Читать книгу: «Варнак», страница 3

– Черенки, а резвый-то мора очнулся от процветающего в России мордобития!..

Как только беспамятная клюква откушает подати от надутого и чванного деда Мороза, враз, серпантинный пупырь будет повинен уплатить конопатому погребушнику двести серебряных карбованцев. Ох, и гульнём же на молодёжно-комсомольские рупии, угнетённые фокстерьеры, – по-княжески!

Наклонившись над пробудившемся от бессознательного состояния цыганёнком, Георг, испытывая угрызения совести, торопливо проговорил:

– Серафимушка, родной, скажи что-нибудь.

Это я, Туча.

Малый, проштемпелёванный грубыми кувалдами неотёсанных чистюль с изысканными и утончёнными манерами, не открывая глаз, тихонько шепнул:

– Мамо, воды!..

Пунцово-красный дробыш, взяв из головного убора безобразной страшилы щепоть кристалликов снега, и, проявляя любовь к пострадавшему, положил её светочу на губы.

– Кушай, брат, кушай, – повторил несколько раз плачущий от внутреннего удовольствия шалопутный мужчина.

– Если вдруг живительного божьего дарования не хватит, – твердил он, улыбаясь, – неотлучные погодки тебе ещё принесут. Эти порхатые шершни рисоваться на людях не приучены. О восторженных бесенятах говорят много глупостей, но эти свободолюбивые вьюрки, хотя народ и беспутный, но притерпевший к боли. Свой, нашенский.

Сверкая портупейной пряжкой, огромный атлет с седыми усами и кулаками с хороший астраханский арбуз, как тореадор, бросил мешковатому калухану неучтивое замечание:

– Так-с, коварный дьявол-руколом, проводим агитационную работу среди населения!?

Сотворил Мамаево побоище, переворот и бессистемный беспорядок в хозяйстве ноздряка, да ещё пытаешься овладеть тревожной боязнью за будущее правонарушителя?

Оставь-ка свои воспалённые всхлипывания для старого пристава, полковника Шидловского, который имеет склонность просиживать в своём кабинете до полуночи. Хватай затоптанного недвигу и неси его в одну из пролёток, в ту, что без крыши. Лохматкин отвезёт твоего изнывающего от жажды подопечного в подведомственную православной церкви оздоровительную амбулаторию, на Девичье Поле. Сам же, копытник, располагайся в четвероместных дрожках. Да не вздумай мне задурить, мои осадные орудия всегда наготове.

Я – зерцало правды!

Рудников, обратившись к напарнику с бычьей шеей, подметил:

– Куплун!

Мы с тобою о немощном приверженце фашизма совсем-таки позабыли. Дашь распоряжение главному эскулапу, чтоб прислал в Тир бригаду медсанбатовских костоправов для охочих пострелять по нежизнеспособным бамбуковым пандам и кротам. Проконтролируешь работу колдовских знахарей, потом найдёшь меня. Погрузимся в пивную бочку. Я знаю одного первокласснейшего пивовара, на забойной Пятницкой, так вот у этого паршивца не только шикарные прюнелевые туфли, но и янтарное пивцо, – закачаешься!

Весьма умён, солодковое отродье, весьма… Надо бы нам его чистую прибыль сократить наполовину. Чем, с показной подчёркнутостью, сегодня и займёмся. До встречи!

Увидимся, отметим задержание преступного агрессора, преступившего закон. Всё-таки, как ни говори, густоволосый побратим, а пресекать зло и полезно, и приятно.

Лохматкин, почёсывая свой узнаваемый пурпурно-мясистый нос, выражая тем самым согласие и одобрение, протяжно произнёс:

– В особенности, когда сытно завтракаем, обедаем и ужинаем в шурпяной и закусочных за счёт владельцев чайханы и монастырских столовых. Я-то в этом фурыкаю, как никто другой. Выпить нахаляву – исключительная по важности обязанность любого и частнопрактикующего врача и, несколько поиздержавшегося, обжорливого полицмейстера!

Без птюхи и птичьей водички, бесспорно, – поганое настроение!

Хохмач крепкого телосложения, чинящий суд и расправу над не сознательными чуждыми элементами, преднамеренно понизив голос, отрывисто прикрикнул на погружённого в хлопоты Саакадзе:

– Чадолюбивый прощелыга, сколько можно ждать!?

Прохлаждаться будешь у тёщи на блинах, а пока что, вижу, проявляешь неуважение к окружающим. Важничаешь, выставляешь напоказ свои целостные и токсические суждения?!

А ну-ка, настырный комбинатор, следуй за мной со своим анемичным гопником. Лошади на льду застоялись. Издохнут, ненароком, осовелые.

Георгий, безо всяких дополнительных просьб и разъяснений, молча взяв на руки неподвижно-утратившего силы беззащитного хлопчика, в запальчивости, скомандовал:

– Если на то пошло, порфирный скорпион, выражать соболезнования прекращаю. Но и ты, гнусный досмотрщик с бойцовским загорбком, в студёный день нигде линейку не задерживай, а гони гнедых во весь дух: мальчонка до сих пор в обморочном состоянии. Помрёт в дороге, – у тебя и твоей родни кишки выпущу наружу. Так и знай марксистско-ленинский прихвостень!

Отойдя в стороны, тусовочная шарага хлыстовских малолеток, незамедлительно пропустила на улицу навьюченного, красноречивого и насупившегося добродетеля. Туча, рассерженный на лояльного и запорошенного снегом гонца и его манипуляторский окрик, втянув в себя струю воздуха, неторопливо прошёл к выходу. Уже находившись во власти мистрального ветра, дующего с незаселённой и невозделанной пустоши, Жора, положив в столбовые дроги карамазового любягу, снял с себя серо-пепельного цвета драповое пальто. Накрывая им чернявого нахалёнка, Георг ещё раз решил окликнуть обветшалого мальца.

– Битый коврижка, – обратился к лишённому силы паиньке благочинный спутник с понурым видом.

– Сейчас подручный Федота Ивановича отвезёт тебя к идолопоклонникам. Меня доставят к гремучей змее, к вертепнику Шидловскому. Прошу тебя, дикий голубок, прийти в чувство, хотя бы простимся…

Доселе молчавший поруганный кроха, услыхав знакомую вопросительную интонацию, разомкнув тёмно-коричневые глаза, произнёс:

– Даде, я живой!..

У самовластного и мрачного кропотуна непроизвольно полились невольные слёзы. Пригнувшись к цыганёнку, издёрганный недотёпа немедленно подлечил свою душевную рану.

Он, быстро опомнившись и вернув себе самообладание, смахнул со щеки бесконтрольные солёные слезинки и, улыбнувшись, почувствовал необычайный подъём духа от внезапного удовольствия.

– Молодец, братуха! – с детской восторженностью воскликнул маетный доброхот.

– А теперь, синьор-пугач, внимательно слушай, вникай и запоминай всё, что я скажу. Тебя, многострадальная лампадка, въедливый бутырь переправляет в больничку, к доктору. В палате ни с кем, ни о чём не воркуй. Чуть-чуть в культячейке окрепнешь, сразу делай ноги с тримаранновой парусной шхуны. Куда направляться, – ты, смуглянка, – знаешь. Не убежишь с парусной плоскодонной шаланды, – тарантулы, подшофе, поместят тебя, за увечье закормленного голубоглаза, в запломбированный обжитой детоприёмник!

Усекаешь доводы и моё продуманное предложение?

И, последнее: так, как времени у нас с тобою в обрез, хочу, кое в чём, без нервного жестикулирования, признаться…

Дошлый викарий, вздохнув свободно, в дополнение, произнёс:

– Притомный Серафим!

Пусть я кучумка, пусть я изумок, скверный охальник и мерзкий куликала, но ты мне чертовски понравился своей чистосердечностью и не показным послушанием. Ей-богу, пройдут годы, но знай, однажды к тебе на хазуху заявятся мазурики-голощапы с малявой от меня. Прими ходоков с должным пониманием и на должном уровне. Горькая судьбина разъединяет нас, возможно, надолго. Прощай, крошутка. Прощай, близкий моему сердцу, приятель. Господево милосердие руководит нами из сострадания. Жалость и сочувствие, вызываемые несчастьем другого человека, учат нескромных и не вполне пристойных людишек быть не только стойкими, но и благоразумными. Всё, час разлуки настал. Пора расставаться, комканый образ. Пора…

Ослабелый и неподвижный небога, уверуя в искренность сказанных пропоицей слов, в ответ улыбнулся одними лишь неотразимыми карими глазёнками. Пристально вглядываясь в красивые черты лица Георгия, он, с увлечением, которое перешло в прочную привязанность, трепеща всем телом, проговорил:

– Тяжёл крест, да надо несть.

Я, великодушный батюшка, пока буду находиться на излечении в госпитале, отрады постараюсь найти в молитве.. А Вам, чародейственный, от меня искупительная, долгожданная весть и дань. Некий не громоздкий предмет.

Затруднённая речь мертвенно-бледного мальчика-подростка, внезапно замедлилась, но он, всё-таки, с трудом, да выговорил:

– В моей левой ладошке…

Георг, чтобы ненароком не причинить боль цыганёнку, тихонько разжал худенькие пальчики на его маленьком кулачке. На внутренней стороне кисти детской руки лежал крошечный кусочек отштампованного свинца.

– Так, значит, ироды избили тебя в кровь, несправедливо!!? – возмутился воинственный и неврастеничный мозгач.

Прочистив горло кашлем, квёлый душка проявил своё отношение к бурной реакции Тучи по-своему.

– Произошла непонятная зрительная облава, – откровенно выложил своё опровержение мальчонка.

– Честное слово, сановитый козырь, я не производил того драконовского выстрела из мушкетёрского винчестера. Не устраивал тревожного переполоха. Я, с нетерпением, ожидал вашего прихода с филипповских задворок, ждал дружеского содействия. После же сильного удара по животу, – впал в забытьё!

Когда же очнулся от неприятного чувства от холода, вспомнил, как в детстве меня называла моя чернобровая, нежная и очень добрая духовидица-гадалка. Достоверно помню, как на базаре, угощая сладким и тягучим леденчиком Михайла Потаповича Топтыгина, из скопления безнадёжных разгильдяев и удачливых чревоугодников услышал короткую неодобрительную фразу:

– Слились воедино шалун с образиной. Ох, Раджик, шкодливый, – погубишь ты мать!

Сразу же после детального описания давнопрошедших событий из жизни щуплого кудерюшки, неподвижный Саакадзе, вздрогнув, оживился. Избойный верижник, увидев, как к ним направляются два представителя жандармерии, постарался, как можно скорее, произнести самые нужные и главные при расставании слова:

– Береги себя, дружок, – удаляясь от колёсного рессорного экипажа, крикнул плачущий от досады Георгий.

– Береги память обо мне так, как ближе и дороже тебя у меня никогда и никого не было. Что бы ни произошло на чужбине, – я всё выдержу!

Конечно, если ты всякими способами не уклонишься и не откажешься от обнищавшегося котомника. Понимаю, волноваться преждевременно, но упреждая, прошу: дорогуша, не отрекайся от ухарского нетягуши, карельского волостного писаря. Если, не дай Бог, отстранишься от огрубелого и психованного страуса, опрометчивого вмиг настигнет неудача. Сначала вольюсь в армию мученических корякуш, потом, в знак протеста, обязательно поселюсь, на веки вечные, в доме задумчивых умалишённых.

Подошедший к повозке Рудников, закрутив седой ус, дал распоряжение возчику тарантаса:

– Ибрагим, настрой своего бестолкового Бадхызского кулана на виртуозные аллюры. Запалив мухортого, отвезёшь черномазого талагая на обследование к нестроевым фельдшерам, затем вернёшься снова сюда. Олух царя небесного, подбитый лёгкой гаубицей, срочно просится на приём к целителю недугов, многоуважаемому Расплюеву Льву Николаевичу. Думаю, прикидывается урюк тяжелобольным. Строит из себя супермена, медицинская пиявка. Между прочим, обещал дать тебе на водку, если обернёшься менее, чем за час, туда и обратно. Как только получишь от подстреленного тетерева наводочные деньги, – отдашь их моему свояку, господину Лохматкину!

Поезжайте, мотовилы, уж темнёхонько. Ну, а я с набедокурившим в Тире самшитовым Тучей последую в противоположную сторону туда, где его можно и нужно поставить к позорному столбу, где он себя вправе проявить в неожиданной ипостаси, среди прожжённых деспотов и плутов, томившихся в утрамбованном и сиром тёмном царстве.

Удобно разместившись в дорожной трясучке для езды в городе Федот Иванович, взглянув на полуобразованного Георгия, по-простецки, произнёс:

– Ну, что, бездарь с дурными наклонностями, если же слишком замёрз на постылом ветру, спой напоследок дерзновенному аспид-михлютке. Пресмыкаться мне перед тобою нет надобности, понимаешь, наш поспешный отъезд на извозной колымаге стихиен, и направляемся мы не в пансион благородных девиц, а в твою запроектированную прощальную гастроль. Готов ли ты, душитель процветания, истово кланяться издевательским замашкам долгой зимушки-зимы?

Саакадзе, сидя на козлах рядом с ямщиком, съёжившись, посмотрел заговорщицким видом на тучного измигуна.

–Далече наша податливая и скоростная бабочка не залетит, – проговорил потенциальный безгуменник для пущей важности.

– К тому же первопрестольное градостроение, с птичьего обзора, не так уж и велико. Если я, как крапчатая гиена, проявлю терпение в путевом переходе, то окаменелость мне, явно, не грозит. Библейские ветхозаветные заповеди всегда помогали отказываться от какой-либо помощи. Приключится в пути неприятность, – сдюжу, как сверхъестественный и могучий тролль. Нет проблем!

Изобретательный Рудников, дотронувшись наладонным пальцем до погонщика породистыми рысистыми лошадьми, со страстным призывом, хвастливо, ответил придирчивому Аргусу:

– Ёрзаешь на сиденье для кучера от ереси, сизый верзила!?

Что ж, пока очумелый мурза на своей изношенной одноколке форсирует мосты через Москву-реку и обгоняет верстовые столбы, мы, чтоб ты, остроумный Пьеро, совсем не окостенел на морозе, поедем не околом, а сразу в Лефортовскую слободу. Или, невежественный варвар, предпочитаешь попасть в самое пекло прозорливых лоббистов, при Рогожском полицейском доме?

Покладистый, здоровый пентюх, не медля ни минуты, изрёк:

– Федот Иванович, прекращай балаганить. Театральное зрелище давно завершено, так что отправляй-ка стабильный состав по назначению. В моём сидячем положении выбирать, право, как-то не вполне пристойно. Вези меня, маштачок, куда твоей душеньке угодно, хоть к самому всевластному и всесильному блюстителю порядка диктатору генерал-губернатору Закревскому, перед которым трепещут все приспособленцы Питера, Московии и Малороссии, от мала до велика.

Урядник, спрятав свой округлый носище в изрядной дохе, вскользь, обмолвился:

– Нет, бесстрашный варнак. Я само лично выпишу тебе именной пропуск в казематную блошницу. Там, в заплёванной поточно-конвейерной темнице будешь контачить с въедливыми вошками, мечтать о сдобном хлебушке в простокваше, будешь тайком погружаться в грёзы о своих похождениях по казённым и частновладельческим шинкам. Ты, твердокаменный кавыглаз, своими позорными происшествиями сам себе подписал обвинительный приговор. Горевать, кручиниться о тусовочных собраниях укротителей филоновских лодырей, о Богоявлении и подпасках маразматиках теперь тебе придётся вдали и от земляничных полей, и от шафрановых смирных цветов. Тебе, обезьяноподобный придира, уготован укромный уголок, где христолюбивые и захваленные табунщики при полевых погонах, ох, как скучают без таких безбоязненных ветреников. Мне хотелось бы сказануть что-нибудь неуместное, неподходящее, да, для тебя, Туча, как я понимаю, нет непреодолимых препятствий. Что ж, уклончивый сайгак, скоро будешь на далёком расстоянии от девчачьих глупых выходок, по всему вероятию, и от певчих соловушек, а также будешь прозябать и от доставляющих наслаждение взору вселенских и земских соборов. В тюрьму – широка дорога, а из тюрьмы – тесна.

Грозный унтер-офицер, обрядившись в тёплые меховые рукавицы, изо всей силы ударил по спине напряжённо-внимательного полузнайку, подпоясанного ямщицким матерчатым кушаком. Из-за непочтения к необщительному вольнопрактикующему свои бойцовские навыки Георгию, полновластный распорядитель изъявил желание замолчать. Задумавшись о том, как он после процедуры составления акта о преступных деяниях занудного ворога будет пить с дерзким Лохматкиным настоенную на имбире водочку, пиво и горячий глинтвейн, дееспособный верещага, без определённой цели, разбудил свою умиротворённую улыбку. Возница, лихо погоняя трехвостою плетью своих изабелловых скакунов, проехав очередной узкий проулок, неожиданно, повернувшись к Георгу, тихо произнёс:

– Загарпуненный горибес, могу притормозить. Беги, пока не поздно!

Туча, лишённый бодрости, сделав полуоборот налево, вяло посмотрел на Рудникова. Пузатый оракул, восседая на верблюжьем коврике, понурившись, отдавался воле плохой погоды. Георгий, пододвинувшись к близсидящему ямскому бородачу, с неохотой ответил обходительному возчику:

– Эх, ты, жалостливый венценосец. Ведёшь себя прямо-таки, как средиземноморская каракатица. Запомни, индикаторный: от Владимирского централа, от сиверки и от смертоубийственных войн, – никуда не деться, никуда не убежать!

Конечно, спасибо тебе за понимание, но никогда не угодничай перед непосильным бременем забот. Если, не шутя, хочешь расщедриться, угости меня Скобелевской ок Саллой. Зима беспрепятственно встала на ноги, и я, в обдергайке, не матёрый обругай, а сущий ледышка. Моя иллюзорная надежда обозначена одним: проявить выдержку и, хоть как-то, согреть своё газонаполненное тело. Ну, же, рассудительный, доставай скорее из предохранительной мошны сердитое горчайшее пойло, а то теряю подвижность, безумную храбрость и безудержную молодецкую удаль.

Баскак, хлёстко стеганув кнутовищем светло-солового жеребца, резво вытащил из-за запазушки недопитую баклажку с чемаргесовой отравой. Протягивая плоский сосуд с пробкой заснеженному голдовнику, он с глухим недовольством, проговорил:

– Кто-кто, а я бы спасся бегством. Каземат – не сахар!

Во время перевоза людишек не раз прислушивался к голосам спорящих уклонистов-узников о том, что в каменном мешке нет никаких бытовых условий. Ни банной парилки тебе, ни ядрёного воздуха, ни ипподрома. Даже мылкого мыла для колодников – и того нету. И как нечестивцы-мефистофели переносят лишения, – не понимаю!

Пока метеорный тюха-матюха убеждал Георгия в необходимости отчаянного поступка, нечёса, опустошив флягу с крутым оплечьем, как кликуша на паперти, откликнулся на обращение басовитого смиренника:

– Бекасиный джокер, – сказал ветрогон курбатому.

– Ты, верченый, в повседневности не скалдырничаешь, не клянчишь, не канючишь. Ты, исправный беспоясник, даже не переторговываешь, не промышляешь обманом и мошенничеством, так что катайся себе, на здоровье, на костно-хрящевой Сивке-бурке и ни о чём не думай. Но, учти, лимоннокислый, тюрьма, что могила: всякому место есть.

Бойкий попутчик-несмеян, издали завидев церковь Ильи Пророка, перекрестившись, утвердительно выговорил:

– Слышь, закалённый связень, минуем Земляной вал, Верхнюю Сыромятническую улицу, а там и до опорного карательного пункта езды совсем ничего. Как, высокопроизводительные двудольные спорышоночки не отморозил?

Как ни крути, а напёрсточные яйцевидные железы – личное имущество! Они, безраздельно, принадлежат не обществу, а всем тенелюбивым супостатам и срамным увальням. То, что твёрдые скорлупки, как товар, лицом не показать, не обиходить, – понятно, но я бы мужское достояние возвёл до положения амулета, считаемого магическим средством. Невесомым жемчужным раковинам не требуются ни восклицания, ни восхваления. Их следует беречь и воспевать всем хоровым кружкам: аллилуйя-я!..

Запрессованный кострыга, наспех состряпав вразумительный ответ, не противодействуя натиску деревенского словоохотливого говоруна, внушил воителю строгий выговор с нравоучениями.

– Какой же ты, дядя, на редкость, интересный клиент. К тому же, много говорящий и скучный, как свежепросольный огурец. Хватит фырчать и разводить мерехлюндию! Тебе, благонамеренный, тянуть лямку, а мне давно пора бы раскатывать шары по всему первостатейному столу в чехлах, часто и дробно стучать на бильярде, да, демонский окудник, видимо, мою особу ошептал: мошонка и впрямь вся застуденела, вся покрылась тонким снежным инеем. Когда же, серобородый, я услышу торжествующий тон нахрапистого начальника окулированной кичи?

Беговые дрожки, свернув за угол публичного музея, остановились. Рудников, обращаясь к продрогнувшему на северо-восточном ветру Саакадзе, не вдаваясь в тонкости, крикнул:

– Тифозный изолятор перед тобою, кусачий пёс. Выдвигайся на позицию! Смотритель и обитатель полицейской будки, которая располагалась в шаге ходьбы от «Шиловской крепости», немного помедлив с новополагающим решением, без всяких прикрас, отметил:

– Туча, а ты, неслыханно, морозоустойчивый. За то, что не покинул меня в городском массиве, – хвалю!

Долго я слушал твои Христианские исповедания с марионеточным Никифором и пришёл к выводу, что тебя печёнка-селезёнка, необходимо определить не со сбродной компанией в общую камеру, а в одиночку. Одиозная личность должна устроиться в окаянных хоромах с полным комфортом. Согласен, хищный кречет?

Георгий, разминая ноги, не задумываясь, ответил мордастому крикуну:

– Рубиновый Федот Иванович!

Мы с вами рокируемся, можно сказать, с рождения Христа. Вы упорный, и я не лыком шит. Давайте вести разговор с дальним прицелом. Пока выпал небольшой продых, и, чтобы попусту не тратить время, пламенно выскажусь. Как говорится: снова-здорово, не прошло и года, а я вновь пришпоренный маститый арестант!

И как это я сподобился такой милости?

Ладно, клеильщик клейма, ведите в дуплистый бастион. Надеюсь, здесь, в долговой яме, в томительном плену и на манной крупе, враз, подлечу свою застарелую язвенную болезнь. Придётся, наверняка, сменить и гордую осанку, и неподражаемое облачение плешки на смурый домотканый кафтан. Всё правильно, за смуту и раздоры, за напускную весёлость и равнодушие, нужно, мало-мальски, а отвечать. Пугливо озираться, – не по мне!

Готов, с вашего позволения, пройти в янтарные покои и отоспаться после досрочного выполнения плана. Адски устал!

Стойко перенести и выдержать сложные перипетии, а тем паче уравновесить кабальный искус в тюряге, – не каждому заблудшему по плечу, но я за свои проступки, похоже, наказан небесами, окружён самостоятельными ангелами на изоляцию от произведений на библейскую тему, доведён всевышним жрецом до самой крайней безысходности, да к тому же ещё и обречён на тяжкие мытарства в неволе. То не моя двусмысленность, – прямо удавка на шее какая-то!

Гостеприимная судьба-карга в восьмой раз хочет проверить меня на прочность, в восьмой раз закидывает мою телесность в тёмную отсталую среду. Смогу ли удержаться на плаву?

– Не знаю, не ведаю, но нет сомнения, всё зависит от милосердной Божьей воли. Как ляжет карта, – так тому и быть.

Георг, предварительно оценив своё безвыходное положение, шагнул было на порог пересыльной канители, как вдруг позади себя отчётливо услышал громкий выкрик возницы с окладистой бородой:

– Гайда тройка, снег пушистый,

Ночь морозная кругом…

Резко обернувшись назад, он увидел, как голосистый Никифор, воодушевлённо удерживая в руках ремённые поводья, быстро удаляется на своём шарабане на почтительное расстояние от гнетущей и проклятой всеми москвичами Лефортовки. Проявив наблюдательность, прямолинейный здоровила заметил:

– Трудящиеся колониальных стран живут впроголодь, изъявляют свои желания вполнакала, а этот самокатный доставщик ипохондриков просто неотразим. Догадываюсь, он многим импонирует, в том числе и нам с вами. Как, кандальный усыновитель, я прав, изрекая истину?

Федот Рудников, чтобы в корне укротить озабоченного и рассудительного дурня, без обсуждения, властно обозначил неэтичную прыть резвого пленника.

– Иди, съёженный корсар, не задерживайся. Отштукатурил сучье племя, так будь богобоязненным, неси своё довольство с понурым видом, а не с пренебрежительно-снисходительной моськой. Поди, лежат твои двенадцать кренделей посреди Тира и кумекают: выживут ли они до восхода солнца или нет. Умело ты их поломал, по-настоящему. Хорошо, что мы с Лохматкиным завшивевших беспризорников выгнали из помещения на лыжный трамплин, а то бы, непредсказуемая шелупонь, по недомыслию, разгулялась, потом этот глупый сброд не отыскать ни с каким тайным осведомителем, ни с какой служебной ищейкой.

Саакадзе, посмотрев на раскрасневшего на морозце колючего полисмена, решил приковать к себе внимание квалифицированного хвата.

– Иванович! – объявил рослый гордец.

– Окажи непревзойдённому королю по ликвидации «Цинандали» услугу. Перед тем, как меня заточить в режимную интермонополию, загодя соглосуй с надоедливым мангустом при лампасах, чтобы мою ходячую твердь забросили к какому-нибудь политзаключённому. Будет, с кем побалаболить о бедах и программах мелкой буржуазии, а также о скачкообразном времяпрепровождении безграмотной когорты борцов за мир.

Уважаемый среди искушённых бахвалов полицейский, одобрительно кивнул своей причудливой статуеобразной головкой.

– Так и быть, разноречивый ловчила, – извернувшись при ответе, сказал изнеженный засоня.

– По старой памяти, сделаю. Но, чтобы вёл себя с обшнырянными гладиаторами достойно, без нареканий и срыва возмущения на отчаянных холериках. Узнаю обратное, о твоём скорняжном послужном списке, о том, что гнушаешься миролюбивых отпрысков, низкопоставленных, – приеду и враз, выжму из твоей пищеварительной желёзки весь твой остро-воспалительный кроваво-красный потенциал. Якши?

Георгий, поддержав предложение необузданного скорпиона, с горчинкой, дал своё одобрение на предусмотрительное решение вопроса.

– Ваше благородие, увековечившее себя не только в Москве, но и в провинции, – потупив взор, сказал щеголеватый на вид Жора.

– Обещаю остепениться. До суда, так и быть, откажусь от показательных тумаков, касающихся драчливых задир и ноющих ничтожных слизняков. Пусть живут, пусть минуя выражения неудовольствия сокамерников, благоухают своими пришедшими в ветхость, затрапезными и заношенными носками. Получу срок за ковёрный беспредел, – отыграюсь на безыдейных и зомбированных исполнителях чужой злой воли.

Сполна!

Рудников, оставив под присмотром дневального Тучу, сам удалился в кабинет к коменданту востребованного мавританского замка. Пробыв некоторое время на собеседовании у заносчивого задаваки, урядник вновь появился перед задержанным дальнозорким и патлатым фараоном.

– Георг, – бесповоротно выпалил Федот Иванович.

– Я исполнил твоё пожелание. Через пару минут бесхитростные карабинеры, Шаблыкин Арсентий и Брандуков Митрофан, отведут тебя в средневековую басурманскую дыру, где от смерти спасается один елейный тугодум. Этот пресный антисоветчик, это купоросное паразитарное семя, уже пятый месяц, как Граф Монте-Кристо прохлаждается в сатанинском колодце. Запуганный дух истосковался по общению с критиканами. Кличка у него своеобразная, как у престолонаследника Багдада. Если будешь помнить о своём твёрдом слове, – фригийские Дактили пойдут вам навстречу!

Признавайтесь в своих ошибках с утра до утра до хрипотцы. Всё. Пошёл составлять отчёт событий в хронологическом порядке о твоих несанкционированных выпадах и злодеяниях. Если же влиятельный Квирна, как вершитель суда и предводитель локальных общинных божеств, даст возможность свидиться, – встретимся. Ну, а если заявит своё несогласие с твоими изуверствами, тогда, – изолятор!

Улепётываю, неуязвимый Ахилл.

Запревай!

Доставляй радость мокрой курице. Соприкоснувшись локтями с источником зол, разрешаю пригвоздить кофеиновую нечисть гневным взглядом. Будем жить, пока живётся.

Как только химерный унтер скрылся в расположение всесильного пророка тюрьмы, в самом деле, в конце коридора моментально нарисовались два, вооружённых резиновыми палками, охранника. Молча застегнув на руках неисправимого рецидивиста металлические причиндалы, они, жёстко прикрикнув на новоприбывшего молодчика, синхронно и решительно опробовали свои увесистые дубинки по контуру спины московского рвача.

– Издашь злобное шипение, – сказал один из конвоиров, – отколочу все, без исключения, рёберные дуги.

Будь спокоен, – потешусь, на славу!

– Пожалуешься старшему смены, – нараспев сказал другой сатрап-маскировщик, – для знакомства, раздроблю своей диагностируемой лучиной суставы ног и хрупкие тонкостные ключицы.

Уловил звуковую волну?

Запомни: перемалывать живую силу и технику врага нас учили ещё деды. Ставшие привычкой жесты с привкусом романтизма.

Усёк?

Вперёд, марш!

Саакадзе, чтобы не сорваться с цепи больше от обиды, чем от боли, зубами до крови прикусил себе язык. Вышагивая по полутёмному пролёту второго этажа, он думал не о клокотании сильного возмущения, а о недомогании Серафима, о его покалеченном детском тельце.

– Что мне удары прикладом или терзания головотяпских фуфлыжников?! – рассуждал выносливый, но непрестанно чахнувший космач.

– В тундровых трудовых коммунах, укреплённых высокими частоколами, повседневно находился на грани выживания. Случалось бывать в таких переделках, что жизнь, в прямом смысле слова, висела на волоске, а вот моему добрейшему Раджику во много раз тяжелее, – малец!

И этим всё сказано.

– Лицом к стене! – поступила команда от низкорослого жалкого сопровождающего.

– Как только сниму с твоих рук браслеты, – повысил голос другой служитель фемиды, – сразу же заходишь в обитель падальщиков и изголодавшихся орланов. Входя в низкую дверь, не забудь,что ты находишься под нашей гнетущей и бдительной ферулой. Балясничать и вольничать – не советуем!

Итак, считаю до трёх: один, два, три.

В трюм!

Георг, не сопротивляясь легкомысленным и пылким жучилам, не возмущаясь недозволенными выходками персонала воспитательно-наказуемого учреждения, шмелём, прошмыгнул в открытую тюремную камеру. Через мгновение, после грубого окрика часового, Жора потерял и контакт со старым миром, и с линией горизонта, и с картой звёздного неба. Затвор, который был сплошь обит толстым куском железа и теперь отделял его от всей мировой закулисы, громыхнул за спиной так внушительно, что враз нарушил зловещую тишину в калошном помещении. Оказавшись в знаменитом грязном надзирательском особняке, служащим для заточения мымристых проходимцев, закабалённый Виноверец осмотрелся. Напротив массивного тяжёлого створа, в углу, на корточках сидело костлявое неприязненное существо. Не успел Туча моргнуть глазом, как рахиточная каналья сразу же попытался найти уравнительный подход к вошедшему арестанту.