Елена Суриц

Энн надеялась, что вышла из того возраста, когда мы от смущения заливаемся краской; но она не вышла из того возраста, когда нами властвуют чувства.

прикасалась, все оказывалось просыпано, пролито, разбито

плакать от досады, что я все еще жив. Пока я спал, выпал дождь, платье мое промокло насквозь, и я чувствовал промозглый холод в членах. Темнота стала еще гуще, я с трудом мог разглядеть лицо полицейского. – Та-а-ак! – сказал он. – А теперь вставайте. Я тотчас встал; если б он велел мне снова лечь, я повиновался бы. Я был подавлен и совершенно обессилен, да к тому же голод сразу начал снова меня терзать. – Эй вы, дурак, обождите! – окликнул меня полицейский. – Вы позабыли шляпу. Та-а-ак, теперь ступайте! – Мне тоже показалось, что я… что я позабыл… – бессвязно лепетал я. – Спасибо. Доброй ночи. И я поплелся дальше. Ах, если б теперь кусочек хлеба! Чудесный кусочек черного

Иногда ей просто хотелось остановить кого-то на улице, кого-то хорошего, доброго с виду, и сказать: "Мне плохо".

Тик-тик-тик - тикал граммофон.

-Отмечает время, - шепнул старый мистер Оливер.

-Которого нет у нас, - бормотнула Люси. - У нас только теперяшний миг.

-Разве этого мало? - думал Уильям. - Красота - этого мало?

напряглось. Потому что, когда проживешь в Вестминстере

достанется, привычен к эдаким просторам; но в какие границы я намерен его поставить,