Читать книгу: «Варнак»

ЧАСТЬ I. У КОЧЕВОЙ ТРОПЫ

Глава I

Откинувшись на спинку кресла, угрюмый и беспечный Саакадзе попыхивал трубкой. Давнишняя привычка курить табак всегда доставляла ему огромное удовольствие, при этом в минуты блаженства душа его, как обычно, серьёзно похварывая, незамедлительно начинала проявлять чувство негодования и озлобленности на всё мировое пространство. Вот и сейчас, жадно сделав глубокую затяжку, страстный курильщик, погружённый в тихую печаль и набежавшие мучительно-неприятные размышления о своей загубленной осёдлости и безрадостных годах, проведённых в репрессированной районным прокурором ссылке, почувствовал, как у него холодеют руки. Слегка прислушавшись к разлаженному организму, холостяк, с волнистыми волосами и проседью, ощутил острое воспаление непокорного буйства. Замерев на мгновение, набычившемуся прихожанину припомнилась жизнь в Соловецкой тюрьме особого назначения (СТОН). От ужаса и оценки своих жизненных поступков и переживаний стало трудно дышать. Нахлынувшие нескончаемые воспоминания о кровавой бане между зэковскими группировками появились наружу неожиданно, можно сказать, нежданно-негаданно. Ясные видения прошлого молниеносно затмили как чувственность, так и способность логического и творческого мышления. Через силу, отвергнув необязательные мысли, завзятый вредитель собственного здоровья, исподлобья бросил взгляд на молитвенник, лежавший у него на коленях. В очередной раз, испытывая влияние тёмных сил на свой душещипательный темперамент, он, сквозь зубы, вымолвил:

– Какое же с утра мерзкое настроение. Наверняка, виновница депрессии- влиятельная, неизлечимая болезнь. Подозреваю, в потаённых закромах обессилевшей плоти кроется самый, что ни на есть, непутёвый раздрай-угнетатель. И как это я на протяжении семи долгих лет смог вынести несправедливо причинённое оскорбление от власть имущих?

И спрашивается: за что?

За высказывания в защиту свободы мнений бедных!

Из сострадательного отношения к малоимущим людям особого толка, особого дара и таланта, безо всяких кавычек и усмешек, – наказание несправедливо!

Но факт остаётся фактом: подвергся каре, и хоженым маршрутом был отправлен в исполненное благоговения «святилище», – в обширные владения белых медведей! Ежедневно мелькающие и исчезающие в памяти картины пережитого, вновь и вновь заставляют преодолевать пройденный в кутузке путь под эгидой закона и покровительством фартовых удачливых ловкачей, прошедших как беззаботную преступную жизнь, так и нелицеприятный беспристрастно-придирчивый эшафот. Когда же произойдёт обезболивание, и разум сочтёт нужным воспрепятствовать моему подсознательному романтично настроенному представлению?

Георгий, чуть-чуть прикусив зубами костяную любимицу, со вздохом, не в первый раз, опечалился о своей бедственной, несчастной молодости.

– Дурень я, дурень, – в тоске проговаривал святотатец.

– Расшатал всё своё драгоценное здоровьишко в этих проклятых острожных лагерях среди отъявленных негодяев. Не живу, а лишь поддерживаю существование сорокоградусным жаропонижающим. Весь жизненный багаж: тахикардия, полиартрит, синюха кожных покровов, да прогрессирующая турбулентная чахотка. А когда-то, окрылённый мечтами и надеждами, считался заправским, прижимистым башмачником, мастером по шитью и починке обуви. В охотку занимаясь сапожным ремеслом, радовался каждому отремонтированному мальчиковому полуботинку, дамской или детской туфельке. А сколько безмерного довольства выражали внушающие симпатию постоянные заказчики в лице рассудительных посетителей и посетительниц. Не перечесть!

Ничего не попишешь. Словом, неизгладимые впечатления.

Высокомерный грузин, вначале находившийся в удручённом состоянии, припомнив славные страницы минувших годин, без всякого воодушевления, но всё-таки, улыбнулся!

– Ушло в небытие доброе старое время, как безоблачное счастье, как разноцветная дугообразная полоса на небесном своде. Появилось на заре сумасбродного взросления и, приосанившись, исчезло безвозвратно.

Неизъяснимое волнение подступило под самое сердце, навеяло грусть. Георг, инстинктивным движением руки, обхватив за тонкую талию стоявшую на книжном шкафчике открытую полулитровку с броской этикеткой «Смирновская», резко запрокинув назад голову, влил содержимое бутылки себе в горло.

– Как бы ни сложились обстоятельства, – внезапно буркнул захмелевший картвел, – самоубийственным поступком, хотя бы ненадолго, но успокою оголённую, ещё теплокровную, нервную систему. Другого, по-видимому, не дано!

Подагрик, с растерянным видом, беспомощный от душевного беспокойства, кое-как опершись о подлокотник кресельного стула, привстал, сделал несколько шатких шажков к входной двери. Немного помедлив, он, прислонившись плечом к дверному косяку, сипло и натужно произнёс:

– Хана тебе, бретёр подколокольный. Сегодня ты уже не поморский каторжанин. У тебя, как у корноухой борзой, и провал памяти, и ножищи подогнулись от неискоренимых пороков. Неужели отважишься подражать походке маленького человека, – Чарли Чаплину?

А ну-ка, бацильный, сейчас же соберись в комок и отправляйся в маринадную харчугу, логово лобастых бухариков. Только там, в буцыгарне, среди перебранки глуповатых портяночников и жлобов, раболепные приспешники помогут запариться, угостят общедоступным супом из рыбьих потрохов, отвлекут от нужд реальной действительности. Иди в шамовочную, не раздумывай и не травмируй свою оскотинившуюся психику. В бомбардировочной Рюмочной, без увёрток, жулики угостят корчажным пивом, а также хмельным сногсшибательным мозголомом. За все твои упрямства, остроумные шуточные подначки и прибаутки ты, заблудшая овца, наказан. Вседержитель, безраздельно господствующий во вселенной, наложил на тебя несокрушимую божественную эпитимью. Стоит поспешить, крещёный початок самодурства. В лихолетье каждый смертный за себя. Лицемерие, но заявлять несогласие, – значит подвергать себя новым испытаниям. Если на своём кремнистом пути будешь нерасторопным, как Росомаха, то вовремя никуда не попадёшь, ну а если поторопишься, то приблизишь наступление желаемого события. Рубильник находится в рабочем положении, но приворотным зельем, как понимаешь, до прельщения упиваться не следует. Шире шаг, пещерный житель!

Вперёд, певчий крылошанин!

Поддразнивая себя плутовскими приёмами, охотник до проектов и задач для исполнения, покидая территорию своего эксклюзивного жилища, настроился на текстовой отрывок из литературного сочинения. Выходя из пропитанной табачным дымом каморки он, сохраняя уравновешенное спокойствие и беззлобно насмешливое чувство юмора, запел тенором:

– Сизокрылка, ракша-птица,

Полюбил бы я тебя,

Да, на Святки лишь синицы

Куст рябинный теребят.

Сильно подвыпивший греховодник, проявляя излишнюю снисходительность к соседям по коммуналке, сделав некоторую паузу, снова заголосил, но уже неуместно развязным фальцетом:

– Денег нету ни полушки,

Пусть кафтан не золотой,

Но, по слухам, на пирушке

Ждёт напиток спиртовой.

Сухощавый умник лихо свистнул губами. Чтобы окончательно найти себе утешение в вокальном искусстве, глазастый куплетист решил воскресить литературный стиль. Припомнив одно, особо любимое пословичное выражение и не забывая о том, что он направляется в питейное заведение, голь кабацкая, уже приплясывая на лестничной клетке, изо всех сил громко крикнул:

– Нужда скачет,

Нужда пляшет,

Нужда песенки поёт!..

Сердито рявкнув в пустоту краткое изречение с назидательным смыслом, жердяй вышел на морозный воздух. Очутившись на заметённой снегом улице, в пальто нараспашку, больной диабетом и костоедой, быстро откликающийся на внешние раздражители, к своему удивлению не увидел ни единого прохожего во дворе Морозовского треугольного здания. Грубо выматерившись нецензурной бранью, пришибленный забулдыга, бывший расхлябанный лагерник духовного звания, с остекленевшими глазами, ринулся наудалую в ближайший трактир, что находился на Хитровом рынке. До Забавного тупика ходу было не более получаса, поэтому горе-мотылю, мерно шагавшему в умоисступлении, в дороге предоставилась возможность подумать о своём избранном скитальческом образе жизни. Нарочитый и самонадеянный Моурави, не привыкший валандаться, отмерив козловыми скрипучими чёботами сто метров, заметил, как заунывно завывающая метель, то неохотно сдержана в своих стремлениях и закидонах, а то, усиливаясь, как по волшебству, начинала удваивать и проявлять в господствующих высотах небывалую пренебрежительность и изобретательность. Сильный ветер, безобразничая в перистых облаках, словно бы с наигранной весёлостью надсмехался над бесстрашным пьяным смельчаком. Осознавая свою зависимость от неземной силы, Саакадзе, отпустив вьюге забористое словцо, прибавил шагу. Схлестнувшись в жарком споре с холодной пронизывающей завирухой, он быстро достиг то, к чему стремился: на горизонте показалась харчевня «Сухой овраг». Георгий, как все москали-кучера на ямских лошадях, как вся блатная шатия-братия, как все завсегдатаи – балдохи и нищие в лохмотьях, хорошо знал, что в тесно застроенной части города среди грязных трущоб и ночлежных притонов для путников и бездомной бедноты приказчик Елизар Баранов в своей забегаловке круглый год торгует незаконной алкогольной продукцией. Являясь любителем острых ощущений и, к тому же, докучливым профессионалом пропустить рюмочку, хроник-кувалда, испытывающий упадок сил после трёхмесячного запоя, именно в том злачном месте, и намеревался, не христарадничая, вдоволь попить плохо очищенной хлебной водки. У простолюдинов однородная по составу горячительная жидкость именовалась просто: сивушный самогон. Предавшись безудержному разгулу, ярыге очень хотелось забыться и опьянеть, а главное, что тянуло его в постоялый двор, так это нетерпимое желание повидаться с корешами, с которыми ему когда-то пришлось чалиться в Кольском и Пустоозёрском кичмане.

Глава II

По окончании круглосуточных вливаний бодрости в свои дыхательные органы, для доказательства своей преданности балдёжным аллигаторам, грабителям, ворам, неоднократно отбывающим наказание в местах лишения свободы, внушительного роста богоотступник вошёл в пристанище алкашей, безустанных висельников и аферистов. Окинув взором непотребную тошниловку, он смело прошёл к привелигированной компании, удобно разместившейся за обеденным столом возле окна, за которым Гончар метал банк. Не успев подойти к карточному шулеру, семижильный пропойца с пудовыми кулаками, в свой адрес услышал радушное приветствие от банкомёта:

– О, Туча!

Причаливай к пристани, – одним духом выпалил улыбающийся молобай.

– Вижу, опять в ступоре?!

Бросай якорь, наилучший из эльфов. Сегодня, длинный, будешь у меня на кукане, как подневольный римский лучник в день получки.

Игроки в Штос, сидевшие в величественных позах за платформой, покрытой скатертью, заляпанной горчицей и томатным соком, не сговариваясь, прыснули «со смеху». Вмазанный нюхальщик, не обращая никакого внимания на фамильярно-наглых разбойников с Матросской Тишины, продолжил свою, не совсем разборчивую, туманную проповедь:

– Плохо выглядишь, поборник мира. Скрываешься от своих сведущих колдунов по убеждению?

Кроткая ты нерпа, как неодушевлённая лобогрейка. А нас, Левиафан, так сразу за хобот не возьмёшь. Кирасы слабы!

Мы, марихуанные орясины, с кислинкой. Несуеверные, переболевшие такими вредными бяками, как оспа, сифилис, возвратный тиф и, конечно же, профильтрованной расчётливостью и флегматичным хитроумием. Признаться, тебя, спонтанный переселенец, уже заждались. Где обитаешь, продолжатель идей богослова Фомы Аквинского?

Неужели прячешься от социал-демократов, чекистских троглодитов по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией?

Даже, если представишь нам оправдательную ксиву, – ни за что не поверю!

Может, кипячёный партнёр, чирканёшь на пятисотенной замусоленной купюре точное местонахождение своей благовонной норы?

С цепко хватающими медвежатниками и вольготными телеграфистами с Наримановской «вшивой биржи», непременно, навестил бы я заветного табакомана. Зашли бы, мимоходом, в полночный час и не с пустыми «граблями», а с набальзамированной горчиловкой. Даю свой чан на отсечение, помнишь, как гневили внутриматериковое море Северного Ледовитого океана, как глумились над верующими Ижарцами, как добывали «скифский толкач» из краденой у офицеров-кадровиков политуры. Смаковали, при этом, каждый большой и малый глоточек. Непередаваемое удовольствие!

Кто-кто, а я был в полной уверенности, что ты, миндальная гуляка, объявишься и присоединишься, к нашему международному конгрессу, к нашему пиндюшному дикообразному Лукулловскому пиру. Бодай, бурливый атлант, рядом со мною.

Не зазнавайся!..

Георг, устало опустившись на предложенный Макаром стул, нацелено открылся всезнающему и обо всём осведомлённому другу:

– Слышь, тихоход! – не тушуясь, произнёс неугомонный сухопар.

– Из-за солидарности не дай раньше времени окочуриться. Помоги сдюжить с нескончаемой немощностью. Хочу, как никогда, надраться до полного помешательства. Приказал бы щавелевым доходягам принести трёхдюймовую кубышку с алой чачей.

Гончар, как библейский царь Давид, вначале, не спеша, достал из суконной поддёвки, цвета мандарина, золотой портсигар, потом, закинув ногу на ногу, огорошил вопросом ершистого просителя:

– Шпиль!

Может, прекратишь волынить?

Пора бы тебе, вольнодумец, приниматься за комплексную механизацию производственных процессов. Все кумиры воровского сообщества при деле, а ты, хитроумный философ, как благочестивый Папа Александр VI, отлыниваешь от изощрённости вкусов и соблазнительных предложений. Филонишь?!

Не хорошо, странствующий картезианец. Не хо-ро-шо!

От непобедимой, сплочённой и обособленной касты центральных головорезов выношу тебе, специалист по богословию, общественное националистическое порицание.

Чеботарь, обладая жизненным опытом, обрушился тараном на притворного оратора:

– Дряблый, ослабь нажим!

Ссучишь непонятности, словно чудоковатый юродивый. Сам знаешь, не понаслышке, не могу терпеть показуху. Деспотические кальсоники, в коротких овчинных полушубках с ППШ наперевес, далеко отсюда, и мы с тобою не под гнетущим бдительным надзором, поэтому, кентяра, выручай. Башка болит с похмелюги, нету сил терпеть. Я, как матрос-сигнальщик, подаю предупреждение, в противном случае, с дури, могу вскарабкаться на Храм Василия Блаженного и оттуда беляшом, сигануть прямо-таки в Лобное место. Душегубство, кочевряжный, будет на твоей совести.

Сделав краткий перерыв в трогательном публичном выступлении перед честолюбцем и его доверенными бойцами триумфального счастья, Георг без уточнений, разрезвился:

– Восковой, послушай чревовещателя без троекратного напоминания. Хрезанутый, то есть я, распинаться не привык. Если прислушаешься к моей иерихонской трубе, всем бронзовым духоборам будет краткосрочная польза. Коль ты пробивной карточный рекордист, да к тому же рептилия с незапятнанной репутацией, устрой оптимистам с неистощимой энергией венценосную известность и покровительство. Создай жемчужным воронам благоприятные условия для натренированной разгульной попойки. Не для потехи, для восстановления пониженного тонуса сердечной мышцы.

Гончар, не проронив ни слова, схватил за задницу мимо пробегавшего холуя, запыхавшегося от быстрой ходьбы, и властно, приказал заморышу:

– Стоп, валетный!

Противиться насилию не советую.

Подросток, в оцепенелом состоянии, с маху, измерив взглядом отпетого пройдоху, быстро сообразил, что перед ним не набитый тумак, а не кто иной, как махровый Столыпинский чижлук. Отвесив поклон зачинателю оживлённой беседы, с незаурядными способностями, малец слезливым голоском спросил у блатного:

– Дядечка!

Чего изволите?

Криводушный пижон, чтобы выглядеть ни в чём не погрешающим посетителем, шепеляво произнеся «с», вежливо заговорил с лакеем шёпотом:

– Холопская отрыжка старого быта, сохраняя спокойствие, отгадай, чего мой желанный гость, в начищенных с блеском прахарях, хотел бы сию же минуту испить?

Цыганёнок, с перепугу уставившись с вытаращенными глазами на хитрованца в тюленьей комлинке, почесав за ухом, невпопад ответил:

– Молочка моржихи!?

Зеленогий урчан, упоённый успешным самоимпровизированным спектаклем, сплюнув в сторону, самодовольно усмехнулся.

– Эх, птаха. Стереотипно мыслишь, малохольный. Тащи-ка лучше сюда лужёную кастрюлю паюсной икры, буженины, селёдки, ну и четверть инсулинового первача. У деловых намечается спасение утопающего. Междусобойчик, значит. Если ты, Тимуровец, сноровистый, – от меня получишь бульварный стальной кастет. Когда подрастёшь, будешь от лохов отбиваться и гонять щёголей и прощелыг от Нарышкинского сквера до Малой Дмитровки. Если же нудистские бузотёры не воспримут центрировки чёрного металла, будут брыкаться и бодаться, разрешаю доучить их в Златоустинском и Столешниковом переулках, как не плетущих паутины скакунчиков. Ну, а если, паря, канительный от рождения, то уж не обессудь и пеняй на себя: щадить твоё болезненное самолюбие, – не намерен. Одно из двух: или растерзаю, как ягнёнка на части, или разыграю с упорными боксёрами, из прославленной Салтыковки, в широко распространённую игру. Нет, не в тупую вакханальную лапту. В секу!

Ясно, необстрелянный тундровый отрок?

Услужливый, потный болванчик, откликнувшись на обращение мятежного кутилы, робея, спросил бесшабашного мужлана:

– Ваше Преосвещенство!

Разрешите незаконнорождённому негоднику испариться?

Неприкасаемый и требовательный кунак Георгия Саакадзе, закуривая торпедоносную папиросу, зыкнул на презренного шкета:

– Слюнявый резинщик, осмеливаешься лосниться перед маневровым параноиком и заслонять собою свет?

Смотри, получишь нагоняй от непуганого людоеда-дикаря. А ну-ка, сейчас же исполняй распоряжение без всяких промедлений!

Ты, паскудное саранчовое насекомое, обязан забить себе в голову святую истину: в этом бесчеловечном, капиталистическом обществе кому-то отписано неустанно трудиться на благо Родины, а кому-то, изнеженным и капризным, гужеваться день-деньской в тесной денежной Орде. Уж, поверь огнедышащему змею, прыщавый и не образованный маятник, мне, беспощадному живоглоту, готовому съесть другого заживо: жизнь – чехарда!

Сердиться, брюзжать, выражая недовольство узколобыми политиканами, дипломатами и всякой шушерой, – не для кордебалетных идейных мудрил! Запомнил, пресмыкающийся ошара?

На второе блюдо могу дать отличный совет. Указание заключается в следующем: держись твёрдых принципов и, если увидел, что плохо лежит, – хватай загребушными пальчиками и, кубарем, в щелевое отверстие в заборе, в крайнем случае, в кусты!!

Ещё, кандидат в пуленепробиваемые воротилы, зазубри, как Отче наш: урки-лицедеи воодушевляются не от картофельной муки, не от мукомольного производства, а от казацкой вольности, бойких замужних бабёнок и несметного количества жидкого дурмана в стеклянном штофе. Уяснил смысл сказанного, а теперь беги, беги, пластилиновый пострел, но только, встревоженный, не вздумай провиниться перед своим нетерпимым наставником. Обладаю отличительной способностью: восславив чесночного пустозвона, – изничтожу!

Несколько приободрившись от услышанной путаницы, худосочный служащий забегаловки, в красочной шёлковой рубахе, в одно мгновение исчез в долгоиграющих клубах табачного дыма. Зверюги-шарамыжники, сидевшие за одним столом с Георгием в ожидании питательной трапезы, незамедлительно прекратив карточную игру, все разом закурили.

– Если через минуту щуплый тлен не принесёт выпивки, – от избытка чувств сказал Пыня, – горбоносого хозяишку буффонадной бутербродной возьму на абордаж. Стервеца же, с медным кольцом в мочке, – обескровлю!

Сазыка, услыхав, как его кипучий кентяра возгорается желанием наказать брюнетистого стрелочника, поддакнул в запальчивости:

–Да, мельник. Жеванина, по сути, нам не очень-то и важна. Припрятанный про запас дупель-кумель был бы, разумеется, ценен. Правда, здесь лекарственное питьё стрёмное, но, за неимением лучшего, сойдёт и коровье пойло.

Калач, с остервенением взглянув на однопалого и косоглазого Чумака, раздражительным тоном, произнёс:

– Кривой!

Ты-то, как гонорейная зазубрина, не хочешь откликнуться на непростительное отношение к поручению лакейского раздолбая?

И где только разгуливает это угреватое убожество?!

Ну, халатная зюга, за галантерейное обхождение, за ущербный талант и фанфаронство, поджарю на жаровне. Век воли не видать! – выругался предприимчивый матёрый киллер.

– Ну, прямо келейное решение, – рассмеялся в ответ на легкомысленные высказывания друзей Гончар.

– Вы ещё, мозглявой колибри, его ехидные шнифты повыкалывайте. Охаяли профессора кислых щей, а он, между прочим, взвалив на загривок бездонный чернофигурный кувшин, в панафинейской амфоре несёт нам стоящий и охлаждённый самопал. Желаете убедиться?

Будто дети дошкольного возраста, крепыши с татуировками на руках, с удовлетворёнными лицами одновременно повернули свои головы направо. Восприняв зрением бегущего красавчика, с ёмким сосудом на плече, безотрадный Саакадзе почувствовал, как его забастовочное нутро переходит из утомлённости в сладкую истому, а также утихомиривается от ослабления сил. Задрожав всем своим крайне изнурённым телом, он, в спешке проглатывая слюну и слова, громко крикнул:

– Любезный кузька!

Торопись с выполнением заказа, а то в душе раскалённый пламень, как в вагранной печи.

Смекал, молча наблюдавший за всем происходящим, запустив свой не докуренный хабарик в открытую форточку, весело отметил достоинства Георга:

– Туча, а ты, духовой, – не промах!

Предвижу, ядрёный корень, нынче напьёшься до крупных рогатых чёртиков. Что ж, пусть трепещет и моя повреждённая денатурированным спиртом печень!

Пусть захлебнутся гулкие своды в наших судорожных тостах. Пусть все фонарщики и нескладные образины-шарлатаны в солдатских обмотках, заквашенные отходами винокурения и пивоварения, знают, как умеют гулять и задать шику везучие фармазоны.

Гончар, чтобы окончательно вразумить своих дружков мордоворотов, требовательно, скомандовал:

– Кинжальный Кочан!

Так, как ты затушёванный больше других, слушай сюда!

Будешь ведущей скрипкой в нашем сыгранном оркестре. Пускай гранённого заливала строго по кругу. Грузим свои нейлоновые баржи с петушинным задором до утренней зорьки. Завтра, братухи, играем в показное великодушие!

В полдень, на Кипарисовой аллее, с безудержной удалью штурмуем «Комиссионный» одного моего скупщика краденого. В его хозяйстве, признаюсь вам, непомерно большое количество атташе-кейсов с первосортными брилликами. Когда он меня последний раз потчевал вишнёвой настойкой, хвалился своими накоплениями и пунктуальностью. Так вот, пока вы все трезвые, вношу уточнения в мой ухищрённый проект: злонравного паханина будем брать на шарап до обеда. Голодным. В полуденный час у него по расписанию чаепитие с супружницей. Я всё, губители сердец, заранее продумал. В укреплённом оборонительном блокгаузе у брюхатого барсука подметельной мойщицей работает моя подставная балаболка – Груня Потаповна Милявская. Она-то, как многоталантливый контрразведчик, незаметно и подсыплет в фаянсовый чайник смертельную порцию снотворного порошка, а для верности – соли синильной кислоты. Цианиды калия и натрия чрезвычайно ядовиты. Сработает, не сомневаюсь. Грушка – надёжная наводчица! Сидела за детоубийство. В Кандалашском остроге сявки, с женской грудью, за излишнюю болтовню наказали её, наказали жестокой расправой. Сначала Матка приказала сделать ей Мичуринскую прививку.

Сломали одну клешню, вдобавок и вторую. После экзекуции распяли вертлявую задрыгу, и отрезали метле, под самый корешок, её язвительное жало. И чтобы вы, мои сметливые, думали: коцанная вертолётчица, по-прежнему, жива и распространяет приятный аромат, как благоуханная роза. По сей день здорова, лавирует между двуногих мокриц, как грейдер для рытья каналов. Лопочет, в часы досуга, как громкоговоритель, быстро и неясно, но уже не по-русски, а по-уругвайски. От меня, при встрече, получила в дар медовый пряник, за что и обещала сделать всё, как я просил. Ну, как язвенники с Крапивинского переулка, готовы к сверхсрочной рубке шашкой?

Если да, подведём научную базу под рассуждения: после вооружённого налёта на гнездовье зажиточного регистратора, всем гарантирую баснословный урожай. Бриза, как вы понимаете, приготовленная для совершения кражи, так, что отциклюем каблуками полы Тимофеевского ларца по полной программе. Что же касается денежного ящика, то сбившаяся с правильного пути дешёвка, лишённая способности истолковывать смысл выражения, промычав нам всё и расскажет, и, без вяканья, покажет. У этой подлой и бессердечной стервозы с Моховой нюх, как у достаточно зрелого волкодава. На этом, убеждённые клептоманы с Сухаревской и Шиповской живодёрни, совет кардиналов закончен. У протокола заседания запасы цитатных выдержек из текста истощились. Раз инцидент с тлетворным ряшкой исчерпан, да к тому же к нашей гавани прихлынули бледно-жёлтые волны спиртового брожения, слушай мою команду: становись по ранжиру!

Пьём до потери сознания, как гуси с лебединой поступью на птичнике. Словом, цепляемся за вполне пригодные к употреблению соления, хлёсткую пагубную «Горилку» и удобные москвоведческие рубежи. Приступаем, полководцы, к меланхолической оргии без трассирующих зарядов. Кому живительная влага в горло не пойдёт, тот может удалиться в винную лавку Ивана Гаврилова, в таверну «Питера Питта», но уговор: кто уйдёт, тому помашем персидской ромашкой. Чтоб сдохнуть!

Георг, облизывая губы, вразумительно и чётко произнёс:

– Для гуляющей публики не до разумного веселья. Перл неизбежной тусовки, собирая кур, возьми в рычаги погонялку!

На меня, Гончар, в завтрашней прогулке, можешь не рассчитывать. Я – непокорный! Долго тебя слушал и достиг понимания лишь в конце твоей речи. Не обижайся, но старая погудка, да на новый лад.

Строптивый бандократ, первым выпив с устатку толстостенный и целебный шкалик дурно пахнущего самогона, изготовляемого кустарным способом из картофеля, пропитым голосом восторженно продекламировал стихотворение Александра Сергеевича Пушкина. Вместо вступительного слова он, устремив глубокомысленный взгляд на свои мягкие торбаса из оленьих шкур, проникнулся чувством долга перед своими поверенными братками.

– «Отцы города», – затаив дыхание, проговорил калиф на час.

– Завтра предстоит рисковое предприятие, но я же Вам создал оптимальные условия!..

Есть ко мне «предъява»?

Думаю, до ритуального танца шамана опускаться не будем. Теперь, что касается канифольного Саакадзе. Туча, – меня не переупрямить!

Не хочешь идти «на дело», – не ходи. Помни, брат, мы все до гробовой доски, на одном рыболовном крючке так, что не ерепенься и слушай внимательно заветный «клад» великосветского стихотворца. Специально читаю для тебя с выражением.

Любитель поэзии незамедлительно извлёк из-под спуда свои старые знания. Немного помедлив, он, взбудораженный и мобильный, заговорил, как телерадиокомментатор:

Исполнен мыслями златыми,

Непонимаемый никем,

Перед распутьями земными

Проходишь ты, уныл и нем.

С толпой не делишь ты ни гнева,

Ни нужд, ни хохота, ни рева,

Ни удивленья, ни труда.

Глупец кричит: куда? Куда?

Дорога здесь. Но ты не слышишь,

Идёшь, куда тебя влекут

Мечтанья тайные; твой труд

Тебе награда; им ты дышишь,

А плод его бросаешь ты

Толпе, рабыне суеты.

Смекал, как маневровый паровоз, увидев перед собою наполненный до краёв стакан с неважнецким месивом, с ухмылкой, потирая ладонки, проронил пророческое правило:

– Жить в довольстве, уховёртки, – знать попасться в западню!

Малыга, немедля выпив залпом содержимое «губастого» и, враз, раскрасневшись от добавочной дозы обморочного плывуна, немедленно целиком погрузился в свои тяжкие, горькие думы. Меркантильный и мелочный Пыня, схватив пустой стаканище, внезапно озадачил захмелевших дружков неожиданной новостью:

– Выдающиеся организаторы грабительских обираловок. Уважаемые мои бунтари-комбинаторы!

Желаю нагнать упущенное, – сделал заяву упёртый соумышленник.

– У меня к Вам ошеломительное, заслуживающее внимания, известие. Прошу, нет, категорически настаиваю: осизевшему от бортовой качки командору-затейнику гадости больше не наливать. Наш Огонёк затеплился, и переживание, причиняющее нравственные страдания, похоже, берёт над ним добрососедский верх. Как я кумекаю, – планомерные неполадки!

Да-а, грузопоток трагедий, без спросу, драит кишечные трубки органов пищеварения нашему «головному мозгу», нашему «орфографическому словарю», нашему «познавательному справочнику». От этой беды, как мы воочию видим, его смятенному духу никуда не деться. Предлагаю свои услуги. Кочан, булькай известковый раствор леопардовому дезорганизатору, то бишь мне. Я-то выдержу и экзамен, и осады. Ну, кровожадное обрамление портрета, не жалей мутного бульона для несуразного врага мирового пролетариата. Не щади досточтимого развалюху, своего закадычного клеврета с потрёпанной и недоброкачественной репой. Да, ты, огневой побратим, оказывается, никудышный хозяйственник!

Сатир тебя попутал!?

У нас здесь не карантинный блиндаж, так что капай смелее, капай, бурбонский знахарь, в трюмное отделение зенитное зелье, но не с официальным рылом, а как знаменитый старец Оптиной пустыни, легко, без усилий, без торопливости в движениях. Бурда, в оазисном кратере всё равно распространится по своим глухим пожарным шлангам с равномерной скоростью. Сгруппируется в пещеристом теле и, к рассвету, утрясётся в элеваторном зернохранилище также быстро, как действуют мои микроскопические виртуозно-гнилостные вирусы и бактерии.