзительными серыми глазами, не стал бить легата плетьми или заставлять колоть камни в карьере. Южный вождь просто бросил Гаю Валерию под ноги неразрешимую, немыслимую для диких болот задачу: «Построй мне Рим там, где растет мох». И Гай Валерий воскрес. Тот самый потухший огонь творца и гениального зодчего вспыхнул в его старческих глазах с первозданной яростью. Муж перестал задыхаться по ночам от позора, его голос вновь обрел легионерскую медь.

— ...Нет, Юла, сечение этого акведука не выдержит зимнего льда, — раздраженно, но упоенно диктовал он дочери, стуча угольком по краю деревянного подрамника. — Вода порвет камень, как бумагу! Добавь уклон на три градуса и увеличиваем долю цемянки в растворе! Аврелия тепло улыбнулась. Её муж вернул себе главное достоинство мужчины — цель.

А чуть поодаль, на широкой медвежьей шкуре у горячей печи-гипокауста, шумно возились двое семилетних мальчишек — Тит и Марк. Их сыновья-близнецы. Еще на зимнем переходе они напоминали прозрачные тени с выпирающими ребрами и рахитичными ножками. Мать по ночам плакала в дорожный плащ, боясь, что утром один из них просто не проснется. Но суровые пайковые законы Андреевой общины, теплые сухие избы без удушающего дыма и густой, жирный мясной навар стряпух сделали свое дело. Теперь мальчишки были краснощекими, сбитыми, звонко смеющимися крепышами, которые с восторгом стругали деревянные сабельки, играя в тяжелую готскую пехоту. Жизнь её рода была спасена, и Аврелия ежевечерне возносила тихие молитвы Юпитеру — и всем богам этой тайги заодно — за того самого сутулого человека в куртке из шкуры ящера.

Но был в этом доме и другой, затаенный пожар, который мудрая мать видела кристально ясно.

В избу широким, усталым шагом вошел Андрей. Он только что вернулся со стены, стряхивая снежную крупу с плеч. Лицо Вождя было серым от хронического недосыпа, скулы заострились после очередного военного Совета с разведчиками. Он тяжело опустился на табурет возле стола, чтобы сверить налоговые расчеты с дочерью Гая.

Аврелия, не прерывая своей работы с шерстью, внимательно посмотрела на Юлию. Римская гордячка, как обычно, мгновенно вздернула свой точеный подбородок. — Накладные на поташ и лес изложены точно, господин Андрей, — надменно, ровным холодным тоном бухгалтера отчеканила её дочь, не глядя в глаза инженеру и строго постукивая пальцем по бересте. — Расход железа из-за твоей кузни в два раза превысил установленную мной норму! Вы транжирите сталь на шипы! У меня дебет с кредитом скоро затрещит от твоих осадных идей. Если так пойдет дальше...

Она язвительно и суховато продолжала отчитывать правителя Городища за "перерасход", искусно играя роль ледяной, независимой канцелярской фурии, для которой этот неотесанный варвар был лишь туповатым подчиненным, требующим постоянного контроля Рима. Андрей только вяло отмахнулся, что-то пробурчав в знак согласия (он слишком устал спорить со счетоводами) и, забрав верхний список, медленно отвернулся, направившись в дальний угол к кувшину с водой.

И вот в эту самую секунду — как только спина Инженера скрылась из её прямого вида — идеальная, надменная маска Юлии мгновенно спала, словно сброшенная театральная фальшь. Строгие губы дочери дрогнули. Она опустила стило на стол и посмотрела вслед широкоплечей фигуре Андрея таким глубоким, потаенным, пронзительно-отчаянным влюбленным взглядом, в котором светились неприкрытая жажда тепла и фанатичное, благоговейное девичье обожание. В её огромных черных глазах, скрытых сейчас от всего Городища, читалась мольба о том, чтобы этот вымотанный спаситель хоть на миг сбросил броню диктатора и просто взял её руку в свою. Девушка жадно впитывала каждое его движение, каждый тяжелый вздох его плеч.

Мать грустно и бесконечно тепло улыбнулась. Сколько бы Юла ни натягивала свою непроницаемую, кусачую патрицианскую защиту в спорах, сколько бы ни кричала на амазонок... Сердце Рима уже было завоевано этим человеком. Без единой стрелы. Аврелия знала этот взгляд лучше любой врачевательницы. В нем не было ничего от расчетливой политики 5 века или желания удержать власть над налоговыми табличками. Это был взгляд чистой, самоотверженной женщины. Точно так же, десятки лет назад, в жарком залитом южным солнцем саду Лугдунума... сама Аврелия тайком, из-за колонны, затаив дыхание, провожала влюбленным взглядом тогда еще молодого, уверенного в себе чертежника Гая Валерия. Девочки не меняются, какие бы тысячелетия и разрушенные империи ни разделяли их. Любовь в Темные Века цепляется за самое прочное железо уюта.

***

Наблюдая, как её своенравная дочь Юлия жадным, полным спрятанной тоски взором провожает широкую спину уходящего Агронома, Аврелия не проронила ни звука. Римская матрона лишь опустила тяжелое веретено на колени.

Глаза не могут лгать. В этот момент сумеречная, пахнущая сосновой копотью и сырой шерстью изба Городища внезапно растворилась для нее, растаяв в густом, пряном и обжигающе теплом мареве многолетней давности. Память перенесла её за тысячи лиг от ледяных северных рек, обратно на залитый белым солнцем Апеннинский полуостров. В благословенное время, когда само слово «Варвар» было лишь далекой сказкой для легионеров на Рейне, а её мир казался высеченным из вечного мрамора.

Ей было шестнадцать. Легкомысленная, воздушная дочь сенатора, одетая в струящуюся полупрозрачную шелковую столу фисташкового цвета, расшитую золотыми нитями. Воздух в огромном, усыпанном цветами лимонного дерева атриуме отцовской виллы был влажным, гудящим от звона цикад и журчания внутреннего мраморного фонтана. Аврелия стояла тогда, затаив дыхание, прячась за прохладной порфировой колонной, и, прижимая пылающие щеки к камню, во все глаза смотрела на Него.

В центре залитого ослепительным солнцем перистиля стоял юноша. Это был не облаченный в бронзу генерал и не лощеный, пропахший благовониями патриций, привыкший целыми днями лежать на пирах, сплетничая о кознях цезарей. Это был Гай Валерий. Её молодой, стремительный Гай.

Он спорил с её высокомерным отцом-магнатом, но Аврелия не слышала слов. Она видела только яростный, обжигающий творческий огонь в темных глазах молодого зодчего. Гай размахивал длинными руками, усеянными пятнами строительного воска, и торопливо разворачивал тяжелые, плотные папирусные свитки прямо на краю мраморного бассейна. Юный гений архитектуры увлеченно, с мальчишеским фанатизмом доказывал расчеты новых арок акведука, способных выдержать невиданный доселе напор воды для новых римских кварталов. Вьющиеся, смоляно-черные волосы падали ему на мокрый от жаркого итальянского солнца лоб. На его жилистых руках играли мускулы человека, который не брезговал лично спуститься в котлован к каменщикам, чтобы вымерять уровень кладки.

Для Аврелии тогда не существовало ни сената, ни богов Олимпа. Существовал только этот красивый, безумно талантливый, пахнущий тесаным камнем, пылью и невероятной жизненной силой юноша, способный подчинять русла рек. Она помнила то пронзительное, удушающее счастье первой девичьей любви. Желание броситься к нему, прижаться губами к испачканной строительной известью щеке и закричать на весь Рим: «Он мой! Этот творец мостов и храмов — только мой!». И она добилась его, презрев более "выгодные" политические партии. Они поженились под шелест пиний и звон кимвалов, полные слепой, безоговорочной уверенности в том, что Рим и их сверкающая молодость — бесконечны.

Стук уроненного Гаем угольного стила по дубовому столу пятого века грубо вырвал матрону из сладкого оцепенения прошлого.

Золотые итальянские сады рассеялись. Смертельный укус гуннов, зависть наместников Рейна и цепи грязного невольничьего невольника в ледяной луже боспорского рынка стерли того юного черноволосого патриция-красавца, оставив ссутулившегося, облысевшего старика с перебитым сердцем и шрамами от рабского хлыста. Гаю было уже под шестьдесят. Его руки, когда-то чертившие величественные колоннады, покрылись старческой гречкой и узлами въевшейся смолы лесов.

Но сейчас, глядя, как её седой муж возбужденно ругается на идеальной латыни со своей переписчицей-дочерью Юлией из-за нехватки «крупной песчаной крошки» для гидроизоляции Клоаки, как его глубоко посаженные глаза снова мерцают яростной, математической жаждой жизни... Аврелию накрыла волна благоговения. Глубокое, горячее, безупречно чистое восхищение, превосходящее ту шестнадцатилетнюю итальянскую девчонку в тысячу раз.

«Боги всесильные...» — со слезами светлой, очищающей женской признательности подумала Аврелия, незаметно смахивая влагу с уголков глаз тыльной стороной загрубевшей ладони. Тот северный Вождь Андрей... Этот холодный «Агроном из грязной тайги», которого Юлия так надменно презирала на площади рабов — совершил для их римской семьи абсолютное, немыслимое ни одному сенатору чудо. Он не просто накормил их кашей или спрятал за высокими заборами от кровожадной Голяди. Андрей в этом замерзшем торфянике своими догмами производства раскопал могилу души её мужа — и воскресил для неё того самого Юного Гая Валерия! Рим умер, сожранный собственным предательством. Закатная слава императоров оказалась тухлой падалью. Но Зодчий... Созидатель и Гений был живым! И его молодость снова расцветала тут, у медвежьих шкур над примитивной лоханью. Аврелия без слов, одной материнской улыбкой посмотрела вслед сбежавшей Юлии. «Ты повторяешь мою историю, дочка», — мудро решила женщина, разматывая пряжу. «Только твой герой пахнет не античным акведуком Рима. Твой архитектор пахнет машинным углем Будущего, которое сокрушает этот дикий ад. С таким мужчиной — ни одному холоду к нашим сердцам не подобраться. Хватай его своей душой крепко, моя маленькая патрицианка, и больше не скули об Олимпе...» Римлянка в суровом варварском посаде ощутила впервые за долгие пять лет прозябаний и рабства самую полную, неуязвимую защиту. Мечты девичества были возвращены; Городище со свинцовой крышей обретало невидимый романтический фундамент Имперских Жён...

***

Город бурлил своей агрессивной, разношерстной жизнью. Венеды, спасенные беженцы, хмурые степные славяне, белокурые скандинавы Хальвдана Змея и гигантские германцы-готы. Вавилон, замкнутый в круг бревен и выкопанных вонючих рвов. Для римлянки, выросшей в мраморных атриумах и слушавшей лекции по риторике, эта дремучая языческая, пропитанная дымом реальность навсегда оставалась чуждой. Она приняла эту землю ради спасения мужа и детей, но культурное одиночество давило на горло, заставляя тосковать по цивилизованному югу. По закону. По античному слову. По эстетике.

Но утром случилось чудо. Зримое, почти физически осязаемое свидетельство того, что её старый Мир не вымер полностью в пучинах гуннской катастрофы.

Внешний двор крепости всколыхнулся: разведчики Этери привели новых наёмников к порогу Андрея. Но это не была очередная дикая, мычащая банда в звериных шкурах.

Аврелия тогда выронила из рук таз с льняным полотенцем. У заснеженного рва стояла шеренга из сорока изможденных, худых, грязных, но абсолютно, потрясающе сплоченных мужиков. Красные туники. Кованые калиги, четко вбивающиеся в грязь лесных пролесков единым синхронным чеканом! Громадные прямоугольные изогнутые скутумы с потертыми, почти неразличимыми очертаниями золотых крыльев Юпитерова Орла. И надменно стоящий центурион Варрон. Римляне! Легионеры Её Родины! Те самые щиты империи, что когда-то охраняли безопасность их каменной двухэтажной виллы на дальнем порубежье Дакии. Призраки, вынырнувшие из самого сердца ада, прошагавшие по костям тысяч убитых, чтобы встать здесь — у заиндевелых стен неизвестного правителя, на самом краю света!

У матроны навернулись слезы. Она закрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Этот звук стучащих о мостовую окованных калиг был звуком цивилизации, звуком дома. Порядок Рима не сгорел дотла, его маленькая искра притащилась сюда, продираясь сквозь смерть.

Аврелии было уже всё равно, что эти вояки дезертиры и преступники для сената. Они были ЕЁ народом! Андрей оказался гениальным правителем. Он не уничтожил легионеров, не бросил их под копыта преторианцам лесов — он мудро разбил для римской центурии чистый, ровный временный Посад прямо у стен, понимая менталитет римских ветеранов, не желавших селиться вперемешку с готским "варварским отродьем". И там, в их новеньких сухих бараках за частоколом, мгновенно выросла та самая забытая "римская армейская стать". Очаг легальности и закона античности.

Этим теплым мартовским утром Аврелия не вытерпела. Набросив свою лучшую светлую шерстяную паллу на плечи, матрона вывела двоих мальчишек из дома. Марк и Тит, держа мать за руки, смело топали крошечными сапожками по скрипучей деревянной мостовой. Они направлялись за главные крепостные врата Городища, в посадочную военную слободку.

— Стоять! Патруль центурии! Кто идет? — резким, усталым лающим выкриком на грубой вульгарной латыни остановил их у внешнего периметра караульный, молодой тощий солдат с замотанной перевязью щекой. Тяжелый гладиус в ножнах лязгнул по бедру.

Аврелия улыбнулась. Напряжение пограничника Рима мгновенно сломалось, стоило ему услышать ее ответ. Женщина выпрямилась с природной, неоспоримой, встроенной в ДНК статностью благородного сословия Палатина. Её язык не был искаженной рыночной тарабарщиной лесных бродяг. Это была высокая, грамматически безупречная литературная латынь метрополии.

— Свободная римская матрона Аврелия, супруга Легата-Инженера Гая Валерия и подданная этой крепости, пришла поприветствовать доблестных квиритов Рима, — произнесла она теплым, уверенным голосом. — Я принесла вашим бойцам чистую полотняную ветошь для полировки нагрудников... И мешок сладких пряных корнеплодов, какие подают в Салерно.

Часовой оторопел. Закоренелый ветеран приграничных мясорубок, уже привыкший считать всех местных "тупыми умытыми варварами на службе у странного агронома", неверяще вытаращился на элегантную матрону с двумя безупречно ухоженными чернявыми мальчуганами. Услышать идеальный латинский строй здесь, где даже дозорные общались на лающем германо-скифском пиджине — было для утомленного легионера равносильно прикосновению святого лика. Он с судорожным, благоговейным поспешным жестом вытянулся по стойке смирно и уважительно ударил себя в кольчужную грудь: — Моё почтение, домина... Мы.. Мы отроду не ждали увидеть среди болот истинную аристократию Империи! Входите, заклинаю вас, Ветеран Варрон сочтет за честь ваш визит!

Мать ступила за заставу. Её мальчики, Марк и Тит, тут же подбежали к аккуратно выставленным в "черепашью стопку" огромным скутумам, восторженно водя пальчиками по металлическим шишкам. Седые, мрачные солдаты в штопанных-перештопанных туниках — люди, которые на днях в бою втаптывали в кровавый наст тяжеловесов балтских князьков, расступались перед худой римской матроной так бережно, словно она была стеклянной амфорой. Они робко, с грубой армейской улыбкой протягивали малышам самодельные деревянные фигурки кавалеристов, гладя пацанов по русым макушкам. У солдат теплело на сердце: Рим все же существовал даже во льдах. Вчерашним изгнанным сиротам и штрафникам снова улыбались их законные граждане-эстеты.

Аврелия присела на колоду возле самого сурового Центуриона Варрона. Потрепанный войнами и лишениями командир на мгновение спрятал угрюмость, отвечая женщине не просто вежливым военным рыком, но искренней улыбкой старого офицера.

Именно тогда матрона окончательно воспряла духом. Этот ледяной северный ковчег Андрея не переплавил их всех в грязных звероподобных рубак с болот. Южанин в Василисковой шкуре сумел, помимо кирпича водопровода, спасти и защитить Идентичность целого угасающего европейского мира. Отныне среди засилья гудящих германских маркоманов, жестоких скифов и молчаливых чудских охотниц... в углу темного варварского горизонта существовал этот уютный красный анклав. Римская база. У Аврелии теперь всегда были те, с кем можно сесть у ночного костра. Люди, с которыми она могла в тишине прохладного мартовского вечера просто поговорить об Овидии или Плинии Старшем. Обсудить тоску по жарким склонам Кампании на благородной и величественной классической латыни; почувствовать защиту легионера и осознать величайший феномен пятого столетия... Здесь, под надежной рукой седого и немного безумного инженера Будущего Андрея — не нужно было проклинать Свое Прошлое, чтобы выжить! Андреева цивилизация не сдирала ни с кого культурную шкуру! Каждая гордая и брошенная народами судьба античности теперь сшивалась вместе — для того чтобы строить ту невероятную Империю "Рождающегося Леса Вавилона"... в абсолютном спаянном Убежище, которому позавидовали бы разрывающиеся кровавые орды Дуная! Матрона облегченно выдохнула запах лагеря центуриона. Долгий закат Запада её семьи был окончен. Рим обрёл Своё Спасенное Идеальное Место За Частоколом Технарей Будущего.

Славянская вольница (Урок геометрии)

Первые же дни после того, как легион Центуриона Варрона отъелся, смыл с себя грязь двухлетнего перехода и залечил гноящиеся стертые ступни в римских термах Андрея, выявили острейшую проблему. Социальную бомбу, тикающую прямо на тренировочном плацу.

Андрей приказал собрать все наличное ополчение — молодых парней и мужиков-лесовиков из пришлых славян-антов, местных чухонцев и венедов. Толпа набралась внушительная. Около трех сотен крепких, жилистых охотников и землекопов, вооруженных топорами на длинных топорищах, костяными копьями и самодельными круглыми деревянными щитами. Напротив них, идеально ровным, глухим прямоугольником выстроились сорок человек Варрона.

Весенний плац, покрытый втоптанным в глину прошлогодним сеном, замер. Центурион начал разминку своих людей. Сухие, гортанные латинские команды рассекали сырой воздух. — Iunge! (Смыкай!) Сорок тяжелых, изогнутых прямоугольных скутумов сомкнулись с деревянным грохотом в сплошную, не имеющую зазоров стену, ощетинившись лишь жалами копий поверх кромки. — Cuneum formate! (Клин!) Стена перестроилась, двигаясь тяжелым, синхронным, лязгающим коваными калигами шагом.

Ополченцы Андрея сначала молча смотрели на этот античный строевой марш. А потом по задним рядам покатился приглушенный смешок. Спустя пару минут несколько мужиков уже откровенно гоготали, показывая на «железных болванчиков» пальцами.

Вперед вывалился здоровенный, похожий на невыспавшегося медведя пахарь по имени Ратмир. У него были плечи в косую сажень, пудовые кулаки и длинная, до самой груди, соломенного цвета борода. Ратмир в своем лесу привык сходиться с вепрем один на один и всегда выходил победителем благодаря природной, хтонической одури. — Княже! — Ратмир презрительно хохотнул, обращаясь к Андрею, наблюдавшему за учениями со сложенных бревен. — Да что ж твои хваленые заморские солдатики выкобениваются, а? Ходят по двору, как утки подбитые, квадратом! Шаг вправо, шаг влево. Они че, земли пужаются? Толпа венедов ободряюще зашумела: — Верно бает Ратмир! В нашем лесу так не воюют! Там чащоба да ельник, бурелом по пояс! В лесу-то строем не пройдешь, там каждый сам за себя должен мечом или багром махать! Там глаз да силушка в плече важна, а не как у гусынь гуськом топтаться. Коли пруссы навалятся — это ваше квадратово шествие они дубинами с боков перебьют в первую минуту!

Смешок местных начал перерастать в уверенный гул первобытной хуторской спеси: "Нам ваша наука чужда, мы тут индивидуальные герои, с дубиной любого проломим".

Варрон, даже не оглядываясь, сухо поднял руку. Легион застыл монолитом. Никаких вздохов. Старый центурион повернулся к Андрею и коротко кивнул. Вождь Инженерного Града спрыгнул с бревен на грязь. Андрей не стал ни кричать на ополченцев, ни убеждать их. Идеализм гуманиста ушел в прошлое: этих мужиков нужно было учить только так, как они привыкли веками.

— Считаешь, сила дубины в лесу решает всё, Ратмир? — тихо спросил Андрей. Здоровяк самоуверенно осклабился: — Всяко, Андрий. За кем дурь, тот и жив остался! — Хорошо. Возьми деревянную колотушку, — Инженер указал на учебные тяжелые ясеневые палки, лежащие у края плаца, по весу равные мечу. Сам он посмотрел на Варрона. — Выдели одного человека. С самого края шеренги. Самого тощего.

Центурион даже бровью не повел. — Титус. Procedere. (Выйди). Из плотного железного прямоугольника, сделав короткий выверенный шаг вперед, вышел рядовой. В отличие от медвежьего габарита славянина Ратмира, этот Тит выглядел почти заморышем. Щуплый, невысокого росточка легионер, лет тридцати, обтянутый старой туникой под ржавеющей кольчугой. В его руках был тяжелый учебный скутум из плотных слоев досок с железной нашлепкой посередине (умбоном). В правой руке — даже не меч, а такая же тупая короткая тренировочная палка-гладиус. Он смотрел прямо перед собой глазами выгоревшей усталости человека, прошедшего дунайскую мясорубку. Тит был меньше Ратмира почти на две головы. Венеды снова заливисто заржали.

— Ну, заморыш заморский... держись! Не переломить бы тебя ненароком пополам! — Ратмир, желая покрасоваться перед местными бабами и своими мужиками, театрально раскрутил в воздухе тяжеленную деревянную метровую лесину. С её инерцией можно было раскроить медвежий череп. С оглушительным боевым криком славянский гигант, как паровоз, потерявший тормоза, бросился прямо на одиноко стоящего солдатика Рима. Замах был чудовищно широким, свистящим. За спиной такой силы стоял тысячелетний животный закон лесов.

Легионер Тит даже не присел. И не дернулся уклоняться.

За сотую долю секунды до того, как смертоносный вес славянского дубья должен был превратить голову Тита в кашу... произошло движение, совершенно неуловимое для первобытного глаза, но отточенное сотнями часов муштры до механического автоматизма.

Тит не отпрыгнул назад. Он сделал жесткий, короткий силовой шаг вперед и чуть вбок, прямо навстречу траектории летящего бревна Ратмира. Его левая рука, державшая скутум, молниеносно пошла вверх. Удар огромного лесовика скользнул по выпуклой, смазанной дегтем фанере щита под острым углом, с визгом теряя девяносто процентов убойной кинетической силы. Тяжелая дубина Ратмира просто сорвалась вниз, не зацепив за закругленный римский барьер ничего, кроме искр из железной окантовки. Инерция промахнувшегося со всего маху замаха вывела огромное тело Ратмира из равновесия, дернув его вперед. Славянин инстинктивно подался лицом к щиту противника.

А римскому "заморышу" большего было и не надо. Тит даже не ударил мечом. Коротким, взрывным поворотом бедра и толчком локтя легионер просто выбросил весь собственный компактный вес вперед, впечатывая гигантскую выступающую металлическую "шишку" своего щита — стальной сферический умбон — тяжелым апперкотом прямо снизу вверх, точно под нижнюю, незащищенную челюсть пролетевшего мимо Ратмира.

КРР-РР-РХАК!!

Громкий, мокрый хряст столкновения металла с лицевой костью оборвал смех над площадью мгновенно. Мозг гиганта отрубился быстрее, чем он осознал боль. Закатанные глаза лесовика подернулись белой пеленой. Огромное стокилограммовое тело Ратмира без звука рухнуло назад, как спиленное старое дерево, шмякнувшись затылком в мокрую грязную слякоть двора, так и не выпустив застрявшую под собой дубину.

Венедский исполин остался лежать мешком с мясом у ног крошечного римлянина, с вывернутой скулой, из разбитого, распухшего в секунду рта медленно пополз кроваво-красный слюнявый пузырь. Абсолютный, позорный и бесповоротный нокаут с одного удара доской. Без применения "честных лесных мужских правил" обмена топорищами и криками!

Легионер Тит, не сбив дыхания, всё так же монолитно удерживал щит в "лицевой застёжке", не смотря на павшего. Повинуясь молчаливому кивку подошедшего центуриона Варрона, солдат сделал два четких шага назад — и слился обратно со стоящим монолитным отрядом "Ромейской черепахи". Занял свой паззл в невозмутимой цепи "Коробочных Квадратиков". Рим пережевал дикого лося даже не сдвинув ремень на калиге!

Андрей заложил руки за спину, обходя бездыханного храпящего богатыря, и тяжело устремил леденящий, диктаторский техно-инженерный взгляд на разинувшую в обморочном благоговении и тотальном мистическом шоке челюсти, бледную армию местных смердов:

— Эта Ваша дуболомная Лесовичная "каждый сам за себя удаль вольного героя"... Издыхает здесь, в этих соплях ровно на этом ударе о Железную римскую бляшку!! — резанул по затихшему бараку рык Инженера-победителя. Вождь ударил кулаком в красный легионный щит, разрывая их хлипкий языческий гонор о реалии профессиональной науки убийства античного Мироустройства:

— Пока Вы орете с пеной у ртов поодиночке и выпендриваетесь своими бицепсами перед девками на деревне... Этот "Квадратноходящий, смешной коротыш" с юга будет рвать Вашим стадам глотки тупым углом доски! Потому что эти мужики... владеют Физикой упора, углами гашения атак, тактикой геометрии Сплошной Машины... а Вы, дикари из мха — только вопите матом!! Когда из-за ваших родных Лесов выкатится стальная коалиция в двести таких же профессионалов Саксонов... Они даже вспотеть не успеют, намотав вашу толстую мясогеройскую кишку на свои скрепы!! И вас будут выжигать ротами вместе с хатами! Усвоили Науку... Мудаки Невоинственные!?... Уразумели Отличия Опыта Эпох от Свиной Резни!?

Громадный невр Зубр крякнув повалил ведро на изрубцеванном снегу. Лесовики Андреева привольного табора без звука брякающих побрякушек тупо, почтительно потупили грязные головы... Оправдывать дикие, свободные махачи кувалдой было нечем. Античная Армия стерла Лесной Понт без обнаженного мечевого лоска!! Римская армейщина в лице сержанта из провинции прострелила непонимание: Физический закон Рычага из досок страшнее медвежьего веса!!

Андрей медленно повернулся к не шелохнувшемуся строю Дакийцев, глаза Легата Валерия блеснули торжеством Учителя над партаком Будущего поколения, и Инженер сгреб перстом всё трёхсотголовье вскочивших извиняющихся на обучение пацанов: — Разделить их... По шеренге римлян в центр. Заковать их мужество в Фалангу... Бить щитами по кадыкам, по коленкам с деревянным тренировочным упором!!... От сегодня и Навсегда!... Вы забудете слово Лесная Тропка Героя!! Вы будете ползти боками, умываться грязью... Но Вы блядь научитесь у этих Южных Гостей Сшиваться как стальной гвоздь... "Черепашники"... Конец варварскому броуновскому танцу. Тренируемся шагать под Мой Барабан в квадратики... И пока этот медведь-дурилка на снегу Ратмирка не дотянет щитом удар... спать он больше под крышу Домов Не Зайдет!... Шагом В Ряд — Твою за Мати!!!! Работайте Строевиком!! И в мерзлые майские слякоти Темной Истории — первый Объединённый Спецназ ПротоРуси, скованный Латынью-оружиезнанием из античного устава, с диким рыдающим скрежетом палок перенимал Опорно-Клиническую механику Брони... Дробь Римских ботинок стирала местный партизанский романтизм дикарей!! Фаланги ковали Империю из позорных избиянок с шишом на досочках. Войска собирали свои ледяные, смертоносные легионерские модули СТЕНА К СТЕНЕ... Конец Атаманщины ознаменован хрустнувшей рожей в грязевых ручейках тренировок.

Железная клетка порядка (Муштра Варрона)

Разбитая скула венеда Ратмира зажила только через две недели, но холодный урок, преподанный легионером Титом, впечатался в умы местного ополчения навсегда. Иллюзия того, что «дурная медвежья сила» и крик решают исход битвы, разбилась в кровь о простой деревянный щит, за которым стояли столетия римской тактики.

Андрей не стал тратить время на утешение уязвленной гордости. Он просто передал три сотни мужиков-лесовиков и пришлых степняков в мозолистые, беспощадные руки центуриона Варрона.

— Они думают, что война — это потешная рубка на ярмарке, Марк, — сказал Агроном римлянину, глядя на топчущуюся в мартовской грязи пеструю толпу крестьян. — У меня нет карцеров и лишнего времени. Ломай их привычки. Если кто-то попытается в строю показать свой «героизм» — бей витисом (виноградной лозой) так, чтобы шкуру сняло. Когда придут саксы или гунны, эти люди не должны рассыпаться.

Для старого командира дакийских лимитанов это был язык, который он понимал идеально. Следующий месяц для наспех собранного ополчения превратился в методичный, грязный и тошнотворный ад. Варрон даже не подумал выдавать им настоящее железо. Железо в пятом веке стоило баснословно дорого. Добыть и выплавить пригодную сталь из убогой местной болотной руды было каторжным трудом для кузницы Вульфа, и тратить дефицитный металл на обучение вчерашних пахарей никто бы не позволил.

Каждому мужику выдали тяжелый, грубо отесанный сосновый щит (специально сделанный в два раза тяжелее боевого) и обычную толстую ясеневую палку вместо меча.

Весенний плац за крепостной стеной превратился в месиво. А над хлюпающей слякотью с рассвета до заката разносился хриплый, надсадный лай римского ветерана: — Сомкнуть край!! Плечо к плечу, дикари! Ты куда шагнул, смерд?! В лесу будешь скакать, а здесь ты — кусок доски в моей стене!! Назад в линию!

Тресь! Короткая толстая палка центуриона со свистом опускалась на горб или шлем-кожанку зазевавшегося юнца, попытавшегося увернуться от чужого деревянного укола вместо того, чтобы принять удар на щит. Римляне нещадно лупили ополченцев, вбивая им в мышечную память единственный рефлекс — выживание через соседа.

Варварская, кипящая индивидуализмом кровь местных парней поначалу бунтовала. То один, то другой здоровила, сплевывая разбитые в кровь губы, бросал деревянный щит под ноги и бросался на инструкторов с кулаками. Но наказание следовало молниеносно. Варрон не кричал. Он делал неуловимый жест, и трое истощенных, но закованных в профессиональную привычку легионеров просто сминали бунтаря втроем. Славянин или чухонец, способный поднять телегу, через несколько секунд захлебывался в луже собственной крови, с прижатым к шее щитом, избитый тупыми концами тренировочных гладиусов. И так до тех пор, пока бунтарь не понимал: перед слаженным организмом толпа героев — просто мясо.

***

К маю характер учений на плацу необратимо изменился. Упрямая деревенская дурь выгорела в соленом поту.

Андрей, прищурившись от яркого солнца, стоял на вышке над недостроенным частоколом Южного Посада вместе с Гаем Валерием и Юлией. Внизу, за пределами рва, дышали пылью другие люди — каторжане. Пленные балты-голядь и недобитые дружинники князя Боривоя в грязных дерюгах толкали тяжелые тачки с кирпичной крошкой под надзором угрюмого немца Клауса. Предателей не сделали солдатами; они навсегда остались "двигателем" черных, выгребных и земляных работ Городища, добывая тот самый строительный фундамент, по которому маршировала охрана. Им бросали миски с пшенкой чуть сытнее, чем зимой, но бич Клауса всё так же звенел над спинами, напоминая о месте в иерархии.

Но в центре поля зрение приковывала совершенно иная картина.

Там двигались двести пятьдесят человек ополчения. Это больше не была цветастая, беспорядочная ватага. Мужики перестраивались медленно, тяжело, в вязкой грязи, но они шли ровным квадратом. По лающей команде Варрона над их головами смыкалась сплошная крыша из поднятых деревянных щитов — примитивная, но работающая «Черепаха» (Testudo). Когда с вышек стражники ради проверки обрушили на них мешки с тяжелым, влажным речным песком и щебнем — "коробочка" крякнула, мужики осели на полусогнутых, но строй не порвался, сбросив груз по краям щитов.

— Работает. Инстинкт лесоруба выбили, — с мрачным удовлетворением произнес Андрей. — Они начали доверять соседу слева. — Как в лучших лудусах гладиаторов, Доминус, — усмехнулся Гай Валерий, запахивая шерстяной плащ. — Мы вытравили из них желание умирать красиво. Но их нужно вооружить. Без железа любая черепаха — это просто орех для щипцов степной конницы.

Но снабжать ополчение так же богато, как элиту (Гвардию Готов Ардарика), Агроном не собирался. Ни серебра от проданного янтаря, ни производственных мощностей старика-Вульфа не хватило бы, чтобы отлить триста мечей и кольчуг в столь сжатые сроки весны 5-го столетия.

Спуск вниз, на торговую площадь Острога, доказал гениальность расчетливой логистики Юлии. Римлянка организовала выдачу первой армейской «униформы», опираясь не на драгоценный дефицит руды, а на избыток сельскохозяйственного текстиля. Ткачихи Милуши трудились сутками, пуская в дело горы льняного сырца и вычесанной шерсти.

Каждый ополченец, прошедший мартовскую мясорубку легионера, получил свою амуницию. Вместо недоступных железных панцирей — плотный, простеганный суровыми нитками в шесть слоев холщовый гамбезон (подкольчужник-ватник). В эти "кафтаны" ткачихи плотно набивали паклю, конский волос и проваривали их в соляном щелоке. Выглядело неказисто, но такой простеганный доспех прекрасно гасил дробящий удар топорища и вязко держал легкую кремневую стрелу на излете. Это был дешевый, теплый и абсолютно функциональный щит для нищего Средневековья.

Щиты (крупные плоские доски) обтягивали мокрой бычьей кожей и намертво просмаливали для жесткости. Единственной металлической деталью на щите был железный куполообразный умбон по центру, куда мужик мог спрятать кисть для удара "снизу в челюсть", как учил заморыш Тит.

Мечи, на которые пускали слюни венеды, так и остались уделом офицеров (римлян и готов). Ополчению раздали длинные, прочные еловые и дубовые копья с острыми гранеными металлическими жалами, скованными в потоковом, самом примитивном, но убойном темпе конвейера подмастерьем Нежданом. Вместо блестящих римских шлемов на головы защитникам нахлобучили жесткие войлочные шапки, усиленные нашитыми перекрестьями из медных и железных пластин-огрызков, оставшихся от южных трофеев.

Андрей осмотрел выстроившуюся «Лесную милицию». Их внешний вид не поражал имперским, киношным сиянием золотой стали и пурпурных плюмажей. Мужики были одеты грубо, топорно, пропахли клеем, варом и прокисшим потом под холстиной. Но когда двести пятьдесят человек, облаченных в совершенно одинаковые белесые стеганки, встав по команде плечом к плечу, одновременно ударили окованными копейными древками в тяжелые, унифицированные щиты, заставив весенний воздух содрогнуться... На лицах окрестных торговцев проступил откровенный, парализующий страх перед Новой Машиной.

То, что выковывал в Городище Вульф с римскими надзирателями — это не армия легендарных богатырей. Андрей выстругал первый прототип монолитной, полупрофессиональной "Регулярной Дружины". Инструмент обороны, основанный на дешевой мануфактуре и спартанской бесчеловечности коллектива. Бедные, замученные пахари только что ощутили вкус принадлежности к чему-то массивному, чему племенная анархия никогда больше не сможет перерезать горло по одиночке. Эпоха Окопной Осады переступала черту лесных засад... Владыке печей было чем ответить на засилье пиратских драккаров и степных конников, если те рискнут обернуться в его просеку.

Урок геометрии (Тестудо)

Мартовская распутица превратила тренировочный плац за южной стеной Городища в скользкое, чавкающее месиво. Холодный ветер забивался под полы плотных льняных подкольчужников, но три сотни ополченцев, набранных из местных лесовиков и пришлых антов, этого почти не замечали. С них ручьями тек горячий, едкий пот.

Римский центурион Варрон, затянув потертый красный плащ, стоял на широком пне, как каменное изваяние божества войны.

— Testudo! В черепаху! — его хриплый, срывающийся бас резанул влажный воздух.

Глухо ударили в мерзлую землю нижние кромки тяжелых, обтянутых воловьей кожей щитов первой шеренги. Второй ряд мужиков торопливо поднял свои щиты над головами первого, пытаясь образовать сплошную деревянную крышу. Третий и четвертый ряды должны были сомкнуть этот купол, накрывая весь отряд глухим панцирем.

Но лесной народ, столетиями воевавший в рассыпном строю, категорически не умел думать "квадратами". Один из кривичей во втором ряду слишком высоко задрал руку, открывая щель. Сосед слева, оступившись в жидкой грязи, наступил на пятку переднему пахарю. Строй дернулся. Крайний щит предательски пополз вниз, нарушая геометрию настила, и вся «бронированная крыша» неуклюже посыпалась, обнажая потные, раскрасневшиеся и недоумевающие лица мужиков.

Варрон даже не изменился в лице. Он лишь коротко махнул рукой.

Легионеры-ветераны, назначенные десятниками над этим сбродом, без единого слова врезались в сломавшийся строй. В их руках сухо свистели толстые ореховые палки — тяжелые, вымоченные в рассоле римские витисы. Крак! Хрясь!

Глухие, звонкие удары посыпались по деревянным обтяжкам щитов, по плотным войлочным и кожаным шапкам-шлемам (с нашитыми крест-накрест обрезками Вульфовой стали). Римляне били не из садизма, а с безжалостной механической точностью хирургов, вырезающих гнойник индивидуализма.

— Умри сам, но держи свод над братом!! — рявкнул старый оптион Гай, с размаху обрушив дубинку прямо на усиленную медными полосами макушку осевшего мужика. Ополченец крякнул и присел, пытаясь выставить перед собой рогатину. — Куда ты лезешь, смерд?! В этой черепахе у тебя нет глаз! У тебя есть только плечо соседа и команда шага! Встал! Собрал крышу!!

Мужики закипали. Для вольного венеда или анта-степняка не видеть перед собой врага, тупо упершись лбом в чужую грязную спину и подняв тяжеленный дубовый щит в слепое небо, казалось абсолютной, позорной глупостью. Как можно идти в бой, закрыв глаза досками?!

— Хватит! Пошли вы к Лешему со своими римскими загадками! — внезапно рявкнул здоровенный, покрытый шрамами зверобой из «Щучьей Заводи», бросая свой щит в слякоть. — Да мы в таком слепом загоне споткнемся об первый же пень! Зачем нам этот ящик из дров на башке носить? Бабы на смех поднимут!

С десяток недовольных ополченцев, тяжело дыша и растирая ушибленные плечи, поддерживающе загомонили. Тренировка встала на грань откровенного бунта против чужеземных надсмотрщиков. Римские ветераны инстинктивно стянулись в полукруг, ладони легли на рукояти настоящих мечей-гладиусов. Учить варваров оказалось сложнее, чем резать.

— Варрон. Стой, — раздался громкий, спокойный голос.

Толпа расступилась. Андрей, всё это время молча наблюдавший за муштрой с небольшого помоста у края полигона, тяжелым шагом спустился в раскисшую грязь. На нём не было царственных атрибутов, только плотная стеганая куртка и вымазанные в глине сапоги. Он подошел к бунтующему охотнику.

Агроном не стал орать или размахивать посохом. Он понимал физиологию мужицкого сопротивления — нельзя объяснить тракторостроителю преимущества чертежа, если он привык просто бить кувалдой.

— Ты считаешь, что выстраивать этот деревянный навес — глупая бабья работа, охотник? — спросил Инженер по-венедски. Его тон был ледяным, но лишенным презрения.

Мужик упрямо мотнул бородой: — Сам посуди, Князь. Пока мы под этими щитами сгорбившись, как слепые кроты по лужам топаем — дикарь или степняк подскачет сбоку, ткнет вилами под колено, и вся наша черепашья радость в крови захлебнется! Нам обзор нужон, чтобы бить первым!

— А ты, видимо, думаешь, что степной гунн Баламбера будет ждать, пока ты разглядишь его из кустов? — горько и едко усмехнулся Андрей, поворачиваясь к строю. — Этери! Ванька! На вал!

Один короткий взмах руки. Деревенские даже не поняли, как быстро изменилась обстановка. Со стен крепости, из-под нависающего дощатого бруствера-заборола, одновременно выглянули два десятка арбалетчиков. Этери и молодняк Городища вскинули заряженные тяжелыми коваными "гвоздями" машины. Целились они прямо в толпу недовольных, тяжело дышащих ополченцев.

Здоровяк, минуту назад качавший права, побледнел как мел. Легенды об убойной мощи Андреевых «молотков» знал каждый крестьянин: эти железные шилья месяц назад превратили атакующих балтов-голядцев в решето с пятидесяти шагов. И сейчас смертоносные желоба с туго взведенными сухожилиями смотрели им прямо в лица.

— Вы стоите здесь и орете, как вы хороши один на один с секирой, — повысил голос Андрей так, что эхо отбилось от каменного цоколя стены. Инженер ударил сапогом по брошенному в грязь деревянному щиту ополченца. — А когда с неба, навесом, от степной орды или с укрепленных башен франков на вас польется черный, непроглядный ливень из тысяч таких железных болтов и стрел — ваш "глазомер" и богатырские замахи не будут стоить собачьего дерьма! Стреле наплевать на ваши мышцы. Она просто пробьет вашу тупую, смотрящую на небо башку!

Он обернулся к Центуриону Варрону. — Легионеры. Дайте показ варварам. Смыкайте купол! Сорок римских солдат мгновенно, с холодным безразличием повиновались. Два удара сердца, хряск дерева, лязг наплечников — и на грязном плацу возник идеальный, плотный, чешуйчатый домик из красных, обитых железом скутумов. Полог был глухим, непроницаемым, без малейшей бреши. Римский асфальтоукладчик замер, защищенный спереди и сверху.

— Бей по крыше. Тупыми и навесом! — коротко отрезал Агроном стрелкам на башне. Толпа ополченцев с ужасом вжала головы в плечи. Щелк-Трах! Бздынь!! Тра-та-та!! Около двадцати учебных болтов и утяжеленных тренировочных стрел с воющим свистом обрушились с неба прямо на римскую Черепаху. Удары были такой дури, что деревянная крошка брызнула во все стороны. Металл звякал об умбоны. Но внутри этого деревянного купола ни один легионер не упал. Ни единого вскрика или бреши. Удары, обрушившиеся на грамотно наклоненные, как скаты крыши дома, щиты, попросту скользили, уводя убийственную кинетическую энергию вниз, в грязь вокруг строя. Внутри этой монолитной раковины солдаты были защищены, как в бетонном бункере.

— А теперь слушайте меня, герои лесные! — рявкнул Андрей в звенящую над площадью тишину. Пахари и плотники стояли, с отвисшими челюстями уставившись на целых и невредимых, абсолютно спокойных римлян, чьи щиты даже не треснули.

Агроном подошел к главному бунтарю-охотнику и пнул обратно к его ногам брошенный деревянный щит. — Физика... Архитектура вашей выживаемости, болваны! Это — дом. Крыша над головой, перенесенная на поле боя. Скаты скидывают воду. Эти доски скидывают Смерть. Внутри этого гребаного передвижного «Домика» вы абсолютно неуязвимы для стрел с неба и дротиков! Рим не побеждал богов в честном мечевом бою... Рим просто строил глухие стены прямо на ходу!

Инженер-топ-менеджер обвел жестким взглядом раскаявшиеся лица крестьян, осознавших тотальную математическую разницу между диким мясом и регулярной воинской технологией защиты:

— Мне не нужны мертвые хвастливые медведи на окраинах моего леса! Мне нужна армия, которая подойдет к стенам викингов и не сдохнет от их камней! Которая выживет. Вставайте в Квадрат. Слушать старика Римлянина беспрекословно! И пока я не увижу Идеально ровную, непрошибаемую крышу, способную доползти от кузни до самого обрыва — ни один из вас к бабьей каше Милады сегодня вечером не притронется! Варрон! Начинай!

Стыд и внезапно наступившее технологическое озарение подавили славянскую общинную гордыню подчистую. Вчерашний страх умереть «слепо в строю» обернулся пониманием единственного шанса пережить летящий с неба свист болтов арбалета Андрея. Лесной ОМОН V века, матерясь сквозь пот, с хрустом покорно начал вновь сколачивать тяжелые, неуклюжие «клети-защит» деревянными обшивками над своими макушками... Древнерусская Ополченская Машина, сжатая клятвами Римской Диктатуры Агронома, ковала непобедимый скрежет железной пехотной дисциплины.

Живой Панцирь (Тест на прочность)

Свинцовое небо поливало двор Городища ледяной весенней моросью, смешивая пот и грязь на лицах новобранцев. Ополченцы, тяжело дыша, сжимали промокшие деревянные рукояти щитов.

Демонстрация римлян впечатлила лесовиков, но одно дело — смотреть на слаженную работу античных ветеранов, и совсем другое — самому встать вслепую, прижавшись грудью к грязной мокрой спине соседа, доверив свою голову чужим рукам. Однако угроза остаться без сытной каши Милады и глухой страх перед ледяным, давящим взглядом Андрея заставляли венедов и степняков подавить общинный гонор.

Центурион Варрон, чье изуродованное шрамами лицо сейчас напоминало безжалостную маску жреца смерти, медленно поднял покрытый зазубринами центурионский витис (лозу). — Coniungite! В свод! — гортанно рявкнул старый римлянин, и эхо его приказа ударилось о бревенчатые стены.

С глухим, тяжелым деревянным лязгом, прорываясь сквозь стоны непривычных к синхронности крестьян, над полем сомкнулась грубая, неровная, но всё-таки сплошная крыша из двух сотен толстых дощатых щитов, обтянутых воловьей кожей. Дыхание людей внутри "коробочки" мгновенно сперло. Сразу стало темно. Пахло немытой мокрой овчиной, сырым лесом и кислым человеческим страхом. Индивидуальности исчезли; каждый оказался заперт в тесной, клаустрофобной темноте движущегося леса из ног.

Андрей стоял на стене. В его сером, уставшем от бесконечных логистических просчетов взоре мерцал холодный инженерный расчет. Прораб смотрел на первый собранный узел механизма. Агроном медленно, плавно опустил поднятую вверх ладонь.

Рядом с ним на забороле Этери хищно, с каким-то мстительным удовольствием прищурила свои черные степные глаза. Сарматки и подростки-охотники Городища, которым Андрей строго приказал насадить на стрелы тяжелые тупые костяные «чесноки» и кожаные «куклы» (утяжелители, ломающие ребра, но не пробивающие плоть насмерть), вскинули короткие композитные луки. За ними напряженно топтались десятники Клауса с корзинами крупного речного окатыша.

— В центр... Сплошным навесом... Залп! — свирепо крикнула Этери на варварском.

Фьют-ть-ть! Невидимый, шелестящий град утяжеленных тренировочных стрел ударил в сырое небо, очертив смертельную дугу.

Там, внизу, в кромешной духоте деревянного панциря, кузнец-ополченец Веселин рефлекторно зажмурился и вжал голову в плечи. Секунда абсолютной тишины растянулась до размеров целой зимы. А затем на их сцепленные над головой доски обрушился адский, колотящий деревянный гром. ТУХ-ТРР-РАХ-ХХАК!! Дюжины тупых стрел-колотушек с визгливым, резким барабанным перестуком лупили по мокрой коже и дереву щитов. Вибрация страшными, гудящими волнами уходила в руки. Удары скашивались по углам "крыши", которую они инстинктивно наклонили в стороны по приказу римлянина, с диким шелестом улетая рикошетом в размокшую весеннюю слякоть плаца.

— Держи! Руку держи, лом лесной! — в панике, срываясь на визг, орал Ратмир во втором ряду, всем своим медвежьим корпусом подпирая покачнувшегося соседа, щит которого предательски поехал вниз от удара тяжелой стрелы. Ратмир собственным дубовым настилом перекрыл открывающуюся дыру в доле секунды, блокируя обвал. Ужас быть искалеченным заставил его тело думать быстрее мозга. Ошибка одного здесь физически означала увечье для всех: в черепахе смерть падала сквозь первую же брешь!

— Пошел Камень! Камнями бей! — хрипло гаркнул со стены Андрей, поднимая ставки жесткого дарвиновского краш-теста на выносливость несущих конструкций до предела.

Ополченцы на башнях ухнули и принялись кидать пудовые гладкие речные камни навесом.

Когда первые три булыжника глухо, со страшным костоломным звуком ломающихся коровьих туш бубухнули в середину щитового построения славян — "Черепаха" застонала! Доски застонали так жалобно, словно хотели разлететься на лучины. Груды мыщц внизу вздрогнули, присаживаясь от перегрузки на подкосившихся мокрых лаптях. Половина бойцов внутри захрипела. Грохот в глухой деревянной трубе, где сидели люди, был похож на землетрясение. Один из худых землепашцев, потеряв равновесие, оступился, скользя подошвой по размокшей кровавой глине. Его щит повело, он начал падать назад, угрожая раскрыть всё правое "крыло" конструкции под беспощадный каменный ливень со стен!

— Сука, стой!! — проревел сосед-чухонец, и... не разрывая собственной обороны левого плеча, молниеносно, мощно ударил свободным бедром падающего мужика, впечатав его обратно в строй, удерживая плечом чужой заваливающийся щит на месте до тех пор, пока тот не ухватился за кожаные петли заново. Мужланы сомкнули зубы. Легионная "цепь Рима", которую еще утром эти люди проклинали как иноземную блажь батюшки-Цезаря, начала липнуть друг к другу звериным спасительным инстинктом стаи, забитой в угол ущелья.

Стена камня продолжала сыпаться, тяжелые тупые болты барабанили по "Черепахе", не замолкая ни на миг. Варрон расхаживал рядом со строем, спокойно, как палач на эшафоте, методично стуча витисом (жезлом) по выступающим криво бокам строя, заставляя равнять "грани брони" даже под этим огнем.

И внезапно, под шквалистым громом ударов ослепшего деревянного панциря... напряжение в мышцах и затаенный деревенский мистический ужас у крестьян стали трансформироваться во что-то совершенно новое, жгучее, горячее и необъяснимое для 5-го столетия лесных засад! Они стояли под каменным градом, под штормом пробивающихся копий-сулиц и стрел с отвесного частокола. Тем дождем, который вчера ночью превращал бегущих в лесу воинов Боривоя и варягов в решето из рваной кровоточащей плоти, заставляя уползать в сугробы с оторванными кусками ног!

Но здесь... Внутри спрессованного, воняющего гнилыми досками, плесенью кожи и едким мужицким потом деревянного Ковчега Сплоченности... ИМ БЫЛО НЕ БОЛЬНО. Стрелы со свистом рикошетили от их купола. Камни тяжело вминали локоть соседа, но скатывались на обочину без капли сломанной головы. Они были живы!! Все до одного! Ни одной капли теплой соленой крови не капало на грязную жижу их мокрой весенней земли с прорванной черепушки! Физика настила Андрея работала, как монолитный кусок свинца. Рассыпаться нельзя!

Осознание этого ошеломляющего технологического спасения и полного превосходства структуры над страхом одиночки, перековало менталитет дремучих охотников прямо за эту одну грязную минутную бомбежку!! Густой, утробный, животный рев — сначала тихий, робкий... А потом набирающий лавинообразную, хрипящую дикую ярость восторга прорвался сквозь сплошную крышу панциря: — Уааарггхххх!!! Хааа!!! Ух!! Не берет!!! Дави её-о-оо!!! Держа-а-ть скат!!! Стоим!!!

Крик лесного мужика, переставшего быть забитой мишенью феодалов и шаманов! Это рычал новорожденный солдат! Они внезапно ощутили ту гигантскую, полярную античную магию дисциплины: каждый по отдельности был трусливым слабым хворостом... но склеенные римским ором старика и Агрономным проектом выживания в единый прямоугольник из сотен бревенчатых досок — они в эту секунду превратились в единого СТАЛЬНОГО ГИГАНТА. Машину! Сухопутный ползающий Бастион-Ледокол, раздавливающий копыта степей и прорубающийся в любую осажденную калитку сквозь ливни дерьма! Хтонический зверь из лесу стал Непробиваемым Панцирем Руси. Эйфория абсолютной непробиваемости и восторга дикого защищенного "Квадратного братства", ударило мужикам адреналином сильнее медвежьей крови в гуннской кружке. Эго выкипело... Оставив место только непоколебимому плечу в шеренге!

Стоящий на деревянной балконной крыше над этим зрелищем Андрей... тяжело, обессиленно и очень кривовато, удовлетворенно осклабился. Инженер зажмурился, спрятав свои порезы рук на сакве-перилах, стряхивая талую пыль и снежок со своей щетины: Варрон закончил. "Стартап сброда из каторг" превратился в Регулярную Боевую Походную Инфраструктуру континентального разгрома армий варварских Королей!! Полиция была готова биться не от лихой пьяной дури за пайку кабанины, а с холодной дисциплинарной стеной непрощающей физики и единения полководца. Колесница Пятого Века стала Индустриально-свирепой Фалангой... Волки, одетые в броню Рима с Андреевым перегаром... Город теперь имел Свой Бронированный Кулак Лесной Пехоты Завоевания против гуннских ветров!! Вся Ойкумена Временно вжалась от рокочущего топота единого железного Батискафа Лесовиков за Воротами!!

Готская колесница (Идеальный клин)

Победный, первобытный рев славянского ополчения, наконец-то осознавшего непробиваемую мощь римской «Черепахи», эхом грохотал над раскисшим весенним плацем. Мужики хлопали друг друга по грязным, ушибленным плечам, опьяненные тем, что выжили под каменным градом и не рассыпались. Центурион Варрон стоял, опершись на свой витис, сухо, но с явным удовлетворением наблюдая за рождением своей новой пехоты.

Но Андрей, стоящий на смотровом балконе, смотрел не только на ликующих венедов. Его серый, внимательный взгляд скользнул правее, туда, где вдоль внутренней кромки крепостной стены застыл совершенно иной монолит.

Готы. Гревтунги Ардарика и однорукого Видрига.

Почти сто тяжеловооруженных, затянутых в кольчуги гигантов стояли в абсолютном, пугающем безмолвии. Они не радовались успехам местной деревенщины и не сыпали насмешками. Весь этот месяц, пока римляне ломали лесной гонор славян палками и потом, готские ветераны отнюдь не прохлаждались у печей, упиваясь своим элитным статусом личной гвардии Вождя. Люди, потерявшие свою степную родину под копытами гуннов Баламбера, прекрасно понимали: сытость Андреева пайка нужно отрабатывать каждую секунду. Тот, кто перестает точить меч, быстро становится кормом.

Варварские, хмурые сыны Эрманариха оказались поразительно прилежными учениками. День за днем, стоя в караулах и глядя, как дакийские легионеры Варрона методично вдалбливают в крестьян римскую науку глухой, линейной обороны и идеальной геометрической синхронности шага, готские десятники жадно, по-волчьи впитывали этот античный военный опыт. Готы испокон веков были королями тяжелой рукопашной резни. Их стихией был не позиционный заслон, а дикий, сметающий всё живое лобовой натиск с огромными топорами-франкисками и тяжелыми длинными спатами. Они рубили сплеча, давя врага массой. Но, наблюдая за холодной римской физикой углов, где один щит спасает жизнь троим, готы поняли, чего именно им не хватало для того, чтобы стать абсолютными монстрами поля боя. Им не хватало бездушного римского тайминга.

И Ардарик выковал это.

— Посмотри на них, Инженер, — раздался хриплый, утробный голос. Огромный кузнец Вульф, опираясь на свои деревянные подпорки, вырулил из тени навеса на балкон. На его лице играла суровая гордость германского мастера, смотрящего на соплеменников. — Твой легионер дал местным смердам отличную римскую «наковальню». Но стену невозможно удержать вечно. Рим часто ломали те, кто бил тяжелее, чем мог выдержать их цемент. Любой наковальне нужен «молот». И мои братья сами сделали себя этим молотом.

По знаку Вульфа Андрей присмотрелся. Ардарик, чей доспех тускло отсвечивал стальной чешуей в весеннем солнце, молча, одним неуловимым жестом опустил правую руку. Никакого крика. Никакой ромейской трубы.

Готский монолит сорвался с места немыслимым, леденящим кровь перестроением. В отличие от широкой прямоугольной славяно-римской шеренги, готы на ходу, всего за пять громыхающих кованых шагов, слились в тугой, узкий, невероятно плотный стальной наконечник копья. "Свиное рыло". Клиновая атака. Готская колесница.

Первым шел сам Ардарик с громадным щитом, увенчанным тяжелым острым умбоном, выкованным лично Вульфом не для отражения стрел, а для тарана человеческих тел. За его широкими плечами укрылись двое, за ними — четверо, затем — восемь. Внутри этого плотного клина тяжеловооруженные люди не просто шли в ногу, они наваливались на спины впереди идущих, создавая чудовищное, суммарное кинетическое давление десятков закованных в железо тонн!

Готы ринулись через размокший двор прямо к подготовленному Гаем Валерием мощному частоколу из вкопанных в промерзлую землю дубовых толстых стволов. Они не тормозили перед преградой. Они не заносили мечей для индивидуальной, картинной сечи.

Удар их живого, сплоченного «клина» о стену бревен прозвучал, как крушение римской барки об уральскую скалу. Хряст ломающегося с корнем сырого дуба заглушил шум ветра! Готская шеренга, использовавшая сцепленные под углом тяжелые щиты как один колоссальный ледокол-нож, пропорола деревянную конструкцию насквозь. Кинетика их синхронизированного (спасибо римским урокам) шага просто разорвала бревенчатую кладку на части, разметав толстые столбы, словно гнилые соломинки! И только в образовавшейся глубокой «пробоине» изнутри этой живой машины смерти веером метнулись во все стороны длинные лезвия спат и лесосечных тяжелых данаксов, методично дорубающие всё невидимое пространство за линией прорыва. Ни замахов из-за спины, открывающих подмышки. Сухой, поршневой колюще-рубящий рывок. Спата вернулась к щиту. Следующий шаг клина в мясо врага. Шаг. Удар. Шаг.

Андрей невольно вцепился пальцами в шершавое дерево балюстрады. Во рту пересохло. Мужчина с высшим образованием 21-го столетия, насмотревшийся современных хроник и тактик спецназа, вдруг с абсолютной, давящей ясностью осознал масштаб происходящего.

Перед ним была выкована Идеальная Армия Сдерживания Континента. Классическая европейская связка Раннего Средневековья, появившаяся на поляне лесовиков лет на пятьсот раньше срока, синтезированная на голоде и ярости переселенцев! Варрон, за спинами Андрея, отдал из крестьян глухую римскую оборону ("Щит" - тестодо) для поглощения обстрелов и стрелкового шквала гуннов, чтобы они смогли изматывать варварский кавалеристский гнус у стен до изнеможения, врываясь в ледокольные мясорубки непроходимым бором в лужах!

Но готы... О! Суровые готские наемники не стали становиться второй беззубой каменной кладкой. Варвары впитали "синхронизацию шага и единый выдох строя" античных стратигов и ввинтили её в свою свирепую животную северную кровожадную атаку. Германцы сами вывели свой «Убойный Таран Клином» на уровень механической безошибочности и безупречной античеловеческой лесорубки... где острие клина уже не глотало смерть, а вспарывало легион соседей, проглатывая и шинкуя в капусту остатки разбитых врагов. Их слаженность сродни стала катку: "Зашел. Выбросил меч на прострел в фазу 90 градусов. Срезал 3 черепа. Вжался". Изощренный тандем Андреевской политики! Он больше не нуждался ни в каком гуннском дипломатичном союзе: если Рим-черепаха местных Введенских славян (Антов) выставит щиты-ограничители, гася конную лаву и копья данов на севере... Готский танковый Клинок Ардарика выйдет из-за них... и проткнет парализованные толпы залетных племен и кочевников Баламбера по самому слабиновому подколу прямо до хребтины!! Эра случайных шанцевых баталий из кустиков безвозвратно изжила свои резервы: Север породил свою двурогую тактическую милитаристическую Армаду Высшей лиги Времён!! Эра Агрономной Кузни дала отсчет Мировой Резне Европы. Запуск начат без жалости к аборигенам... Эмоции сгнили в траншее учебок Вульфа! Ожидалось боевое Лето.

Тень над спокойствием

Весна всё глубже проникала в северные леса, и легионеры-перебежчики, размещенные Андреем во внешнем деревянном посаде, начали забывать холод дунайских окопов. Впервые за долгие годы им не приходилось спать в мокрой грязи, вслушиваясь в вой кочевников. Андреевские склады выдавали горячую пшенную кашу с салом, новые кирпичные печи прогревали бараки, а мыльные жаркие бани Городища смыли с солдат въевшуюся гниль и окопных вшей. Измученные, похожие на живых мертвецов вояки начали оттаивать.

Но сытость часто будит старых демонов, которых раньше держал на цепи только голод. Человеческая натура, воспитанная в кровавую эру узурпаций и военных переворотов разваливающейся Римской империи, дала о себе знать.

Римская матрона Аврелия, жена старого архитектора Гая Валерия, часто спускалась за частокол, в этот римский посад. Для неё, вырванной из привычной цивилизации, этот небольшой солдатский лагерь был словно глоток родного воздуха. Она приходила послушать знакомую, пусть и грубую латынь, приносила ветеранам лепешки и травяные сборы. Солдаты относились к знатной землячке с почтением, и Аврелия чувствовала себя здесь почти как дома.

Одним апрельским вечером она задержалась в посаде дольше обычного. Спустились сумерки, и над бараками поплыл сизый дым очагов. Направившись обратно к главным воротам Цитадели, матрона решила срезать путь через узкий проулок между глухими задними стенами двух больших солдатских спален.

Проходя мимо одной из построек, она замерла. Из-за неплотно пригнанных сосновых досок до неё донеслись сдавленные, но яростные голоса, говорившие на латыни. Прирожденная осторожность, вбитая годами рабства и выживания, заставила Аврелию остановиться и вжаться в густую тень под навесом. Она прислушалась.

— ...Ты ослеп, как щенок, от миски мясной похлебки, Марк! — раздраженно шипел властный тенор.

Аврелия узнала этот голос. Крисп. Опытный и сильный декурион (командир десятка), который еще со времен бегства из Дакии отличался чрезмерной гордыней и жаждой власти.

— Ты предлагаешь довольствоваться местом цепного пса, пока этот русый дикарь-дровосек правит всем? — продолжал распаляться Крисп. — Посмотри вокруг! Они сколотили тут целый золотой сундук. Зерно, янтарь, запасы на годы! И охраняет этот забор пара десятков готов да лесные мужики, которые только и умеют топором махать. — И что ты предлагаешь? Центурион Варрон принес ему клятву верности... — неуверенно возразил второй голос. — Плевать на Варрона! Старик размяк в здешних теплых банях и целует варвару сапоги. Нас тут сорок профессиональных легионеров Рима! — глухо ударил кулаком по дереву Крисп. — Сегодня ночью мы снимем часовых у деревянного моста. Вырежем готскую стражу сонными, ввалимся в княжеский терем и просто перережем этому их "Колдуну Андрею" горло. Мы заберем всё! Этот город станет нашим римским оплотом. И девок их поделим. Та молодая патрицианка, дочь Валерия... Юлию я заберу себе. Будет прислуживать в моей постели. А утром этот лесной сброд встанет перед новым, римским диктатором на колени! Со мной уже шестеро крепких парней, мы решим это дело в одночасье.

В темном проулке Аврелия перестала дышать. Кровь отлила от лица. Эти глупцы, опьяненные сытостью, собирались разрушить их единственный шанс на жизнь. Мятеж в посаде означал не просто власть. Аврелия с ледяной, математической точностью римской аристократки поняла последствия: если легионеры хотя бы обнажат мечи против Андрея, огромный отряд тяжеловооруженных готов Ардарика и разъяренные союзники-венеды сотрут их с лица земли. За предательство перебьют всех, говорящих на латыни. И Гая, и Юлию, и её маленьких мальчиков просто сбросят в выгребную яму из мести за подлость земляков. Андрей — это стержень, на котором держится их защита от дикого пятого века. Тот, кто посягнул на него, подписал смертный приговор всей общине.

Без единого звука матрона подобрала подол шерстяного плаща и выскользнула из темного проулка. Быстрым, скользящим шагом она миновала рыночную площадь посада и направилась прямиком к отдельно стоящей командирской избе.

***

Центурион Марк Варрон сидел при свете масляного светильника, протирая полировочным куском кожи лезвие своего старого короткого меча — гладиуса. Услышав тихий стук в дверь, он нахмурился, но тут же встал, когда в горницу торопливо вошла бледная Аврелия. Матрона не стала тратить время на слезы и причитания. Четко, сжато, с безупречным холоднокровием жены имперского политика, она передала командиру весь подслушанный разговор, вплоть до последнего плана Криспа.

Глаза старого римского вояки сузились. Взгляд центуриона потяжелел, приобретая свинцовый, леденящий оттенок абсолютного приговора. Он не переспрашивал и не усомнился в словах женщины. — Возвращайся к семье, домина Аврелия. Закрой за собой дверь в Цитадель, — тихо сказал Варрон, возвращая блестящий гладиус в ножны. — Я отблагодарю тебя за эту преданность Порядку. К утру всё будет тихо. Римлянка коротко кивнула и поспешила уйти за линию городских укреплений. А центурион Варрон сделал жест двум своим верным сержантам (оптионам), дремавшим на соседних скамьях.

В казарме второго десятка, где за столом продолжал строить планы заговорщик Крисп с тремя сообщниками, было тепло и душно от дыхания солдат. Мятежники возбужденно перешептывались, расписывая будущий дележ имущества. Дверь скрипнула, и в низкий проем тяжелой походкой вошел центурион. Двое его стражников молча встали в дверях, заблокировав выход. Легионеры в избе мгновенно смолкли и поспешно вскочили по стойке смирно, приветствуя командира. Но напряжение Криспа выдавали бегающие глаза. Он не знал, слышал ли старик что-либо, или пришел с обычной проверкой.

Варрон, не говоря ни слова, подошел вплотную к деревянному столу. Он холодно, оценивающе оглядел каждого из заговорщиков. — Командир... — нервно сглотнув, попытался начать Крисп, — мы тут просто сидим... вспоминаем дунайские марши...

Варрон не стал задавать вопросов, требовать признаний или вести душеспасительные беседы о предательстве. У римской армии, балансирующей на грани уничтожения в окружении варваров, не было времени на долгие суды. Дисциплина требовала одного — хирургического удаления инфекции до её распространения в кровотоке отряда.

Без единого предупреждающего жеста или замаха, центурион левой рукой жестко ухватил Криспа за ремень портупеи, дернув на себя. Правая рука старого офицера двигалась со скоростью гадюки. Извлеченный из складок плаща тяжелый военный пугио (короткий римский кинжал с широким листовидным лезвием) вошел в живот заговорщика под острым углом, глубоко вспарывая мышцы живота прямо под грудную клетку и достигая жизненно важных узлов.

Сдавленный, неверящий хрип булькнул в горле мятежного декуриона. Кровь моментально пропитала тунику. Крисп, пустив изо рта красную пену, начал медленно оседать. Варрон, не изменившись в лице, резким движением вырвал лезвие из падающего тела и шагнул назад, позволяя мертвецу рухнуть на деревянные доски лицом вниз. Остальные заговорщики отшатнулись, вжавшись в стены избы, онемев от животного ужаса. Кто-то схватился за пустые ножны. Они поняли, что план вскрыт. Двое стражников Варрона у двери синхронно положили ладони на мечи, отсекая любой шанс на бегство.

— Вы возомнили себя императорами, псы? — прохрипел центурион. Голос старого легионера вибрировал металлической, свинцовой злобой, раздавливающей психику солдат лучше пресса. — Решили, что можете убивать спасителя за мешок чужой репы, и подписывать смерть нам всем из-за похоти к девкам в его дворце?!

Варрон вытер окровавленное лезвие об рубаху убитого мятежника. Он смерил перепуганных солдат ледяным взглядом, выжигая из их сознания последнюю дурь амбиций: — Послушайте меня внимательно, трусы. Этот Южный Вождь в лесной шкуре не ставил нас на колени, не просил раболепия, не унижал наших орлов на щитах. Тот чужак честно кормит вас так горячо, сытно и мягко, как не кормил Сенат даже за кровавую победу над гуннами. Пока мы будем дышать — мы будем Стоять Щитом этого Инженера и Города до самой старости, защищая его амбары так, словно это стены родного Рима. Ибо за его стенами — наша спокойная жизнь. Усекли?

Замершие легионеры испуганно, часто и послушно закивали головами, не отводя взора от растекающейся по полу темной лужи. Предательский план сдох на корню, подавленный дисциплиной легионного братства, спасавшего выживание общины. Умные управленческие законы 21 века (компромиссный договор, пайка, жилье, и теплые бани для наёмников), внедренные Агрономом-технократом Андреем, доказали свою эффективность — люди предпочли защиту комфортного нового социума любым безумным кровавым революциям "Дикой Лесорубной Эпохи".

— Этот кусок гниющей собаки вынести в карстовые ямы, — распорядился Центурион на стражу, кивнув на убитого декуриона. — Скажете крестьянам: сцепились по пьяни на ножах за плошку мяса, не более. Городище из-за него я волновать слухами не собираюсь... Выходим на патруль вала. Всем выдохнуть, спать ровно и без блядского базара до утра... А кто завтра рыпнется мыслями изменщика, или посмеет зевнуть сторону терема с Андреевыми бабами — порешу так же, самолично. Шаг!! Марш на периметр!

Сумрак деревянных улиц проглотил очищенный Римский Легион-Отряд... Полицейское подавление закончилось. Конгломерат Андрея с каждой вычищенной скверной сколачивался крепче любой доменной стены, и готов был растерзать в блинчик Континенты варваров-прибрежцев!...

Клятва Орла перед Грифоном

Утро выдалось ясным. Прохладный апрельский ветер быстро подсушивал весенние лужи на утрамбованном кирпичной крошкой главном плацу Городища.

Вчерашний короткий, но жестокий суд в солдатских бараках, где клинок центуриона оборвал заговор Криспа, навсегда отрезал римлянам путь к прошлому. Мятеж был подавлен в зародыше руками самих легионеров. Кровь пролилась ради сохранения порядка, и теперь этот порядок требовал официального закрепления на глазах у всего разросшегося лесного города.

По приказу Андрея работы в каменоломнях и на лесопилках были временно остановлены. На широком пространстве перед недостроенным княжеским теремом собрался весь пестрый народ. Крестьяне-венеды, хмурые охотники из пришлых племен чуди и новые жители-степняки толпились, кутаясь в плащи. Зарина и Этери стояли на крыльце, скрестив руки на груди, внимательно и профессионально оглядывая толпу. Сбоку от них высился тяжелый, закованный в железо прямоугольник готских мечников — личная гвардия Ардарика.

Гул сотен голосов внезапно стих, когда из внешних ворот посада донесся мерный, слитный грохот.

Римляне шли строем. Их было уже не сорок. Ряды стали чуть реже — теперь их насчитывалось тридцать шесть человек. Затаивший дыхание город знал, куда исчезли остальные, и именно этот факт внушал глубочайшее уважение. Солдаты, способные ради сохранения своего нового дома собственноручно казнить мятежников в своих же рядах, не предадут.

Дакийские лимитаны выглядели иначе, чем в день своего прихода из леса. Кузнец Вульф не спал несколько ночей. Ржавчина была счищена с их кольчуг песком до матового, свинцового блеска. Поломанные сегменты панцирей заклепали новыми скобами. И хотя знаменитые имперские орлы на их выцветших щитах уже едва угадывались, это больше не была банда оборванцев. Это шла машина античной войны. Центурион Варрон шагал впереди. На его изрезанном шрамами лице застыло ледяное, непреклонное спокойствие.

Легион дошел до линии трех шагов перед самым крыльцом и остановился. — Consistite! (Стой!) — гортанно скомандовал Варрон. Тридцать шесть больших щитов-скутумов с идеальной одновременностью ударились о землю. Лязг металла и дерева отдался в груди каждого крестьянина на площади.

Андрей вышел из распахнутых дверей терема на верхнюю ступеньку. На инженере не было никаких золотых или показных варварских украшений. Только плотная рабочая куртка и потертые кожаные штаны. Его взгляд был прямым и серьезным. Он понимал: сейчас он нанимает не простых рубакульцев, он интегрирует в свой формирующийся государственный аппарат настоящую полицию и школу муштры.

— Годы переходов измотали вас и истончили ваш строй, Центурион, — громко, четким голосом, так, чтобы слышал каждый на плацу, заговорил Андрей. Гай Валерий, стоявший позади легионеров, быстро и сдержанно переводил смысл для славян, хотя большинство и так понимало торжественность момента. — Рим оставил вас умирать в снегах. Но я вижу перед собой не беглых трусов. Я вижу воинов, сохранивших самое главное, что отличает людей от зверей — дисциплину и верность. Инженер медленно обвел взглядом римлян. — Я дал вам крышу и горячий хлеб не из жалости. Моему городу, который сейчас обрастает кирпичом и железом, нужны не просто умелые мечи. Мне нужен Железный Порядок. Мне нужна охрана для моих мастерских и улиц, которая не побежит от вида гуннской конницы. Если вы готовы служить моим законам так же свято, как служили Сенату — вы станете стеной моего дома.

***

Андрей протянул руку, сделав знак.

Дверь терема скрипнула. Из темноты сеней на солнечный свет вышли юная ткачиха Милуша и Ярина в своем великолепном наряде. В руках они бережно, с гордостью мастеров, вынесших свой главный труд, держали объемные тяжелые стопки ткани. Они подошли к застывшим римлянам и положили первую стопку прямо перед сапогами Варрона.

Это были новые армейские походные плащи — сагумы. Но сшиты они были не из вонючей невыделанной шерсти. Это было плотное, толстое сукно машинной работы с педальных станков, не продуваемое балтийскими ветрами. И цвет их заставил легионеров затаить дыхание. Ткань была выкрашена не в блеклый кирпичный, а в глубокий, насыщенный темно-синий цвет свежего индиго. По краям сукна лежала аккуратная кожаная окантовка, защищающая от разрывов. Но главное красовалось на спинах этих плащей. Резким белым узором (пробитым специальными нитями на выварке) там был выткан огромный силуэт дикого зверя.

Грифон. Могучее крылатое существо, опирающееся на львиные лапы. Тотемный герб новой эпохи. Тот самый зверь гор, который не тронул Андрея на карпатских скалах, стал отныне гербом Инженерной державы, навсегда отрезая их от воспоминаний об утраченном Имперском орле.

Варрон, повидавший на своем веку множество даров сената, посмотрел на эту поразительно дорогую и качественную униформу, произведенную руками лесовиков, с искренним благоговением солдата, получающего новую боевую жизнь.

— Вы сбросите старое тряпье Рима в костер, командир, — голос Андрея звучал твердо и не допускал возражений. — Этот город берет вас под свою личную защиту и на свое постоянное жалованье. С этого часа вы надеваете плащи Грифона. Ваш строй становится регулярным Городским Гарнизоном и Дозором Посада. Ваш устав отныне обязателен для каждого в стенах, и вам дозволено поддерживать мир, обучая ополчение ходить строем. Забудьте Рим. Я даю вам новую Родину.

В абсолютной, прохладной утренней тишине Варрон наклонился и поднял синий плащ с земли. Накинул тяжелую плотную ткань на свои иссеченные шрамами и ремнями доспеха плечи. Римский легат Гай Валерий с замиранием сердца смотрел на это перерождение дунайских легионеров: солдаты империи без сожаления обменивали палую память мертвых цезарей на живое будущее сурового Агронома из Москвы.

Старый центурион вскинул голову. Он больше не выглядел изможденным изгнанником. Выхватив гладиус, Варрон ударил рукоятью о грудную металлическую бляху доспеха с оглушительным, коротким металлическим лязгом. За его спиной тридцать пять солдат молниеносно, единым движением выбросили кулаки вперед, принимая античную воинскую присягу (Sacramentum) на новой, варварской земле, которая отныне стала их столицей.

— Мой клинок и жизни моих людей принадлежат стенам этого города! — голос центуриона рокотал над притихшим посадом. — Клянемся железом, кровью и пеплом вчерашних предателей. Никто из пришлых не сделает шага к этим домам мимо наших щитов, Белый Владыка! И мы не дадим никому внутри этих ворот поднять нож против твоих правил. С этого дня мы служим Грифону!

Дружина Ардарика — гигантские восточные готы, заклятые враги Римлян, — с неожиданным глухим уважительным одобрением ударили рукоятями своих палашей в доски заборола, приветствуя нового, проверенного на честность и полезность брата по оружию. Разность их прошлого сгинула. Теперь их объединяла сытость амбаров, теплые сухие бараки и жесткая экономическая уверенность, которую развернул перед ними чужак. Для Андрея, смотревшего на новоявленный дисциплинированный "Полицейский спецназ" своей территории в новых синих плащах, эта церемония означала закрытие внутреннего фронта навсегда. Армия приобрела костяк профессиональных военных инструкторов. Теперь, с тяжелой стальной кузницей Вульфа на одном фланге и полицейским "счетом" римлян на другом — лесное Городище превращалось в военную корпорацию. Готово было растоптать любое кочевье, осмелившееся пустить стрелу на его стеклодувов. Системный город 21 века полностью и успешно выжил среди пятого тысячелетия дикости, подготовившись ко внешней Великой коммерческой экспансии в льды варяжского и гуннского хаоса.

Собачий лай и глухая стена

Солнце медленно подсушивало изрытый тысячами ног суглинок тренировочного поля за частоколом. Городище гудело кузнями, но здесь, на просторном лугу, разворачивался процесс, куда более сложный, чем выплавка зеленого стекла.

Андрей решил выковать из осколков погибших империй единый военный организм. Одной римской пехоты было недостаточно для победы в пятом веке. Им нужен был маневр.

Для этих маневров на правом фланге плаца выстроились те, кого спасли степи и случай. Этери и Зарина с тяжелым, пугающим скрипом седел вывели своих людей — спасенных Аланов. Эти гордые, исхудавшие за зиму, но вернувшие себе звериную грацию конные стрелки были степной элитой. С луками из вареного рога, на юрких, лохматых степных лошадках, они гарцевали перед пехотой. В бою их тактика походила на свору кусающих, воющих и безостановочно кружащих диких псов: налететь, засыпать противника ливнем пробивающих кольчугу костяных стрел под гортанный, пронзительный визг-свист, и молниеносно оттянуться назад, не ввязываясь в рукопашную сечу.

Но теперь этой «своре» нужно было научиться работать в связке с наковальней. В центре луга выстроился монолитный бетонный блок римской центурии Марка Варрона. Их выкрашенные свежей краской скутумы сверкали на солнце. По правую руку от римлян тяжело дышали в стальных кольчугах восточные готы Ардарика и однорукого Видрига — кулак тяжелой ударной пехоты. На левом фланге неуверенно, но плотно, потея в толстых холщовых стеганках, сомкнула ряды местная славянская дружина (венеды и анты).

— Начать учение! — Андрей взмахнул куском красной ткани со смотровой вышки. — Конница имитирует наскок! Отход за стену! Пехота открывает коридоры, пропускает своих и схлопывает строй!

Задумка Агронома из 21-го века была классикой общевойскового боя: степные снайперы выматывают врага, затем уходят под спасительную крышу тяжелой пехоты, которая перемалывает расстроенные вражеские ряды. Идеальный конвейер смерти.

На практике всё рухнуло через десять секунд.

Зарина и аланы с пронзительным гиканьем бросились вперед, заложили вираж, выпустили учебные стрелы и резко осадили коней, устремляясь назад к спасительной стене щитов.

Навстречу им летела стена абсолютного языкового и ментального непонимания. Варрон, видя несущуюся конницу, рефлекторно заревел на чистой, раскатистой латыни: — Laxare ordines! (Разомкнуть ряды!)

Готский вождь Ардарик, чья тяжелая пехота стояла вплотную к римлянам, не понял ни единого слова из этого южного бульканья. Завидев приближающихся алан, которых его племя ненавидело еще с дунайских времен, у гота сработал животный инстинкт уплотнения перед ударом конницы. — Sklid fram!! (Сомкнуть стену!) — зарычал Ардарик, дубася спатой по щиту. Готы синхронно, как железная дверь, захлопнули бреши с оглушительным лязгом.

Местные же славянские ополченцы, оглушенные криками римлян справа и немцев слева, вообще растерялись. Ратмир, стоявший в первой линии, попытался перекричать этот шум: — Да что вы лопочете, бесы! Куды расступаться-то?! Жмись к бревну! Раздавят копытами, дурни!

Тем временем аланы Этери на полном скаку неслись прямо на спасительную пехоту... которая вдруг, вместо того чтобы открыть коридоры-шлюзы для прохода коней, наглухо ощетинилась монолитной, непробиваемой стеной дерева и тупых копий! Для степняков, не привыкших тормозить перед союзниками, это стало сюрпризом. Лошади захрапели, вздымая комья весенней грязи. Зарина, отчаянно натянув поводья, пустила свою кобылу в юз. Часть конницы еле успела свернуть в сторону, сминая фланг славянского ополчения. Два аланских всадника, не успев затормозить на скользком дерне, со всего маху врезались в неподвижный щитовой заслон готов!

— Гха! Ублюдки!! Германцы Ардарика с руганью повалились в лужи под тяжестью лошадиных грудей, но щитов не выпустили. Степной всадник вылетел из седла и шлепнулся прямо на шлем Варрону. Ополчение венедов рассыпалось, пытаясь увернуться от испуганно храпящих лошадей.

— Melius canis natus essem! (Лучше бы я родился собакой!) — истошно заорал старый центурион Варрон, багровея от ярости, и со всей дури лупанул деревянным витисом по крупу первой попавшейся лошади, пытаясь восстановить римский строй. Ардарик, отпихнув брыкающегося в грязи алана, с диким рыком вскинул кулак на центуриона: — Какого хера твои юбочники заорали, старик?! Ты нам лошадей в морду пустил!! Этери, чудом удержавшаяся в седле, взбешенно накинулась на готов с кнутом: — Мы должны были пройти насквозь! Вы же глухие, как пни березовые! Ваши головы годны только сваи заколачивать!

В долину Ингрии ворвался оглушительный, перекатывающийся многоязычный скандал. Латынь мешалась со степным матом сарматок, рубленая готская ругань сливалась с отборным местным венедским сленгом. Люди махали руками, трясли оружием перед лицами друг друга и готовы были перейти к массовой кулачной драке прямо в весенней луже, обиженные глупостью "этих союзников". Вся гениальная тактика "смешанных легионов" споткнулась о банальный языковой барьер античного Вавилона. Единой армии не существовало: на поле копошились три изолированные банды глухонемых, ненавидящих неповоротливость соседа.

Андрей с хмурым вздохом отбросил щепку в грязь и медленно пошел по деревянной лестнице вниз. — Остановить балаган, — глухо сказал Инженер себе под нос, направляясь к кипящему эпицентру потасовки, где уже назревало первое крупное международное побоище в истории его Государства. Он только что наглядно убедился: даже самое идеальное, выкованное из римской стали копье абсолютно бесполезно, если его древко состоит из пяти разных, несрастающихся между собой гнилых веток. Армии срочно, до заката, нужен был свой "язык программирования". Лишенный пафоса и непонятных слогов. Единый машинный код убийства.

***

Толпа разъяренных мужчин, перемешанная с испуганно храпящими лошадьми, едва не сорвалась в кровавую кашу. Римский опцион замахивался витисом на ощетинившегося славянского ратника, а здоровенный гот уже тащил из ножен наполовину лезвие тяжелой спаты, готовясь отсечь лук дерзко гарцующей сарматке Зарине.

Грязный, раскисший от слякоти плац Городища кипел животной агрессией разных миров, когда прямо в центр этого взбесившегося котла врезалась мощная, лишенная страха фигура Андрея. Агроном грубо, с глухим железным стуком всадил шипастое навершие своего стеклянно-костяного посоха в лежащий между двумя ссорящимися командирами деревянный тренировочный щит так, что треснули доски.

— Пасти захлопнули! ВСЕ! Свернули железо и отошли на два шага! — низко, тяжело, не срываясь на истеричный крик, но вдавливая каждое слово в мокрый снег, процедил Инженер. Взгляд Владыки из-под густых бровей поочередно хлестнул Центуриона Варрона и готского сотника Ардарика так сурово, что опытные полководцы машинально опустили руки. Амазонки осадили взмыленных коней, фыркающих кровавой пеной от жестких поводьев.

Обескураженные бойцы замолкали, утирая со лба грязный весенний пот и тяжело дыша, готовые защищать свою национальную честь. Андрей смерил этот развалившийся винегрет изримской легионерской стали, дикой славянской рубахи и степной кожи долгим, пронизывающим до самого мозга сканером технократа-менеджера.

— Ты умный командир, Марк Варрон. Ты полжизни оттрубил на дунайском лимесе... А орешь свои хитрые центурионские латинские многостишия про развертку черепах "по науке" в морды парням, которые из леса не вылезали и язык твой в лучшем случае за коровий кашель принимают! — отчитал Андрей старого римлянина на жесткой смеси местно-пограничного диалекта. — Твои команды красивы, легат. Только их ни один венед в толпе, бляха муха, не понял! Варрон, нахмурившись, стиснул челюсти, уязвленный, но признающий упрямый физический факт: варвары для него звучали просто мычанием свиней.

Инженер круто повернулся к готам и славянам, вытиравшим кровь с рассеченных в толкучке бровей: — А вы, лохматые бараны, услышав чужой визг с южного фланга, тут же инстинктом дикаря захлопнули ворота! "Мол, страшно, руби, прикрывай кишки, давим коней!"... Андрей подошел к испуганно дышащему жеребцу Этери и потрепал его по гриве: — Конина рванула в запертую брешь. Вы устроили на ровном поле забавную Вавилонскую стройку, придурки! И я гарантирую, что любая шайка гуннов или кучка балтийских мародеров раскатает весь наш передовой Индустриальный Арсенал в гнилое дерьмо на первой же засаде, пока ваши офицеры будут горлопанить друг другу переводы!! Нам на войне переводчики из числа умных римских бухгалтеров (дочки Гая) с рупором сзади в штабе... не светят!

Вождь откинул мокрый подол своей кожаной куртки, шагнул на разбитый деревянный щит, возвышаясь над замолкшими, ссутулившимися от стыда ветеранами-изгоями всей Евразии. Политика диктовала жесткую корпоративную протоколизацию связи. Андрей вспомнил свои скучные совещания на агро-складах в XXI веке, когда наемный контингент грузчиков с юга просто не понимал тонкостей ГОСТов. Эмоциям здесь было не место. Решала утилитарная системность: алгоритмизация боя в кратких кодах.

— Вычеркните вашу национальную дурь и поэзию. В этой мясорубке отныне останется только Физика Выживания, — ледяным и абсолютно непробиваемым, железным приговором отчеканил Строитель Севера. — До темноты сегодняшнего вечера выучите наизусть всего пять, сука, звуков. Пять долбаных кодов! У кого отложится дольше... зубрит палкой центуриона без каши до обморока. Мужики-славяне испуганно, а легионеры дисциплинированно вытянулись, обратив слух к новому слову Устава своего единого полководца.

***

Андрей обернулся к легату Гаю Валерию, наблюдавшему с краю. — Напиши это в приказ, старик! Пусть каждая жена напевает это ночью у кровати. Никто больше в бою не орет «Laxare ordines» или готские шаманские клятвы чести. Армия отрезана от языка поэм. Я ввожу наш Военный Эсперанто! Простейшую языковую смесь вколоченных глаголов славянской хриплой дурости и латинской командной жестокости. Агроном поднял в воздух растопыренную тяжелую мужскую пятерню с мозолями, словно собирал ими воедино расколотую римскую империю. Загибая по одному, грязному рабочему пальцу, Андрей выстрелил приказами так, чтобы короткие слова вбивались в нерв как кузнечный молоток Вульфа:

— Первый удар! СТЕНА! (от лат. "Testudo-Stat", обрубленного для хрипа местного говора). Услышал — сомкнул щиты плотной рыбьей чешуей насмерть с соседом, закрывая все дыры от стрел сверху! Даже если лезвием вспарывают щеку, сжался до кирпича! Умираешь в слепоте!! Никаких рубок и замахов... ТЫ Бетон! Громкий короткий ор на две гласных! С-ТЕ-НА!! Ясно?!

Легионеры синхронно громыхнули чеканом одобрения о копье: «Аа!! УХ!». Звучало грубее их сложной муштры, но пронзительнее и понятнее любой зауми, бьющей сразу в мозг.

Андрей загнул второй палец, глянув на степнячку: — Код номер два! ВПЕРЕД!! ("Vpor!", латино-германское форсажное побуждение-клича-рывка для тарана-поступа, понятного для гота и римского скутума). Это не бег с воплями для дикаря. Услышали это "В...РеД" — делаем монолитный, одновременный глухой единый машинный Шаг строем. Один-Два. Рубите спатой снизу в подмышки... Шаг замер!

Ополченцы Антов (со Свирепым Ратмиром в ободранной губе во главе), завороженно ловили каждое короткое звериное «Тявканье-сигнал». Идеология сложных языков для смердов оказалась заменена простыми машинными кнопками! Ошибиться стало трудно! Андрей перечеркнул 5 веков дремотной засады за пять минут!

— Третий Ключ Жизни!! И это спасает Конницу! — заорал Агроном в хрипловатом дымном мареве весны: — ДЕРЖАТЬ!!! И не вздумать колоть своих же в прорезь. Слово значит "СТОП!!", замри и держи удары врага о доску, встав глухим тормозом для арбалетов Ваньки из-за вашего тыла!

Венеды-деревенщины и хмурые степнячки Этери, умолкающие на спинах горячих лошадок, проглотили летящее уставное наречие, чье звучание не требовало диплома-словаря: "ДЕРЖ!!" Этот говор (славянский крепкий матерный полутон-осколочек Рима) рождал жуткую "синтетику Командарма"... Дикий Язык Оружия-Агромеханики!! Одинаково близкий немецкой ярости (хальто) и славянскому рубилу... Инженер вывел Единый "Броский слэнг Полицейского Городищенского Легиона"!... Никакого ликбеза перед кинжалами... Только условно-звериный рефлексивный призывной хлопок-окликуха! Впитывание прошло сразу. Моментально и в подкорку, так, как усваивают собачью тренировку: Заповеди вбивались слюнявым потом, вшитым от выгоревших армий Императоров!!

— А теперь: Строиться обратно, животные!!!... Утрите срань! Все в грязь к чертовой глотке!!... В Черепаху, — лениво, удовлетворенно проревел в заиндевело-тухлый лес суровый Центурион-Римлянин Варрон (признавший абсолютную выверенную и упрощенную практическую Гениальность Русского Владыки). Командир Дакии взмахнул римским жезлом из коры и рыкнул... Только вместо высокопарного латинского приказа Цезарей, легионер всадил в пространство совершенно грубое, новое, объединенное интернациональное варварское эсперанто Оборонки Свободной Европы!! То, с чем они через неделю сотрут племена мародеров на опушках!:

— Внимайте-сучьи кишки!! От меня Код Один!...: ССС... ТЕ... НН-ННА-аа!!!!!

Четверо мутантов разных языков и племен (согнавший останки мира), сотрясаясь от дикости смешивания корней... молниеносно, синхроннейшим и глухим как надгробия ударом железных бабок, вслепую обрушившись в мешаное монолитное крыше... Одновременно слились единым тупым звериным рефлексом. ТРИ сотни заросших дикарей без мычания понятий чужака... с хлопком выполнили этот "ТЕЛЕГРАММ-выкрик"... превратив свою мозаичную ненавистную толпу славяно-гревтунгских переселенцев... в Неразбиваемый Металлически Безупречный Окоп Ледокола без единой малейшей осечки непонимания перевода!!! Конная артель "Зарининого крыла" просвистела мимо гладких боков строя с безупречной безопасностью!! Барьер исчез!!! Война получала свое новое Спецназ-Директ Наставление! Закалялась "Чёрная гвардейская Махина Аргументаций" Новейшей Славянщины. Голода в связках больше не предвиделось!... Вперед. Коротко и запредельно Безмозгло жестоко! Сигналам Андрея будут покоряться на автомате-палача! ПЕРЕДАВКА ПРЕВЗОШЛА ЦАРЕЙ.

Римские срубы (Казарма)

Дисциплина, выбитая на плацу палками центуриона Варрона, не могла закрепиться, если вечером солдаты возвращались в старую первобытную жизнь. После изнурительных тренировок, мокрые и грязные, ополченцы-славяне привычно брели в свои покосившиеся, вырытые наполовину в земле избы-мазанки. Там они спали в повалку на прелой соломе, в едком дыму курных печей, дыша вперемешку с козами и свиньями. К утру бойцы просыпались с кашлем, тяжелой головой и ноющими от сырости суставами.

Андрей, наблюдавшей за этой утренней, разбитой картиной с балкона терема, понимал: из людей, которые спят в грязи, профессиональную, лояльную гвардию не выстроить. Армия — это не только щит и команда. Это привилегия. Статус. И этот статус должен был иметь свои осязаемые, деревянные стены.

Он спустился во двор и нашел Гая Валерия. Римский архитектор чертил куском мела на заборе проект нового кузнечного горна. — Гай, бросай это. Нам нужна база для пехоты. И не такая, где мужики сгорят от искры или помрут от чахотки до зимы. Мне нужны казармы для «черепахи». Легат повернулся, сдунув пыль с пальцев, и в его старческих глазах загорелся знакомый профессиональный азарт. — Контуберний на десять человек или сразу барак на центурию, Доминус? Я построю тебе то, в чем легионы Августа покоряли ледяную Германию. Сухо, чисто и никакой вольной скотины в жилом секторе.

Через три дня у восточного, самого ветреного вала закипела новая стройка. Гай Валерий подошел к делу с римской математической жестокостью, безжалостно забраковывая местные "традиции" строительства. Никаких земляных ям. Для начала архитекторы заставили пленных вырыть неглубокие котлованы и густо засыпать их битым камнем и кирпичным шлаком из отходов Касима — идеальный дренаж, чтобы грунтовые, весенние воды не гноили нижние бревна. Поверх дренажа установили толстые дубовые сваи, а на них настелили толстый, строганый, сбитый без зазоров пол из высушенных досок. Пол оказался приподнят над землей на локоть.

Следом подняли ровные бревенчатые стены. Снаружи их промазали глиной пополам с золой, но изнутри стены гладко обтесали. Внутри больше не пахло затхлостью. Воздух гулял свободно благодаря хитро вырезанным под стрехой вентиляционным щелям, закрытым решетками. Очагов "по-черному", коптящих в глаза, здесь не предвиделось. Вульф сложил две длинные, вытянутые печи из обмотанного в железные стяжки кирпича. Дым строго уходил по широкой керамической трубе наверх, отдавая тепло камню.

Но самым большим потрясением для вчерашних лесных пахарей стали не трубы и не сухие полы.

Когда первые отделения солдат из ополченцев, славян, антов и легионеров-готов шагнули внутрь своего нового жилья, они остолбенели. Вдоль идеально ровных, светлых деревянных стен, по обе стороны длинного барака тянулись странные конструкции из обструганных брусьев и крепких досок.

— Чего стали, как пни? — рыкнул подоспевший десятник Клаус. Он указал плетью на ряды деревянных ячеек. — Разбирай места! Койки на два человека каждая. Теплые и от земли оторванные!

Это были двухъярусные нары. Абсолютная инновация экономии пространства и сбережения тепла для Темных Веков! Каждое койко-место, шириной в плечо взрослого мужика, было отделено низким бортиком. Внутрь густо набили высушенный болотный мох, обладающий мощнейшими антибактериальными (отпугивающими блох и клопов) свойствами, а поверх постелили толстые войлочные накидки и чистую, конопляную холстину, произведенную на артелях Милуши. Сон перестал быть битвой за место у очага. Солдаты первого (нижнего) яруса чувствовали себя как в личных коморках, а спавшие наверху блаженствовали в густом тепле, поднимающемся к потолку от каменных печей. Казарменная жизнь Римской пехоты приобрела спартанский, но безукоризненный, стерильный военный комфорт. Больше никакого лежания вповалку. Одно копье, один щит — одна законная, неприкасаемая постель.

***

Однако Гай Валерий и Андрей прекрасно знали, что мужчина может взбунтоваться даже в золотой спальне, если его желудок будет привязан к чужой, бабьей миске. Варвары привыкли есть то, что сготовит их собственная баба в тесном хуторе, либо воровать провизию в походах, перекусывая на бегу кусками обжаренного мяса, вымазанными в пепле. Профессиональной армии такая стихийная анархия не подходила. Армия Андрея должна была быть независимой, питаемой государством напрямую. Это убивало в зачатке любую попытку коррупции на низах и зависимость ополчения от мнения их семей.

Прямо в торце, через небольшой холодный переход-тамбур (чтобы запахи гари и гниющей чешуи не тянуло в чистые солдатские спальни), был возведен отдельный, широкий прируб. Столовая. И Центральная Пищевая Канцелярия гарнизона.

Милада, старшая жена и главный Завхоз этой набиравшей обороты крепости, вошла в это пропахшее свежей сосной огромное светлое помещение, критично озирая свои новые "кухонные угодья". И тут было к чему придраться. Очагов, сложенных прямо в центре широкого земляного основания, было сразу три. В каждом намертво вмурованы Вульфовские черные литые подвесы и цепи. К стенам были намертво прибиты толстые длинные дощатые скамьи и столы, грубые, но отшлифованные песком, чтобы не загнать занозы в зады тяжеловооруженных дружинников. Сбоку — глубокие каменные корыта со сливом прямо за стену для постоянного полоскания котлов горячим кипятком (еще один гениальный римско-андреевский ход против вечных пищевых расстройств, косивших полки древности почище копий).

С раннего предрассветного темна огромная кухня наполнялась чадом жареного жира, стуком топориков для рубки мяса и криками стряпух, присланных Миладой. Женщины вываривали сотни галлонов наваристого пшенично-овсяного кулеша с тяжелыми, не подпорченными ломтями свежей конины или соленой щуки. Запасы заготовленной весной колбы лука, выщелоченной репы и привезенных заморских "витаминов" шли прямо сюда. Боевая диета строилась не по принципу "набить требуху кашей", как привыкло ополчение. Патрицианка Юлия жестко и безапелляционно, по предписаниям "медика" Руты, списывала со складов на питание войск драгоценные доли морской Балтийской соли (запрещающей сгнить и удержащей влагу в поту бойцов при маршах), жирного кабаньего сала для теплообмена, сушеную лососину от отца Ярины — старика Сома — богатейшую необходимыми маслами, и даже кислую клюкву с яблоками в отварах, которые рубили болезнь цинги намертво. Легионеры Варрона, знававшие вкус пресного каширного "пост-провианта", когда им наДунае недоплачивали пайками и подсовывали порченое сено... смотрели в свои горячие и глубокие чистые глиняные лохани с удушающим религиозным благоговением! Питание здесь вытягивало бойца до размеров атлета.

По свистку горна центуриона, роты Андрея строем с тяжелым стуком заходили под крышу трапезной. Рассекая сухой холод двора... мужики в пропахших маслом синих плащах садились локоть к локтю. И те крестьяне антов, чья молодость в полях прошла над перетертыми лучинными мисками скудного хуторского сиропыча, молча зачерпывали первый ломоть горячей солдатской еды, ощущая физически, почти до хруста в челюсти... ту колоссальную монолитность своей новой жизни. У них было тепло над головой. Мясо в плошках и товарищ в едином цвете за столом! Больше не нужно переживать о женских разборках или боятся леденящего грабежа бандитов, промышлявших за периметром. Это была Государственная Защищенная Привилегия Солдата, стоящая всего одной преданной присяжной службы.

Система казармы прорвала остатки независимого непокорного бунтаря. Варвары выкупались не словом военачальника и не римской муштрой на пузе... А грозными сытными социальными пакетами Архитектора Агронома из Москвы!! Из этих прогретых башен теперь и вылезал тот Недостижимый Каменный Авангард Засеки. Выход армии из этих сухостенных бункеров на мосты означал конец надеждам любых оборванных "переселенцев". У Ополчения выстроился Стальной Железный "Тыл-Бург"! Окоп обрел черты неубиваемого профессионального плаца Римской мощи, закалив дух лесовика цивилизованной казармой комфорта!!

Деревянное Эхо (Взгляд Гостомысла)

Весенний вечер опускался на Городище не пугающей тьмой, от которой нужно было прятаться за крепкими засовами, а мягким, умиротворяющим сизым покрывалом. Над черепичными и ровными дощатыми крышами десятков домов ровно и спокойно поднимались столбы дыма от горячих ужинов.

Старый Гостомысл сидел на гладко выструганной широкой скамье у крыльца огромного центрального терема. Его узловатые, привыкшие к мотыге и страху руки покоились на коленях, обтянутых чистым синим сукном из новых мастерских Милуши. Серебряный посох с гравировкой лежал рядом. Он номинально всё еще считался "Старостой", человеком, к которому местные шли с бытовыми тяжбами о курах или межах, но сам Гостомысл давно понимал свое место. Он был хранителем старины при дворе человека, создавшего Будущее.

Старик прищурился, обводя выцветшим взором панораму кипящего внутри частокола двора.

Там, в стороне восточного вала, сверкая начищенными умбонами скутумов в лучах заката, римские ветераны с тяжелым, синхронным лязгом заканчивали смену караула. Мимо них, почтительно, но без животного страха, протопала гурьба чумазых венедских мальчишек с деревянными мечами. У ворот разгружались телеги с чистым речным песком для печей, а со стороны огромных казарменных срубов доносился заливистый хохот и раскатистая готская речь солдат Ардарика, которые мирно переругивались с наемниками-аланами за кусок копченого мяса.

— Господи Перуне... Да ведь если б мне кто спьяну нагадал такое на купалу... я б тому плюнул в очи и дураком назвал, — тихо, со благоговейным ужасом и дрожью в горле пробормотал Гостомысл себе в усы.

Два года. Всего каких-то две зимы назад на этом самом месте, где сейчас вздымались кирпичные трубы лечебных терм Гая Валерия и лязгал мощнейший рессорный механизм Скорпиона... стояла пара дюжин черных, прогнивших снизу землянок. Гостомысл вспомнил, как они тогда жили. Жили как загнанные мыши. Верили, что гниющая от кислой почвы репа — это дар небес. Считали удачей, если зимой в щели не наметет по пояс снега, а весной в леса не заглянет ополоумевший от браги какой-нибудь местный князек вроде Боривоя, чтобы отнять последнюю холстину и избить мужиков просто так, ради забавы. Заболел живот у ребенка? Зови жреца, жги волосы, и жди смерти, слушая, как воют под тыном изголодавшиеся волки.

А теперь? Гостомысл посмотрел на свои сапоги, стоящие не в липкой коровьей навозной жиже, а на идеально вымощенной утрамбованным гравием и керамическим сколом «римской дороге» (Via), не размокающей от дождей. В центре дремучего леса, отрезанный тысячами верст от сгнивших цивилизаций Греков и павшего Рима, этот невозможный русый парень-агроном выстроил исполинский город-кузницу! Оазис, пульсирующий чудовищной силой.

Как это могло работать без вечной поножовщины?! Гостомысл взирал на вавилонское смешение народов в Городище, и разум его, привыкший к родовым чисткам, отказывался верить. Исполинские германцы, высокомерные римские легаты, дикие ловчие чухонцев и узкоглазые степняки не просто находились за одним забором. Они работали. Как пчелы в одном колоссальном, отлаженном улье Андрея. Они ели один хлеб из амбаров его умной жены Милады и носили одни знаки на плащах, презирая тех, кто остался гнить в лесной вольнице. "Инородец" не стер их языки и племена. Он объединил их жаждой спокойного сна, жирным желудком и ледяным законом справедливого суда, карающего болт любого наглеца с башни в первую же секунду смуты. Венедский староста грустно, тепло усмехнулся. Ему оставалось лишь молиться, чтобы боги подольше не забирали у него зрение — старик отчаянно хотел дожить до того дня, когда этот Вавилон обрастет каменной городской стеной до самых небес.

***

Пока староста созерцал людскую архитектуру посада, на другой, темной стороне поселения — там, где заканчивались кирпичные дымоходы и начинался огороженный плотными бревнами "Духовный Сектор" — вершились дела куда более тонкие и незримые.

Кудес, старый Верховный Волхв лесных общин, стоял в тени резного столба Идола Рода. В руках старика, привыкшего держать нити чужих судеб через страх перед богами, застыла деревянная плошка с подношением. Он медленно провел сухой ладонью по гладкому стеклянному набалдашнику своего янтарного посоха, дарованному ему Андреем в знак той самой первой сделки перемирия.

Глубинная, кислотная и удушливая ненависть к Инженеру, которая когда-то пожирала душу жреца и толкала на кровавые подлости, всё еще тлела где-то на самом дне его нутра. Кудес ненавидел тот день, когда его авторитет растоптала белесая "травница" Рута со своим спиртом и угольной крошкой.

Но ядовитую злобу за последнее время почти досуха вытеснило совершенно иное, противоестественное для дикаря чувство. Абсолютное, почти рабское Уважение.

Кудес тяжело, скрипя суставами, опустился на пенек у алтаря и задумчиво посмотрел сквозь плетень в сторону центральной площади Городища. В Темных Веках власть означала не просто победу; она означала тотальное, унизительное уничтожение проигравшего. Если вождь уличил кого-то в попытке отравления своих дружинников и подставе на пиру, такого человека медленно сдирали кожу на березе перед всем селением, чтобы и дети его помнили урок.

Но Белый Князь Андрей поступил иначе. Инженер не пролил его кровь.

— Ни разу... ни одного вздоха попрека... — одними потрескавшимися губами, шелестящим звуком прошептал Кудес, покачивая седой косматой головой. «Этот выродок будущего точно знает, что это мои руки насыпали аконитовую поганку в тот котел... Он знал это тогда. Он знает это сейчас», — пульсировало в голове старца. Но Андрей, раздавивший заговорщика Яра, никогда, ни разу на общем Совете или перед послами других народов не помянул об "истории с грибами". Строитель Машин не тыкал Кудеса носом в его преступление. Агроном словно залил тот подлый мятеж непробиваемым, мертвым слоем своего холодного римского цемента. Сохранил старому жрецу Лицо и власть над паствой смердов, не превратив в публичное кровавое ничтожество на эшафоте. Это непостижимое великодушие хищника ломало Кудесу всю логику его кровожадного божественного воспитания сильнее любой физической пытки. Милость Владыки стала самым тяжелым невидимым ошейником для интригана. Ошейником добровольным.

Но не только политическое прощение смирило Иерарха. Кудес перевел мутноватые, впалые глаза правее от своего капища. В паре сотен шагов, за ровной оградой, в закатном свете четко выделялся небольшой холмик, на котором торчал простой деревянный крест. Римские дезертиры и несколько купцов с Боспора собирались там, шепча свои тихие латинские молебны распятому Богу на восточный манер (отголоски Византийского обряда). А чуть поодаль, в отдельном круглом дворе, жарко пылал вечный, священный Костер огнепоклонников из остатков аланского корня. И никто ни на кого не бросался с копьями!

Лесной старик-язычник глухо хрипнул от абсурдности этой картины в пятом веке: — Диковинная земля... Безумный царь на кузнице. Тотальный эдикт Инженера, запрещающий любые религиозные ущемления под страхом отсечения руки, сработал. Натуральная "Русская Правда" Андрея оградила сакральные территории стеной юридического террора: ты молишься, кому считаешь нужным на своем углу двора, но переступивший с оружием к чужому идолу из-за религиозной спеси отправляется прямиком месить дерьмо в карстовый карьер Вульфа пожизненно.

Капитализм и железо отделили духовное от государственного управления до времен Французских Революций! Христианин и Язычник, переплевываясь с утра после костра, в обед абсолютно слаженно, плечо к плечу поднимали римскими домкратами бревно для строительства общей сытной бани! Законы общего Корыта перечеркнули Святые Крестовые походы на Руси в самом зачатке! Андрей договаривался с кем угодно: со шведским конунгом на кораблях, с лешими духами через спирт, и с вождями бастующих банд.

— Будь благословенен или проклят тот час, Иноземец... но если тебя однажды сразят... боги этого леса просто сожрут нас на следующую же зарю в котле собственных потрохов, — признал Кудес окончательно. Мудрец медленно поклонился не только своему деревянному высеченному Роду на столбе... Старый Жрец склонил седую башку перед величественно гудящей за забором темной металлической Трубой Городища Инженера. Механическая религия прощения доказала своё непреодолимое совершенство даже слепым суеверцам, превратив врага-смертника в еще один лояльный сторожевой форпост великого Города. Симуляция Континента перекраивалась тишиной прощенных грехов в кулуарах...

Первый экзамен (На дальнем рубеже)

Пыльные мартовские и апрельские недели муштры, сломанные деревянные мечи, разбитые губы и выбитая в кровь индивидуальность деревенских охотников — всё это было лишь теорией. Вектора векторов Гая Валерия и приказы центуриона на плацу ничего не значили, пока они не столкнутся с настоящей, хрипящей, алчущей чужой смерти плотью пятого века.

Возможность проверить созданный механизм на прочность не заставила себя долго ждать.

Тревогу поднял один из "огненных маяков", выставленных Андреем по периметру Ингрийских болот. Юго-западный сектор. Дальний дозор заметил густую, агрессивную активность у бродов реки — места, через которое в прошлые годы банды Боривоя или кочевые мародеры безбоязненно заходили в тыл местным деревням. Дневной дозорный-немой из чухонцев примчался к воротам, выдыхая только обрывочные цифры: "Много. Злые. С копьями и смолой. Человек шестьдесят-восемьдесят... Не беженцы".

В этот момент Инженер находился в кузнице. Он вместе с Вульфом придирчиво осматривал свежую партию кованых проушин для мостов. Варрон, чей шрам побелел от предвкушения настоящей работы, и Ардарик с обнаженной спатой влетели в горнило. Центурион жестко доложил об угрозе, ожидая приказа на выступление личной гвардии.

Андрей медленно вытер масляные руки о тряпку. Он бросил взгляд на Варрона. Затем посмотрел в узкое оконце кузницы, откуда виднелся плац, где сейчас в мокрых, тяжелых льняных подкольчужниках сидела на земле отдыхающая, вымотанная строевой шагистикой местная славянская «Дружина». Мужики, в глазах которых еще жила лесная тоска, но руки уже рефлекторно лежали на краях унифицированных деревянных щитов.

— Я с вами не пойду, Марк, — абсолютно спокойно, буднично бросил Андрей, возвращаясь к чертежу оси. Центурион удивленно нахмурился. Готский командир глухо крякнул: Вождь, не идущий в первую рубку с новой армией, рисковал потерять авторитет у варваров. Но Агроном обрезал этот стереотип одним ледяным доводом: — Если для того, чтобы отбить банду вшивых лесных бродяг от моей границы, требуется личное присутствие правителя и вывод золотой элиты готов Ардарика... Значит, весь ваш долбаный месяц тренировок и сотни синяков этих венедов — пустая трата каши.

Он шагнул вплотную к центуриону. — Бери только своих римских сержантов и два полных квадратных десятка (вексулы) нашего нового славянского ополчения. Выведи их к броду. И не вздумай нянчиться с ними, Варрон. Пусть встречают навал лбами. Сегодня мы узнаем, стоят ли мои стены того дерьма, из которого мы их лепили. Вперед.

Варрон, поняв суровую государственную логику доверия, отчеканил удар кулаком в кирасу. Лесная машина Рима получила путевку на полигон. Спустя час тяжело дышащий, монолитный прямоугольный отряд из полсотни ополченцев, ведомый рыком старого дакийского ветерана, с железным скрипом скрылся за линией горизонта, оставляя Инженера наедине с выжигающим, свинцовым ожиданием исхода. Сбой в этом первом крещении означал бы панику и возвращение общины в броуновский трусливый хаос индивидуалистов.

***

Остаток дня в Городище тянулся, как густая патока. Ния сбегала на стены каждый час, принюхиваясь к ветру. Женщины (и Зарина с арбалетами, оставленные в гарнизоне, и Милада у печей) хмуро помалкивали, понимая, что там, у переправы, решается судьба их сыновей, мужей-дровосеков и братьев, впервые одетых в одинаковую военную броню Андрея.

К закату, когда солнце залило низкие весенние облака кровавым багрецом, тишину над рвом нарушил ровный, размеренный звук. Не хаотичный топот отступающей толпы, не вой паники. Это был тяжелый, методичный чекан кованой обуви по земле. Один. Два. Раз. Два.

Дозорный на вышке истерически, радостно взвыл в рог: — Наши-и-и!!! Идут строем! Все полным строем, без потерь!!

Андрей медленно вышел на крыльцо терема. Сердце инженера на секунду дало сбой от скрытого напряжения, а затем гулко, уверенно забилось. Он сделал затяжной глоток из поданной Юлией фляги, маскируя сумасшедшее облегчение под маской диктатора-стратега.

Отряд втягивался в широкие створы ворот Городища. Впереди шагал Центурион Варрон. Римский ветеран не выглядел уставшим. На его грубом, морщинистом лице была написана леденящая, абсолютная профессиональная правота офицера, чьи солдаты только что сдали кровавый выпускной. Но поражали ополченец. Пятьдесят вчерашних крестьян, антов и венедов в толстых пробитых стрелами белесых поддоспешниках шли совсем иначе. Это не были те испуганные парни, ронявшие щиты месяц назад. На дереве их раскрашенных щитов с изображением Грифона густо и грязно зияли глубокие вмятины от топоров, торчали, как сломанные ветки, остатки чужих оперенных дротиков и каменных глыб. Кожа кое-где висела клочьями. Они все были вымазаны весенней жижей, сажей и кровью врагов.

Но они шагали нога в ногу. Их подбородки были высоко подняты. В расширенных от свежего адреналина и первой сплоченной мужской крови глазах читался абсолютный, религиозный восторг обретших силу хищников. Деревенский богатырь Ратмир — тот самый, которому римлянин Тит высадил скулу месяц назад, — горделиво нес перед строем связанную пучком охапку трофейного, окровавленного оружия налетчиков: ржавые кривые тесаки и колья бандюганов-разбойников. Местные бабы бросились к ним с причитаниями, щупая целые руки-ноги своих сыновей... Ни одной глубокой раны в плотном лесу бойцов.

Марк Варрон, игнорируя толпу, подошел прямо к ступеням княжьего терема. С характерным армейским стуком опустил конец своего римского витиса (жезла) на мерзлый кирпич цоколя. Легионер был испачкан кровью до самых локтей, но тон его доклада отдавал канцелярской римской сухой эстетикой античности, ошарашивая дремучих язычников.

— Застава взята по плану, Полководец, — густо и тяжело бросил в вечернюю синеву старый командир Рима, вперив сияющие свирепым уважением глаза на Андрея. Варрон перевел дыхание и сплюнул остатки дыма в слякоть. — Крупная передовая банда уральского, смешанного ворья. Человек восемьдесят... Уголовщина из обрывков гревтунгов, диких лопарей и ромейских бегунков-вольнонаемцев с запада. Решили поживиться «мягкими» торговцами у брода, устроили засаду с камнями на деревьях и бочками. Думали зажать крестьян и посечь в мешанине.

Варрон жестко и довольно ухмыльнулся, обведя свой стоящий, тяжело дышащий русский батальон с Грифонами на груди. — Мы приняли их натиск в узком створе тропы. Дикари высыпали как клопы с елей... Кидали на нас копья и камни отвесно! Завывали в трубы. И если б это были мои "дилетанты месячной давности" — половину ополченцев там бы и похоронили в растерянности в грязище...

Римлянин хлопнул по панцирю рядом стоящего улыбающегося кровавым ртом гиганта Ратмира: — Но я скомандовал СТЕНУ! Эти сукины дети, Вождь... — голос центуриона взлетел в экстазе. — Твои лесные медведи с хлопком сложили щиты над головами так плотно, словно они с матушкиной утробы это делали на зубок! Закупорили «Тестудо» (Черепаху) до земли. Ни одной бреши. Мы превратились в ебанный древесный катящийся дом!!... Они сбрасывали на них сверху дубовые колоды и тяжеленные мерийские болванки! Дерево стонало!! Но мои пацаны выдержали пресс!! Раздавив бандитов в ступор...

Опытный легат тяжело облокотился на парапет, заканчивая самую эпохальную докладывательную лекцию "Пяти Сотням Мужиков 5-го столетия":

— ... И как только ливень их бревен вымотался, а нападавшие рванули с топорами бить нас грудь-в-грудь... я пустил Клин!! Короткие удары в поддых в пазы! Разворот — шаг-стычка! Косой угол удержания... Сброд посыпался! Ратмир своей павезой сбил троих разом под воду! Враг сломался в фарш... Рассеян к дьяволу в панике, побросав потроха и портянки у болот... Никаких ответных перегруппировок! Их психология сокрушилась от непостижимого порядка строя. Потерь у нас... Ноль. Двоих приложило сучьями по шеломам, отделались кровью из носа! Мы изорвали их лесной хаос одним только организованным маршевым капотом Инженерии!

"Черепаха работает... Как Бог повелел."

Сотни затаивших дух жителей Городища, слышавшие рапорт офицера, после громового подтверждающего басового смеха самого здоровяка Ратмира и его мужиков-пахарей (выживших и разваливших непобедимый стереотип ужасной варварской грабительской лесной силы!!)... выплеснулись в обезумевшем торжестве!! Аграрники-переселенцы поняли: они больше не еда на обочине эпохи гуннских разгромов! Андрей глубоко затянул морозный чистый воздух апрельской стабильности. Скрестил широкие сильные, грубые ладони поверх ремня, удовлетворенно ответив центуриону римским кивком, закрепив факт превосходства "Легиона Севера" и его Директорского Модульного Оснащения: Экспериментальный сплав лесных генетик с армейской кадровой "железобетонной дисциплиной римского Саркофага Окопников" отутюжил первый кризис, превратив кучку вымотанных деревенщин с тяпками в лучшую Континентальную Среднюю Индустриальную Линейную Дружину V века... Европа готовилась рыдать над павшими дозорными! Вавилон ощетинился идеальным Строем! У Вождя в обойме появилась пехотная машина!

Эхо римского шага (Авторитет Силы)

Грохот учебных римских палок и мерный лязг скутумов на плацу давно перестал быть тайной за высоким частоколом. Весенние ветры, разгоняя туман над реками, разносили новые звуки далеко за пределы Городища. В Темные века новости ползли медленно, но слухи, помноженные на страх, обгоняли быстрых лошадей.

Раньше в соседних лесных заимках старики у очагов пренебрежительно ухмылялись, вспоминая, как к вдове Миладе приблудился странный, бледный чужак в синих штанах. «Примак», живущий из милости бабы, — это было самым унизительным клеймом для мужика в глазах любого варвара. Но сперва «примак» сложил кирпичную трубу. Затем перерезал ядом налётчиков, заставил викингов глотать дым устья Ладоги, воздвиг крепость с двойным валом... А теперь этот чужак перековал самих жителей тайги в железную поступь Легиона. Никто в радиусе сорока верст больше не улыбался, произнося имя Белого Инженера.

Слава о его бронированном «Ковчеге» стала пугающе материальной, когда первые вооруженные и одетые в стандартизированные светлые гамбезоны с красными грифонами на щитах роты венедов (бывших пахарей), отчеканенных дакийским Центурионом Варроном, вышли на внешнее регулярное патрулирование расширившихся границ Городища. Это были не бандитские шайки, бегающие по лесам вразнобой. Это шла регулярная Пехотная Машина. И поступь её сотрясала устои мелких царьков.

***

Глубоко в весенних зарослях орешника, там, где владения Андрея плавно перетекали в чужие земли, замерло несколько фигур на конях.

Радогост, владыка закатных венедских пущ — тот самый самоуверенный князь, который месяц назад привел двести оборванцев с вилами выбивать дань из «чужака», а ушел с коробкой зеленых поташных стекляшек как подачкой, — смотрел вниз, на раскисший лесной тракт.

По тракту тяжело, чеканя грязь кованными обмотками, ровно шла колонна из тридцати Андреевых дружинников. Они возвращались после успешной ночной зачистки той самой банды мародеров . Ополченцы шли не развалясь, как толпа пьяных рубак после драки. Они держали интервал. В их лицах, испачканных чужой кровью и сажей, горело жуткое, хладнокровное спокойствие сытых и уверенных в себе терминаторов. Они не переговаривались. Лишь слышалась отрывистая команда их десятника на мешаном, лающем, совершенно неместном (армейском) жаргоне, и колонна, повинуясь ей, брала копья «на плечо» с леденящим синхронным стуком древков о края щитов.

Вождь Радогост сидел в дорогом меховом седле и чувствовал, как его дорогие вышитые собольи рукавицы пропитываются ледяным потом. Зеленые бусины, хранившиеся у него в сундуке в избах, жгли память. Раньше он убаюкивал свое уязвленное самолюбие тем, что «хитрый чужеземец откупился дарами». И что у Андрея за стенами, мол, прячутся только пара легионеров да скандинавские монстры, а местные-то селяне, венеды — всё такие же трусливые овцы, какими он ими привык править в своих владениях... Но Радогост узнавал в марширующих внизу солдатах своих же соплеменников! Лица соседей по рекам. Рыбаков Сома, пахарей-кривичей, изгнанников-антов. Этот Агроном умудрился за три месяца встроить дикарей в панцирную оболочку непобедимого строя, передав им инстинкт стального удара "квадратом", против которого любые личные богатырские замахи топорами самого Радогоста разбивались в кровавую жижу!!

«Моя дружина кончилась... — сорвалось страшное, паническое, глухое откровение внутри горла лесного правителя, сжавшего удила так, что конь захрапел. — Он научил простых батраков рубить лесников стеной! Если я посмею хоть полслова тявкнуть супротив этих стен за старые долги... Этот "Примак из Москвы" пустит всего две вот такие безмолвные обученные фаланги мужиков по моему косогору... и они просто втопчут моих пьяных дружинников-индивидуалистов в болото до вечера! Они меня пережуют и даже пульса не сорвут! Боги… С этим пришельцем придется дружить. Униженно, по-настоящему брататься и клясться в крови... Иначе придется воевать, а эта война станет моей позорной и последней могилой».

Понятия "местного вождя" и суверенитета скукоживались, признавая тотальное бессилие перед регулярной воинской технологией и экономической диктатурой. Радогост понял: время вольного рэкета 5 столетия завершилось. Наступило время подковерных вассальных прогибаний перед Заводом!

***

Пока сам гордый Радогост прозревал, обливаясь холодной констатацией своего краха, его собственный тыл давал еще более глубокую и разрушительную трещину в социальной структуре.

В кустах, далеко позади княжеской лошади, замаскировавшись под вымерзшим еловым выворотнем, лежали трое худых, чумазых крестьян из числа "Радогостовых холопов". Они сопровождали его обоз как обозные чернорабочие. И сейчас их округлившиеся, полубезумные от потрясения взоры неотрывно провожали спины исчезающих в весеннем лесу "Белых вояк Андрия".

Один из смердов, молодой парень, перевел затравленный взгляд на свой зазубренный серп, затем — на ровный строй марширующих. Там, в рядах тяжеловооруженных "смердов" Андрея, он ясно разглядел Ваньку-лесоруба и парочку соседских деревенских батраков, которых год назад обдирали поборами налогами местные князья так же, как и его. Но те, «соседи»... они шли в теплой многослойной ткани, пахнущие мылом, закованные в ровное, недоступное крестьянскому сословию добротное оружие. На них была Охранительная броня, а их лица сияли сытостью пайка из Инженерских амбаров Римлянки!

Крестьяне смотрели, и страх сменялся ослепительной искрой измены.

— Ты... видел их рубахи? Они не из холстины, это плотное, на станках битое сукно... — судорожным горячим, прерывающимся шепотком обратился юный пахарь к седому одноухому деду, прижавшемуся к мху рядом с ним. — Этот белый Чужак не только печет для них зеленый прозрачный янтарь из дерьма на радость нашим бабам в срубы... Он в самом деле кормит своих защитников доотвала, и одевает их ровно бар!!... Дед тяжело облизал треснутые от зимней цинги губы. В его глазах отражалась черная, безысходная логика рабской каторги, с которой они просыпались годами на холоде. Он смотрел в сторону нахохлившегося Радогоста и сплевывал презрительной, непереваренной завистью в снег.

— Радогост подарил нам после прошлого стыда два ведра скисшего пива, да кричал что колдуны испужалися нас! А мы в его сараях все пальцы поморозили за зиму об облезшие вилы... и жрали березовую муку без соли, отрыгивая жилы в угоду его золотым побрякушкам! — прохрипел сдавленным воем седой батрак. — Покажите мне хоть одно войско от гуннов Баламбера до проезжающих норманнов на кораблях-драконах, что способно перекусить тех железных ребят в кубах, что мы тут сейчас разглядывали, парни?! Трое мужиков молчали, понурив головы. Дед вытянул грязный перст туда, где над чащей уже густели величественные фабричные "черные трубы-маяки" Андреевых казематов:

— Я отвечу: никто эту "Фалангу" в нашем веке не сомнет! Эта кузница выросла до облаков! Если этот Стеклянный князек завтра сожрет наш нищенствующий надел вместе с нашей трусливой свитой "Рэкетира" на коне — Радогост не сможет защитить даже свои портки!! ...Мужики, поминайте меня добром, или предавайте за пятак старосте... Я беру баб, свою пустую плошку, снимаюсь наглухо с княжеского надела во тьме сегодня вечером! И по льду ручьев волоком перебираюсь до порога в ворота этой Вдыхающей Индустрии, чтоб просить у тех Легионеров право быть прикованным до гроба к ИХ тележкам на строительной мести Клоаки! — Дед утер лицо рукавом. — Если придется ковырять землю лопатами с бандитами за римские каши, лучше стать цементом в стене Тех Богов и мыться в жаре кипятка их Банек!... Нежели гнить червём у сапога тупых побренчащих дубинами "Героев", бросающих народ помирать от насморка Гуннских погромов!... Я отсюда Валю На Восток!!

Шепот рабов растаивал в предзакатном шуме мокрых ветвей. «Партизанский исход умов и ресурсов», негласно санкционированный дичайшим визуальным разрывом двух Цивилизационных каст-менеджментов, закипел с ядовитым разрушительным исходом для мелкого язычества Окраины. Против геополитической рекламы теплого, сплоченного Достатка, оседлая крепостная дичь взбунтовала в тихом вое собственных семей: Народ Пятого Столетия тайно собирал пожитки. И они ринутся за спасительные бастионы Вавилонского Архитектора! Двойная Струя Мироустроя поглощала вассалов у феодалов из-под самого носа до последней телеги... Закатный дымок расчертил новую границу миграций! Индустрия ломала государства миграционной выкачкой!

Ставка (Учреждение Генштаба)

На улице гулял стылый апрельский ветер, швыряя в слюдяные окна мелкую снежную крупу, но в широкой горнице Главного Терема воздух был сухим, плотным и насквозь пропитанным напряжением мыслей.

Андрей окончательно превратил самую просторную светлицу своего дома в подобие штаба — Ставки главнокомандующего. Тяжелый дубовый стол был полностью очищен от кубков и кухонной утвари. Теперь его поверхность занимало сшитое из выделанных телячьих шкур гигантское полотно — первая, беспрецедентная для этого времени стратегическая карта региона, созданная совместным гением инженера и разведки. География Европы Пятого века была нарисована угольком и окрашена самодельными растительными пигментами (от Ярины). На ней змеились реки, темнели пятна торфяников и отмечались алым квадратом места варварских и римских цитаделей.

Вокруг стола собрались те, от кого зависело физическое выживание тысяч людей за частоколом Городища. Оплот Инженера. Здесь стоял старый дакийский центурион Марк Варрон. Рядом возвышались два могучих германца: хмурый командир готской фаланги Ардарик и однорукий вождь гетлунгов Видриг. Напротив, сложив руки на груди и облокотившись о деревянный резной столб, застыли амазонки-степнячки Этери и Зарина.

Пятеро лучших военных специалистов разлагающегося античного мира стояли плечом к плечу. Бывшие враги: Рим, Скифия и Готия. Сплетенные одной клятвой у очага москвича из XXI столетия.

— Партизанщина с вилами закончилась, господа. Развеселые набеги мелких банд мы перемололи в труху. Ополчение больше не толпа смердов. Но этого мало, — ровным, почти ледяным голосом начал Андрей, бросая на карту медный циркуль Гая Валерия. Его серый, колючий взгляд прошелся по каждому из командиров. — Болезнь лечится только тогда, когда мы опережаем её на шаг. Я не хочу больше реагировать на удары в темноте, отбиваясь от стрел с отравленным корнем. Мы переходим к Большой Планировке. К планировке обороны не на зиму. На десятилетие.

Агроном взял уголек и обвел жирной линией северо-запад, обозначая ледовое море. — Хальвдан Змей строит драккары с нашим полотном на Ладоге. Его влияние растет. Это наш Северный морской Щит и золотая жила. Но он влечет к себе огромную кровь с западных морей: саксов, фризов и данов, которые рано или поздно объединят свои эскадры и попытаются прорваться по руслам к нашему горну, дабы лишить Хальвдана металла.

Уголек скользнул глубоко на юго-восток, заштриховывая огромные площади дикого поля: — Здесь гуннские тумены Кагана Баламбера... Сотни тысяч сабель, проглотивших Паннонию и гонящих в Европу толпы голодающих переселенцев. Орда движется на Галлию и Рим, умывая старый свет в огне... Наш мальчик-пленник с пророчествами (Андрей горько усмехнулся) сделал свое дело, они сменили курс и пока минуют наши льды, но любые щепки их котла могут срикошетить нам в подбрюшье сотнями взбесившихся наемных орд-дезертиров!

Зарина, обнажив крепкие белые зубы, ударила ладонью по вычищенным ножнам: — Моя степная легкая конница (укомплектованная антами Радима и аланами Этери) вытопчет этих голодающих беглецов в буферах, Андрей. Если кто полезет к бродам на юге — мы встретим их дозором на быстрых луках. Вырежем и загоним в топи. Они даже пискнуть в трубы не успеют перед твоей пехотой... Но у нас всего пять десятков верховых бойцов! Мы не сможем стеречь каждый метр этой болотной страны!!

— И не нужно скакать по кустам за каждым бандитом, Зарина! — глухим рокочущим басом возразил римлянин Варрон, опираясь железным запястьем о карту. Опытный тактик осады смотрел не на полевые стычки, а на монолит стен. — Конница — это твои глаза, сарматка! И твоё упреждающее жало! Не смей лезть в вязкий клин. Ваше дело вымотать чужую свору и привести их в лоб Моим редутам. Центурион поднял седое лицо на Инженера: — Мой легион и наспех слепленная славянская «Черепаха» теперь обучена глухой дисциплине Рима, Владыка! Если твои девки наведут орду в узкую "кишку" наших вырубленных трактов... мы зароем здесь хоть дюжину этих мелких лесных князей, уперев их щитами в стену Гая. Дайте нам крепкие копья — и будем той каменной наковальней, об которую вы расколитете любое количество мародерской кости. Но... Наш квадрат медленный, Княже! Мы задыхаемся в преследованиях!

Однорукий вождь Видриг, до того хмуро жевавший свой ус в молчании, с треском оперся на край карты единственной левой рукой и обменялся хищным тяжелым взором с соплеменником Ардариком. Гревтунги прервали римскую гегемонию речи: — Вот здесь и понадобимся мы, Южане. Тяжелый шаг готского меча. Моя культя слаба для копья... Но "Свиная Голова" Ардарика бьет прорывом как падающее дерево, — просипел северянин, блеснув свирепым огоньком выученного немецко-античного превосходства ближней резни. Готский военачальник тяжело сплюнул. Ардарик кивнул, подтверждая. — Пусть римляне стоят за щитами, ловя тучи стрел, как трусливые каменные плиты, Инженер! Мы, Германская Свита — Ваш Молот... Мой отряд уже зазубрил каждый римский маневр вашей шагистики. Как только чужой рой забуксует об забор деда-Варрона и изломает зубы... моя готская Фаланга войдет им в бочину Клином, вспарывая плотные ряды штурмовиков своими двуручными тесаками. От нашей колесницы в узких воротах никто уже живьем обратно не убегал в кусты!

Инженер внимательно наблюдал за спорами этих четырех стихий разрушения пятого века: кавалерия засад Скифии, античная линия фронта Рима и ударно-танковая "клиновая" рубка тяжеловооруженных готов... Это был "Гроссмейстерский оркестр смерти", объединенный общим ужином и уважением к единой кассе бюджета и кирпичу. То самое непобедимое войско раннего Средневековья, спаянное идеальной синергией навыков трех рухнувших тысячелетий. Никакая одинокая армия Евразии этого не остановит, если столкнется лицом к лицу с полным их комплектом на пороге Городища.

Но у Андрея оставалась одна, мучительно саднящая кровоточащая рана, которая выходила за рамки всех мечевых комбинаций мира. Опасность, которую не отбивал ни скутум Варрона, ни сабля сарматок. Он бросил прямо поверх кожаной географической расстилки маленький, почерневший от ядовитой копоти короткий камышовый «Дротик-иголочку», зазубренный из мерянской птичьей кости, убивший едва его сердце пару недель назад... Генералы застыли, смотря на проклятый символ чухонской парализующей "аптекарши Владыки".

— Ваша мясорубка безупречна на площади. Вы разнесете фронт даже на две сотни гнилых туземцев с топорами! — ледяным до зубовного скрежета, беспощадным в своей тихой рациональности диктаторским эхом прорычал Строитель. — Да... Вы вырежете толпу бандитов. Но мы здесь боремся не только с тупыми волосатыми мясниками... Андрей обвел карту указательным пальцем вокруг родного пятна леса: — Что будет, Центурион, когда сотня дикарей "Третьей Хозяйки из Болота", запрятанная в грязи с духовыми трубками, не полезет на ваше копейное построение?... Что если этот Снайперский Партизанский Синдикат (подмятый кореянкой из Пусана), просто бесшумно обмажет этот самый сраный колючий кусочек кости нейротоксином болиголова... и начнет тихо пускать нам иглы в шеи ночью прямо с сосновых макушек, не издавая звука? Ни одна кольчуга не спасет Вульфа, если он вдохнет споры слепоты на своей лесопилке. Эти твари химического "Мерянского Дозора" выжгут всю элиту нашего Града тихо, усыпляя офицеров поодиночке до полного обезглавливания Острова!! Андрей тяжело вцепился пальцами в углы карты. Эра бицепсов проиграла "асимметричному ответу". Ему нужен был план контртеррора!

Этери, сузившись в непроглядную темную точку, хищно оскалила белые клыки амазонки: — Я говорила: этот партизанский шаманский выводок не прострелить в упор! Чуди надо бить ядом на их яд. Вы вытянете на мостки их сапфиры-дурманщицы. И если эта зачуханная лесная «Айдолица-фармацевтша» решится пробовать удавить наше русло реки "отравленными" бадами в источники или начнет спускать наёмников за нами, перемирие нарушено!...

Снайперка перекинула нож к себе под живот: — Выделяйте мне малявку Нию-нюхачку, Андрей... Дайте десять самых гибких юнцов с чухонцев и парней, что научились стрелять бесшумно короткими шилами-дротиками без грохота самострела... Мы сколотим здесь «Ночных Выхухолей» — Контршпионский Егерский Батальон Призраков!... Девушка зло облизала заветрившиеся губы: — Мы начертим "Мертвую полосу Зачужения"! Линия карантина на десять километров в глубь любой болотной просеки, Андрей. Наши тени облепят лес, укроются в снеговой коре и листьях... как она нас научила! Замотаем тряпками дупла. Ни одна болотная воняющая чесноком отравительница или шпион её сраного Ордена Знахарей не пересечет периметр живым к нашему пахотному стану!! Увидишь: они начнут падать с елок в свои собственные заготовки "сонной полыньи" раньше, чем прицелятся в Варронов караул! Мясорубкам у ворот оставим поле! В чаще мы встретим Болотных Вестниц её "Неонового Очага" тишиной затягиваемой удавки! Лес сожрет её спецотряд нашими степными челюстями без звуков горнов!! Я обрублю её Биологию ледяной Смертельной Зачисткой Своих Ниндзя!

Агроном сглотнул напряженный кислород душной канцелярии. Контртеррористическая спецопература "негласных тихих дозоров 5 века" официально была внесена в Устав Генштаба России V века! Варварский мир больше не полагался на заоблачных духов. Три кольца Обороны сошлись. Лесная пехотная черепаха Римлян (Ополчение Центр). Стальная кочующая Машина прорыва Фаланг Готов Ардарика (Тяжелая Охрана Убийства)... И Абсолютный диверсионный призрачный Полозовый Щит теней (Ния, Этери и следопыты по болоту-противоядиям)... Генштаб Военной Цивилизации Одобряюще замкнул свои резолюции глухим стуком переплетений римских браслетов и кивками старшин обрубающих пальцами столешку! Андрей в упор встретил свинцовую Эпоху Восстаний: Эта Змея Запада теперь застраховала брюхо своего бетонного Града идеальной Континентальной Мозаичной Корпорацией. Полигон Замер. Пожаловали времена тихой Регулярной Затяжной Борьбы.

Окно в Европу (Возрождение Ладоги)

Скрип тяжелых окованных полозьев разорвал весеннюю стылость воздуха у каменных пристаней "Звездного форта". Экспедиция Инженера Андрея, наконец, преодолевшая раскисшие от апреля гати, втягивалась во внутренний двор огромной варяжской базы. В этот раз викинги не скалили зубы и не бряцали секирами. Уговор был скреплен пронзительным страхом перед "прозрачным зеленым стеклом" и несокрушимостью южной брони.

На широком, мощеном бревнами плацу гостей ждала встреча.

Толстяк Афанасий, пыхтя, спрыгнул с главной телеги и сразу же прищурился, оценивающе пробегаясь глазками по массивным длинным домам свионов. Торговая жилка зазвенела: места здесь было вдоволь, а жажды до крепких клинков и светлого сукна у северных дикарей — еще больше. За Афанасием скромно, но без животного трепета спустилась молодая Млада в теплом синем шерстяном платке, и тяжело спрыгнул молодой, широкоплечий кузнец Неждан, любовно придерживая завернутые в рогожу драгоценные клещи и молотки Вульфовой ковки.

Они ждали приема конунга Хальвдана Змея, но к ним, опираясь на вырезанную из ясеня тяжелую трость, медленно, с достоинством шагнул совершенно иной человек. Оборванные, грязные лохмотья узника сменились на теплую, добротную меховую накидку и льняную рубаху. Да, он всё еще сильно припадал на левую ногу, его плечи были сутулы после трехмесячной пытки комой, а на висках плотно засела седина.

Но глаза "Бьёрна-Иномирянина" — русского флотского капитана из начала двадцатого века, заброшенного во льды пятого — снова горели абсолютно живым, трезвым, спокойным и несокрушимым интеллектуальным огнем создателя. Отвары Руты, лошадиные дозы спиртового экстракта и мясные бульоны северянок вытащили его организм с того света. Слабость отступала, уступая место Возвращенной Власти. За его спиной пара рыжебородых хускарлов замерла в благоговейном молчании: Архитектор действительно "воскрес", как и обещал белый южанин Андрей!

— Добро пожаловать в Ладогу, земляки, — с глубоким, хриплым вздохом облегчения, на чистейшем русском произнес Бьёрн. Он сглотнул, словно сам звук этого забытого языка лечил его шрамы лучше любых снадобий. Впервые за десятилетия перед ним стояли люди (пусть и средневековые венеды, но обученные другим прогрессором), с которыми можно было не мычать рунами.

— Здрав будь, Хозяин Кораблей, — расплылся в широчайшей, щербатой улыбке Афанасий, низко кланяясь. Хитрый купец мгновенно считал расстановку сил: этот хромой человек был истинным Богом в глазах всей местной волосатой пиратской своры. — Нам наш Князь Андрий наказ строгий дал. Вексель, значит, оплатить! Мы прибыли торговую заимку твою расширять да добро в обмен пускать! Дабы не порезанной пушниной вам богатеть, а чистым прибытком на реках сидеть! Куда барахло-то сгружать позволите?

Бьёрн, опираясь на трость, слабо усмехнулся: — Не в грязь, это точно. За мной.

Скандинавские вожди, помня о страхе перед гневом "Вернувшегося Одина", беспрекословно освободили для Южного посольства лучший кусок фактории. Бьёрн привел Афанасия к длинному просторному срубу из промасленной сосны прямо напротив пристани, где разгружались корабли — место с абсолютным контролем товарооборота (натуральная первая линия, нулевой километр портовой зоны).

А прямо бок о бок с торговыми палатами зиял добротный навес с еще дышащим очагом. — Здесь мы гвозди для кораблей плавили, — Бьёрн кивнул юному кузнецу Неждану. — Теперь этот горн твой. — Благодарствуем, Господин! К завтрашнему вечеру огонь закипит! Мы наковаленку немецкую Вульфову установим, и сталь пустим рекой! — просияв, рубанул Неждан, мгновенно начав выгружать тяжелые колоды с инструментами вместе со своей молчаливой, проворной сестрой Младой. Идея объединения мастерской и магазина (современного сервиса) сработала идеально: варягу, сломавшему топор в походе, не нужно было теперь ждать караванов. Он просто подходил к навесу Афанасия, где местный мастер Андрея за час на глазах изумленной толпы викингов профессионально перековывал или правил лезвие "из отходов"! Мгновенный ремонт на точке приносил Афанасию серебра едва ли не больше, чем сама продажа новых изделий. Экономика циклов поглотила отсталую модель "сменял-ушел".

***

Деловая хватка старого венеда Афанасия поражала даже Бьёрна, привыкшего к штабным академическим нормативам своего времени. Купец действовал с животной интуицией хитрого лиса. За два дня просторные столы перед торговым домом обросли пузатыми изумрудными флягами стекла, разложенными на светлом сукне мотками непробиваемой парусины из лодок, блестящими тяжелыми скрамасаксами, и — самое главное — небольшими глиняными крынками с сухой южной Балтийской солью (выторгованной Андреем у поляков в Велике). Соль была стратегической необходимостью морского края для консервации сельди, и стоила сумасшедших меховых пожертвований!

Хальвдан Змей, чья гордыня спасовала перед технологией, каждый день стоял с открытым ртом у рядов Афанасия, наблюдая, как хитромудрый купец в один жест опустошает запасы старых ярлов на звонкий дамаск, весело шутя с воительницами, не доставая меча. Океан стал цивилизовываться, привыкая покупать силу за собольи тюки вместо грабительского кровопускания...

Но самую важную, переломную политическую трансформацию провел сам выживший Архитектор Бьёрн.

С возвращением сил к русскому моряку, ледяная ксенофобия шведской орды дала задний ход. Ранее, под давлением яростного инстинкта, викинги Хальвдана вырезали и с криками изгнали все смешанные, местные чудские племена в глухие леса после того, как Архитектора подло парализовали (греша на всю лесную общину разом из мести). Звездный форт стал агрессивной, мертвой, герметичной монорасовой шведской "Банкой в заперти".

Опираясь на свою деревянную клюку, Архитектор на третий день после отхода комы в ярости вышел к площади и ударил палкой перед ногами ярла: — Вы задушили город своей слепой дуростью! За бастионом должны стучать сотни крестьянских тачек, вы должны строить портовые слипы (каналы)! А кто вам деревья понесет? Ярл будет на плечах таскать из-под грязи гнилье?! Ладога сдохнет, сожрав сама себя на складах, если мы закроемся! Ударьте в барабаны. Открывайте ров!! Я сам буду говорить с каждым старейшиной болотных чухов. Мы запускаем рынки в общую обойму, слышите меня?!

Хальвдан, помня предсказания о сухой промокшей полынье и чувствуя тяжелую ответственность за своего «Идола Возвратившегося» ... скрипнув дубовой дверцей гоноров, уступил. Упрямо кивнув дружинникам, норманны молча сняли дозоры с башен.

Медленно, поначалу пугливо, поодиночке... Из грязного черного ельника и весенних перемерзлых лесополос (куда с воем забились чудские племенники, испугавшиеся террора викингов в том злосчастном феврале), обратно на торговую факторию начали стягиваться те самые изгнанники и лесные дикари. Впервые, страшась быть заколотыми, переговорщики выходили за околицы лесных чащ.

То, что они узрели, лишало дикарей дыхания: за каменным закругленным оплотом Свеи не метали в них огненных палиц; "Вернувшийся Седой Маг Бьерн" с южными странниками нежно манил торговцев за щедрый расцен на рыбу... Охотники и пушкари местных топей замерзшими оборвышами тихо вползали через тяжелую калитку обратно. Но к старому местному контингенту потянулась целая дикая армия свежих новых людей: и беглых славян Севера (как мы обсуждали в Ингрийских "Комплексных кочевьях-приезжах"), приплывающих с рек на своих утлых каюках... и ворвавшихся с других хуторских пустошей ремесленных перекупщиков финно-угров... И всех их с порога ослеплял звон Вульфовской железо-печи юноши Неждана! Вонь зажаренной дичи и куч пушнины наполнил деревянные квадраты цитадели запахом грандиозной жизни. Взаимо-дикие касты прекращали точить гарпуны! Люди ломились пережевывать сделки на монете зелёного стёкла, которую Афанасий швырял на весы...

Окровавленный порт-изгой Пятого Столетия раскалился и ожил!! Великая «Владиводага» из гноища превратилась во Все-Варварскую биржевую Метрополию "Лесов Балтики"!! Союз северян Андрея намертво раскалился как ядовито-материалистическая Держава. Кончился ледниковый переполох. Потекли эшелоны прогрессивного капиталовложения из Будущего...

Дорога во мрак и Ошибка Агронома

Экспедиция, направленная Андреем в «Республику Тени» — на Ингерманландские карстовые топи к Владе Ким, — двигалась совсем иначе, чем триумфальный, гремящий железом санный поезд Афанасия на север. В эти владения не въезжали с флагами. Здесь царили первобытная секретность и глухой, вязкий страх.

Едва конвой из десяти телег миновал опушку черного, изломанного весенними ветрами ельника, дорогу им преградили люди в глухих меховых повязках. Молчаливые следопыты чуди. Возчики-венеды, помня приказы Андрея не задираться, покорно позволили замотать себе глаза плотной, пахнущей дегтем холстиной. Девочке-знахарке Руте тоже надели повязку. Следующие несколько часов превратились в пытку слухом и качкой. Телеги тащило по ухабам, кони тревожно храпели, переступая через деревянные невидимые гати, которые то и дело пружинили под колесами, издавая влажный чавкающий звук глубокой трясины прямо под ногами. Запоминать дорогу было бессмысленно — проводники Влады Ким намеренно путали следы, кружа по островкам.

Когда холстину, наконец, стянули с их лиц, ослепшие от дневного мартовского света крестьяне Андрея охнули. Рута прикрыла водянисто-розовые глаза ладонью и сглотнула.

То, что раскинулось перед экспедицией Юга, совершенно, тотально разрушало уверенный тактический прогноз, с которым Инженер отправлял их в этот поход. Андрей, отмеряя угрозу по своей карте, свято верил, что "кореянка" держит лишь небольшую шайку партизан-химиков, жмущихся на пятачке торфяного острова из страха перед викингами. Уединенная, уязвимая каста шаманов, лишенная рабочих рук. Он фатально просчитался.

Рута увидела не скромную свайную хижину лекаря. Перед ней кипела стройка чудовищного, демографического масштаба. Громадные, очищенные от камыша свайные платформы разрастались на глазах. Сотни изможденных, но непрерывно работающих мужчин и женщин валили строевой лес на берегу и тащили бревна к воде. Беженцы с Урала. Сбитые, закопченные мужики рубили просторные общежития, укрывая их толстым лапником. Дымились сотни уличных котлов, в которых вываривалась рыбья и болотная похлебка, кормящая эту внезапно возникшую армию. Изгнанная морозами из предгорий, масса людей нашла спасение у "Матери Болот", добровольно превратившись в её армию строителей. То, что было уединенной лабораторией, стремительно вгрызалось в топи тяжелой, капитальной факторией, перекрывая ресурсом целые племена соседей! Мощнейшая альтернативная столица выстраивалась на костях переселенцев.

Отряд Инженера вежливо, но плотно окружила стража и препроводила к специально отведенному сухому крытому помосту. Разгружать прозрачное зеленоватое поташное стекло Андрея и пузатые медные котелки стали в абсолютной безопасности. Торг стартовал спокойно, но воздух звенел от предвкушения иной битвы.

***

В самом центре этого свайного города, в просторном и теплом бревенчатом "Лабораторном Тереме", Влада Ким, как обычно, никуда не спешила. Утром, за два часа до того, как с глаз посланников Андрея сняли повязки, Варх — её главный следопыт, тайно покинувший эскорт экспедиции в лесу — неслышно проскользнул в покои "Королевы Болот". Охотник молча положил на дубовый, протертый щелоком стол плотно скатанный, заклеенный смолой берестяной свиток. Отчет изнутри самого ядра вражеского «Ковчега Печей».

Азиатская «Матерь», накинув тонкий меховой камзол поверх чистой рубахи, быстрым профессиональным взглядом аналитика сканировала расшифровку. Варх оказался безупречным соглядатаем. В коротких, корявых пиктограммах и отрывках шпион передал главное: Инженер Андрей сколотил немыслимый бюрократический конгломерат. Клоака из кирпича построена. Южная Римлянка ведет налоговый контроль над всеми соседними селениями. Запущена масштабная вырубка южного склона. И, самое главное — химическим мозгом и "целителем", расколовшим её гениальный токсин на Бьёрне, был вовсе не сам «вождь», а некая девочка, заведующая лазаретом, известная как Рута-колдунья.

Губы бывшей московской аспирантки удовлетворенно изогнулись. Она знала, кто её оппонент. Девочка с уникальными физиологическими данными, изгнанница. Этого было достаточно, чтобы выстроить психологический капкан до звона.

Одного важного обстоятельства в шифровках Варха, однако, не оказалось. Следопыты чуди покинули посады Андрея до того сумасшедшего туманного рассвета, когда у рвов Городища громогласно опустили скутумы сорок римских ветеранов-лимитанов центуриона Варрона. Влада Ким по-прежнему видела армию Андрея как сборище славянских охотников да пятерку страшных тяжелых германцев-наемников, но она и не подозревала о "Имперском Полицейском батальоне" Античности, способном выстроить фалангу-«Тестудо». Оба «Попаданца 21-го века» сейчас блуждали в критических "слепых зонах" разведданных: Андрей не видел её огромную тысячную толпу уральских беженцев, Влада не видела регулярного кадрового Легиона. Гроссмейстеры играли на доске вслепую.

***

Тяжелая дубовая дверь протяжно скрипнула, вырывая Владу из мрачных стратегических размышлений. На пороге, в сопровождении немых стражей в масках, застыла хрупкая фигурка. Влада подняла глаза и с профессиональным, холодным интересом сузила веки.

Перед ней стояла девушка-подросток. Водопад снежно-белых волос, почти прозрачная кожа и настороженные, испуганные глаза необычного розово-малинового цвета. Настоящий лесной альбинос. Девочка крепко, до побелевших костяшек, прижимала к животу небольшой деревянный ящичек — личный «дипломатический дар» от Андрея.

Московский биохимик из 21-го века и юная травница 5-го столетия встретились взглядами.

Влада не стала тратить время на показные деревенские церемонии с поклонами. Её аналитический ум оперативника сработал безукоризненно: она не знала прошлого этой конкретной девочки, но прекрасно понимала законы диких общин. Достаточно было просто использовать элементарную дедукцию, чтобы ударить гостью в самое слабое, болезненное место.

— Ты принесла мне дары в хрупком сосуде, милая, — заговорила Влада. Её мягкий, чарующий грудной голос обволакивал, звуча на идеальном местном наречии. Она плавно вышла из-за алхимического стола и сделала шаг навстречу. — Но поверь мне, самые ценные сосуды бьются вовсе не от неосторожности. Они бьются о людскую тупость и страх перед тем, чего не могут понять.

Кореянка подошла почти вплотную. Ощутив терпкий запах камфоры, исходивший от хозяйки, Рута оцепенела. Влада аккуратно положила изящную ладонь на её плечо: — Трудно жить в глухом лесу, когда каждый мужик видит в твоем белом цвете волос причину гниющей репы, верно? Скажи, как долго соседи гнали тебя палками? Скольких поленьев хватило бы для костра, на который они уже готовы были тебя бросить за одни лишь твои необычные глаза... до того момента, как пришлый Строитель разогнал эту глупую стаю и забрал тебя под свое теплое крыло?

Рута судорожно, со свистом вдохнула. Её водянистые глаза расширились в приступе чистейшего первобытного ужаса. Деревянный ящичек чуть не выскользнул из внезапно ослабевших пальцев. «Она видит всё! — билось в голове пятнадцатилетней лесовички. — Она была там! Эта южная Богиня из трясины пронзает время насквозь!»

Детское сознание не могло даже вообразить метод "холодного чтения". Кореянка блестяще использовала исторический факт: в варварские века всех с генетическими мутациями всегда считали демонами и сжигали, а спасти такую могла лишь сторонняя непреодолимая сила в лице Андрея. Но для травницы эти слова прозвучали как абсолютное, леденящее доказательство всеведения Королевы Болот. Психологическая защита девочки была сломлена.

Однако Андрей не просто так доверил лазарет именно этому подростку. Животный страх за свою жизнь годами учил Руту выдержке, а уроки Инженера — логике. Рута до боли прикусила нижнюю губу — так, что на коже выступила алая капелька крови. Хрупкая растерянность в её глазах вдруг исчезла, уступив место предельной, упрямой концентрации молодого медика.

— Мой Владыка учил меня... не доверять тем, кто ловко плетет сети языком, Матерь Влада, — твердо произнесла девочка, отступая на полшага из-под ладони хозяйки.

Она поставила ящичек на стол и решительным жестом свернула сургучную пломбу с деревянного бочонка. Сразу же по душному воздуху терема ударил невероятно мощный, резкий и прозрачный запах 80-градусного спирта. Настоящий ректификат, абсолютный медицинский прорыв для глубокого средневековья.

Маска надменной Богини сползла с лица Влады. Ноздри ученой хищно раздулись, рефлекторно втягивая эфирные пары. Запах не обманывал: идеальная спиртовая перегонка двойной очистки с помощью угольных сорбентов. "Да они на юге опередили всю аптекарскую историю на тысячи лет", — свербела досадливая, но искренне восхищенная мысль бывшей аспирантки. В один момент расстановка сил выровнялась. Мистический морок развеялся, оставив в комнате двух ученых.

— Я привезла тебе "Огненную воду", которая не дает гнить человеческой плоти и снимает лихорадку, — деловым, неожиданно сухим тоном взрослого лекаря заговорила Рута, уверенно глядя в глаза кореянке. Затем указала на вытащенные из ящика ровные зеленоватые колбы. — А также правильные сосуды, сквозь которые видно солнце. Они не чернеют в огне и не забирают в себя вкус отваров. Мой Вождь предлагает щедрый торг знаниями!

Юная травница вдруг перегнулась через широкий буковый стол, жадно пробежав глазами по ступкам, черным змеевикам и пучкам сушеного дурмана: — Но лично я, Госпожа, пришла к тебе за другим. Расскажи мне, как ты это сделала? Как смогла так чисто отделить сок ядовитого болиголова от мякоти, чтобы осадок не давал горячки, а сама кровь останавливалась почти без гниения? Я принесла свои знания, так поделись своими! Как ты снимаешь парализующую пену без варки на открытом огне?

Влада слушала эту дерзкую тираду малолетки и не верила своим ушам. Её раздражение мгновенно сменилось теплой, совершенно искренней улыбкой профессора, который неожиданно встретил в глухом колхозе потрясающе одаренного абитуриента. Фанатичный блеск в глазах девочки был понятен кореянке до глубины души.

Тихая, пугающая игра в богов была окончена. Началась наука.

Влада рассмеялась мягко и коротко. Затем подняла голову и строго взглянула на чухонских телохранителей, застывших у порога. — Выйдите вон, — приказала она. — Оставьте нас. И закройте тяжелый засов снаружи, чтобы нам никто не мешал.

Тяжелая дубовая дверь со стуком захлопнулась, отсекая серый век с его страхами, заговорами и леденящей грязью. В тихой теплой комнате две женщины из разных миров наклонились над колбами. Первое истинное объединение знаний 5-го столетия свершилось не скрежетом оружия, а запахом чистых мензурок.

Формулы и Тени

Тепло бревенчатой лаборатории было пропитано резкими запахами. На дубовом столе, разделявшем женщину из XXI века и пятнадцатилетнюю знахарку пятого столетия, лежал прозрачный зеленоватый сосуд из поташного стекла.

Влада Ким бережно, кончиками пальцев провела по гладкому, узкому горлышку стеклянной колбы. В её темных глазах плескался чистый, нескрываемый восторг ученого, получившего в руки заветный инструмент после долгих лет каменных ступок и глиняных черепков. Затем она поднесла к лицу деревянную пробку, вытащенную из бочонка, и снова глубоко вдохнула. — Почти чистый этанол... Двойная перегонка с отсечением сивушных фракций, — пробормотала она на русском, скорее для себя, а затем перешла на местный диалект, обращаясь к застывшей напротив Руте: — Твой «Инженер» сотворил чудо, девочка. Выгнать такой крепкий дух из зерновой браги в глиняных котлах... Но меня интересует другое. Как вы очищаете его от ядовитой мути? От "сизого беса", от которого люди слепнут?

Рута не стушевалась. Робость перед величественной красотой "Матери Болот" уступила место знакомому, въевшемуся в кровь азарту травницы, стоящей над сложным рецептом. Альбиноска подошла ближе, её бледные руки легко, привычным жестом коснулись колбы. — Березовый уголь, Владычица. Много жженого угля из мелких веток, — четко, без утайки ответила Рута. — Но мы не просто сыплем его в чан. Мы толчем его в мелкую пыль, просеиваем сквозь три холста, чтобы осталась лишь сажа, легкая, как дыхание. Затем вода с этой сажей процеживается через слои песка и ткани. Уголь забирает в себя всю гниль и дурной запах, оставляя слезу чистой.

Кореянка замерла. Губы топ-менеджера и биохимика приоткрылись. Простая, идеальная абсорбция через активированный уголь, воспроизведенная руками подростка в таежной глуши! — Гениально, — искренне, с теплой улыбкой восхищения выдохнула Влада. Она стремительно развернулась к своим массивным дубовым стеллажам. В её глазах вспыхнул огонь академического диспута, о котором она тосковала десять бесконечных лет среди первобытной дикости. Влада сгребла с полки несколько небольших берестяных туесков и выставила их перед Рутой. — Ты спрашивала меня у порога, как я вытягиваю смерть из веха и болиголова, не разрушая силу яда на костре, — глаза женщины сверкнули вызывающим блеском профессора перед талантливой ученицей. — Ты же знаешь, Рута, что если кипятить эти коренья, они дают пену, и яд мутнеет. Он вызывает у человека дикую лихорадку и загноение плоти, прежде чем убьет.

Рута часто закивала, её водянисто-красные зрачки расширились от жадности к знаниям. — Да! Мужики из леса обмазывали костяные стрелы такой грязью. Человек потом кричит три дня от горячки! А твоя стрела... твоя стрела на Юге заставила нашего Вождя просто уснуть, как бревно. Кровь замерзла, дышать не мог, но ни одной гнойной капли вокруг раны не было! Как ты сняла пену, Владычица?!

Влада торжествующе оперлась руками о стол, нависая над колбами. — Потому что я вообще не использую огонь и воду, моя милая знахарка. Яд — субстанция тонкая. Жар убивает чистую суть цветка. Кореянка ловко открыла один из туесков. Оттуда пахнуло тяжелым, топленым запахом животного нутра. — Вытапливание в жиру без огня, — понизив голос, начала объяснять она технологию холодной мацерации. — Я беру самое чистое, промытое в ключевой воде нутряное барсучье или медвежье сало. Тонким слоем намазываю его на кору дуба. И сверху, слой за слоем, укладываю растертые в пыль, свежесрезанные (до восхода солнца) листья и корни цикуты. Оставляю это в холодном погребе, плотно закрытым. Жир обладает жадной душой — за две недели он сам, без капли тепла, мягко высасывает из травы всю её злую силу, оставляя пустой жмых. И ты получаешь прозрачную, чистую отварную мазь, которая бьет в жилы прямо как молния. Никакой горячки. Чистый мышечный блок.

Рот Руты приоткрылся. Пятнадцатилетняя травница с ужасом и бесконечным благоговением смотрела на кореянку. Холодное извлечение. Девочка, годами кипятившая котлы, почувствовала, как перед ней распахиваются двери совершенно нового, непостижимо тонкого ремесла. — А если... — голос альбиноски дрогнул от возбуждения, её бледные щеки пошли пятнами, — если эту вашу жирную вытяжку из барсука теперь залить... вот этим?

Рута робко, но с дерзкой догадкой ткнула изрезанным пальцем в бочонок с Андреевым высокоградусным чистейшим спиртом. — Спирт съест тяжелый жир... Он вымоет яд! Вода станет еще злее и тоньше!

Влада Ким резко вскинула голову. Зрачки кореянки вспыхнули ярким, безумным восторгом первооткрывателя. Разум биохимика 21-го века мгновенно просчитал уравнение: холодная экстракция на спирту! Это позволяло делать чистейшие концентрированные настойки и алкалоидные препараты идеального хранения! — Ты поняла... О, боги, ты это поняла сама, девочка! — рассмеялась Влада бархатным, совершенно счастливым смехом. Женщина, забыв о дистанции, порывисто схватила худые плечики белой знахарки. — Да! Со спиртом Андрея мы можем вообще обойтись без животного жира! Мы сможем делать чистую вытяжку не только из аконита, Рута. Кора белой ивы... мы вымочим её в твоем зелье, пропустим через уголь и получим прозрачную, горькую воду, снимающую самый жуткий жар! (чистый аспирин-салициловая кислота). Мы совершим здесь перекройку всего лесного мира! Иди сюда, покажи, как ваши ремесленники режут этот дудник...

Интеллектуальный шторм взорвал бревенчатую комнату. Дипломатические распри, леденящий страх осад и интриги конунгов испарились без следа. У тяжелого стола встретились две одержимые души, общающиеся на единственном настоящем универсальном языке человечества — языке Науки.

Запах Чужой Любви (Слезы в Сенях)

Смех и быстрый, увлеченный шепот двух женщин бился о деревянные стены, просачиваясь наружу через узкие щели тяжелой дубовой двери терема.

По ту сторону порога, прижавшись узкой детской спинкой к шероховатому венцу сеней, сидела Айна. Маленькая двенадцатилетняя служка-чухонка обняла худые колени обеими ручками. Под её чистым льняным сарафанчиком отчаянно колотилось сердце, полное горячей, обжигающей обиды.

Сквозь узкую замочную щель пробивалась узкая полоска теплого желтоватого света от масляной лампады. Айна прильнула к дереву. Её глаза наполнились жгучими слезами, когда она увидела лицо своей «Матери».

Влада — недостижимая, идеальная и всегда холодно-осторожная Богиня Болот — сейчас смеялась так легко, так открыто, как не смеялась никогда за все те шесть лет, что Айна жила под её защитой. Кореянка, откинув за плечо блестящую тяжелую косу, возилась в плошках вместе с этой белой, пугающей чужой девочкой в дорожной грязи. Они спорили о сухих листьях, вырывали друг у друга ступки и понимали друг друга с полуслова. В глазах Влады горел не материнский, снисходительный огонек опеки, с которым она обычно вычесывала Айне вши из волос. В её темных миндалевидных глазах искрился совершенно равный, полыхающий Интерес к человеку, с которым ей было по-настоящему в сладость говорить.

У Айны болезненно свело желудок от детского, темного и безжалостного приступа ревности. Маленькая чухонка знала: её Влада любит. Защитила, отмыла, вырастила, вырывала у голода, отдавая свой скудный паек зимними вечерами (о чем Айна с обожанием вспоминала втайне от всех). Для Айны Хозяйка Болот была центром мироздания. Но стоя здесь, в темных холодных сенях, прижимаясь к бревну щекой, девочка с хрустящей горечью вдруг осознала свою пропасть перед ними.

Она — просто лесной, неграмотный детеныш. Дикая зверушка, спасенная от когтей волков. Влада приютила её из жалости и тепла, но никогда, ни в одной из прошлых и будущих зим, Айна не сможет зажечь в глазах Влады такой блеск восторга. Девочка-чухонка не умела складывать буквы из странного угля, не знала хитрых мудрых слов о "растворении кореньев", не могла подарить своей спасительнице ничего, кроме тихой покорности, теплой миски и щенячьей привязанности в ногах у очага. А эта белокурая, красноглазая чужачка со Стеклянного Города Андрея — она явилась сюда и всего за четверть часа пробралась туда, куда Айна никогда не была вхожа. В глубокий, умный мир Госпожи. Рута стала ей Равной.

Слеза скатилась по смуглой веснушчатой щечке Айны, сорвавшись на жесткий воротник суконного платья. «Она смотрит на неё, как на родную… Как на свою…» — отчаянно и горько пульсировала обида в её узкой груди. Детская ревность закипала черной, злой тоской одиночества.

В грубом и нетерпимом варварском пятом веке любовь часто была лишь способом физического выживания, разменом силы на хлеб. Но детское, жаждущее взаимной эксклюзивности сердце маленькой чухонки не ведало компромиссов. Девочке нестерпимо хотелось рвануться внутрь, опрокинуть к демонам эти зеленые звенящие фляги, вцепиться тонкими ногтями в белесые космы пришлой умницы-ведьмы Руты и вытащить свою любимую Названную Мать из этого дурмана чужих, хитрых словечек, крича: "Она только моя! Она спасла только меня!".

Но дисциплина, вбитая строгим распорядком свайного замка, удержала её на месте. Девочка утерла сопли рукавом. Тихим, едва уловимым беличьим шуршанием она сползла от светящейся щели обратно во мрак лесного предбанника, затаившись в тенях под медвежьими тулупами. Шмыгая носом, она дала себе жесткую, угрюмую клятву — ни одна заносчивая "Господская травница с Юга" не заберет её тепло. Растущая в углу девочка готовилась впервые отстаивать свое место в сердце "Женщины из Сеула" в эпоху диктаторских дележек, взрослея под мерное переливание медицинского спирта за запертой дверью... Сильнейшие союзники соединялись; но самые тонкие разрывы пошли по сердцам обычных сирот этого железного мироустройства.

Разговор у свай

Хмурое весеннее утро едва подсушило деревянные настилы свайного поселения. Густой туман медленно отползал в камыши, когда пятнадцатилетняя Рута вышла на крыльцо гостевого барака, поплотнее запахивая шерстяную шаль. Она устала от химических споров и бесконечных спиртовых перегонок. Но мозг беловолосой знахарки, обученный Андреем всё подмечать и анализировать, продолжал работать даже на отдыхе.

Она знала, что за ней следят.

У дальней опорной сваи, притворившись, что распутывает сети, замерла Айна. Взгляд девочки был тяжелым, колючим и полным нескрываемой, звериной ревности. Маленькая служка Владыки Болот явно видела в «белой ведьме» врага.

Рута мягко спустилась по скользким ступенькам и, вместо того чтобы игнорировать девчонку, прямым шагом направилась к ней. Айна инстинктивно вжалась спиной в темное бревно, сжимая в кулачке сухой кусок камыша. Её губы обиженно сжались.

— Ты пришла забрать её? — сдавленно, враждебно процедила маленькая чухонка, глядя исподлобья. — Ты вытянешь её колдовство, а нас она потом выгонит? Матушка Влада тебя слушает, как свою... А я ей только ступки мыть сгожусь.

Для любой другой взрослой женщины или римлянки Юлии эти детские сопли вызвали бы лишь пренебрежительный смешок. Но Рута, пережившая травлю всего лесного мира из-за цвета своих водянистых глаз, безошибочно прочитала этот сжигающий душу детский страх потерять единственного близкого человека. И вместе с состраданием в голове знахарки Городища щелкнул расчет: эта напуганная, преданная собачонка могла рассказать ей о хозяйке этих проклятых мест больше, чем сама непроницаемая кореянка Влада за годы долгих, вежливых допросов. Оружие против таких ран было только одно — честность.

— Никто твою Матушку не заберет, мышка, — тихо и серьезно ответила Рута, присаживаясь рядом на корточки прямо на сырые доски, чтобы быть с Айной на одном уровне. — И выгонять тебя она не станет. Знаешь почему? Потому что для нее я просто гостья. Голова для бесед о корешках. А ты для неё — её кровь. То, ради чего она строит этот дом.

Айна недоверчиво хмыкнула, пряча блеснувшие слезы. Рута чуть отвернула край платка, подставив под тусклое солнце своё нечеловечески-белое лицо и снежные ресницы. — Думаешь, я пришла сюда царицей командовать? Мои люди, мой род — они считали меня демоном из Нави. Я была ошибкой земли, — голос альбиноски звучал ровно, но в нём была пропасть боли. — Когда ударила засуха, мужики выволокли меня за волосы в грязь. Хотели живьем в костер швырнуть, как дрова. Я уже задыхалась от их тычков. Если бы не мой Князь... Андрей. Он тогда просто шагнул к толпе, ударил по рукам жреца и вытащил меня из-под палок. Сказал, что моя белая кожа — это редкость, а не сглаз. Он вымыл с меня грязь и дал в руки ступку. Он сделал из животного человека. Так почему ты думаешь, что я буду красть то добро, которое спасло тебя саму?

Детское сердечко, услышав историю, точь-в-точь повторяющую её собственную муку, дрогнуло. Айна расжала побелевшие пальцы, роняя сухой камыш в темную болотную воду. Злая колючка зависти рассыпалась, оставив лишь потребность разделить с кем-то груз своей безграничной, собачьей преданности. Девочка всхлипнула и заговорила быстро, глотая слова на смешанном угорско-славянском говоре.

— Я думала... вы приехали судить её за смерть тех балтов... Вы с железом, страшные... А моя Матушка Влада не злая! Она... она лучше их всех! — задыхаясь от искренности, зашептала Айна, вцепившись грязными пальчиками в край Рутиного светлого подола. — Меня ведь свои же выбросили на лед заживо, под елкой подыхать, потому что покрылась паршой и гноем! Старосты сказали — порченая я. Сдыхать оставили. А Влада шла мимо... Сама холодная, худая была. Взяла меня на руки воняющую, в землянку отволокла. Выкармливала из своего рта пережеванным зерном. Свои сухие корки мне скармливала, а сама голодала, улыбаясь, будто сытая. Спать согревала телом!

Рута мягко положила теплую руку на дрожащее плечико девочки, не перебивая, аккуратно подталкивая детскую память к самому важному. — Как же она выживала здесь? Как собрала людей, раз её так обижали?

Айна вытерла мокрый нос рукавом и её глазенки блеснули жестоким, совершенно недетским огнем девочки из Темных веков, гордящейся справедливой кровью.

— Когда Матушка с небес упала к Уралу в эти мерзкие снега... те кочевники-угры её просто забрали к телегам как тряпку, — голос Айны стал тихим, сказительным. Это была легенда, которую шептали у очагов по ночам только самые верные бабы. — Тогда старый вождь того племени, ублюдок пузатый, забрал Владу к себе в юрту силой. Сделал её игрушкой своей, для потехи мужской и побоев! Привязал, чтоб не сбежала. Все терпели, пока она вытяжки им из мха варила. Влада спасала всех от тифа и заразы, а вождь продолжал ломать её кости на полу по ночам, напившись меда.

Девчонка победоносно и жестоко ухмыльнулась: — Но она не просто плакала в золу, Белая травница! Наша Госпожа — она умнее демонов. Она медленно кормила старого борова «сладким сонным грибом» из своей ступки, когда готовила ему варево. Скармливала смерть по капле, чтобы он синел, задыхался, но никто не думал, что это яд. Он сгнил на ногах. И однажды ночью она просто остановила его грязное сердце навеки! Нашрод в те дни загибался от голода в горах, мы грызли лосиную шерсть. Влада вышла к нашему поганому огню. И бросила в него серый порошок, что костер синим адским заревом вспыхнул! Сказала — Духи Нави заступились, и теперь всякий, кто руку на нее поднимет, сдохнет от черной сыпи так же, как и старик!

Альбиноска, профессиональный лекарь, глубоко сглотнула холодок понимания. Кореянка-топ-менеджер из двадцать первого века не просто «хитрила». Она методично, выжидая удобного биологического пика интоксикации эрготамином, казнила своего угнетателя-насильника, организовав переворот на суеверном страхе целой орды перед синим хлоридом меди (или иной металлической солью, дающей синее пламя).

— Но мужики ведь так просто бабу не слушают... Тем более вождями баб не делают, — тихо и расчетливо произнесла Рута.

— Да! Не слушают! Половина урартов и мерян так и взбесились! Орали: «Смердявке узкоглазой подчиняться не станем, это бабий морок!» — оживилась Айна. — Полночи сеча в лагере стояла. Влада стояла над очагом с топором в руке, вся в крови. Заставила своих стражников перерезать самых орущих стариков на сходе... В тот день племя порвалось напополам. Тот сброд, кто поверил в неё и не хотел сдохнуть во тьме от цинги — преклонили колени. Девочка показала ручкой на раскинувшиеся по болоту избы на сваях: — Те, кто хотел спастись, пошли за ней на закат, спасаясь от ледяных холодов Урала. И она вывела их в Ингрию, спасла всех от болезней. Осели на этом куске тины. Она нас обучила, обогрела, сделала нас сильными охотниками за бобрами. А та гнусная, чванливая половина дикарей-бунтарей, которая украла её дудочки-ядострелы и разбежалась по лесам наниматься к разным чужим лордам за пушнину... Вот они теперь и снуют партизанами по пущам! И все злодейства свои грязные на имя Матери Болот теперь сваливают! Она выстрадала этот остров... а те беглецы хотят нас со свету сжить завистью! И вашего Главного белесого парня, видимо, они в лопухи вгнали из трубок! Моя Хозяйка не желала зла вашей крепости!

Рута прикрыла водянистые, задумчивые глаза, подставляя лицо холодному северному марту. Головоломка эпохи сошлась до последней косточки. Тотальная разведсводка лесовичком-младенцем была сдана в лучшем виде. Девочка выдала Агентурной Сети Андрея всё геополитическое брюхо Болотной Империи в порыве защитить авторитет приемной "мамки".

Белый Князь Андрей на Юге рубил из дерева и глины Железо, ломая хребты врагам танковыми легионами с отрядами Рима, объединяя людей страхом физической уязвимости в осадах и гарантией сытой "римской бани". Кореянка Влада здесь, в холодных топях, выстроили абсолютно ту же империю 21 столетия... но не от силы ломового топора. Её мотивом стал неминуемый, дикий страх замученной на привязи рабыни. Она воздвигла Диктатуру Экологии и Химической Блокады от мужицкой власти навоза, выбрав выживание за счет ужаса невидимых проклятий в язвах! И эти два мира встретились в узком омуте диких болот 5-го столетия, оба боясь ножа занесенного дилетантами...

Альбиноска осторожно приобняла затихшую Айну. Обе "вытащенные со дна ада сироты прогрессоров" теперь стали маленькими, беззаботными якорьками своих беспощадных повелителей эпох. — Твоя Мама Великая воительница Скрытых корней... — мудро кивнула Рута в белую даль лесов. — Мой Инженер теперь знает это. Мы не отдадим её "Остальным Мертвякам Лесов"... Болото соединит наши трубы..

Приказ для Альбиноски (Флэшбэк перед отъездом)

Двумя неделями ранее. Городище. Вечер накануне отправки экспедиций на Север и в Болота.

В полутемной лаборатории, примыкающей к княжьему Терему, густо пахло камфорой и только что выгнанным спиртом-первачом. Рута, стараясь унять нервную дрожь в пальцах, плотно обвязывала кожаными ремешками притертые деревянные пробки на новеньких зеленых колбах. Завтра на рассвете её ждала первая в жизни самостоятельная миссия. Поездка в сердце карстовых топей Ингрии, к таинственной «Матери Болот», едва не убившей её Вождя.

Тяжелая дверь скрипнула, впустив сырой весенний сквозняк. На пороге стоял Андрей. На нём была накинута старая куртка, лицо бледно освещалось мерцающим пламенем спиртовой горелки. Инженер не стал шумно приветствовать девочку, а плотно закрыл за собой засов. В лаборатории повисла серьезная, взрослая тишина. Агроном подошел к широкому столу, медленно взял одну из упакованных Рутой стеклянных фляг, взвесил в ладони, а затем тяжело и пронзительно посмотрел прямо в розовые глаза девочки-альбиноса.

— Боишься, снежинка? — тихо, без малейшей усмешки спросил он по-русски, тут же перейдя на венедское наречие, чтобы она не ломала слух. Рута сглотнула и коротко, честно кивнула. Врать человеку, вытащившему её с костра, она не умела. — Умный человек всегда боится, когда идет в темный лес, Рута, — спокойно констатировал Андрей. Он отставил колбу, обошел стол и встал так близко, что девочка почувствовала исходящее от него успокаивающее тепло нагретой кузней одежды. Он положил тяжелые руки ей на хрупкие, поникшие плечи.

— Ты просилась поехать к ней, чтобы узнать секреты холодной вытяжки трав. Я отпускаю тебя. Я дал конвой и лучшие наши стеклянные дары, чтобы эта чухонская королева раскрыла тебе свои двери. Инженер чуть наклонился к её лицу. Его глаза, обычно уставшие и скрытые складкой меж бровей, сейчас буравили её взглядом предельно жесткого, циничного полководца 21-го века, инструктующего своего главного диверсанта. — Но я отпускаю тебя в это ядовитое гнездо не только ради науки, девочка моя. Твоя химия важна. Но для безопасности нашего с тобой города ты сейчас должна стать моими лучшими глазами. Ты поняла? Не ушами, слушающими чужие заклинания, а глазами и нюхом охотничьей гончей.

Девочка-подросток вытянулась по струнке. Испуг внутри нее отступал, уступая место совершенно ледяному, собранному вниманию "Медицинского легата", которого Андрей ковал из забитой сироты. — Что я должна увидеть, мой Господин? — звонким, уверенным шепотком ответила она, подняв бледный подбородок. — Всё, Рута. Абсолютно всё, мимо чего будет скользить твой взгляд, пока она будет поить тебя морсами из клюквы, — чеканил слова Агроном-Менеджер, перечисляя директивы Разведсвода по пальцам:

— Первое и самое главное: будь умнее собаки, сунувшей нос в осиное гнездо. Никакой беспечности. В рот не бери ни куска вяленого мяса, ни капли их болотной воды, пока не увидишь своими глазами, что её люди едят из этого же общего котла. Она гений микродозировок. Одна лишняя пылинка со спорыньи в твоей кружке — и к утру ты пустишь пену. Если она захочет тебя «по-тихому убрать», оставив мое золото себе, обставив это "внезапной болезнью от перемены погоды" — не дай ей этого шанса. Пить только наше. Руки после её мазей протирать нашим спиртом! Усвоила? Рута молча, расширенными глазами утвердительно опустила ресницы.

— Второе. Идем по местности, — продолжал инструктаж Инженер, вдалбливая в юный ум макроэкономику выживания в осаде: — Мои мужики в обозе (возничие и Клык) увидят только деревянные настилы. Им плевать на стройки. Ты должна оценить их "Домик на Болоте". Выведай всё про их свайную Деревню. Они отгородились от нас лесо-пустошью и масками на мордах. Смотри под ноги! На чём они строят избы? Есть ли там камень, кирпичи, твердый грунт? Где они берут чистую питьевую воду в этих прокисших топях? Много ли у неё лодок в причалах? Это хилое сборище из полусотни партизан в шалашах, или там стоят капитальные зимние амбары на полтысячи глоток, забитые мерийской репой?!

Инженер до скрипа зубов сжал балки стеллажа, представляя стратегическую пустоту своего понимания противника. — И главное... Выведай, чем живет её стая. Они смотрят на свою "Знахарку из Пусана" с животным религиозным ужасом, как рабы на плаху, готовые пырнуть её при удобном моменте? Или они действительно готовы ложиться за неё грудью, любя свою матерь и отдавая ей детей на учебу? Найди там того, чье сердце ослабло. Нащупай того, кто болтлив из страха или благодарности! Кто прячет глаза в пол от госпожи! Тебе нужно развязать им языки так тихо и мягко, как ты вправляешь вывихи в нашей пекарне. Пусть их челядь или охраны выдаст мне самую тайную правду: Кто она? Кому она служит? Какова истинная военная мощь этого её гнойного изолятора... прежде чем мы стянем свои кольчуги под их частокол?

Он накрыл худенькую бледную детскую ручку своей мозолистой тяжелой лапищей строителя, ободряюще, как офицер напутствует кадрового, уходящего во мрак агента ГРУ: — Мы выстроили "Клоаку Рима", Фалангу... У нас золото шведов, Рута. У нас лучшие мечи Вульфа. А меня парализовало от плевка дикаря из камышовой дудки за двести шагов в кустах! Против ядов щиты не работают. Информацию об этой твари мы обязаны добыть не силой оружия, а Интеллектом!! Я полагаюсь только на тебя. Принеси мне полный отчет-разворот об этой "Республике Грязи"... и тогда, может быть, мы обойдемся без того, чтобы вырезать всю их чертову деревеньку по зиме! Будь моей тенью, девочка... и вернись живой! Поняла? — Слово в слово, мой Вождь! — прошипела пятнадцатилетняя Ведьма Севера так леденяще и истово, что Андрей поверил: она выгрызет душу из тамошних аборигенов по щепкам без единой угрозы клинка...

Андрей мягко, почти неощутимо сжал её худенькие плечи. На секунду маска диктатора и расчетливого политика спала. В нём проснулся тот самый нормальный, простой старший брат, который отправляет свою родную сестренку-первокурсницу одну на тяжелый вокзал в непогоду. И в порыве совершенно искренней, отцовской, глубокой человеческой заботы... Мужчина вдруг наклонился к её макушке. Он просто, крепко и очень тепло, оберегающе поцеловал альбиноску прямо в светлый, чистый лоб.

Как на Руси в старые времена благословляли в тяжелую дорогу тех, за кого страшно молятся душой, чтобы беда прошла мимо. Для Андрея этот целомудренный поцелуй не нес ни капли животного влечения или романтической игры, свойственной заискивающим мелким лордам в отношении своих рабынь. Он передал ей свое «Береги себя». И отстранился, устало и коротко кивнув.

Но Андрей катастрофически недооценил гормоны пятнадцатилетней девчонки в Темном Веке. Для маленькой лесной изгнанницы, которую всю жизнь гоняли палками за её цвет кожи, этот нехитрый, мимолетный жест Высшего Повелителя, властвующего над многотысячной бетонной махиной легионов... был не просто прощанием. Для Руты это было абсолютно всем! Центром Вселенной. Падением неба на ладони.

Она замерла, словно проглотив молнию. Глаза-льдинки распахнулись так широко, что чуть не лопнули. А затем, мгновенно, не контролируемая никакими холодными рассудками биохимиков... чудовищной силы, обжигающе-горячая пунцовая волна стыда и дичайшего, сумасшедшего щенячьего восторга затопила лицо Руты. У смуглой южанки такой румянец, может, и остался бы в полумраке незамеченным. Но на просвечивающейся, как молоко, почти бумажной, прозрачной коже альбиноса... багровая вспышка предательской влюбленности и абсолютного смущения ударила по избушке не хуже светошумовой гранаты! Рута запылала до кончиков совершенно белых ушей, сгорая заживо от обрушившегося на неё мужского благословения.

Не сказав больше ни единого писка, забыв все умные латинские медицинские слова Гая Валерия и забыв о гордости перед «Огненным Коллегой», Рута вылетела из-за дубового стола! Сгребнув на руки тяжелый деревянный медицинский ящик так, что зазвенели стеклянные трубки, Белая Знахарка выскочила за порог терема на мартовский уличный двор, как выпущенная тетивой Вульфового арбалета стрела.

Триумф Снежинки

Двор шумел утренней, сырой предотъездной погрузкой саней. Рута с горящим, как помидор, бледным личиком проскользила по деревянному крыльцу и, укладывая ящичек на сено в возке... краем еще не пришедших в себя после шока, плывущих малиновых глаз скользнула взглядом правее.

У плетня за ней пристально наблюдали. Сайрин — изысканная дочь золотарей Скифии, набросившая поверх красивого платья тяжелый тулуп, и ткачиха Милуша в теплом платке. Её подружки по негласному, девичьему кружку Инженерского Терема. Её же вечные, затаенные соперницы в гонке за взгляд сурового Хозяина Очага. Девчонки провожали экспедицию в Болота. Обе только что превосходно, в малейших деталях видели в распахнувшуюся щель тяжелой двери терема ту самую секунду перед отбытием! Милуша потрясенно открыла рот, чуть не выронив клубок жесткой бечевки. Скулы горделивой степнячки Сайрин ядовито дернулись: красавица инстинктивно впилась побелевшими от ревности и острой несправедливости пальчиками в край мокрой жердины забора.

Корону первенства в «Детском Триумвирате», бившемся за чистое сердце недосягаемого мужчины Будущего... у них только что отобрали одним касанием губ. Да, юная русая венедка Милуша и золототкачиха Сарматов часами, когда Вождь неистово, насмерть заматывался по заводу... пробирались в его прокопченную камору. И спали в одной теплой сосновой стружке, упиваясь тишиной, сидя рядышком и сдувая пух, чтобы «не спугнуть уставшее дыханье» спящего Великого! Спали преданно у ног в охране его мира!... Но поцелуй на дорогу... Владыка оставил именно белесой ведьме, чей цвет гнобили во всех округах, словно порчу. Она уезжала избранницей, благословленной не на задворках под лавками у горна, а прямо под потолочным светом перед дверьми похода! Выделив ее лично! И женская ревность двух юных, закусывающих сейчас обмороженные от холодного ветра мартовские губки соперниц прошила Руту, как награда из римского золота. Рута, залитая жаром, торжествующе осклабилась сквозь пунцовую мордашку...

Это была Абсолютная подростковая Победа в элитарной среде их сложной женской империи Городища. Вскинув голову так надменно и победоносно, словно у нее на темени сверкала корона самой Юстинианы, девчонка-альбинос круто, закинув за спину белые длинные как моток льда косы, развернулась на тяжелых валенках и дерзко, стремительным броском побежала прочь от полыхающих негодованием подружек, занимая законное место командирского переговорщика рядом с возами Этери. На лице девчушки 15-ти летий было прописано абсолютное «Мы всё сможем»!

Андрею было невдомек, какие интриганские, горящие эмоциями 21-вечные Санта-Барбары его простой старческий и спасательный, почти "лечебный-прощальный наказ"... породил на лесосеке перед вторым дипломатическим ударом континента! Для Агронома баталии закончились у санного следа; но вот для Пятисотлетнего Вавилона — началась гонка сердец, закаленных стеклом! Экипаж скрылся в тумане ельников; на смену дипломатической "Игры Восьмиконечной звезды Свеаборга"... спешил биохимический мрачный и вонючий Урал Влады из Топей Кореи!! Распутав кодовые секретики девчушки (малой дочи Айны из сваяных топи...), посланница Южан Рута официально вгрызалась в информационный сейф Главного конкурента Азии: битва Ученых началась...

Взгляд от раскаленной печи (Флешбэк)

Морозное утро отъезда дипломатического обоза разорвало рутину Городища скрипом полозьев и прощальными окриками. Когда телеги скрылись в сыром тумане, провожавшие их девичьи стайки распались, и город, звеня кувалдами Вульфа, вернулся к своей тяжелой, пыльной работе.

Но за всем этим торжественным прощанием из глубины огромного деревянного навеса, где день и ночь дышали жаром обжиговые туннели кирпичного завода, наблюдали другие, куда более взрослые и грустные глаза.

Цвета, перемазанная до самых локтей бурым шамотом и мелом, тяжело оперлась на толстый черенок лопаты. Воздух вокруг неё гудел от немыслимых температур — завод безостановочно выплевывал материал для грядущей римской клоаки. Девушка тыльной стороной руки утерла вспотевший, покрытый тонким слоем пыли лоб. С расстояния в добрых полста шагов она видела всё безупречно. И сдержанное прощание Инженера с охраной, и то, как этот огромный, закрытый в броню мужчина вдруг склонился и оставил тот самый мягкий, короткий, почти бережный поцелуй на бледном лбу пятнадцатилетней альбиноски Руты. И то, как за стеной возмущенно и восторженно взвизгнули молоденькие подружки — скифянка и ткачиха.

У Цветы не было римского воспитания Юлии и не было звериной ловкости кочевых амазонок. У нее были сильные, широкие руки гончара, плотная женская фигура и душа, вылепленная из простого, теплого чернозема. Она была взрослой женщиной, битой тяжелым деревенским бытом, и поэтому мелкая, злая ревность подростков была ей чужда. Глубинным инстинктом Цвета считала правду этого прощания безошибочно: в поцелуе Андрея не было ни капли мужского, голодного интереса. Это был жест опекуна, старшего брата. Просьба к беззащитной белой девочке выжить в ядовитом логове топей. Инженер берег своего юного лекаря, и только.

И всё же Цвете вдруг стало физически, до одуряющего спазма под ребрами, больно. Но больно от другого.

Женское нутро, вымотанное долгими месяцами разлуки, тоской по нему, пока он гнил во льдах Заморья и лежал в коме от отравленной стрелы, — беззвучно завыло. В её памяти пульсировал тот единственный, железный факт, который делал её статус уникальным среди всего этого разношерстного Вавилона. Да, Андрей принял Миладу первой — но та стала для Городища скорее хозяйкой, матерью, держащей амбары. Между Владыкой и старшей женой никогда не было плотской тяги, они уважали друг друга как два партнера по спасению племени.

А вот Цвета... Она была Той Самой. Единственной женщиной из всей этой толпы амазонок, легаток и мастериц, кто разделил с суровым Инженером ту жаркую, пахнущую можжевельником ночь у горна. Их близость тогда вспыхнула так естественно и жадно — как союз двух созидателей, влюбленных в процесс рождения металла и форм из грязи.

Но с тех пор мир обрушился. Андрея сначала забрала страшная экспедиция к скандинавам. А когда он вернулся, с ним вернулась и его гигантская, съедающая время работа Правителя. Римский легион Варрона, строительство военных казарм, вынесение суровых судов над бунтующими князьками вроде Радогоста и спасение мира от отрав. Андрей неделями не спал, решая геополитику эпохи. К её кирпичам и печам он теперь приходил лишь проверить план, на ходу кидая рубленые указания и тут же убегая на дальние рвы с Гаем Валерием.

В голову гончарки всё чаще стали впиваться мерзкие, словно лесные оводы, нашептывания соседок. — «Отвадило князя от нашей печи... — с тихим, едким удовольствием шушукались местные венедские бабы, косясь на её вымазанные в глине юбки. — Выше он стал. В римские дела полез. У него за дубовыми столами послы морские да генералы теперь мед пьют. С такими до чумазой гончарной девки разве снизойдешь? Ты, Цвета, была для него так... поразвлечься на пару лун с простотой. А теперь у него в Гареме полмира ходит: и патрицианки умные, и воительницы статные с длинными саблями. Забыл он тебя. Забыл твою теплоту, Цветочка. Сгорело, как сухие ветки».

Она старалась не слушать этот змеиный шепот. Днем, оглушенная гулом вытяжных труб и тяжестью мокрой глины, Цвета сжимала челюсти и работала, выбивая сомнения каторжным трудом. Она успокаивала себя: «Ему некогда. Война на пороге. Он строит город».

Но сейчас, стоя ранним утром у дымящего хайла своей раскаленной печи, и увидев, как он нашел секунду, чтобы подойти к Руте и прикоснуться губами к её лбу... в душу сильной женщины, всегда гордившейся своим независимым трудом, заполз парализующий липкий страх. Страх того, что завистливые соседки правы. Она вдруг почувствовала, как между ними действительно выросла огромная, стеклянная, непреодолимая стена Власти и его новых Имперских планов. В этом муравейнике сменилось слишком много красивых, юных, иностранных и талантливых девок. Неужели человек из далекого 21-го века действительно поигрался с простой крестьянской мастерицей в её маленькой коморке и выкинул ту ночь из своей стальной памяти за ненадобностью, растворившись в чертежах акведуков и политике?

Горло свело тяжелым, не проглоченным комком горечи. Смотреть, как он улыбается другим девчонкам, деля с ними хоть крохи своей ласки, в то время как она молча коптит лицо у кирпичного чана, надеясь на один его долгий взгляд... было невыносимо.

Цвета резко разжала побелевшие пальцы. Черенок тяжелой дубовой лопаты с гулким, деревянным треском упал на каменную кладку завода. «Я не баба с завалинки, чтобы сплетням верить, и в уголке слезы утирать не стану», — глаза гончарки потемнели от злого, отчаянного упрямства. Этой же ночью, как только заглохнут молоты Вульфа, она пойдет туда сама. Она должна была увидеть глаза Андрея без дипломатических ширм и чужих свидетелей. Понять: осталась ли в нём хоть капля того человека, что любил её руки, или его сердце окончательно заковано в сталь римских когорт. Женщина упрямо шагнула в копоть цеха, готовясь поставить на кон своё единственное сокровище — правду.

Ветер гнал на Городище первую весеннюю ночную слякоть. Андрей сидел в своей тесной «задней» опочивальне, примыкающей к канцелярскому срубу. Тусклая масляная плошка шипела, отбрасывая дрожащие тени на расстеленный кусок дубленой кожи, где он углем вычерчивал укрепления для тяжелой переправы. Усталость была свинцовой, кости ломило. Рана на ключице иногда еще отзывалась глухой, пульсирующей тяготой. Агроном собирался просто задуть огонек и рухнуть на застеленные поверх лавки медвежьи шкуры прямо в сапогах.

Слабый, нерешительный скрежет тяжелой сосновой двери заставил его обернуться.

В темном проеме сеней стояла Цвета. Девушка пришла прямо из обжиговых туннелей-«Лер» и даже не успела до конца отмыть шею от розовой глиняной пыли и въевшейся сажи. Русые, жесткие от жара печей волосы были наскоро стянуты в растрепанную косу. Грубое суконное рабочее платье туго перехватывало широкую, статную фигуру. В ней не было ни смертоносного степного лоска амазонки Зарины, ни сапфирового роскошества новенькой Ярины, ни утонченной мраморности Юлии. Обычная, пропахшая костром и мокрой землей женщина. Но она тяжело дышала, сжимая кулаки с такой силой, что костяшки пальцев белели в полумраке. И впервые за долгое время эта крепкая мастерица выглядела по-настоящему испуганной своей же смелостью.

Андрей, рефлекторно настраиваясь на очередную заводскую проблему, со вздохом отложил угольный огрызок. — С глиной что-то не так? Горн на остывании лопнул? — хрипло и устало спросил он.

Цвета сделала шаг внутрь. Дверь за ней глухо закрылась, отсекая опочивальню от затихающего гула легионерских дворов. Девушка отрицательно покачала головой, судорожно сглотнув. — А что, Владыка... Если все печи целы, то гончарной дурочке твой порог больше топтать не положено? — голос Цветы, всегда такой уверенный, когда она командовала мужиками у раскаленного кирпича, вдруг жалко, предательски сорвался. В этом звуке прорвалась глубокая, долго задавливаемая женская мука. — Знать, правду наши деревенские бабы на завалинках болтают... — Цвета сглотнула, силясь не заплакать от обиды. — "Куда уж ему, князю, до грязной глины спускаться! У него там послы, да заморские доспехи... Поигрался со мной в избе по морозу, да и выбросил. Перегорело, мол, не ко двору я тебе со своей сажей". Выкупили тебя, Андрий... Римскими речами да цветастыми платьями...

Она зажала рот загрубевшей, стертой ладонью: — А я ведь видела! Как ты ту белую девочку утром целовал, перед тем как запрягли телеги! Как бережно! Я же тут с декабря у твоих печей заживо горю, дожидаясь тебя из-подо льда Ладоги, пока ты там мертвецом лежал... А ты приехал — и всё в римлянку вглядываешься, с копьеносцами заседаешь, а нежность свою травницам даришь! А про меня забыл...

Колесо сложной, жесткой государственно-политической логики 5 века в голове Инженера остановилось и рассыпалось.

Перед Андреем стояла не шпионка с южными корнями. Перед ним бился насмерть перепуганный, до дна отчаявшийся, глубоко любящий его человек, измученный страхом, что пропасть между Владыкой и ремесленницей лишит её единственного в этом жестоком мире женского тепла. Её не волновала угроза нашествия или налоги Юлии. Она боялась потерять ту сокровенную близость, которая когда-то объединила их в начале пути.

Андрей с тяжелым вздохом поднялся из-за сколоченного из горбыля стола. Из его движений исчезла вся суровая диктаторская невозмутимость Главнокомандующего. Мужчина просто и быстро шагнул из полутьмы навстречу плачущей женщине. Он обхватил крупную, теплую и крепкую фигуру Цветы двумя руками, жестко прижав её к своей груди, вплотную к холщовой рубахе. Его мозолистые, пропахшие оружейным дегтем ладони властно легли на натруженную спину девушки, смыкая вокруг неё абсолютный, непрошибаемый круг спокойствия.

Девушка тихонько, прерывисто охнула, пряча мокрое лицо прямо у него на груди, утыкаясь носом в грубый шов воротника. — Дура ты лесная, — с тихой, глубокой, бесконечно-искренней мужицкой теплотой пробормотал он в её запыленную русую макушку. Инженер почувствовал, как испуганно и радостно колотится её горячее сердце под грубым полотном платья. — Никто никуда не "перегорел". И никому я себя по кускам раздавать не собираюсь.

Андрей прижал её еще крепче, чувствуя невероятное умиротворение от веса и настоящей, лишенной дворцовых игр правды этого женского тела. Ему так отчаянно не хватало именно этого — простой человеческой потребности, не требующей выдумывания оборонительных редутов. Он зарылся лицом в её волосы и медленно проговорил, чтобы эти слова раз и навсегда разрушили страхи гончарки:

— Рута, Милуша... Они же совсем дети, Цветочка. Если я не дам им веры в то, что кто-то о них заботится, они просто сгинут в этом страшном, волчьем времени от зубов дикарей или чужих стражников. Тот поцелуй на дорогу — это для меня как перекрестить сестру. Не больше. Андрей отстранился на пару дюймов. Его обветренное, морщинистое от вечных сквозняков серое лицо встретилось с поднятыми, влажными, потемневшими карими глазами девушки. — Мой дом кишит армиями. Одной нужно собрать войска для обороны. Другой — считать урожай для сытости. Послы сидят за столом, римляне меряют шаги. Это огромная работа по вывозу навоза и костей с нашей общей поляны. Политика, мать её. Оружие для выживания. Его взгляд скользнул по влажной линии её шеи, и голос понизился, приобретя тот голодный, хриплый, укрывающий от всех ветров мужской тембр, ради которого она пришла. — Но из всех этих женщин... Только одна возвращает мне чувство, что я живой человек, а не говорящий счетный станок. Ты — моя Настоящая основа. С тобой не нужно притворяться царем. Мне ничего от тебя не надо, кроме твоей глины на руках и твоей плоти.

Затаенный бабий ужас, сковывавший душу Цветы, растворился, исчезнув в сухой горячей радости. Её губы приоткрылись, она задыхалась от свалившегося облегчения. Агроном, глядя на неё, властным и не терпящим возражений движением стянул кожаный, узловатый ремень с её простой талии...

Тусклый огонёк лампады задрожал от сквозняка и погас. Тесная, скрытая в тени опочивальня позади бушующего, лязгающего мечами и скрипящего механизмами Лесного Города погрузилась во мрак. Тяжелое политическое бремя Владыки было брошено у дверей; дипломатические интриги ушедшего Рима растворились до самого рассвета. Здесь была лишь первозданная, мощная, земная мужская страсть к взрослой и крепкой Женщине, подарившая измученному Инженеру тот единственный, честный животворящий разряд спокойствия в буре Пятого Века. Кровати скрипели до первых птиц, отбрасывая прочь все пророчества мертвых историков. Домашний монолит Инженера вновь сросся стальными скобами глубочайшего Доверия.

Морозное апрельское утро медленно проступало сквозь слюдяное окно тесной «задней» опочивальни. Внутри было прохладно, пахло сгоревшим в лампадке маслом, тяжелой звериной шерстью медвежьих шкур и стойким, горячим мужским потом.

Цвета потянулась на скрипучем деревянном ложе, чувствуя, как приятная, тягучая усталость отдается в каждой мышце. Она медленно открыла глаза. Рядом было пусто — Андрей, как всегда, встал еще до первых птиц. Гончарка слышала приглушенные голоса во дворе: Инженер уже раздавал утренние приказы десятникам у кузни Вульфа, не теряя ни минуты светлого времени.

Цвета неторопливо села, накинула на широкие плечи плотную льняную рубаху и затянула простой ремень на талии. Её губы, немного припухшие и искусанные, тронула ленивая, бесконечно довольная женская улыбка. Вчерашний липкий, скручивающий внутренности страх, грызший её с того самого момента, как Андрей поцеловал в лоб белую знахарку, исчез без остатка. Растворился, сгорел дотла в огне жаркой, безоглядной ночной близости. Мужчина, чьё имя приводило в трепет всех местных князьков от Днепра до Студеного моря, ночью доказал ей свою правду без всяких политических речей. Он любил её живой, земной и тяжелой страстью.

Гончарка провела ладонями по лицу, собрала растрепанные волосы в тугую русую косу. Она шагнула за порог спальни, миновала пустые сени Главного Терема и толкнула тяжелую дубовую дверь на улицу.

Воздух снаружи ударил морозной свежестью. Городище гудело: ржали кони, лязгали калигами марширующие на валу римские легионеры, мерно бухал кузнечный молот. Город просыпался для великой весенней страды.

Цвета шла через широкий внутренний двор по направлению к своим печам, чеканя шаг твердо и размеренно, не кутаясь от ветра. Сегодня ей казалось, что она не просто шагает по настеленным бревнам — она ступает по вершине мира.

Навстречу, позванивая стальными кольцами и тихо переговариваясь, шли Зарина и Этери. Степные амазонки только что сменились с утреннего караула у ворот. Увидев Цвету, выходящую со стороны личных покоев Вождя так рано, воительницы на секунду замерли, их хищные лица неуловимо посуровели. Зарина отвернулась, яростно поправив перевязь с мечом, а Этери лишь глухо хмыкнула сквозь зубы. Цвета даже не удостоила их взглядом, лишь чуть вздернула точеный подбородок. «Охраняйте двери, хищницы степные, — со спокойным, снисходительным злорадством подумала гончарка. — Машите саблями, пугайте чухонцев. Ваше место — на стене и на морозе. А моё — в тепле под его руками».

Проходя мимо навесов артели, она заметила молоденькую ткачиху Милушу. Та суетливо разбирала мотки ниток, смеясь над чем-то вместе с беловолосой Рутой. Девочки-подростки выглядели по-весеннему свежо и невинно. При виде них на губах Цветы расцвела искренняя, почти покровительственная ухмылка сытой хищницы.

Еще вчера она готова была возненавидеть эту водянисто-глазую Руту из-за отцовского поцелуя Андрея. А сегодня… сегодня Цвета смотрела на них как на суетливых щенков, играющихся у ног огромного пса. «Дети, — с царственной насмешкой крутилось в голове взрослой женщины. — Тешьтесь иллюзиями, маленькие глупышки. Храните свои благоговейные поцелуйчики в лобик, как великую драгоценность, придумывайте сказки о неземной любви Князя к вашим талантам. Можете шить ему рубахи и заваривать зелья до посинения. Ваш белый Владыка никогда не уронит вас в солому. Для него вы просто сиротки, которых надо кормить кашей. А Я — Женщина. Настоящая. И тяжесть этой власти вы не поймете еще лет десять».

У крыльца Канцелярии показалась высокая фигура. Римлянка Юлия, одетая в свою темную изысканную столу, стояла, держа берестяной планшет, и сосредоточенно всматривалась в ту сторону кузни, где возвышалась спина Инженера. Патрицианка всегда умела держать фасад недоступности, но Цвета-то знала цену её поджатым губам и глубоко спрятанной тоске. Юлиин блестящий аналитический мозг, вычисляющий бюджеты государств, спасовал перед простой биологией.

Когда Цвета проходила мимо, Юлия перевела на нее свой проницательный, надменный черный взгляд. Глаза римлянки скользнули по лицу крестьянки: расслабленному, цветущему, пропитанному тяжелой ночной истомой и терпким, почти первобытным женским самодовольством. Взгляд аристократки потемнел от невысказанной горечи и болезненного укола зависти. Дочери римского легата пришлось молча опустить ресницы и уткнуться в цифры, пряча поражение за римской строгостью.

Цвета прошла мимо патрицианки победительным шагом пантеры, которой достался лучший кусок на пиру.

«Записывай налоги, южанка. Рисуй графики и веди учет, сколько пудов зерна мы выменяли на скандинавские ножи, — мысленно отчеканила гончарка, наслаждаясь своей абсолютной властью момента. — Твои свитки нужны ему днем, чтобы кормить эту проклятую орду. Вы все тут служите, кружитесь, деретесь и бьете копытом ради крошечного взгляда этого Великого Человека. Вы делите титулы. Кто будет послом, кто советницей. Рядитесь в синие сапфировые платья, как выскочка Ярина с реки... А мне титулы не нужны. Пусть меня зовут чумазой батрачкой и не сажают за круглые дипломатические столы с Варягами. Зато сегодня ночью вся мощь этой выстраиваемой Империи принадлежала только мне. Одному моему вздоху. И никакие знания древнего Рима или скифских наложниц этого не изменят».

Цвета подошла к своему раскаленному докрасна отжиговому кирпичному туннелю. Адский жар горнила ударил ей в лицо, привычно пахнув печеной глиной и шлаком. Но впервые за долгие месяцы гончарка не почувствовала свинцовой усталости от предстоящего каторжного труда. Наоборот, внутри неё бурлил колоссальный, бурлящий источник энергии. Она уверенно, легко сгребла тяжелую заготовку и швырнула полено в топку. Пусть все бабы этого гигантского, растущего на весь континент города бьются за право подойти к Владыке поближе. Она была спокойна. Статус истинной, тайной, единственной Королевы этого железного Вавилона — пусть даже спрятанный под холщовой пыльной рубахой и слоем сажи — навсегда лежал в её грубой ладони. И отнимать эту монополию Цвета не собиралась ни перед какой властью 5-го столетия.

Кинжал у горла (Ревность Сарматии)

Май вступал в свои права полноводно и яростно. Воздух звенел от птичьего гвалта, а подсохшие склоны холмов прогревались, готовясь принять новую жизнь. Андрей стоял по колено в теплой, перекопанной с золой супеси на южной террасе. Инженер, закатав рукава рубахи, лично показывал мужикам-антам, как правильно укладывать оставшиеся после зимнего кильчевания пророщенные лозы на дно вырытых дренажных траншей. Управление городом было необходимостью, но именно работа в земле, погружение рук в грунт давали ему то единственное спокойствие, которое спасало от выгорания.

Работа шла мерно, прерываясь лишь короткими матерными подсказками Агронома, когда кто-то из славян неосторожно мял клейкие зеленые почки саженца.

Скрип щебня на тропинке заставил его обернуться. К террасам легким, упругим, но пугающе напряженным шагом спускалась Зарина. Сарматская воительница была в полном боевом облачении: облегающая кожаная куртка, усиленная медными бляхами, на бедре покачивался тяжелый акинак, за спиной висел боевой степной лук. Её обычно смуглое лицо было бледным, а губы плотно, до суровости сжаты. Мужики-пахари мгновенно притихли, опустив глаза. Амазонок из личной охраны вождя здесь боялись больше римлян.

— Доминус, — коротко, сухим тоном, каким говорят перед началом резни, окликнула она Андрея. Инженер, вытирая руки о ветошь, поднялся к ней на бровку холма. — Этери и старый Лютомысл перехватили доносчика в лесу у восточной гати, — процедила она, озираясь по сторонам, чтобы смерды не слышали. — Это не местный охотник. Чухонец из болотных племен. Этери нашла при нем кусок вываренной кожи с тайными засечками. Там полная расстановка наших караулов, время смен римских патрулей Варрона и даже схема амбаров Юлии! Сводка шла напрямую «Хозяйке Болот» в трясины Влады. Шпион живой, его зажали у старого лосиного камня в чащобе.

Новости ударили по вискам ледяным душем. Уют весеннего виноградника мгновенно смыло реальностью надвигающейся биохимической и информационной войны с Кореянкой из 21-го века. "Агентура Влады Ким сработала", — вспыхнула мысль. — Веди. Немедленно! Никому из городских не болтать, — рявкнул Андрей, бросая лопатку. — Посмотрим, что эта дрянь успела начертить про легионеров!

Зарина кивнула и резким движением устремилась в плотный хвойный подлесок, уводя Андрея подальше от безопасных периметров вырубки. Они шли быстро. Инженер шел вторым номером, уступая степнячке тропу. Углубляясь в сумеречную тень столетних елей, Андрей вдруг понял, что они идут слишком далеко. До восточной заставы не было столько пути.

И в этот момент случилось то, что разорвало мозг Вождя надвое. Зарина, двигавшаяся на десять шагов впереди, с текучестью гадюки развернулась на 180 градусов. В долю секунды степной рефлекс, убивший не один десяток кочевников, сбросил с плеча тяжелый роговой лук. Дзынь!!

Воздух просвистел у самого лица Андрея. Черная стрела с тупым, оглушающим хрястом впилась в кору сосны ровно в миллиметре от его щеки!

— Какого хера... — вырвалось у Инженера. Его ноги рефлекторно согнулись в защитный блок, адреналин плеснул в кровь огненной лавой. Но сарматка даже не думала опускать лук. Её глаза пылали безумным, сжигающим фанатичным черным пламенем. Второй щелчок накладки на тетиву!

ФЬЮУТЬ!! Андрей едва успел рухнуть боком в грязь. Вторая стрела с глухим ударом разнесла ветку ели ровно в том месте, где секунду назад находилась его шея! Оглушенный, сбитый с толку предательством своего лучшего и преданнейшего «Охранного Щита», он инстинктивно вскинул руку, чтобы достать нож из-под голенища. Но он опоздал. Степной воин двигается быстрее лесовика.

Пока он перекатывался на колено, оглушенный шоком, Зарина рывком сократила дистанцию, бросив лук в снег. Тяжелое кованое лезвие изогнутого сарматского акинака вылетело из ножен с металлическим лязгом. Амазонка прыгнула на него сверху, сбив Инженера спиной на мокрый хвойный опад, намертво вдавив коленом его грудь в землю. Холодная сталь кинжала уперлась прямо в дергающийся кадык Агронома, пустив по горлу леденящую тонкую капельку первой крови.

— Ты сучий выродок... Камень проклятый, а не живой мужик... — истошно, на одной высокой, визгливой и ломающейся женской ноте прошипела великая убийца южных прерий. Лицо бесстрашной воительницы, которое не дрогнуло даже перед лицом смерти в ледяной воде Невы, сейчас было мокрым от бесконтрольных, ручьем льющихся девичьих слёз. Грудь сарматки ходила ходуном от бешеного животного отчаяния, разрывающего её изнутри на куски.

— Что я тебе сделала, Вождь?! В чем я была худа перед твоим ложем, слепая твоя собачья пасть?!! — ревела Зарина в истерике, давя сталью на его кадык, но руки её крупно тряслись от боли, которая была сильнее желания убивать. Андрей застыл, не смея глотнуть, пытаясь осознать этот взрыв женской ядерной катастрофы, произошедший посреди леса из-за, казалось бы, ниоткуда взявшейся пустоты.

А из сарматки просто извергся годами, лунами накапливаемый гной ущемленной, отвергнутой и выброшенной женской преданности.

— Я поверила тебе тогда... Там, на Днепровских бродах... У того теплого костра перед походом в Крым, когда мы еще только ели поджаренное просо!! — плача навзрыд и плюясь ядовитыми слезами, орала девушка, нависая над парализованным инженером. — Я открыла тебе душу!! Я впервые поверила, что в этом гнилом кровавом пятом веке можно просто сложить саблю... доверить какому-то человеку свою чертову кочевую сиротливую спину! Что можно просто обнять мужика, чтобы не ждать предательского тычка ножом от пьяного сотника... Ты... Ты принял это!

Её слезы капали прямо на лицо лежащего Инженера. — А что в итоге?! Что?! — визжала степнячка до срыва связок. — Ты ослеп в своей Клоаке! Ты не замечаешь, что я тут каждый вечер перерезаю глотки бандитам у твоих дверей! Зато эта пухлая крестьянская лесная шавка Цвета! Вся измазанная грязной вонючей кирпичной сажей... вышагивает утром мимо нас, легионеров на карауле, виляя сытым пузом, задрав нос так, что он небес скребет!!! С этакой надменной, сладостной ухмылочкой довольной "Старшей Самки"!! Выпячивается: "Она — хозяйка, она ночь поделила..."

Голос амазонки заскрежетал, перейдя в страшный горловой всхлип растоптанного самолюбия и животной обиды, не перенесшей узурпации чужого счастья у своего носа: — "Крыша надо мной крепка! Он её под себя пригрел"... Как ты смеешь так разменивать меня?! Ты размениваешь меня, стоящую за тебя насмерть... На вот этот тупой чумазый горшочник базарной куртизанки, возомнившей себя Императрицей от одной ночи с твоими милостями??!!

И вдруг, словно стальной тросик, стягивающий её звериную ненависть, окончательно оборвался... Сарматка разжала окостеневшие от боли белые пальцы. Звенящий клинок выпал из ослабевших женских рук и бесполезно лязгнул в болотный мох около Андреева уха. Владычица клинков, потеряв всякий воинственный лоск античности, просто рухнула лицом прямо на широкую грудь Андрея, захлебываясь рыданиями абсолютно беспомощной, непередаваемо брошенной, влюбленной насмерть одинокой деревенской девчонки. Психология гордой кочевницы пятого века разбилась о глухой свинцовый порог игнорируемой женской природы. «Кому нужна власть армий, если самый главный Огонь твоего мира слепнет к тебе, раздаривая уют другой женщине?» — диктатура выживания дала фатальный человеческий сбой.

Андрей онемело сглотнул скопившийся у кромки кадыка кровавый адреналиновый ужас несостоявшегося покушения. Мышцы груди отпустило. Инженерный суровый блок «правильного политического отстраненца» лопнул, треснув перед первозданным отчаянным ультиматумом рыдающего на нем теплого живого существа. Свирепо-ядовитая хищница была безжалостно, трогательно уязвимой женщиной до последних вен. Механизм контроля 21-го века отвалился за полной несостоятельностью перед вечными Законами Племени. Андрей медленно вытянул изгрязненные землею крепкие руки... и молча, сильно, безапелляционным рывком властно впился грубыми мозолями мужских пальцев в черные спутанные растрепанные волосы Сарматки на затылке. Ни звука не прорезало больше хвойный вакуум леса... Кроме отрывистого, глубокого и яростного звериного стона Сарматки, чей раскрытый горячий рот сошелся с пересохшими грубыми губами Командора! Долгий мучительный судорожный вздох женского оцепенения провалился в слепой бездумный вихрь абсолютной, продиктованной смертью интимности. Ни дипломатических римских кубов-советниц. Ни политического равенства батальонов Гая или фаланг... Под сводами гниющей мартовской подкорки корней выстрелил первородный природный пожар. Костер многонедельного сберегательного мужского равнодушия спалил всю выстроенную отчужденную броню. Андреева отстраненность сожглась на этих холодных хвойных корягах... Вожди отстояли себе законную нишу кровавого любовного заклания через отвоеванное право кинжальной битвы!! Зарина отомстила унижению поташницы: её звериный страстный скулёж разорвал цепи изоляции навсегда... Утверждался Гарем в крови, в равных жестоко-первичных законах выстраданного Блаженства Пятого века без притворств "святош"!

Двойной агент (Цена информации)

Сквозь весенние, покрытые талой влагой кроны сосен пробивались тусклые лучи солнца. Далеко в низине, за глухим оврагом, который охотники называли «Лосиным Камнем», было тихо и сыро.

Андрей и Зарина подошли к месту засады быстро и беззвучно. На поляне, привязанный толстыми ремнями к стволу огромной старой ели, сидел пленник. Рядом, спокойно опираясь на боевой арбалет, стояла Этери, а старый егерь Лютомысл хмуро вертел в руках охотничий нож, явно готовый пустить его в дело при первом же приказе.

Зарина, только что пережившая в лесу мощнейший, оголивший все её нервы эмоциональный взрыв и получившая то единственное, выстраданное подтверждение своей женской значимости от Владыки, сейчас выглядела поразительно умиротворенной. От прежней дерганной, истеричной амазонки не осталось и следа. Движения её стали мягкими, как у сытой степной кошки, но глаза блестели опасной, собранной хищностью солдата, готового защищать свою стаю насмерть. Этери, бросив один-единственный цепкий взгляд на лицо подруги и на потемневшую от лесной грязи куртку Андрея, всё поняла без лишних слов. Она лишь чуть заметно, одобрительно хмыкнула краем губ, отвернулась и кивнула на пленника. Соперничество испарилось.

Инженер подошел к привязанному человеку. Это не был ни свирепый варяжский наемник, ни местный вооруженный бандит из ватаги Ратибора. Перед Андреем сидел худой, испачканный торфом, ничем не примечательный молодой чухонец. Тощий, забитый паренек в потертом заячьем зипуне, которых десятками можно было встретить в любом лесорубном лагере вокруг Городища.

— Поймали его на кромке леса, у Восточной Гати, Князь, — сухо доложила Этери. Степная лучница пренебрежительно пнула носком сапога грязный мешок шпиона. — С виду — обычный батрак-сборщик грибов. Встал за малую нужду, да в чащу полез. Но мы-то помним твой приказ, смотрели в оба. Я заметила, что он под гнилой пень рукой лазил. Взяли тихо. У него вот это нашли.

Она протянула Андрею туго скатанный, залитый смолой по краям свиток мягкой бересты. Инженер сорвал печать и развернул кору. Испещренная странными угольными символами, точками и черточками (местная лесная тайнопись), поверхность сначала казалась бессмыслицей. Но благодаря нейропластичности мозга, взломавшей уже не один варварский диалект, логика шифра быстро начала выстраиваться в слова.

Чем дольше Андрей вчитывался, тем сильнее холодный озноб уважения к своему невидимому противнику сменял первичный гнев. Это был детальнейший агентурный рапорт. Там было всё: расписание караулов тяжелых готов на южных башнях, расположение складов Милады, примерный объем выпекаемого за день хлеба и, что самое главное, четкое описание мастерских кузнеца Вульфа, с упоминанием «закрытых железных телег с дугами». Отчет предназначался Владе Ким. Владычице Болот из его же, 21-го столетия.

«Она не засылает убийц на стены... — с восхищением понял Инженер, мысленно снимая шляпу перед бывшей сотрудницей сеульских био-лабораторий. — Зачем проливать кровь в лесу, если можно просто открыть ворота для Троянского Коня?»

— Кто из переселенцев твоя "Мамка"? В каком бараке она живет? — внезапно, на идеальном местном наречии спросил Андрей у дрожащего чухонца. Следопыты удивленно моргнули. Шпион побелел как снег и судорожно замотал головой: — Я... я ничего не знаю... Заблудился!

Андрей горько усмехнулся, садясь на корточки перед связанным: — Не ври, парень. Я вижу её стратегию насквозь. Сотни людей бегут с востока и юга от гуннского мороза и разорения. Они умоляют пустить их за наш теплый вал. Мои женщины кормят их, мои легионеры дают им лопаты. И среди этой толпы перепуганных, грязных сирот, нищебродов и старых вдов, «Королева Топей» заботливо вплетает своих спящих лазутчиков!

Он постучал по бересте костяшками пальцев. — Бедная сиротка или молчаливый дед-хромоножка сидит у нас в посаде неделю. Дрова рубит, с нашими мужиками медовуху пьет. Смотрит. Запоминает, сколько копий прошло на стену, когда открыты ворота амбаров. А потом эта самая "сиротка" прячет бересту под условный пень на краю леса. Ты же просто бегунок. Курьер-связист, приходящий из топей, чтобы забрать это послание и отнести своей Белой Госпоже, так? Диверсант сжался, как от удара плети, осознавая, что страшный Южанин раскусил схему невидимой лесной агентуры болот за пару минут до самого дна. — Мы отрежем ему уши, Доминус. А язык оставим у логова лис, — кровожадно и просто предложила Зарина, доставая акинак из ножен. Прежняя, успокоенная женщина исчезла, уступив место личной, смертоносной телохранительнице Вождя. Ей хотелось очистить город от крыс немедленно.

— Никаких ушей, Зарина, — отчеканил Андрей. Он не сводил тяжелого, пронизывающего, леденящего взгляда с пойманного посыльного. Глаза Агронома сузились. Разум бывшего кризис-менеджера зацепился за потрясающую возможность не просто купировать угрозу, а обернуть её в мощнейшее стратегическое оружие. — Мертвый посыльный вызовет подозрения у его хозяйки на болотах. А нам не нужно, чтобы эта аптекарша напрягалась раньше времени. Мы сыграем по правилам её же столетия.

Андрей неторопливо извлек свой короткий сакс, провел большим пальцем по кромке вороненой стали и, не глядя, с силой воткнул его в кору дерева ровно в дюйме от кадыка чухонского курьера. Тот испуганно пискнул.

— У тебя один выход, писарь, — заговорил Инженер тихо, так, что мурашки побежали по спине старого Лютомысла. — Если я захочу, через час ты сгниешь в угольной печи так, что и пепла твоей Госпоже не достанется. Твои Боги в этих местах больше не работают. Здесь решаю только я.

Пленник сглотнул вязкую слюну. Его деревенская душа была парализована холодным, чудовищно расчетливым спокойствием Инженера. Варвары убивают в ярости. Тот, кто обещает смерть обыденно и монотонно, пугает куда страшнее. — Но я дам тебе жизнь. Полную пайку и теплый плащ на зиму. Если прямо с этой минуты твой потный зад начнет служить не только Королеве Болот, но и мне, — произнес Андрей, разрезая кинжалом ремень на руках мальчишки. — Этери. Дай ему чистый кусок бересты и уголек.

Освобожденный чухонец трясущимися, негнущимися от шока и холода пальцами взял черную сажу.

— Теперь слушай внимательно и рисуй то, что я скажу, — диктовал Андрей, выстраивая вокруг своей державы непробиваемый купол идеальной информационной контрразведки "московского КГБ". Агроном шагал перед перепуганным двойным агентом и хладнокровно, выверяя каждую ложь: — Ты передашь своей Болотной Госпоже всё, что должно её успокоить и сделать беспечной. Ты напишешь, что наши рвы глубоки, да, но охраны там всего ничего. Пара десятков местных ленивых деревенских дурней, вооруженных рогатинами. Напиши, что кузни работают, но куют в основном дверные гвозди и кастрюли, и никакого "механического стального" убойного добра у нас нет! И, самое главное...

Инженер тяжело оперся о дерево, нависнув над диверсантом. — ...Ни единого слова. Ни одной проклятой царапины об Имперской Казарме на юге моего города! Ты сотрешь из своих воспоминаний даже тень присутствия сорока вооруженных до зубов ветеранов Дакии. Римский легион центуриона Варрона для твоей "Владыки", равно как и «Свиной Готский клин» тяжеловооруженной кавалерии Ардарика, просто не существуют.

Глаза Зарины радостно, понимающе блеснули в полутьме ельника. Амазонка, прошедшая степные коварные междоусобицы, сразу оценила смертоносную элегантность этого маневра. Если высокоумная "корейская коллега-шпионка" на болотах, задыхаясь от собственной исключительности и веры в своих информаторов, уверится в том, что гарнизон Андрея — это лишь толпа напуганных крестьян-лесовиков под управлением агронома и десятка стражников... она может однажды сделать непоправимую, чудовищную геополитическую ошибку. Она перестанет бояться его арсенала, недооценит защитный щит и раскроет свою базу для наглых рейдов, или попытается начать в Ингрии партизанский лесной диктат, думая, что Владыку Городища некем крыть её отравленные дудки. А на деле, когда её войска выйдут на границу, они с разбегу разобьют себе лица не о плетень деревни, а о железобетонную античную черепаху-машину профессиональной римско-готской тяжелой регулярной пехоты, способной маршем смести всю болотную Чудь с их земель до единого пенька!! Эпоха "информационной тишины" работала лучше напалма. Слепцы нарываются на танк сами!

Диверсант, ловя ртом воздух, быстро, лихорадочно строчил значки по выскобленной поверхности. — Намазывай живицей края. Запекай, — распорядился Андрей, проследив за последним мазком уголька. — Неси свою бумагу в топи. И знай: если "Она" решит хоть на дюйм проверить твои слова и вышлет другую заставу перемерять гарнизоны... мой Лютомысл вскроет ей горло через день. Я читаю твои ходы. Ты мой личный пёс-дозорный до самого моего указа, гнида болотная. Шагом в лес!!

Паренек, не чуя под собой земли от дарованной отсрочки казни, подхватил сумку, кубарем скатился в овраг и стремительно, бесшумным звериным ходом растаял в плотном утреннем мартовском тумане. Андреев "фальш-вексель" отправился дезинформировать самого опасного и гениального вражеского биохимика Северо-Запада Евразии, усыпляя "Лабораторную Иномирку" ядовитым ощущением своей фатальной информационной безнаказанности! Контрудар XXI века, разыгранный на шахматной доске среди лосей и еловых шишек... Борьба интеллектуалов Времени вкатывалась в звенящую "Холодную Интригу"... Диверсия ложных данных спасла от тысяч ненужных пробитых болтами смертей местных славян. Андрей цинично забрал превосходство у теней!

Капля крови на клинке

Майская ночь накрыла Городище тяжелым, влажным покрывалом. Суета минувшего дня, допрос чухонского шпиона и жесткая расстановка лесных капканов остались позади. Как только шум во дворе утих, Андрей отдал приказ разойтись. Зарина, уставшая от лесного перехода, неохотно сдала вахту у дверей легионерам Варрона и ушла в женский барак. Дети и подмастерья давно спали.

Оставшись в одиночестве в своей прохладной "канцелярской" горнице, Инженер закрыл засов. Сбросив с плеч пропахшую сыростью, хвоей и конским потом тяжелую куртку, он обессиленно опустился на табурет у затухающего камина. Голова гудела от мыслей о завтрашнем дне: перестройка водокачки, подготовка почвы под уязвимые южные лозы, которые он недавно привил, и расчет ходов невидимой "фармацевтки" Влады. Мозг Агронома отказывался останавливать свою шестереночную мясорубку.

Он машинально достал из-за пояса свой узкий скифский кинжал — тот самый, которым днем запугивал пленника. Ему мешал плотный кожаный шнур с оберегом, навязанный суеверной Миладой еще на Балтике, который туго и раздражающе натирал вспотевшую шею под воротником. Вялость взяла свое. Глазомер сбил прицел уставших после ночной вылазки мышц. Андрей подцепил шнурок лезвием у ключицы, дернул... Холодная сталь предательски скользнула.

Тончайшее лезвие мазнуло по коже. Андрей глухо зашипел сквозь зубы. Крошечная, но резкая боль обожгла горло чуть ниже кадыка. Мужчина отнял лезвие — на вороненом металле блеснула одинокая, темная в неверном свете углей капля. Кровь медленно, горячей бусинкой сорвалась с шеи, испачкав льняной ворот сорочки. «Потерял хватку, кретин. Из-за дерьмового шнурка», — устало ругнулся он про себя, потянувшись свободной рукой за чистой ветошью.

В эту самую секунду за его спиной скрипнула доска. Дверь не открывалась. Окно было заперто. Значит, кто-то уже находился здесь, перешагнув порог неслышно, до того, как он опустил засов. — Кто здесь?! — рявкнул Андрей, мгновенно напрягшись всем телом, забыв про усталость и царапину, на рефлексе разворачиваясь с кинжалом в руке к темноте спальной ниши.

Он резко повернул голову. Оружие опустилось само собой.

На его широком, устланном медвежьими шкурами дубовом ложе, тускло освещаемая умирающим светом углей, лежала Этери. Грозная, смертоносная аланская снайперша, чей взгляд всегда был холоден, как зимний прицел самострела. Но сейчас на ней не было ни тяжелых шаровар, ни толстого степного кожаного доспеха, ни боевой перевязи, с которой она не расставалась даже во время еды. Темная, дикая степная женщина лежала на боку, опершись на локоть. Из одежды на ней осталась лишь легкая, тончайшая батистовая сорочка. Её длинные, иссиня-черные волосы тяжелой шелковой волной спадали на обнаженное смуглое плечо.

— Это я... Мой Вождь, — прошептала Этери хриплым, непривычно глубоким, дрожащим голосом.

Она медленно поднялась с кровати и босыми ногами подошла к застывшему мужчине. Степнячка, обычно резкая, как порыв ветра, подняла руки и осторожно, едва касаясь дрожащими пальцами, провела по шее Андрея. Большим пальцем она мягко, почти трепетно стерла проступившую каплю крови над его ключицей. И молча, зажмурившись, слизнула эту кровь с собственной ладони — древний, интимный жест степей, жест клятвенной и неразрывной принадлежности до самого гроба.

Андрей шумно, тяжело выдохнул, чувствуя, как бешеный боевой адреналин стремительно выгорает, уступая место совершенно другому, тягучему, горячему оцепенению. Он уставился в её миндалевидные, абсолютно черные глаза.

— Этери... Ты чего тут, дикарка? — глухо, севшим басом спросил он, откладывая кинжал на край стола, но не отступая. — Разве я не распустил охрану по койкам? Что стряслось? Римляне бузят? Варяги?

— Я охраняю свое. Сегодня я решила взять свое, Андрей, — почти неслышно, глотая слова, отозвалась воительница.

В этот миг всё ледяное, безжалостное презрение, с которым она смотрела на мир сквозь прицел арбалета, всё её напускное высокомерие вдовы внезапно лопнуло. Женская, спрятанная за броней душа прорвалась наружу, и в черных, непроглядных глазах амазонки, убившей десятки человек за этот год, неожиданно, беспомощно блеснули тяжелые, влажные слезы. Она заморгала, не в силах больше играть в ледяную статую войны. Слезы безмолвно катились по смуглым, высоким, по-хищному очерченным скулам.

Инженер остолбенело смотрел на нее, опустив тяжелые руки ей на плечи. Она давно похоронила мужа, кашляющего кровью на грязный снег в степях. По законам кочевий, Этери должна была сгнить рабыней, стать третьей женой жирного, воняющего потом старого хана Баграта, которому её продавали, как кусок павшего скота. Аланка навсегда закрыла сердце ледяным камнем, похоронив свое девичье женское право на любовь в ту саму ночь, когда перерезала веревки загона и сбежала в темноту леса навстречу волкам и метели.

Именно этот «Чужой» спас её тогда от верной смерти. Ей вспомнилось всё с такой пронзительной, ослепляющей живостью, словно это случилось только сегодня. Как дозоры вынесли её — истощенную, замерзшую до полусмерти, абсолютно бессознательную льдину — из чащобы к нему в ноги. Этери тогда даже не понимала чужого славянского рыканья местных баб. Она пришла в себя на теплых мехах и ожидала лишь насилия, удара ножом или ямы для пленников.

Но огромный, пропахший глиной Белый Вождь не бросил её на утеху солдатам и не сковал цепью. Он отогрел её изломанное, стертое бегством тело. Отмыл от позора степей своими диковинными чистыми мыльнями. Терпеливо, слог за слогом, по вечерам у горящей кузни, Андрей вычищал из неё страх перед чужаками и учил новому языку, как непутевого, испуганного, спасенного от силков кутенка-зверка. Она помнила, как в тот проклятый месяц зимы, когда парализующий яд мерян наполнил грудь её Бога гноем и он рухнул в агонию без признаков дыхания... она сидела у этих самых досок кровати. Сидела на корточках с кинжалом наизготовку, умоляя своих угасших аланских степных духов пробить стену мрака. Если бы Андрей не втянул воздух обратно — Этери без сожаления всадила бы акинак себе в горло и пошла бы во тьму следом, чтобы охранять его там! Ей просто не было для кого и зачем существовать на всей огромной континентальной пустоши, кроме этого угрюмого Архитектора стен.

Она с диким остервенением рубила головы, перемалывая варягов, презирая местных красавиц. Была рада стать просто его Собакой-защитником. Довольствовалась тем, что не дает ударить ему в спину.

Но сегодня, возвращаясь по глухой весенней хвое с того допроса шпиона... Она поняла: ожидание сжигает её плоть. Обожать его тень, вечно топчась сзади как солдатня, и смотреть, как юная рыбачка Ярина дефилирует перед ним в ослепительно-синем шелку... Слышать из-за стен томные ночные вздохи гончарки Цветы и наблюдать умную ласковую гордость матроны Юлии... Терпение снайпера-аланки просто, беззвучно, бабьим срывом издохло от неразделенного чувства собственности. Она — дикая пантера Востока! Она сама забрала его себе прямо в голову и вросла в его поступь. И почему она обязана довольствоваться местом телохранительницы у порога в тот час, когда сердце отдавалось ударами: «Твой Царь спит один»?! Этери не смогла этого больше объяснить даже себе. Ей не было нужны богатства его фактории. Женщина в доспехах пала, расколовшись от безудержной, больной, глубоко впаянной в её вены благодарной и свирепой любви. Женщина требовала мужчину целиком.

Андрей смотрел, как вздрагивают, опадая, тонкие напряженные плечи воительницы под его грубыми руками. Он, всю жизнь до попадания в этот мезозой живший строгой рабочей логикой, внезапно увидел всю эту кровоточащую обнаженную пропасть преданности в её мокром взгляде. Технарь XXI века до сжавшихся кулаков почувствовал ответственность и сумасшедшую первобытную нежность к этой темной, вымотанной битвами за его идеалы девушке-бойцу. Оправдания о политических договорах стерлись об её расплаканное, лишенное бравады лицо степной волчицы, наконец пришедшей погреться к Своему персональному домашнему Солнцу.

Никакого слов о квотах, гаремах или ссорах больше не произносилось. Инженер подался навстречу. И очень бережно, но по-мужски непреодолимо жестко обнял, накрывая сбившееся, ищущее губы дыхание аланки. Крик измученной сироты навсегда утонул под куполом горячих, вышибающих холод спасительных губ Великого Вдыхающего... Растерзанная варварской планетой Амазонка сожгла себя, рассыпавшись долгожданным покорным кристальным ручьем искренней отдачи на шкурах, отплатив тому ЕДИНСТВЕННОМУ, за кого могла прошивать любые стены мира!! Обожаемая верность Алана и теплота Патриарха накрыли тихим глухим монолитным единением полночные залы: Дикое копье получило дом у изголовья!

Золотая Клетка и Спасенный Сон (Объятия Лейлы)

Занимался сырой, зябкий весенний рассвет, когда тяжелые дубовые двери княжеских покоев Андрея беззвучно приоткрылись, выпуская гибкую тень в утренние сумерки. Соблюдая негласное, жесткое правило дисциплины и не желая поутру мозолить глаза дозорным и завистливым стражам (особенно дотошной Юлии и сплетницам посада), Этери неслышным шагом дикой кошки проскользнула через опустевший плац. Аланская воительница спешила в свой собственный, выделенный ей Владыкой, рубленый просторный дом-клеть у частокола, куда она возвращалась обычно лишь за луком или перед сменой патруля.

В доме было тихо и нестерпимо уютно. Тянуло мягким дымком от тлеющих углей каменного подпольного свода, а в углу, аккуратно разложенная на соломе, источала дурманящий южный аромат привезенная еще с херсонесского рынка половина корзины подсохших абрикосов — дар Инженера, который здесь, на Севере, ценился дороже скандинавского серебра.

От легкого скрипа двери на деревянной лежанке под встрепенувшимися теплыми мехами заворочалась девушка. Она резко села, протирая заспанные глаза. Это была Лейла. Её верная, бесстрашная прислужница. Единственный человек в этом гудящем топорами варварском лесу, который знал об аланке абсолютно всё, до последней вывернутой наизнанку кровавой раны души.

История их связи была скреплена куда крепче любых договоров общины. Лейла служила Этери еще в те мрачные, отравленные смертью годы, когда гордая лучница была пленницей в степи. В той самой страшной ставке вероломного хана Баграта. Баграт тогда подло, из-за угла убил мужа Этери, скрутил её саму арканами и посадил в удушливую "золотую клетку" как бесправную вещь, третью наложницу. Именно эта хрупкая, но отчаянно храбрая девчонка Лейла в ту роковую ночь тайком принесла Этери перерезанные ремни и помогла воительнице сбежать в темную пургу, навстречу лесу и волкам, рискуя быть забитой камнями за соучастие.

Тогда их пути страшно разошлись.

Лишь долгими месяцами спустя, когда обоз Андрея возвращался по берегам глубокого Борисфена (Днепра) из опасного торгового похода в Крым, судьба смилостивилась над ними вновь. Они наткнулись на остатки степных оборванцев. Среди них, полумертвая, съедаемая болотной лихорадкой, морально и физически сломанная в кровавую ветошь, валялась Лейла. Андрей тогда не проехал мимо "мусора". Он заливал в нее лечебный экстракт Руты и заставил конвой тащить девушку на санях в Городище. В теплоте и безопасности кирпичных терм Инженера, под круглосуточным взором самой Этери, изможденная служанка вырвалась из цепких лап смерти. Выздоровела, откормилась. И теперь она с благоговейной, пожизненной верностью служила своей воскресшей Госпоже-воительнице.

Девушка сонно моргнула в сумраке избы и вдруг совершенно оцепенела, вглядываясь в фигуру Этери, замершую у порога. Лейла подавилась заготовленным утренним вопросом "Все ли тихо в дозоре?". Ответа не требовалось. И лук, и колчан аланки безвольно повисли у неё на плече. Грозная кожаная броня-сбруя не скрывала расслабленной осанки. Но главное — её Лицо! У темной амазонки, всегда напряженной как тетива, привыкшей читать каждый взгляд чужого мужчины через прорезь прицела... глаза буквально пылали сумасшедшим, первородным, пронзительным женским сиянием. Лихорадочным светом абсолютного, не поддающегося ни одному земному гонору торжествующего насыщения и животного покоя. Уголки губ степнячки, всегда презрительно и сардонически сжатые в нитку, теперь расслабленно, блаженно полуулыбались утренним теням избы. От женщины разило уверенным, сладким и горьким потом тяжелого ночного боя, не имевшего никакого отношения к лезвиям и смертям.

Лейле хватило секунды, чтобы прочитать этот взгляд.

Девчонке ли не знать? Именно она была той единственной "совестью и жилеткой", в которую холодная убийца-снайперша Этери проплакала не один поздний, безысходный час! Сколько раз Лейла ночами растирала воительнице гудящие от арбалета плечи, слушая задавленный яростный шепот своей Госпожи о невыносимой, изводящей её женской боли? Об обиде, что тот недосягаемый белый Инженер в куртке из василисковой кожи общается с нею лишь приказами. О ревности, которая ела степнячку заживо каждый раз, когда та вытянутая Римлянка Юлия или рыжая ткачиха улыбались Белому Вождю! Лейла утешала её, заверяла, что такая волчица, как Этери, возьмет своё, и переживала за свою суровую подругу так, как за родную сестру.

И вот теперь... Эта боль была сломлена и выжжена навсегда. То немыслимое, запретное чудо соединения с Хозяином Цитадели — ради которого аланка годами закрывала свою жизнь и не пускала никого в сердце — наконец свершилось, зацементировав статус её Госпожи подле престола этого страшного нового мира V-го века.

Служанка вскочила с нагретых соломенных досок так порывисто, что отбросила в сторону меховое одеяло. Босиком пробежав по остывающим половицам, маленькая преданная Лейла не стала бить поклоны. Она подошла вплотную, посмотрела в сверкающие влажным счастьем глаза снайперши и с тихим, восторженным девичьим всхлипом рванулась вперед, обхватив руками тонкую сильную талию аланки в могучих кожаных ремнях. Этери даже не дернулась инстинктом воина. Бросив лук в кучу соломы, Великая Защитница Андрея глубоко, со счастливым мужским выдохом ответила на эти объятия, прижав к груди ту самую девчонку, с которой она делила плети степного палача. Теперь они стояли не рабынями под плетьми. Они стояли королевами Выжившего Олимпа в непререкаемом форпосте Технологий! Темная леденящая страница прошлого растворялась в запахах спасенных весенних абрикосов. Их общая победа запечатала горе навсегда. Этери заслужила свою долгожданную гавань покоя и права быть простой, слабой женщиной у ног Властелина Машин!

Утренние тени (Взгляд из-под сводов)

Ночь сбросила свою тяжелую сизую мантию, уступая место пронзительному, чистому утру. Острог еще дремал, и лишь дальний скрип деревянных колодезных воротов в римском посаде нарушал тишину предрассветного Городища.

Этери пересекала площадь быстро, её легкие шаги в кожаных сапогах-поршнях почти не оставляли звука на деревянной мостовой. Она двигалась привычными маршрутами следопыта, держась теней, падающих от частокола. Ей не хотелось отвечать на глупые вопросы заспанных караульных или встречать вездесущую мелочь, крутящуюся у амбаров. Аланская снайперша спешила в свою избу, где её уже ждала Лейла. Этери была уверена, что утренняя дымка надежно укроет её триумфальное возвращение от завистливых глаз чужих дворов.

Она глубоко, инстинктивно ошибалась. В пятом веке женщина, чтобы выжить, обязана была уметь «читать» окружающий мир в тысячу раз острее любого мужчины с топором.

На высокой, крытой просмоленным тесом галерее складского терема, куда не добивал свет уличных очагов, стояли две фигуры.

Римская матрона-бухгалтер Юлия, завернутая в теплую медвежью доху, уже спозаранку проверяла плотность перетяжек на дверях соляного амбара перед началом рабочего дня. Рядом с ней, тяжело опершись о балюстраду, стояла Милада — старшая хозяйка Городища, инспектирующая остатки мороженого мяса. Женщины прервали свой тихий, деловой спор об экономии березовых дров, как только заметили одинокую тень, пересекающую внутренний двор от самых крылец Андреевых «Глухих» палат.

Юлия чуть прищурила свои выразительные, пронзительно-черные глаза. Ей не нужен был свет солнца, чтобы безошибочно опознать силуэт по походке. Римлянка прекрасно знала язык чужого тела. Дочь патриция видела достаточно гладиаторов и рабов, чтобы отличать сжатую пружину от разжатой. Обычно дикая Этери двигалась по этому двору вколоченной, нервной, агрессивно-рубленой походкой хищника, выжидающего удар в спину со стороны гуннской конницы. Сегодня же... аланская амазонка не шагала. Она плавно, расслабленно и упоительно лениво ступала. Несущийся с Днепра холодный сквозняк развевал расстегнутый воротник её куртки, а лук неловко болтался на расслабленном, опущенном плече. Голова степнячки больше не дергалась на каждый шорох — Этери, словно напоенная неким густым, опьяняющим покоем, смотрела только под ноги, изредка запрокидывая подбородок и почти блаженно глотая мартовский воздух. Такой звериной, теплой вальяжности в женщине после напряженной караульной ночи неоткуда было взяться, если только она действительно не "спасала рубежи" в чужой горячей постели.

И тишина сеней за Андреевой спальней с этой секунды кричала оглушительной, разоблачающей очевидностью.

Римлянка медленно отложила костяное стило. Свисток ревности ударил Юлии прямо под ребра ледяной спицей. Тот сухой, занозливый скрежет обделенности — почему дикарке, носящей оружие, дозволено перейти ту самую сакральную границу с мужчиной её интеллекта? Она обернулась и пересеклась с немигающим взглядом стоящей рядом славянки.

Милада не уронила деревянный черпак. Она была крестьянкой. Для её архаичного, тяжелого мира, выкованного десятилетиями кровавой борьбы за хлеб, физиологическое перераспределение власти через постель самца-Вождя являлось не римским "куртуазным оскорблением". Для Милады это был факт примитивного и неумолимого смещения в политической Иерархии их "Бабьего батальона", опекавшего Андреев тыл. И эта новость не была утешительной для стабильности.

Обе старшие управительницы Городища не произнесли ни слова. Они в полной тишине, не отрывая взоров, проводили исчезающую за поленницей фигуру расцветающей степной девушки.

— Выкупила свою долю. Теперь и она за свой кусок шкуры драться начнет по-другому, — низким, скрипнувшим, абсолютно лишенным слез и девичьей истеричности басом проронила наконец Милада, облокачиваясь спиной на стопку кирпичей Гая Валерия. Старая хозяйка стянула платок поплотнее. Её тон констатировал точный диагноз ситуации: статус телохранительницы был сломан навсегда. Девочка с арбалетом заслужила и взыскала право голоса у Тронов.

— Это уже не девка в поножах... И больше не прихлебатель у порога Владыки на смене, мать Милада. Наша лесная шайка медленно и очень уверенно приучает его к правилам своих спален... — с циничной, горестно сжавшейся язвительностью шепнула Юлия, и ее скулы болезненно заострились от проглоченного яда "обозённого честолюбия Патрицианки". Римлянка ненавидела делить счетоводную власть Властелина над цифрами с той, чье единственное знание мира кончалось умением точно прошить шею из Скорпиона-самострела. И всё же Инженер 21-го столетия разменял монету на первородное дикарство Аланской охотницы... Внедрив кочевницу полноправным пайщиком в Коалицию "Интима Терема", который, как казалось всем "Элитным" девочкам завода, давно прозябал исключительно за рабоче-гончарной суккой Цветы или в бумагах. Вся расстановка влияний рушилась об человеческую жадность плоти в весеннюю распутицу.

Ни слова осуждения в спину прошедшей Инженеровской Снайперше от женщин не прозвучало. "Они это вынесут... Андрею требуется тепло без простуженных от нервных обмороков мозгов. Эта баба способна не предать, а спасатель заслуживает своей порции удушающей заботы".

Молчаливо заключенный Пакт «Свиты Смирившихся Цариц», которые терпеливо удерживали фундаменты замка Владыки за сотнями амбарных квитанций... Опять проскрежетал металлом терпящей жертвы на благо Стальной Диктатуре этого гения из будущей "Великорусии" и "Московии 20-го вечка". Подозрения обрастали мясом и гнусными "мелкощитовыми склоками"... Бабский политический клубочек закипал с сургучной молчаливой скоростью накидывающейся в коренье Зависти! Элита готовила Андрею скрытный счет-дознавашку в свою пользу на последующие луны пересудов за место с чарками "на Олимпе Бёдер и Кирпичных Посадочках". Конфедерация Своевольщиц набирала маховик Оскорбленной хитрости в облупившемся веке... Мстительное бюрократичное Умиротворение закипало в холодных душах управлениц Южных и Северных лесищ!!! (Городище очнулось под дымами...)

Натянутая струна (Усталость счетовода)

Раннее солнце едва осветило столы Канцелярской избы, но Юлия уже давно сидела за расчетами. Перед ней громоздились стопки берестяных свитков и навощенных дощечек: реестры выданного ополчению железа, учет балтийской соли, поставки зерна антов и графики варки зеленого поташного стекла Касима.

Еще год назад она была римской аристократкой, чьей главной заботой был выбор узора на шелковой палле. Теперь же она превратилась в Главного Казначея огромного, грубого, лязгающего топорами варварского механизма. И этот механизм требовал всё больше крови. Ежедневно в Городище вливались сотни новых ртов. Нужно было распределять провизию, рассчитывать долю дерева для кузниц Вульфа, выслушивать неграмотных лесных десятников, которые едва умели считать до десяти, и переводить всё это в строгие имперские графы.

Девушка сжала виски тонкими пальцами, перепачканными сажей. Начались ошибки. Накануне она спутала две колонки поставок сукна из-за банального переутомления, и обозу пришлось задержаться у переправы лишних два часа. Гай Валерий, её отец, мягко пожурил её, но Юлия не прощала слабостей ни себе, ни другим.

Патрицианка задыхалась. Местный ритм пятого века высасывал из нее душу по капле. Её нервы были натянуты до предела, звеня, как тетива дакийского арбалета. Каждое скрипение телеги за окном отдавало болью в висках. А когда утром, стоя на мостках, она увидела Этери — смуглую, довольную, возвращающуюся расслабленным шагом из покоев Вождя... последняя защитная дамба Юлии треснула.

Дикарки получают ласку, теплоту и защиту в Его доме, просто бросаясь на шею. А она, Римлянка, спасшая эту деревянную крепость от экономической смерти, сохнет за амбарными книгами, словно рабыня на боспорской солеварне! Гнев — горячий, едкий и несправедливый — обжег ей грудь. Юлии отчаянно, почти до животного крика, захотелось разбить эту душную, правильную тюрьму ответственности.

"Ах так... Тебе весело, Господин Инженер? Тебе уютно с дикарками? — мстительно, задыхаясь от желчной, бабьей, накопившейся обиды подумала Юлия, глядя, как Андрей пересекает двор в компании старика Гостомысла. — Ну так держись. Сегодня я пущу твой 'великий покой' по ветру". Римлянка не умела бить кинжалом, как Этери. Но она мастерски владела оружием истерики и каприза, забытым арсеналом капризных матрон Кампании. Ей отчаянно требовался конфликт. Грязный, несправедливый скандал, чтобы просто сбросить эту удушающую, свинцовую плиту ответственности, чтобы он перестал смотреть на неё как на "счетный инструмент", а увидел перед собой живую, сломанную усталостью женщину!

Она встала, намеренно швырнув глиняную чернильницу в мусорную корзину.

***

Андрей зашел в канцелярию ближе к вечеру. Вождь выглядел вымотанным донельзя — лесосека, проверка кирпичной кладки, отчеты стражи Ардарика. На нем были налипшие куски сухой грязи и древесной смолы. Инженер грузно уселся на лавку напротив Юлии и стянул кожаный треух. — Что по налогам с дреговичей, Юля? — глухо, потирая лицо рукавом, спросил он на русском, тяжело переходя на латынь: — У нас сходится по кузнице, или придется Вульфу паек урезать?

Юлия даже не посмотрела на разложенные перед ней свитки. Она медленно, грациозно и показательно скрестила руки на груди. Темные глаза римлянки сузились в презрительном, испепеляющем прищуре патрицианки, перед которой осмелился стоять немытый раб. Ей нужен был лишь крошечный повод, и она ударила по самой болезненной, "некультурной" ране этого быта.

— Меня не волнуют твои налоги с болот, чужак, — отчеканила Юлия на чистейшей классической латыни, голос её дрожал, прорываясь звонким оскорбленным сопрано. — Зачем мы вообще вырыли эти клоаки? Зачем отец ставит трубы в этом вонючем торфянике?! Я не намерена больше выносить этого вашего скотского свинства!

Андрей замер. Рука с кружкой воды остановилась на полпути. Идеальный механизм "бухгалтерии" только что дал искру. Агроном устало, свинцово насупился: — Что опять не так? Дрова не занесли? Римские солдаты балаганят под дверью? Выкладывай по существу. Мне еще идти на разгрузку зерна, Юля, давай без стихов Гомера.

От этого безразлично-бытового тона девушку прорвало окончательно.

— "Без стихов"?! — сорвалась она на крик, подскакивая с лавки и брезгливо стряхивая с плеча деревянную пыль. — В моём доме... На моей Родине, в цивилизованном Риме и великой Аквилее... Рабы низшего разбора мылись чаще, чем позволяет твой долбанный «Устав Бережливости»!! Мы здесь гнием заживо!! Она указала тонким дрожащим пальцем на окно, за которым чернела выстроенная ими всеми новая Мыльня. — Ты посадил нас в леса! Но в этих лесах от нас воняет копотью хуже, чем от гуннских коней! У вас в этом сраном Городище принято мыться в "банном дне" всего один раз в неделю?! Раз в чертову неделю, Агроном!! И в этот один несчастный вечер в парной воняет медвежьим салом твоих егерей! Моя кожа воспалена от щелока, я вшивею рядом с вашими дикарками из болот (очевидная стрела в Этери)!

Юлия задыхалась от мстительного наслаждения и собственных слез, продолжая сознательно и стервозно распиливать Инженеру уставший, выжженный заботами мозг: — Я не вписываюсь в этот ваш мышиный грязный удел! Понятно тебе?! Меня тошнит от этого суконного дерьма и вечно грязных ногтий. И от твоего пренебрежительного хмыканья! Отпусти меня. Я не буду тебе здесь счета перебирать! Оставь мне это базарное позорище, чтобы меня ставили наравне со скулящими степными дикарками или чухонскими колдуньями!! Я требую чистоты! Я хочу мыться в мраморной горячей воде, и каждый божий вечер, слышишь, Иноземец?! Я женщина Рима, а не свинопаска Боривоя!!!...

Она вывалила весь этот бредовый, разрывающий перепонками девичий истерический эгоизм с единственной, жесточайшей провокативной целью: испортить ЕМУ нервы. Так же наглухо и мучительно, как были выпотрошены за этот адский рабочий год и её собственные девичьи нежные нервные клетки в глуши этих Ингерманландских дождей... Оскорбленная до края патрицианка смотрела на онемевшего "Князя в шкуре", вгоняя его в неразрешимый, бредовый хозяйственный тупик на ровном месте! Котел с истериками рванул прямо на канцелярском помосте Будущего...

Охлаждение рассудка (Экономика тепла)

Пространство Канцелярской избы звенело от срывающегося, полного горьких слез крика Юлии. Патрицианка, забыв о своей холодной, выверенной имперской гордыне, бросала Андрею в лицо слова отчаяния. Её ломала не ненависть к нему, а накопившаяся, удушающая усталость Темного века — грязь, сырость и вечный страх, лишающий девушку ощущения дома и человеческого достоинства.

Инстинкт диктатора, готовый вспыхнуть и жестко осадить капризную счетоводку, отступил. Андрей стоял посреди комнаты, глядя на её сотрясающиеся хрупкие плечи. Агроном, пронесший на себе ответственность за сотни жизней, прекрасно понимал психологию сломанных механизмов. Человека нельзя просто "закрутить гаечным ключом", когда у него выкипел внутренний резервуар.

Инженер сделал шаг вперед. Юлия инстинктивно сжалась, ожидая ледяной отповеди, но Андрей мягко и непреодолимо притянул девушку к себе. Его широкие, загрубевшие от кирки и металла ладони легли на её вздрагивающую спину, надежно закрывая римлянку от лесного холода в кольце своих рук. — Тише... Всё. Хватит воевать с ветряными мельницами, Юля, — густым, успокаивающим и совершенно домашним басом произнес он прямо ей в макушку. Мужчина зарылся лицом в её спутанные, пахнущие костром волосы. — Я тебя услышал. Ты права. Мы не животные, чтобы обрастать здесь мхом до конца зимы. Поплачь. Выплесни эту ржавчину, девочка моя. А потом мы всё починим. Я не дам тебе сгнить в этом лесу. Обещаю.

Его ровное, спокойное тепло подействовало как идеальный антидот. В объятиях человека из другого столетия истерика патрицианки растворилась в глухих, измученных, но уже облегченных всхлипываниях. Выплакав скопившуюся горечь, Юлия глубоко вздохнула и обессиленно прикрыла глаза, впервые за долгое время почувствовав под ногами не вязкое варварское болото, а нерушимый, заботливый каменный пол своей защищенности.

Дождавшись, пока её дыхание выровняется, Андрей бережно отстранился. — Выпей горячего сбитня и ложись спать. К утру цифры никуда не убегут, — велел он, чуть улыбнувшись, и вышел из канцелярии, аккуратно притворив тяжелую дверь.

Однако сам отдыхать не собирался. В мозгу Инженера вспыхнувшая "женская проблема" уже трансформировалась в холодное, масштабное техническое задание. Он быстрым шагом пересек покрытый мокрой грязью двор и направился к кузнечным навесам, где возился у наковаленки старый архитектор Гай Валерий.

— Нам нужны термы, Гай, — с ходу бросил Андрей, останавливаясь у груды красного кирпича. — Настоящие. Теплые, с нормальным мыльным отделением. Не раз в неделю в черном срубе, а чтобы люди могли отмыться от глины в любой вечер. Болезни, копоть и женские истерики уничтожат нашу общину быстрее любого меча.

Римский легат, вытирая руки куском дерюги, с удивлением посмотрел на Владыку и хмуро покачал седой головой: — Ты мыслишь размахом самого Августа, Доминус. Но мы не в Италии. Терма требует котлов и системы гипокауста — пустых полов на каменных столбах. В Риме для поддержания жара в таких полах сотни рабов ежедневно сжигают рощи сухого дуба. У нас ополчение едва успевает валить сушину, чтобы кормить горны Касима и печи Вульфа. Если мы сложим отдельную огромную топку только для того, чтобы греть мрамор и воду для купален, наш топливный запас истощится дотла за луну! Мы вырубим лес на пять верст вокруг и подохнем от холода зимой. Экономика лесозаготовки этого не вытянет.

Андрей облокотился на подпору навеса и прищуренно, по-лисьи улыбнулся. — А кто сказал, что мы будем рубить дополнительные дрова, старик? В 21-м веке, Гай, самую дешевую энергию делают из мусора. Мы будем использовать вторичный жар. Рекуперацию.

Глаза римлянина непонимающе расширились. Андрей взял уголек и быстрым жестом начертил на ровном щите широкую кривую линию, ведущую от домен к посаду.

— Посмотри на обжиговые туннели гончарки Цветы. Посмотри на стеклодувни. Они горят день и ночь. Мы пережигаем кубы древесины и торфа. Десятки, может, сотни градусов дичайшего, густого каленого жара и горячего дыма... они же просто бездарно, бесследно улетают через их глиняные хайла вверх, грея нам серые облака!

Андрей уверенно ткнул углем в нарисованный квадрат бани: — Мы пристроим наши "Малые Термы" вплотную к стене керамической фабрики! Мы заберем выхлоп. Замуруем верхние прямые отводы печей Цветы и Вульфа, и пустим весь этот адский дым и пламя не в небо, а по горизонтальным глиняным каналам прямо под пол будущей мыльни! Проходя под кирпичным полом, этот жар раскалит его так, что вода будет закипать, а излишки пойдут на согрев баков с родниковой водой. Дрова мы жжем один раз — для обжига горшков. А тепло от их дыхания обогреет людей совершенно бесплатно!

Гай Валерий открыл рот, словно студент перед математическим чудом. Эта античная элегантность поразила гения гидротехники. — Подземная дымовая артерия от другого цеха... — завороженно пробормотал архитектор, проводя узловатым пальцем по схеме Андрея. — Идеальный симбиоз! Тепло расходуется до последнего предела, прежде чем выйти из вентиляции... Это сократит сжигание ресурса почти до нуля!

Но Андрей еще не закончил. Мысль Инженера уже видела картину глобальной маскировки.

— И есть вторая причина, архитектор. Главная военная причина. Защита, о которой воют наши амазонки в дозорах, — Андрей поднял суровый, ледяной взгляд в сумеречное весеннее небо, куда всё еще поднимались густые черные и сизые столбы от промышленных очагов его "технограда". — Посмотри на это, Гай. Эти дымы, летящие прямиком из открытых коротких труб... они видны за двадцать, за тридцать верст с холмов! Мы коптим небеса так, что любой мародер из степи, любая недобитая орда или разведка скандинавских дикарей идут на нас, как мотыльки на пламя маяка. Это прямое, воняющее сажей приглашение перерезать нам глотки! Мы сами показываем всему варварскому миру, где спрятано горячее и жирное корыто!

Он обвел углем весь план сложного подземного «Римского пола». — Когда яростный, черный заводской выхлоп пройдет сквозь этот извилистый, сложенный тобой каменный лабиринт гипокауста под всей поверхностью длинных терм... этот дым преодолеет десятки метров пути. Жар выжмется в полы. Температура газа резко упадет! А значит, вязкая тяжелая сажа и копоть банально осядут, сконденсируются на кирпичных стенках внизу, под землей. То, что выйдет наружу из вытяжных труб после обогрева полов — будет уже не густым, демаскирующим масляным смогом. Это будет лишь тонкий, бледно-серый туман, сливающийся с обычным весенним небом и лесными испарениями. Ни один степной глаз на горизонте больше не сможет определить, где именно стоят мои Заводы!

Гениальный, спаренный цикл прогрессорского замысла замкнулся на дощатом верстаке! "Остывший дымовой насос" убивал двух главных зайцев Темного Столетия одним ходом: он полностью снимал демографический бабский нервоз отсутствием бытовой "курной" вони через мыльный чистейший Римский сервис терм, без грамма новых дров!! И одновременно этот технический «дымовой фильтр» навешивал над индустриальным Городищем грандиозную Стелс-броню невидимости в самом опасном ледовом котле Европы, ослепив ватаги каннибалов с чужой границы навсегда. Калека Архитектор Гай и Агроном-Андрей ударили по рукам, в темноте переплевывая всё фортификационное зодчество Цезарей! Мобилизация бетонной незримой Махины официально, со свистом кирки вступила на делянки строительного переустройства. Рим на Руси готовился запереть выхлопную Экосистему во тьме!

Цена белого золота (Пролитое молоко)

Пока мужчины снаружи укрощали законы термодинамики камнями и раствором, в женской части Главного Терема конфликт натяжения достигал своего предела. Сдавленные нервы римлянки, не найдя ожидаемого гневного отпора от отмахнувшегося Андрея, начали разъедать её саму изнутри.

Подавленная и издёрганная Юлия, вместо того чтобы вернуться к своим налогам, слонялась по дому, раздражаясь на каждую мелочь. Затяжной психоз не прощал тишины. Ближе к обеду она зашла в жаркую, уставленную чанами кухню. Её мать, матрона Аврелия, тихо чистила коренья за дальним столом, стараясь не мешать царившей здесь абсолютной монархии старшей жены — Милады.

Милада в этот час руководила разливом самого ценного ресурса — свежего утреннего молока от коров, тех самых, что были подарены рыбаками "Щучьей Заводи" как приданое дипломатии. На Севере в 5 веке, где скот часто недоедал зимой, каждый стакан этого густого белого напитка стоил буквально человеческих жизней: молоко отдавали в первую очередь слабым детям в интернате, роженицам и раненому скандинавскому кузнецу Вульфу для восстановления крови.

Юлия прошла мимо тяжелого, заставленного посудой дубового прилавка, горделиво задирая нос и стараясь не испачкать свое серое платье. Милада как раз отставила широкую, тяжелую глиняную крынку с молоком на край столешницы, чтобы процедить его через чистую марлю. — Осторожней ступай, Юля, — не оборачиваясь, устало бросила венедка, привыкшая видеть всё спиной.

То ли слова прозвучали слишком поучительно для уязвленной дворянской гордости патрицианки, то ли руки её сами не справились с клокотавшей агрессией, но Юлия, круто и раздраженно обернувшись, взмахнула рукой: — Не учи меня ходить в этом грязном... Она не успела договорить. Её длинный шерстяной рукав наотмашь зацепил пузатый бок глиняной корчаги.

Раздался противный, глухой звук перекатившегося камня. Широкая тяжелая крынка потеряла баланс, тяжело рухнула на бок и со стуком полетела с края столешницы прямо на доски пола.

Пять литров парного, белоснежного, сладкого и густого утреннего молока с плеском ударили в грязь. Образовав на земляных, проконопаченных половицах широкую, пенящуюся белую лужу, медленно впитывающуюся в древесный сор и щепу.

На секунду на кухне повисла мертвая, недышащая, звонкая пауза. Аврелия сжала нож. Женщины-стряпухи замерли, боясь шелохнуться. Юлия тоже остолбенела, опустив руки. Глупая, минутная выходка вдребезги разбила не пустую амфору для гарума, как это было бы в Риме. Она уничтожила жизнь. Пайку десяти истощенных младенцев. Она инстинктивно подалась назад: "Я не хотела..." — читалось в её расширенных от испуга глазах.

Милада медленно развернулась. Лицо венедки, еще мгновение назад теплое и хозяйственное, почернело так, словно его вымазали печной сажей. В уголках губ прорезалась бездонная, свирепая крестьянская ярость женщины-матери, выкормившей сотни ртов из скудных амбаров в страшную зимнюю блокаду гуннов. Милада шагнула к Римлянке. Аврелия инстинктивно вскочила с ножом: — Госпожа... Прости её... Она... Но перехватить возмездие было невозможно. Старшая Жена, человек, на плечах которого висел контроль пропитания всей андреевской орды, молча и тяжело вскинула правую, задубевшую от мотыги и теста рабочую руку.

ХХЛЫСЬ!! Резкий, страшный, как щелчок плети Вульфа, звук звонкой оплеухи огласил кухню!

Тяжелая, сокрушительная и хлесткая деревенская пощечина впечаталась прямо в точеную, безупречную римскую скулу дочери имперского инженера. Сила удара крестьянки была такова, что надменную Юлию буквально отшвырнуло назад. Голова девушки дернулась, и патрицианка, запутавшись в длинных полах платья, позорно и тяжело рухнула спиной в сено, вплотную к растекающейся луже убитого ею белого золота. Волосы растрепались, а на фарфорово-бледной левой щеке начал мгновенно проступать пылающий, жгучий пятипалый кроваво-красный след от рабочей ладони Милады.

— Твоя блажь издохнет там, где начинается пустой живот наших детей!! — глухим, рычащим страшным басом прошипела сверху вниз Старшая хозяйка Городища, нависая над сжавшейся, скулящей в соломе девчонкой. Милада даже не удосужилась кричать: — Твои гнилые нервы стоят ломаного гвоздя, счетчица!! Здесь баловства не держат. Свитки ты читать мастачка, а цену выдавленной капле парного коровьего пота не знаешь!! Еще раз позволишь своей легионерской бараньей гордыне просыпать еду в моем доме ради слез перед Инженером... и я лично намотаю твои длинные волосы на ступу у водокачки, заставлю месить отруби сутками! Убирай грязь!! С пола жрать заставлю, сука избалованная! На колени и вымывай!!

На полминуты время в избе замерло в остолбеневшем спазме средневекового террора. Дочь Рима, гордая легатка, писавшая отчеты судьбы континентам — съежилась на деревянном полу. В её зазвеневшей после тяжелейшей физической боли голове, весь скопившийся стресс от многомесячной бумажной войны, зависти и тоски — выбило этой звонкой затрещиной подчистую! Слезы хлынули водопадом. Но это была не истерика узурпации. И не гнев обиды на унижение!

Крупная римлянка, шмыгая забитым от страха и раскаяния носом... медленно перекатилась на разодранные чумазые коленки прямо в пенное сладкое болото погубленной коровьей порции. Опираясь красными, ободранными об сукно руками в земляную древесную подкладку — она схватила суконную тряпицу... И безответно, смиренно-горячо, подавляя дикую боль обожженной зудящей от руки венедки щеки, покорнейше и быстро стала замывать выплеснутое богатство Города-Князя с изъезженного пола! Сотни психологических узлов римлянки обрубились. Владыка из Будущего не наказывал её в тиши — эту суровую и справедливейшую социальную выучку Жизни на Всю Долю вмозговала ей Главная Наставница тыла! Мистика пропала. Город возвращал своих заблудших истеричек в железную колею Уставной Ответственности... Войну выиграет Порядок без единого гвоздя!

***

Стук закрывшейся за Миладой дубовой двери прозвучал как удар погребального колокола. Тишина, обрушившаяся на пропахшую горячим паром и зеленью кухню, оглушала.

Юлия стояла на четвереньках посреди липкой белой лужи. Дочь великого легата Гая Валерия, девушка, чьи пальцы были созданы для игры на лире и каллиграфии, сейчас сдавленно всхлипывала, судорожно размазывая пролитое драгоценное коровье молоко грубой холщовой тряпкой. Её щека пылала невыносимым, жгучим багровым огнем от тяжелой крестьянской пощечины венедки.

От обиды, от раздавленной гордости и бессилия у юной римлянки спирало горло. «Ударить... Меня? Рабам бы отрубили руки за один только косой взгляд в мою сторону в нашем атриуме на Рейне...» — билась отчаянная, отмирающая детская мысль.

Сбоку раздался тихий шелест подола. Аврелия, её мать, до этого момента не проронившая ни слова и не заступившаяся за дочь перед грозной старшей женой Андрея, медленно опустилась на земляной пол прямо в сырую белую жижу, рядом с плачущей Юлией. Матрона не стала обнимать её с привычной для знатных матерей снисходительной жалостью или причитать.

Аврелия протянула руку и, взяв тряпку из дрожащих, испачканных грязью и молоком пальцев дочери, начала молча помогать ей собирать белые лужицы вокруг очага.

— Зачем... зачем она так? — выдавила Юлия сквозь душившие её рыдания, инстинктивно прижимаясь мокрой пылающей щекой к родному, пахнущему травами плечу матери. — Я же просто устала, мама... Я не хотела это бить... Я считаю для этого дикаря налоги, не смыкая глаз сутками... А она смеет бить меня по лицу, как подзаборную воровку!

Руки Аврелии остановились. Она отжала тряпку в деревянную бадью. И посмотрела прямо в залитые слезами огромные черные глаза дочери. Во взгляде матроны, пережившей разорение вилл, холод, нищету и ужас рабской колодки в Крыму, светилась спокойная, суровая и леденящая мудрость человека, принявшего свое дно.

— Ты плачешь о своей римской гордости, Юла? — негромко, на глубокой латыни произнесла мать, стирая каплю пота со лба девушки. — Это хорошая гордость, дочь. И там, в залитом солнцем Капуанском поместье, эта затрещина стала бы поводом для казни. Но открой глаза. Где твой Рим, девочка? Рим — сгорел! И всё, чем ты была раньше — мертво вместе с ним.

Юлия испуганно моргнула, остановив дыхание от безжалостной прямоты материнских слов. Аврелия взяла дочку за худые плечи, её голос понизился, забираясь в самые дальние, непокорные закоулки девичьего сознания: — Оглянись на эти грубые бревенчатые стены. Вспомни ту ночь на рынке работорговца... Вспомни тот вонючий, ледяной гроб на сене в порту. Мы были никем, Юля. Мы были грязью, ожидающей потехи от пьяных налетчиков. Этот человек, которого ты до сих пор упрямо пытаешься считать своим "глупым южным начальником", — она кивнула в сторону дверей, куда вышел Андрей, — этот инженер взял нас, бесполезных инвалидов чужой империи... И он возродил твоего старика отца из праха. Поставил нам теплую крышу. Вернул достоинство твоим маленьким братьям!

Глаза римлянки расширились. Узкая спина перестала судорожно дрожать. Боль от удара на щеке уходила на второй план, пробитая силой материнской, выкованной на костях 5 века исповеди.

— А теперь о Миладе, — голос Аврелии стал почти жестоким в своей непререкаемости. Она указала на разбитые осколки кривой венедской крынки: — Ты задеваешь амфору ради слез, потому что устала от свитков и цифр. Это детская глупость. Милада не ударила патрицианку Юлию за разбитый сосуд. Эта "немытая лесная дикарка", как ты её называешь, только что выбила из тебя убийцу. Юлия побледнела: — Я никого...

— Милада каждый день видит глаза сирот, у которых кости от цинги наружу проглядывают, Юля. Я видела, как она кормит арбалетчиков-юнцов из общей кастрюли, — перебила её Аврелия, чеканя каждое латинское слово как молотком по льду. — Эти пять литров парного выдоя, что сейчас впитываются в глину под твоим дорогим платьем, — это единственный белковый ужин на завтрак для десяти чудских заморышей, которых приволок твой муж из леса. Или порция для раненого коваля Неждана. Разлить этот кувшин молока на Севере — это не испортить одежду, дочь. Это значит, что сегодня ночью из-за твоих красивых, нервных истерик... какой-то один человеческий комочек у забора уснет от бессилия и просто замерзнет от малокровия до весны! Вот почему старшая жена оставила багровую печать на твоем фарфоровом личике! Твоя избалованность могла убить... и эту цену крови и жратвы лесные бабы прознали с лютой ненавистью к растрате.

Последняя спасительная дамба подросткового, обиженного упрямства и мнимой собственной элитарности внутри Юлии — сломалась. Сломалась с сухим треском. В её пораженный интеллектуал римской счетоводки наконец-то — с ужасом и осознанием невероятного разрыва в системах ценностей — просочилась макроэкономика выживания Темной Эры. Инженер Андрей каждый день считал дрова. Венедки задыхались над посевами и роженицами, считали муку и золу по крупинкам, вслепую выстраивая из грязных кирпичей оазис против тотальной ледниковой европейской смерти, наступающей за лесом Гуннами... И только Она, «Несравненная Главная Бухгалтер Капиталистка», в разгар войны пыталась устроить диверсию вокруг своего графика... и в отместку разбить чан с едой за недолюбленные поглаживания в "мыльном кабинетике". Детское самоуправство против Махины Выживаемости! С каким же мужицким терпением этот самый Андрей её сейчас выносил!

Лихорадочные рыдания Юлии оборвались на полпути, перетекнув в одно долгое, прерывистое молчаливое удушье покаяния. Жаркое женское прозрение очистило всё: из головы пропала ревность к чужеродной Степной Коннице (Зарины) или белокурой ведьмочки из Лазаретов...

— Мама... как я посмела? Я ведь... я просто развалила нашу еду... из-за того что мне на спине вошь показалась... Я пуста... — дрожа до скрипа челюстей, почти скуляще прохрипела Римлянка, вцепившись пальцами в собственную щеку с синяком, которая теперь пульсировала справедливым поучающим рубцом. Девочка выдирала корни собственного гнилостного мещанского эгоизма, словно рвала раковую язву клещами из самого дна: — Мам, он вытерпел... а мог просто вышибить меня дубовой метлой в снежную глыбу! Андрей терпит моё дерьмо за счетами на надутой губе целый месяц! ... Как?

Аврелия ласково погладила дочь по грязной, обсыпанной щепочками, прекрасной черноволосой голове, как взрослую женщину, прощающую свою слепую ошибку молодости. — Потому что он увидел под слоями твоей гордости не капризную истеричку. Он увидел ту Умницу-Гениальную Владычицу Монет и Учетностей, способную удерживать Леса Европы и Фискальную Дакию, дочь. За эту искру Твоего Смысла он проглотил и поцелуй, и гнойную ложь, Юлечка... Тот Огненный Ледокол за нашими заборами ждет твоего сильного духа! Если этот Взрослый Владыка в броне смог принять дикую варяжскую дурь степнячки — он простит твой плач у горшка. Мать плавно встала с пола и выжала с суровой улыбкой мокрую льняную тряпку-ведро над отжимами. — Замывай до суха свои детские "очепяти", Моя маленькая Королева Кадастров. Заканчивай капать нюни-водички... Ты теперь в этой Тайге иная: твоя кровь Рима сливается здесь с Русской печью Инженеров в Мощную Нацию Бухгалтерии! Твои Цифры должны побеждать голод. Раскидывая истерики, Обоз у врагов из Гуннии — Не отсудить!

И именно эта хлесткая материнская терапия (на фоне заслуженного "Миладиного Кулачного Права") совершила самое великое внутреннее взросление и сцепила фундаменты извилин Римлянки. Девушка встала. Вытертая, запыхавшаяся, и выкинувшая жалкое раскаленное девичье недовольство навсегда... с выглаженными скулами. Одинокая «Истерящая Патрицианка», проедающая плешивицу Андрея требованиями о Термах-и-сраной Спеси.. Сдохла над той разбитой деревянной лоханью окончательно! Юля глубоко-ровным тактом легких набрала полную горло леденящего холодненького сквознячка вперемешку с елово-тепленькими дровами. И с жесточайшим снайперски-совершенным безразличием "Спасенного" взрослого Государственного Менеджера... двинулась стирать из своего сознания любую пустую "мыше-занозовую хныковность" против своей Лесной Женственной Конкурентки-общинниц; перемалывать гео-рынки Андрея. Из сбитых лоскутьев эго... прорывалась Целебная Муза Администрирований — Царица Цифр!!

Римский подпол (Стройка Века)

Едва забрезжил мутный рассвет, площадка позади ревущих гончарных печей Цветы превратилась в развороченный муравейник. Земля стонала под тяжестью кирок. План «малых терм», призванный спасти Городище от вшей, недовольства и лишнего демаскирующего дыма, перешел из чертежей Гая Валерия в стадию тяжелой, грязной работы.

Старый архитектор, скинув теплый шерстяной плащ, руководил десятками землекопов с педантичной, безжалостной яростью римского легата. Для начала они выкопали котлован вглубь на добрый локоть. Дно плотно утрамбовали толстым слоем глины, вперемешку с мелким шлаком от старых кузнечных плавок — надежный дренаж, необходимый для того, чтобы подступающие весенние воды не затопили будущую систему отопления.

Затем началась ювелирная работа по возведению самого сердца терм — гипокауста. Из печей кирпичного завода рабочие непрерывно таскали еще горячую, ровную прямоугольную плинфу. — В одну линию, дикари! — командовал Гай, сверяясь с самодельным свинцовым отвесом. — Каждая колонна должна быть высотой ровно в две ладони! Ошибетесь на палец — тяги не будет, дым застоится, и весь пол останется холодным. Выше сделаете — камень не прогреем!

Словно легионеры на параде, в сыром котловане выросли десятки аккуратных, сложенных из квадратных кирпичей столбиков — суспенсур. Они усеяли пространство плотным каменным лесом, образуя математически выверенный подвальный лабиринт для свободного прохода раскаленных газов.

Тем временем в своей закопченной обители надрывался безногий немец Вульф. Просто пустить пламя температурой в 600 градусов от керамической печи по голому глиняному тоннелю было опасно — глина могла дать усадку и лопнуть, обрушив весь тепловой насос. Для главного "переходника", забирающего черный дым из гончарни прямиком в подпол бани, требовались жаропрочные и надежные трубы. Под звон молота германец выковывал широкие железные обручи, намертво стягивая ими длинные глиняные цилиндры, заранее вылепленные Цветой из огнеупорного шамота. Стыки этих труб Вульф заливал расплавленным свинцом, образуя герметичный бронированный «рукав», уходящий глубоко под фундамент нового здания.

Но главным вызовом оставался сам пол парилки. На кирпичные башенки рабочие тяжело и бережно уложили массивные плоские сланцевые и гранитные плиты, привезенные с речных порогов. Конструкция выглядела надежно, но Гай Валерий мрачно качал головой, осматривая щели между грубыми стыками камней.

— Идея с перехватом дыма отличная, Андрей, — пробормотал старый легат, обращаясь к подошедшему Инженеру. — Но дым гончарни — это угар и смерть. Одно слабое место в этом каменном настиле, малейшая трещина в растворе, и сернистый газ просочится сквозь пол прямо в мыльню. Вместо термы мы получим газовую камеру. Обычная местная глина с известью здесь не выдержит — от горячей воды, плеснувшей на раскаленный камень, раствор мгновенно потрескается и отойдет от швов. В Италии мы использовали вулканический пепел из Путеоли... Но где мы найдем его на этих ледяных болотах?

Андрей молча скрестил руки на груди. Римлянин озвучил именно ту уязвимость, о которой Агроном думал всю ночь. Местной пуццоланы (вулканического пепла) у них не было. Значит, требовался состав, который при нагреве и влаге становился бы только прочнее, превращаясь в нерастворимый органический полимер. Память об университетских курсах исторического строительства подкинула гениальный, хотя и дорогой для пятого века выход.

— Гай, нам не нужен вулкан, — уверенно произнес Андрей. — Мы используем белок. Древнюю связку, на которой стоят некоторые мосты в Азии и будут стоять века. Казеин в соединении с известью дает каменную крепость, которая не боится ни огня, ни кипятка. Иди к Миладе и Юлии. Забирайте с кухни остатки творога, скисшего молока и все куриные яйца, что принесли с окрестных хуторов на обмен.

На следующий день стройплощадка больше напоминала странную алхимическую лабораторию. Рабочие с расширенными от суеверного ужаса глазами сыпали едкую негашеную известь в широкие деревянные корыта, куда женщины ведрами вливали яичные белки и перетертый кислый творог (казеин). Туда же щедро добавлялась розовая кирпичная пыль — цемянка.

От варева, кипящего и пузырящегося под деревянными веслами месильщиков, разило аммиаком, тухлятиной и щелочью. Но результат того стоил. Эту сверхлипкую, тягучую "цементную" массу рабочие с усилием втирали деревянными скребками в каждую щель между сланцевыми плитами пола. Раствор ложился намертво, герметизируя стыки от угла до угла. По указанию Гая, свежему полу дали просохнуть целую неделю. Вступая в реакцию с известью, казеин кристаллизовался, превращая пол термы в единый, непроницаемый монолитный панцирь.

Настал вечер первой, пробной растопки.

Андрей приказал разжечь гончарную гуту на максимальную, рабочую мощность. Тяжелая чугунная заслонка была закрыта, пуская тягу по новому подземному каналу. Черный, мазутный дым от горящего угля и дров ударился не в привычную вертикальную трубу над цехом. Ведомый силой тяги, весь колоссальный объем 600-градусного жара послушно рванул вниз, по глиняно-железным рукавам Вульфа, прямо в лабиринт гипокауста под полом соседнего здания. Раскаленный газ метался между кирпичными столбиками, постепенно остывая и щедро отдавая своё тепло верхнему каменному настилу.

Обойдя весь маршрут до самого конца длинного фундамента, отработанный и сильно остывший дым выходил из невысокого, сложенного поодаль вытяжного жерла. И, как рассчитывал Андрей, это больше не был густой, черный и привлекающий врагов столп. Остывший и оставивший всю тяжелую сажу в подземных лабиринтах (которые Гай предусмотрел прочищать через люки), газ превратился в жидкую, бледно-серую, едва заметную дымку, которая быстро и бесследно растворялась на фоне сумеречного лесного неба. Идеальная термомаскировка завода сработала.

В это время внутри самой новой "мыльни" творилась тихая революция комфорта. Юлия, не спавшая от волнения полчища, сбросила тяжелые сапоги и осторожно, готовая в любой момент вдохнуть гарь, ступила босой ногой на свежий каменный пол. Римлянка потрясенно замерла. Гари не было. В светлом, гладко оструганном дубовом помещении пахло только чистым паром от закипающего в углу встроенного водяного медного котла. А каменные плиты под её босыми ногами... они были невероятно, обволакивающе горячими. Бархатное тепло пронизывало стопы, поднимаясь вверх, прогоняя из тела изнуряющий многомесячный озноб варварских бараков. Оставленные на полу капли ледяной воды зашипели и тут же превратились в легкий спасительный пар.

В глазах гордой, измученной суровым северным бытом дочери патриция выступили горячие, неподдельные слезы облегчения и чистого, детского счастья. Античный мир её потерянного детства только что воскрес из кирпичной пыли и творожной массы на краю обитаемой вселенной. В суровых, смерзшихся ингерманландских лесах Андрей только что сжег последнюю причину женского отчаяния. Механизм прогресса сцепил общину сильнее любой военной дисциплины.

Перемирие в облаке пара

Вечерняя сырость плотно окутала Городище, но внутри приземистого каменного сруба, притулившегося к задней стене гудящей гончарной мастерской, зимы больше не существовало.

Милада, уставшая до гула в позвоночнике после раздачи сотен ужинов прожорливому гарнизону готов и ополченцев, тяжело потянула на себя оббитую кожей плотную дверь. Она инстинктивно прищурилась и задержала дыхание, ожидая привычного едкого удара сизого дыма, который всегда выедал глаза в старой, рубленой «по-черному» бане. Крестьянка приготовилась кашлять, вытирая сажу с лица.

Но горло встретило лишь обжигающе-горячий, кристально чистый и влажный воздух.

Ни единой струйки дыма. Деревянные стены, выструганные до идеальной гладкости, не были покрыты черной копотью. Каменные сланцевые плиты на полу не просто согревали босые ноги — они ласково, бархатно дышали глубоким печным жаром, тянущимся откуда-то снизу, из таинственных римских лабиринтов гипокауста. Отблески масляных плошек в углах создавали густой, уютный полумрак.

В дальнем углу комнаты, окутанная белым облаком медленно поднимающегося пара, сидела Юлия. Надменная дочь римского архитектора была совершенно нага, если не считать тонкого полотенца, наброшенного на колени. Её черные, обычно туго стянутые волосы сейчас тяжелыми влажными прядями липли к точеным лопаткам. Лицо Юлии раскраснелось, дыша непривычной, юной безмятежностью. Патрицианки, державшей в страхе счетные книги всего лесного Вавилона, здесь не было. Была лишь смертельно уставшая девушка, нашедшая кусочек своего потерянного дома.

Милада, сбросив свою тяжелую льняную сорочку на лавку в предбаннике, несмело перешагнула на теплый камень. Мощная, статная славянская хозяйка с её широкой костью и светлыми русыми косами выглядела полной противоположностью хрупкой, темноволосой южанке. Две властительницы Андреева тыла оказались один на один, лишенные доспехов своих должностей.

Юлия не вскочила, не стала прикрываться и не бросила колкого замечания. Вместо этого римлянка молча зачерпнула из бронзового ковша (работы Вульфа) немного травяного отвара Руты и плеснула его прямо на угол раскаленного котла, вмурованного в стену. Пшшш... Сладковатый, густой дух мяты и полыни взорвался в воздухе пушистым облаком пара. — Проходи. Ложись на доски, — мягко, почти домашним тоном проговорила Юлия, кивнув на широкий полок. Её классическая, холодная латынь куда-то исчезла; она говорила на простом венедском диалекте, которым пользовалась Милада.

Милада хмыкнула, с недоверием опускаясь на подогретое дерево. Её мускулы, стянутые многомесячным холодным стрессом за Андрея, начали медленно, болезненно-сладко распускаться. Влажное тепло проникало до самых костей, вытягивая усталость, как горячая игла вытягивает гной.

Спустя четверть часа абсолютной, лечебной тишины, прерываемой лишь мерным капаньем воды, Юлия подошла к хозяйке. В её руке блеснул изогнутый полумесяцем кусок отполированной бронзы на деревянной ручке. Для венедки это походило на странный тупой серп.

— В Риме, на заре Империи, мы почти не знали твердого мыла. Мы заменяли его маслом и этим, — нарушила тишину Юлия, опускаясь на колени рядом с лежанкой Милады. Патрицианка протянула металлическую пластинку славянке. — Это стригиль. Специальный скребок.

Девушка зачерпнула из деревянной бадьи горсть оливкового масла (которого у них было всего пара чудом привезенных Андреем кувшинов), со вздохом добавив каплю драгоценной субстанции в лесной гусиный жир. Не дожидаясь ответа или разрешения, Римлянка положила прохладную масляную ладонь на широкую, горячую спину Милады и принялась тщательно, с выверенной силой втирать его в уставшие мышцы старшей жены Инженера.

— Вы, люди лесов, бьете друг друга жесткими вениками. Словно наказываете тело за то, что оно запачкалось, — шептала Юлия, ритмично растирая забитые плечи Милады. В её прикосновениях не было высокомерия госпожи — это было услужение равной равной, древний банный ритуал примирения, который римские сенаторши оказывали лишь самым доверенным подругам.

Затем Юлия взяла бронзовый стригиль и плавно, с сильным нажимом провела им по распаренной спине славянки. Изогнутое лезвие собирало всё — грязь, пот, сажу и само масло, не царапая, а лишь очищая кожу так глубоко, что та начинала дышать буквально каждой порой. Эффект был потрясающим: вместе со снятым слоем старой копоти, Милада почувствовала, словно с нее только что соскоблили десять лет батрацкой, тяжелой крестьянской жизни.

Впервые с момента гибели своего первого, еще венедского мужа, Хозяйка Амбаров ощутила себя не "тягловой ломовой лошадью Городища", не каменной опорой, за чью спину все прятались в трудный час. Под умелыми, сильными руками тонкой девчонки она на полчаса стала просто женщиной, которой вернули право на чистую, прозрачную заботу.

Процесс очищения захватил их обеих. Затем Милада, кряхтя и перекатывая огромные плечи, взяла стригиль сама, неумело, но старательно помогая счистить пот со спины свернувшейся в расслабленный комок римлянки. Тишина парилки связала этих двух властительниц Острога туже любых клятв. Две полярные элиты Андрея смывали старые обиды вместе с прошлогодней гарью.

Через час, вылив на себя по ковшу обжигающе холодной колодезной воды от чего кровь радостно закипела, Милада, румяная как переспелое яблоко, завернулась в чистое белое сукно. Она тяжело присела на скамью предбанника и оглядела сухой, прогретый подземным жаром от керамической печи интерьер малых терм. Мозг венедки, годами заточенный на жесточайшую экономию всего, что можно засунуть в рот или бросить в печь, дал финальную оценку происходящему.

Она сцепила могучие руки в замок, тяжело, но без прежней бабьей ревности посмотрела на вытирающую волосы Юлию и одобрительно крякнула.

— Чисто... Аж до самых кишок пробирает чистотою, Юла, — искренне, хрипловато признала Милада, её голос наполнился глубинным крестьянским уважением к результату, а не к титулам. Глаза старшей хозяйки лучились теплым умиротворением: — И ведь дров лишних ни поленца из общины не стянули на этот твой царский каприз. Гончарная дует свое, а пар под полом живет да греет! Хитро твой отец Андрию счел. Богато сработали, с пользой. Не убавить, не прибавить.

Милада встала и, проходя мимо застывшей в напряженном ожидании приговора девушки, вдруг по-родственному, тяжело и уютно похлопала Римскую казначею своей здоровенной горячей рукой по голому мокрому плечу:

— Ладно, римлянка. Так уж и быть. Твоя правда была тады, на кухне у молока... Живи в нашем Тереме долго! Только дай бог тебе теперь здоровья всё это с Инженером считать. Я, чур, теперь твою скобелку (стригиль) для наших тоже в Вульфовой кузне подсмотрю да запрягу ковать... Больно ловко она сажу лущит.

Две самые страшные и непримиримые в быту хозяйки Индустриальной империи — славянская амбарная Царица Прагматики и латинская Жрица Бюрократического Закона — посмотрели друг другу в глаза. Жестокой борьбы двух честолюбий у полыхающего очага больше не существовало. Пот, щелок и перегретая слюда Римского бетона связали из этих женщин несокрушимый Тыл. "Машинный век" Андрея теперь прикрывала с флангов Единая, спаянная чистотой неразрывная стальная Женская Администрация Севера.

Погасший Маяк

Когда гениальная тепловая римско-московская схема замкнула выхлоп гончарных труб в лабиринте подземных суспенсур (столбиков), небо над Северными лесами Ингерманландии изменилось. Спустя почти год непрерывного, тяжелого индустриального угара оно вновь стало первозданно синим и бездонным. Толстые, клубящиеся, похожие на вулканический пепел черные столбы дыма от кузниц Вульфа и гут покойного Касима, которые было видно за сорок верст с любой лесистой сопки, внезапно пропали. Из новой, приземистой вентиляционной вышки за городской стеной тянулась лишь слабая, сизая струйка пара, мгновенно растворяющаяся на прохладном весеннем ветру. Город надел шапку-невидимку. Технологический триумф инженера подарил ему скрытность. Но у любого фокуса всегда есть две стороны, и для измученного переселениями варварского континента пропажа Главного Ориентира стала сродни знамению конца света.

Первыми этот сдвиг в пространстве ощутили те, чьи оборванные жизни напрямую зависели от этого компаса.

Глубоко в заболоченных низинах, в десятках лиг восточнее, брела небольшая измученная процессия уральских венедов и остатков чуди. Смерды тащили на себе волокуши со скарбом, кашляли от болотной сырости и из последних сил брели в ту сторону, где еще вчера небеса царапали исполинские тени чужих костров. Слух о том, что где-то на Северо-Западе сидит Владыка Очага, выдающий за работу топоры, сгонял их с умирающих от заморозков хуторов. Они ориентировались по дымам, как моряки по Полярной звезде.

Староста, идущий впереди, опираясь на палку, внезапно замер на холме. Он опустил ладонь, защищая глаза от нежного весеннего солнца. И заскулил. Его люди повалились в грязь, глядя на чистый, прозрачный, абсолютно пустой горизонт тайги. Черный Огонь спасителя потух. — Сгинули Боги камня... — суеверно крестясь и плача, простонали крестьяне, хватаясь за головы. В архаичном мозгу землепашца логика была проста: если кузни больше не коптят небеса, значит кузницы разрушены. Бежать было некуда. "Идеальный город пал."

Но в том же лесу за исчезновением "Окольных Столбов" жадными, воспаленными глазами наблюдали совершенно другие, страшные существа.

Оборванная, голодная, покрытая старыми шрамами орда римских дезертиров-легионеров, озверевших балтийских изгнанников и шаманов-людоедов переминалась в темном овраге.

Фракийский мародер, чей единственный глаз впивался в просеку впереди, зловеще и алчно улыбнулся. Зазубренная сабля дрогнула в его кулаке. — Ты видишь, Скиф? Видишь?! — рыкнул римлянин своему соседу по ночному лагерю, втыкая клинок в мокрый мох. — Мехи этого ублюдка молчат! Печи завалило. Значит, его гарнизон пошел на корм Лешему, или у них кончился металл и еда! Он обескровлен! Этот «Город за стеклом» больше не работает на войну. Оборванцы-стервятники начали кровожадно гоготать и стягивать потуже ремни. Для налетчиков пятого столетия переставшая дымить деревня — это стопроцентный признак павшего удела или брошенных трупов. Иллюзия того, что инженер-прогрессор потерпел фиаско перед законами суровой дикости лесов, ударила бандам в кровь опьяняющей самоуверенностью. Вся лесная преступность региона сорвалась с мест, как шакалы на умирающего зубра. Маховик локального вторжения завертелся.

Но эхо этого инженерного трюка не остановилось на местных завалах. Оно, преодолевая гигантские пространства, ударило на тысячи лиг южнее, прямо в бьющееся темное Сердце Евразии.

Глава 315. Ирония Кагана (Отложенный прыжок)

За Днепровскими степями, готовя чудовищный перекат десятков туменов на византийские приграничные стены, Гуннский лагерь великого кагана Баламбера готовился к сдвигу целой цивилизации. Но до того, как трубы ударили старт Великого Нашествия, на взмыленных доеных конях к ставке владыки из длительной и тяжелой затяжной разведки вернулась "глубокая летучая сотня". Северные разведчики кочевников. Те самые узкоглазые дозорные-охотники, чьи глаза умели читать небо и следы на траве быстрее полета коршуна.

Разведчик не стал дожидаться, пока Каган слезет с деревянного походного трона. Сняв кожаный, усыпанный пылью треух, сотник склонился: — Тот «Город Ледокол» во льдах Запада, о котором нам скулили торговцы янтарем... Тот Дым Демонов в Тайге, Великий...

Сотник сглотнул: — Его больше нет на небесном ковре. Воздух лесовиков пуст, Баламбер! Наши гонцы смотрели в упор с трех вершин, откуда еще в морозы било копотью выше летучих гусей! Теперь там, до самых озер — чистый закат! Старый вожак наморщил изрубцованные крестами морщины скул. Разведка гуннов никогда не врала. Огонь Инженера Юга пропал. Законы их мобильной жизни не предусматривали строительства экологических фильтров из-под полов Римлян и рекупераций извести; потухший в степи чужой маяк означал лишь одну величайшую степную истину — гибель вождя конкурентов!

— Местное воронье разорило гнездо этого выскочки, пока он набирался спеси? Дезертиры выгрызли ему кишки в снегу без корма? Одолел ли дикий балтиец с рогатиной, — грудным, тихим, удовлетворенным скрежетом прошелестел Великий старец Баламбер. И на лице безжалостного геополитика, впервые после тревожных ночных раздумий (похода Андрея к Озерам Свионов), расцвела жесткая, циничная ухмылка уставшего облегчения. Природа и хаос дикости варварского края пожрали занозливое чужеродное Технологическое "Умное тело"! Сама Тайга выкорчевала эту нестыковочную макро-башню за Каганат! Континенту не угрожает Двуглавый Огне-Стекольный Фронт. Азию можно бросать к порабощению Европы без оглядки назад.

Отпихнув ногой ковровую тяжелую подстилку у порога шатра, каган поднялся. Ему хотелось лично поделиться этой известию и окончательно запереть свои сомнения в присутствии одной важной жертвы...

Тяжелая войлочная пола секретного "Шатра Приговоров" скрипнула под железной дланью степного вожака. Здесь, пропахший конской грязью, отчаянием и потом, прикованный коротким суровым арканом к центральному столбу-опоре, сидел и спал Оракул-студент из 21-го века. Юный худой пацан-интеллектуал из далекого будущего Таганрога (тот, что случайно обрисовал гуннам всю тактику Империй), за последние долгие весенние недели стал походить на прозрачную дикую тень с немытыми патлами и больными, сумасшедшими от страха глазами затравленного пленника.

Он испуганно дернулся при шаге гунна, загремев цепями. — О...О великий Каган!... Ромеи в ужасе, когда... — привычно затараторил свой «исторический предрекательский бред для самозащиты» перепуганный в смерть Попаданец из универа... Но старый каган прервал его величественным и властным пинком по куцей деревянной лохани: — Молчать. Слушай. Мой поход уже направлен в мясо заката Ромы.

В глазах сурового старика просквозило жестокое превосходство дикого мужика 5 столетия над этими хлюпкими заезжими с Будущего мозгоправа-интриганами. Гунн наклонился над худеньким перебежчиком эпохи. Баламбер полез в тяжелую мохнатую мошну у живота и одним пальцем достал тут самую зеленую, чистейшую капельную стекляшку, которую донесли разведчики с Южного Бастиона (Острога Андрея). Ту стекляшку Инженера-стекловара-диктатора... которой пленник напугал шатер "возведением другой Чудовищной Империи и Своим Иномирцем во главе".

— Ты блеял, как шакаленок, Пророк, глядя в этот прозрачный зеленый камень месяц назад! Орал, что некто другой, нездешний строит для себя каменную Вечность в Северных пнях наперерез судьбе и переменит мое Небо? Выстроит несокрушимость?! Старик Гунн победно сплюнул слюной на дерюжный покров пола, смерив содрогнувшегося таганрожского "студентика" проницательным, издевательски мудрым смешком. — Так знай: твой гениальный соплеменный «Изобретатель Костров с запада» — додох... Утонул в болоте нахер. Вы вынырнули сюда в эпоху меча с одними стеклышками и хвастливым воплем. Я — гунн, и мой отец пас быков под тучей! Его Великий Огонь с горнилом полыхнул раз — и помер к дьяволу позавчера...

Баламбер тяжело бросил звонкий шарик бусины из Поташа прямо об железную опорную скрепу, так, что кусок чужого шедевра с жалким треском рассыпался на два неровных куска перед ногами прорицателя-студентика. — Твой Залесный Бог Стекла и Арбалетов не пережил этот Снег, малыш. Смердовня и лесные разбойники сожрали твою не местную умную тварь без копейного клича до начала травяной сечи... Мой легион свободен, шаманы севера подохли! Грязища местных лесных тварей переваривает ваше тонкое, стеклянное умалишенное чудо на куски быстрее, чем тупые Ромеи теряют крепости. Мы отваливаем. Вас больше тут нет! И завтра мой Конный Флот ломит Европейское Золото, ибо Степь одна диктует Права На ЖИЗНЬ!!!