Читать книгу: «Варнак», страница 4

– Какие гризли к нам пожаловали?! – гнусаво заверещал ничтожный лоботряс.

– По походке рассматривается необузданный батыр. Что, неподражаемый, накуклился?

Могу обрадовать: кремлёвские куранты, пока я направляю в нужное русло свои идейные устремления, выражают свою скорбь по поводу ваших перегибов в крестьянской общине древней Руси. Или наш почётный гость социалист-революционер?

Можете хранить молчание, классово чуждый молодчага, – доказательства налицо! Если позволите, кабардинский бурундук отгадает ваше сословие и принадлежность. По смущённой улыбке не трудно определить, что Вы, кремень, являетесь распространителем религиозных взглядов среди иноверного населения. Заблуждаюсь?

Тогда рапортую начистоту: пан Отрок?!

Хан Сырган??

Посетитель бетонного карцера, оживившись, возликовал:

– Наместник Сарпедона!!

Не угадал… Остаётся только мессия, ниспосланный с небес для установления со мною деловых связей. Неужели по директиве богини возмездия, красавицы Немизиды, карающей за особенные преступления и разделите со мною моё постыдное пребывание в унынии в барсучьей лёжке?

Честно, даже и не верится в свалившееся счастье на мой искривлённый, ослабленный хребет. Кальмаровая ладушка, прошу прощения за мой стиль запутанного изложения в виде густых кучевых облаков. Но предлагаю принять мою брехню за вечернее омовение. Разрешите представиться?

Противный до омерзения крот расплывчато выразил мысль, как заклинание:

– Мой пресловутый талант отцвёл, когда я попал однажды в бесперспективный заколдованный круг. Заклятые махаоны, в яловых сапожках, надругались над моими ортодоксальными взглядами и чувствами. Упадочное состояние продолжалось незадолго до того, как меня закинули в этот школьный росяной пенал. За полгода моего пребывания в пресс-саквояже я из оранжерейного растения превратился в чучело гороховое. Прикидываюсь христосиком, на самом же деле…

Нахальный дохлятина, с глубоким рубцом на левой щеке, с показным ехидством выдавил из себя пошлое и низкое прозвище:

– Лёгкая на подъём Зухра, с кондитерской фабрики «Красный Октябрь».

Саакадзе, как эксперт по поведенческим раскладам, посмотрев сверху вниз на невзрачного живчика, в лосинах ярко-фиолетового цвета, проронил:

– А, пегая кобылка!..

Твои россказни насчёт беспечности и угрожающем положении мне ясны. Мясо твоё, – с тухлятинкой!

Лучше поведай мне, за что тряпичные башкиры держат такую пергу-мочалку в перевалочном крякушнике?

Сознавайся, роковой любовник расхлябанных службистов, а то всё равно выявлю твои врождённые недостатки, пороки и дарования. Ну-с, плюгавый слюнтяй, покрытый смазной плесенью, промолви что-нибудь в своё оправдание. Прихлопнул в приходе батюшку?

Быть может, слямзил у городничего бумажник?

Или пирожок со стола?

Презренный клеврет, не задумываясь, извергнул из себя подтверждённое доказательным примером обвинение:

– Я – ничтожество!

Махрелевая погань!!

Жалкая, надломленная мразь!!

Когда-то, работая на предприятии упаковщицей мармелада, я своровала из фасовочной тары одну единственную шоколадную конфетку. Контролёр, смотрящая из работниц ОТК, заприметив в сортных изделиях пропажу, сиюминутно доложила по инстанции, куда и кому следует. Кривошипные левретки из особого отдела, быстро захомутали меня за нечистоплотные приёмы, и на общем собрании коллектив дал мне неодобрительную оценку. Осудив мой индюшачий кульбит, членистоногие психопаты постановили: так, как я веду себя непозволительным образом, моё место не в многообещающей бригаде передовиков производства, а в губительной кладовой с зарешётчатыми малюсенькими оконцами. После заседания членов профсоюзной организации окольцованного плюща, с мертвенной бледностью лица, переправили сначала в захоженный нарсуд, потом сюда, в естественную гавань, для жулья. Почитай, как с полгода, почиваю на лаврах, дундук-мармазетка. Дзот надёжный, – можно класть яйца.

На глазах поднадзорного сангвиника, самопроизвольно, заблистали слёзы.

– Вам, обмаранный кочевник, так и быть, отрыгну свои скрытые парадоксальные происки. Мало-помалу, свыкся с пристращённой обстановкой в трепальном сачке, с паразитическим образом жизни. Привыкнул и к своевольным надзирателям, которые совершенствуют свои методы приёмов на таких рискованных похитителях, как я. Во многом, правда, выигрываю: самоуспокоенность и беззаботность, – превыше всего!

Георгий, посвящённый в чужую тайну, решил кратко довести стереотипного рассказчика до сведения, которое у него созрело после услышанной забавной и жалобной истории.

– Да ты, индус, оказывается, не скокарь, ты кудлач, готовый всё, что с запашком, загостить. Скажи-ка мне, конспиративный гребешок, кто тебе поставил отличительный знак на щеке, и при каких обстоятельствах. Но не ври, так как мой широкий увесистый сошниковый лемех не разучился ещё ставить на розовато-жёлтых соковыжималках свою реликтовую и погребальную подпись.

Притихший, сумрачный щегол, после опостылившего однообразия, доведённый усердными стражами порядка до полного изнурения, неумело, но всё ж таки соизволил обрисовать свою роль и положение в прессинговой, неприглядной и регрессивной сокровищнице. Как бы вспомнив о чём-то забытом и самом важном, горчичный хмырёныш спонтанно заговорил:

– Постараюсь восстановить в памяти тягостные впечатления и встречу с тихоней по кличке Сарыч. Как-то, по весне, нарвался я на неприятность, можно сказать, с одного маху. Наш тюремный сноб-баландёр, протягивая однажды мне в камеру малую толику похлёбки в негабаритной алюминиевой плошке, вдобавок, к не питательной шамовке прибавил в неё острой приправы, – свой приветственный и загустевший плевок!

Очень хорошо помню его приснопамятные отвратительные словечки. Он, как заботливый гаер и плавунец пищевого блока, как озверелый подстрекатель и уклончивый тиун-святоша, выпятив свою впалую грудь вперёд, громко крикнул мне, с укоризной, в лицо:

– Жаркий байбак, моё калорийное плавсредство тебе в довесок к сосудорасширяющим харчам!

Фильдеперсовые же чулки и осыпанную фекальным фаршем брошь получишь позже по почте на восьмое Марта. Пакедава, трухлявый и опустошённый пнище!

Не отвлекайся во время урока от ценного приобретения, бройлерный заморыш!

– Протянув ручонку в проём окна, я, прихватив гепатичного придурка за плешь, хотел было это быдло задушить, но просчитался. Он превзошёл самого себя. Умело опередив моё проворство, Сарыч прижучил мою особу за строгую и сомнительную отповедь. Этот мшарный фанфарон, чересчур лихо полоснув меня чем-то длинным и узким по личику, быстро-быстро удалился восвояси со своим дюралюминиевым бачком и зычным другом Шаблыкиным. Я же, потеряв свою миловидность, и почти весь порфирный каберне, через открытую щёчную калитку, в продолжение часа, сидел на хоженой бетонке и, как поплавок невода, ждал прихода медиков с фибровыми чемоданчиками. И дождался: пришли два марципанных вымуштрованных студента медицинского учебного заведения, под хмельком и, отмутузив конькобежными ботинками бледной мисс Зухре все бока, заявили прибежавшему жирномолочному Шидловскому: – Товарищ полковник!

Кормлённому отборным зерном ландышу требуется оказать помощь. Также, пупырчатому колокольчику необходима священная мантра, которой приписывается волшебная исцеляющая и одухотворяющая сила.

Смерив взглядом своих подчинённых, страдающий слабоумием и гипертонией макака, в монокле, задал пенициллиновым любимчикам прямой вопрос:

– Братцы-мутанты!

А лечебное учреждение для прокажённых и лёгкий женский пеньюар сарафанному титану, как, не ускорит ли выздоровление?

Дайте ему отдышаться, пинка и услужите змеёнышу медикаментозным и хирургическим вмешательством. Запачкал жидкой и липкой кровью всю парашу, весь корабельный класс. Не блиндаж, – богохульство и разор!

Георгий, завалившись на единственно стоявшую в камере шконку, произнёс:

– Густопсовая повелика, рассчитываешь на друзей?

Кроме дули, могу отписать шпанскую мушку под глаз и перегар от выпитого ранее спиртного. Враг не может ждать пощады, поэтому я тебя, как прогнивающего элемента, напичкаю ненужными знаниями. Во-первых, бешеный Туча констатирует, что он на режиме!

Как двинутый изгнанник, форсируешь развитие моих метких убеждений?

Далее: пока буду, как высокопроизводительная жнейка буксовать, мне будешь напевать общепризнанные напевы и прокламационные мелодичные сказания. Начнёшь, мелкотравчатый, с песни о компатриотическом Щорсе. Во-вторых, неизлечимая Иван-да-Марья: будешь обмахивать меня моей миткалёвой косовороткой, чтобы моей пасмурной недюжинной махине было облегчённое наслаждение. Закончишь своё мелкотемье балладной эпопеей о киевских богатырях. Из милости, добавь в свой большевистский репертуар приключения о коньке-горбунке так, как под сей исторический роман спится особо умилительно и сладко. Найти лазейку не пытайся, – мои боевые знамёна овеяны почётной славой всеобщего признания заслуг!

На этом всё, скотский обалдуй, приступай обвараживать мой патогенный сплин, а я, скрасив сном разлуку со своим дряблым рассудком, и, повернувшись на другой бочок, отдохну, как вовремя подсуетившийся франкомасоновский волчок. Строчи вокальные пируэты по-Лемешевски так, как ты, короткошёрстный пинчер, рождён не только для ловли крыс и мышей, но и для оздоровительных неформальных мероприятий. Каков, как оратор хвалебного содержания не знаю, но как мужественная репетиторша со стажем, думаю, должна быть отменной. Пли, маточно-туберозовый семенник!

У меня – отходняк!!

Плаксивая выскочка, уяснив, кого к ней подсадили в нетрадиционный беспросветный номер, наглядно, навзрыд, захныкала:

– О, последовательный и скрупулёзный Юпитер!

К чему мне Танталовы Муки?!

За какие такие стыдобы и закавыки меня, кому ни лень, угнетают, притесняют и подвергают гонениям?

За мною неотступно следуют, и не оставляют в покое бранные выражения и грубые ругательства?

Я обращаюсь к Вам, яркоглазый черкесский ухарь!

К Вам, ясновидящий кардинал, находящийся в состоянии перепада температур и медитации!

Уверен, ваша зажигательная речь просто прекрасна, но что же прикажете делать мне, я не способна ни пурхаться, ни сбиваться на мотивы и образы уральского фольклора о самоцветах, старателях и великих мастерах-ювелирах. Никогда не прикасалась к Бажовским сказкам и исполнению колыбельных самозабвенных песнопений. Может, перенесём мои суфлёрские подставы, и мою халтуру с невежественностью, на более поздний срок??

Как говорится: обойдёмся без шухера?!

У Жоры, после расхолаживания и амбиций бородавчатого одуванчика, тотчас же глаза сверкнули отблеском молний дальней грозы. Он, решив подкузьмить исхудалую креветку, повёл бровями.

– Нет, клакерный прыщ с новомодной отметиной на чушке. От твоих опротестованных и необоснованных выступлений во мне, странным образом, полыхнул самый убыточный пожар. Слушая твои терапевтические бредни, противно до тошноты!

Ощущение, что наступает значительное ухудшение самочувствия…

Хладный Саакадзе, чтобы укротить и приструнить нерадивого, пессимистичного лошака, заносчиво отрезал:

– Худородная ровня тритона!

Чтобы укрепить дисциплину на командорском фрегате, приказываю: как я сказал, будешь петь мне на ушко, с заискивающим видом, да петушком!

Твои пути к отступлению тебе, сексапильный хрен, не преодолеть, никогда. Амба!

Набитый кретин, вначале нехотя запыхтел, но потом, одумавшись, быстро вытянулся во фрунт перед пренегативно настроенным Георгием. Оправив на себе причёску и строчевышитое платье, он вполголоса, несвязно пролепетал:

– Нечестивец и расчехлённый строптивец готов к усердному труду, к тому же, когда стремления к благам удовлетворяют потребности, достаток и благополучие моего лучшего корешка, Тучи. Высокопарный Грифон, для близиру, разрешите киске, вместо задушевных опусов, пуститься в украинский перепляс, на цырлах, по всему периметру нашей зыбкой кущи рая?

Камаринскую кричать во всю ивановскую, право, как-то негоже. Хотя, разлюбезный и невозмутимый пикадор, как скажите. Могу без промедления, коротенько, взяться и за котильон, разновидность кадрили, – для единорога дело плёвое, как дважды два!

Старообрядец, поманив указательным пальцем фривольного жмутика с большой дороги, придирчивым тоном, категорично проговорил:

– Не заморился ли кукарекать, распечатанный плясун?

Сними с меня сапоги, шкура, и сейчас же приступай к гармоничным излияниям. Два раза повторять не обязан!

Моё разбитое, потерявшее бодрость сердце, срочно требует облегчения и успокоения. Разум нуждается в скорейшем осмыслении происходящего момента. Обессиленная и утомлённая душа совсем спившегося пропойцы жаждет новых сладостных ощущений от неподражаемого, не познанного доселе мироздания, вкупе с глотком чистого морозного воздуха и отрадными старческими слезами. Я сегодня очень и очень устал. Возбуждённый после дружеской пирушки в «Сухом овраге», после перенасыщенного околпачивания, после дробления костей у коварных друидов, развлекавшихся на потеху мне и голодной впечатлительной голытьбе. Засыпая, улетаю в страну чудесных воздушных замков, где в царствии белоснежных облаков свободно и горделиво пребывает певчая птица Феникс. Так, куда же я держу свой неизведанный путь?

Что со мною в необозримых пространствах газообразного океана происходит??

С ответом, видимо, придётся повременить, так как настрой не на весёлый лад, а на рвение, на впечатления и на потрясающие, крайне волнующие, сновидения. Манят, манят и зовут трудно разрешимые вопросы.

Куда?

Зачем?

Почему?…

Погрузившись в душеспасительное состояние восторга, Георгий с неослабным вниманием прислушался к рифмованному сообщению, которое доносилось откуда-то издалека открытым текстом:

…Вот клубится

Пыль. Всё ближе… Стук шагов,

Мерный звон цепей железных.

Скрип телег и лязг штыков.

Ближе. Громче. Вот на солнце

Блещут ружья. То конвой;

Дальше длинные шеренги

Серых сукон. Недруг злой,

Враг и свой, чужой и близкий.

Все понуро в ряд бредут.

Всех свела одна недоля,

Всех сковал железный прут…

Туче захотелось напрячь слух, оказаться в центре своенравных балтийцев и неблагонадёжных смертников, подозреваемых в революционной деятельности против самодержавия. Чтобы лучше разобрать отчётливое произношение чтеца, он, несолоно-хлебавши, вдруг услышав единственную фразу:

… И стон.

И цепей железных звон…

ни с того, ни с сего, как сквозь землю провалился. Для Жоры перестали существовать не только повествовательные интонации речи, но пропали и скрылись в бездне бездеятельные проявления чувств собственного достоинства низменного и педантичного артиста, читавшего напевные стихи вслух. Для уныло-тоскливого Георгия Саакадзе, во мраке ночи и неизвестности, исчезло всё: и прерывистость внешних звуков, и скрежетания зубами заплаканного инспиратора, и его повышенная прокомментированная раздражительность. От низкопробного доверенного однодума исходили не крупицы дарования, а лишь сквозной ветер, который нёс хроническому ревматику и спесивцу блаженную неосведомлённость, да невообразимую с трудом представляемую холодность.

Глава

IV

Пребывая в нетрудоспособном состоянии в казённой довольно-таки приличной богадельне для малообеспеченных граждан гигантского по масштабам мегаполиса, Раджик, незаметно для самого себя, дотянул до ранней весны. Находившись на протяжении почти трёх месяцев на излечении в травматологической клинике после серьёзных увечий, полученных по ошибке в зимнем саду, в частном Тире, он постепенно, но всё-таки начал помаленьку восстанавливаться. По настоятельному требованию лечащего врача пригожий парнишка не только не пытался брать в руки вспомогательные костыльные палки с поперечиной, но, из принципа, не обращал на них никакого созерцательного внимания. С каждой последующей прошедшей неделей силы у неразговорчивого христианина не убавлялись, а, наоборот, возрастали. И вот, как-то, после Радоницы и Красной Горки, когда за окном больничной светёлки безукоризненность живой природы не успела ещё навести лоск на цветочных растениях, безвинно пострадавшему акселерату на ум пришла спонтанная мысль о бескомпромиссном наполеоновском походе из московско-областного лечебного учреждения. Идея, по сути, была счастливая, легкодоступная пониманию. Заключалась она в том, что любой маломочный красногвардеец или бесприютный чудик-скиталец, пожелавший принять участие в самовольном уходе из церковно-приходского флигеля, с бельведером на крыше, смог бы беспрепятственно улизнуть и с территории прогулочного дворового сквера, да и, незаметно, сбежать через его круглосуточно охраняемый контрольно-пропускной пункт. Дело в том, что однажды визуально проследив за Евгенией Петровной Чебышевой, которая постоянно сопровождала бортовую технику с несвежими спальными принадлежностями в прачечную, пронырливый проказник понял одну закономерность. Тот хитрец, который невидимкой сможет проникнуть под мешки с простынями и наволочками, тому и будет открыт никем не запрещённый путь в свободный полёт безо всякого письменного разрешения главного управляющего монастырского приюта для безнадёжных больных. Цыганёнок всегда помнил и никогда не забывал о наставлении Георгия, а в это воскресное утро, тем более, он окончательно для себя решил: настал срок покинуть стены благоустроенного реабилитационного городка.

– Пора делать ноги, – твёрдо уверился в своём мнении, слегка замедленный в движении и прихрамывающий на обе ноги, мальчуган. Что же касалось непосредственно плана побега, то у расторопного паренька, на этот счёт, было обдуманно до мелочей несколько стоящих вариантов. Проект, как говорится, не был заморожен на годы, а ждал своего просветлённого часа. И, кажется, эта минута расставания с безотказными знатоками в белых халатах, – наступила!

Оставалось самое малое: в кратчайший промежуток времени исчезнуть с поля зрения всевидящих забинтованных и загипсованных льготников-неудачников, многим из которых пришлось испытать многочасовые оперативные вмешательства, а кому-то и мучительные хождения по массажным кабинетам и рентгеновским кабинам. У не совсем окрепшего мальчика, после закрытых переломов рёбер и костей, была одна выстраданная затаённая мечта. Он всеми фибрами души лелеял надежду о встрече с благородным и слишком замкнутым Георгием. Раджик, безоглядно влюбившийся в безнадёжного выпивоху, верил в то, что стоит лишь посетить каморку Тучи, как ему, враз, посчастливится встретить и её хозяина, опытного и надёжного старшего друга, батоне Саакадзе. Ладошкой погладив висевший на груди ключ от жилища бестрепетного и бравого грузина, пацанёнок начал пристально всматриваться через оконное крыло в ход погрузки белья на полуторку, которым увлечённо занимались два наёмных инонациональных дехканина. Когда же автомашина была целиком затарена бумажными крафт-пакетами, к водителю оборотливой грузовой тачки подошла сестра-хозяйка. В этот самый момент Серафим, раскрыв настежь раму со стеклом, громко и очень настойчиво крикнул:

– Несравненная наша, баба Женя!

Вы, заработавшись, поторопились и не взяли несколько мешочков с пододеяльниками в реанимационной палате. Если Вам незатруднительно, зайдите, пожалуйста, к обездоленным судьбой Георгиевским кавалерам. Раненые солдаты и бойцы тыла Вас, с нетерпением, ожидают с вкусным жжёным сахаром и сливочно-мороженным пломбиром.

Сразу же, после любезной просьбы мальца, казахи и медлительная бабушка, по прозвищу Идол в юбке, снялись с места и пошли к специализированной фельдшерской, где и находилась послеоперационная цокольная часть здания. Шофёр, не мешкая, подняв капот, как всегда, принялся за профилактику мотора. Словно по тревоге, Раджик, совершенно перевоплотившись, в новой роли, быстро спустился на первый этаж. Подбежав сзади к кондовому аппарату на колёсах, он, позабыв о своих болевых симптомах, ловко перемахнув через борт, взобрался на кузов моторизованной реликвии. Спрятавшись под плотным зелёным парусиновым навесом, которым тщательно был накрыт санитарный спецгруз, стратег-затейник, успокоившись, по возможности перестал двигаться и, подобно игривой серой мышке-норушке, назойливо шебуршить. Не прошло и пятнадцати минут, как притаившийся в засаде цыганёнок услышал из уст уполномоченной представительницы бюджетной медлечебницы раздражительную грубость:

– И куда это мог запропаститься инициативный тарантул!?

Зарулил куда-нибудь в нужную сторону, хромой таврёный шмакодявка. Ох, охальник, объегорил-таки бабку-пестунью обманным путём, которая и так давно-о-о дышит на ладан. А я-то, кулёмистая, минуя пешеходные дорожки, была вынуждена свернуть свои выездные мероприятия и ковылять, как начинающий малолеток-спринтер, по газонам, по клумбам, за охлаждённым источником питания. Опростоволосилась, чопорная чухонка.

Шайтан попутал!

Ох, и черногривый, ублажил невнимательную разиню и, окопавшись, нашёл себе где-нибудь удобное, спокойное пристанище. Премудрый пескарь.

Ненавистник!

Ладно, сотрудничая с несознательным игроком в болтологию, не хотела, но сполна получила положительных эмоций. Гриша, заводи свою черепашью таратайку. Поехали!

Неподвижный фургон фыркнул угодливо-покорно, и его убитый движок, набирая нужные обороты, заработал на полную мощность. Проехав через КПП, оставив за спиною Филёвский парк и Садовое кольцо, Серафим, на одном из геобразных поворотов удачно спрыгнул с невысокого расторопного скакуна на булыжную мостовую. Осмотревшись, он окончательно понял: вокруг него ни души. Раджик сдавленным голосом, немедля, проронил детальное резюме:

– Московии не до жестикулирования, так как она отдыхает от обманщиков. Вся знать городской администрации и губернского купечества задаёт планомерного храповицкого.

Сони!

Улыбнувшись рано проснувшемуся солнцу и планирующим над лужами голубям, пеший корифей, с изобретательским талантом, шёл по Старому Арбату и думал о чёрной полосе, преследовавшей его друга, Георгия. Двигался, валерьяновый, сдержанно, без резкостей. Не имея при себе ни лёгкой, ни тяжёлой ноши, цыганёнку было, до невероятности, сподручно находиться в совершенно осознанном размышлении.

– Не везёт горемычному жигарю. Небось, не первый год скитается по свету, горе мыкает, как раб своих привычек. Ничего, исподволь, буду о бравом вояке заботиться, постепенно внесу исправления в круговорот застойных каникул и безынтересную жизнь пережитка старины. Помалу, думаю, у моего разгульного, норовистого защитника всё изменится к лучшему. Коротко говоря: надо очень и очень постараться добиться своего, и тогда уж, наверняка, от нас надолго отступят шальные и мрачные настроения, наступят долгожданные праздные и светлые денёчки.

Раджик, обдумывая свои дальнейшие поступки, подошёл к украшенному лепными работами дому, на черепичной кровле которого красовался рекламный разноцветный щит: Ресторан «Прага». Около входа в экзотическую жемчужину стоял свободный фаэтон с откидным верхом. Ощутив в голеностопном суставе болезненное покалывание, Серафим пришёл к выводу, что ему дальше идти пешком не следует.

– Щуплому терьеру, которому по воле рока забрезжила заря свободы, надо бы откорректировать курс корабля, – подумал хромуша с определённым намерением. Незамедлительно, издали, исследовав возчика, сидевшего на облучке и клевавшего носом, и его жерёбых кобыл, запряжённых дышловой запряжкой в старосветский фиакр, Радж обрёл решимость подойти к чубатому шлёнде для мирных переговоров. Как миролюбивый начинающий идеолог и торговый лабазник, цыганёнок надумал предметно побеседовать с хранителем молчания о своих дальнейших планах, а также постараться провести с приземистым крепышом равноценный обмен. Подтянув резервы к фронту, Серафим на мгновение отвлёкся от поставленной вожделенной цели.

– Предложу-ка я ездовому артельщику коррумпированную финку, – мелькнула догадка у сконфуженного малого.

– Пора избавиться от негодной и внушительной на вид вещицы. Сановитый же лихач, за мой запатентованный барыш, быстро позволит себе доставить меня по нужному мне конечному адресочку. Сговориться с бывалым и квалифицированным узбеком не составит труда. Надеюсь, смуглолицый южанин понятливый и к традиционно установившимся правилам общественного поведения относится с правильным пониманием.

Рискну!

Приблизительно объяснив полусонному ретрограду натужную ситуацию, карамазый услышал в ответ от не молодого уже мужичка похвальную магическую реплику:

– Шалавый горицвет вовремя оказался возле лакомой корчмы. Звонкоголосая детвора ещё бай-бай в своих тёплых кроватках, а ты как запоздалая сколопендра: тут, как тут. Свои сакральные динары, афгани и цари-колёсики я ещё успею получить от богемной шушеры. Чирк, пожалуй, не доставай, передашь мне его в дороге. Будет, чем резать белорусское салодарье. Запрыгивай, якорник, в мой скоростной бумеранг и располагайся поудобнее. Домчу тебя в твой криминальный район с ветерком так, что будешь вспоминать Стёпку Корзубова только с хорошей стороны. Задача нетрудная. Держись, хромоногий вареник, а то моему салваку Суздальских кровей, ох, как не терпится перегнать какую-нибудь клячу с нечёсаным хвостом. Прощай, моя невозвратная юность, моя недостаточная, по количеству, скудость мыслей. Европейского образования получить не пришлось, остаётся мужественно переносить дорожные лишения, поглощать солнечные лучи, да фильтровать через свои филигранные лёгкие столичные и окрестные ласкательные пылищи. То, что невоздержанный на язык, – виноваты нэпманские богомазы, художники-любители, да Никанор Маркелыч, актёришко из Большого! Когда их, затемно, развозил в разные места, кого к маме, кого к холостячкам, опоили чрезмерно. Влили мне в горло насильно бутылку арака и ещё какой-то сивухи, ну, я ополоумел, не то от страха, не то от сумрачной озабоченности. Спасибо тебе, малец, разбудил, проявил наблюдательность, и заботу о ближнем. Ожил после извращённого отдыха и докуки. Давал же зарок, не пить вино, ан, нет, – сорвался! Теперь не до брусничной воды, не до клюквенного морса… Ох, и нахлебаюсь же сегодня искупительной «Старки», невзирая на погоду и на демонические лица. Пусть жалостливые чурки отпаивают потом дефицитными растворителями и валерьянкой. Жизнь пущена под откос, не впервинку!

Эк приспичило!

Степан грубым окриком взбодрил своих неразлучных пританцовывающих лошадок, и его лёгкая коляска, со скрипом, помчалась по пустынным закоулкам в Богословский переулок. Въезжая в арку дома под номером тринадцать, бойкий говорун, как легкомысленная пустельга, ухмыльнулся:

– Капкан от Кащея Бессмертного!

В таких задних дворах, особенно, в тёмное время суток, мне всегда бывает чрезвычайно жутко. Теперь-то, я спокоен, – карман греет куражный жалованный черкес.

Не страшно!

Уже расставаясь с быстрюком, чугавый, беспомощный от сильного потрясения и волнения, высказал своё зыбучее и невразумительное пожелание:

– Светило высоко, поеду в центр, на Маросейку. Истеричные и независимые интеллигенты после неимоверно крупных выигрышей в Казино вурдалаками свалятся на голову и ждут меня, не дождутся. Подтёлок, запомни своего спутника, если потребуется житейская опытность, если гиблое дело подожмёт под себя, дай только знать, – примчусь торпедоносцем, – выручу!

До встречи, неблагоустроенный галчонок!

Мои нецелованные Осетинские лахудры бьют импульсивно копытом оземь, зовут меня на Ильинку, где б они смогли поправить спиртом свои опухлые и самонадеянные морды. Признаюсь, им вчера досталось, каждой по ведру, фруктовой водки. Благодаря Ваньке Кулакову, который умеет и покуражиться, и привлечь на площадь, усыпанную гранёными алмазами, публику. Оттого-то, может, мои нахрапистые голубушки жмурятся, окутывают нас своими чарами, и такие в нашей округе, резвые. Ох.. ох, ох, – лихо отплясывают, щетинистые чекушки!

Ни дать.. ни взять, – барышни кауферской фантазии!

Корзубов, гикнув на светлогнедых, с желтизною, саврасок, в мгновение ока, скрылся из виду. Ветер неистово заклубил пыль по дороге. Серафим, оказавшись в ипостаси миротворца, потоптавшись на месте, обратил внимание на жизнестойкого, неутомимого трудоголика с метлой. Ушастому посланцу после не детских впечатлений, полученных им в госпитальном лазарете, показалось, что доброхот в гамашах, сметавший с бульвара скомпонованным букетом из сухих ветвей прошлогоднюю стеблистую траву, и есть тот самый дворник, о котором ему рассказывал когда-то Георгий. Приблизившись к трудолюбивому работнику социальной службы на близкое расстояние, он вежливо поздоровался с забавным космополитом уморительного вида.

– Здравствуйте, Вам!– произнёс слова доброго пожелания Раджик, обратившись к нахмурившемуся и крайне увлечённому татарину. Отдавшийся целиком муторному занятию, бабан, в клеёнчатом фартуке, услышав приветственное к нему отношение, обернулся. Прекратив мести поблёклую листву, он тупо уставился на юнца, находившегося вне скрываемом замешательстве.

– Кто таков? – спросил короткошеий у сконфуженного растрёпы.

– Вероятно, Яшка-цыган?

Раджик, чтобы избавить себя от лишних расспросов, в знак одобрения, робко кивнул головой.

– Ну – ну, – переминаясь с ноги на ногу, откликнулся на взаимное общение простосердечный дубак.

– А меня жители ближайшего захолустья величают блаженным Юшкой. Голоногие же мелкие сошки прозвали радарным однодворцем Пименом, но я на них не обижаюсь. Что с косноязычных голопузов взять: малокровная дивизия голодных и невежественных задавак. Какими судьбами топчешь шептуны в наших опустошительных краях, обворожительная пчёлка?

Серафим, не долго думая, поведал белобрысому ширнику о своих небывалых и прославленных неудачах, а также о предельно допустимом требовании и личной заинтересованности Георгия Саакадзе.

Заплывший жиром пузан, разгорячившись и проявляя чувство негодования против совести и правового произвола, с возмущением начал говорить о невольническом положении крестьянского и рабочего люда.