Цитаты из аудиокниги «Противостояние», страница 37

- Ну не омерзительный ли напиток без льда?

- После третьей обычно бывает без разницы.

Уголь негодования ярко полыхал. Думай, конечно, думай... легко сказать, а иногда даже и сделать... но какой смысл думать, если неандертальцы, которые правят этим миром, могут разве что оборжать тебя или, хуже того, прислать благодарственное письмо?

Они оказались изгоями, а изгои всегда строят планы. Только это, возможно, и позволяет им не сойти с ума.

- Внешне он ничем не отличается от любого прохожего на улице. Но когда он улыбается, птицы падают замертво с телефонных проводов. Когда он смотрит на тебя определённым образом, твоя простата раздувается, а моча жжёт. Трава желтеет и высыхает там, куда он плюёт. Он всегда снаружи. Он пришёл из вневременья. Он сам этого не знает. У него имя тысячи демонов. Иисус однажды заставил его вселиться в стадо свиней. Имя ему - Легион. Он боится нас. Мы внутри. Он владеет магией. Он может призвать волков и жить в воронах. Он - король пустоты. Но он нас боится. Он боится... того, что внутри.

Она развязала мешок, раскрыла, заглянула в него. Одна курица всё ещё прятала голову под крылом и крепко спала. Ещё две прижались друг к другу и почти не двигались. В мешке царила темнота, и они думали, что наступила ночь. Тупее курицы-наседки может быть только нью-йоркский демократ.

Ларри проснулся в половине девятого навстречу солнечному свету и пению птиц. И то и другое его бодрило. Каждое утро с того дня, как они покинули Нью-Йорк, - солнечный свет и пение птиц. А ещё - дополнительная завлекалка, бесплатный подарок, если хотите: воздух пах чистотой и свежестью. Даже Рита это заметила. В голову всякий раз приходила мысль: "Так хорошо, что лучше быть не может". Но становилось только лучше. Становилось лучше и лучше, пока Ларри не начал задаваться вопросом: "А что мы вообще делали на этой планете?"

Ларри стоял, весь в поту, пытаясь принять решение. Кромешная тьма - идеальная сцена, на которой разум может разыгрывать свои фантазии. И Ларри увидел солдат с суровыми взглядами, в защитных костюмах, не пропускающих никакую заразу, изготовившихся к бою за пулемётом, оснащённым прибором ночного видения. Их задача - пристрелить любого, кто попытается пройти по тоннелю. А может, остался только один солдат, доброволец-смертник, в инфракрасных очках, и сейчас ползёт к нему, зажав зубами нож. Или двое солдат тихонько заряжают миномёт единственной оставшейся миной с отравляющим газом...

...Сжимая "винчестер", он развернулся на сто восемьдесят градусов. Теперь на экране своего внутреннего кинотеатра он видел не солдат в защитных костюмах из "Штамма "Андромеда"", а морлоков из комиксовой версии "Машины времени" Герберта Уэллса, горбатых и слепых страшилищ, вылезающих из своих подземных тоннелей, где в чреве Земли гудели и гудели машины.

Этот поход Ларри Андервуд запомнил на всю жизнь. Подумал, что Рита не ошиблась, процитировав Толкина, Толкина с его мистическими землями, увиденными сквозь призму времени и полубезумных полувосторженных фантазий, населенными эльфами, и энтами, и троллями, и орками. Среди жителей Нью-Йорка такие не значились, но столь многое изменилось, столь многое пошло наперекосяк, что для осмысления случившегося как нельзя лучше подходила терминология жанра фэнтези.

We've become so used to the idea of the flu—it seems almost like the common cold to us, doesn't it?—that no one but the historians seems to know that a hundred years ago it didn't exist.

Я не гончар, не гончарный круг, я лишь глина в руках гончара; но разве ценность достигнутой формы не зависит в равной мере от внутренней ценности глины, как и от колеса и от мастерства Создателя?