Читать книгу: «Мулы и люди»

Zora Neale Hurston

Mules and men

With preface by Franz Boas

© Функ Д.А., предисловие, 2024

© Исаева О.Н., перевод, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

* * *

Предисловие к первому русскому изданию

Буквально недавно книжная полка классических антропологических работ на русском языке пополнилась тремя книгами Зоры Нил Хёрстон. Сначала вышел перевод ее книги «Барракун. История последнего раба, рассказанная им самим» (2022), далее – «Скажи моей лошади. Вуду в обычной жизни на Гаити и Ямайке» (2023), а год спустя – «Их глаза видели Бога. Роман о любви и надежде» (2024). Отрадное событие, особенно если учесть, что имя этой исследовательницы у нас в стране было практически неизвестным, разве что узкий круг специалистов знал кое-что о ней и ее творчестве. В какой-то мере сходная ситуация была и там, где она создавала свои труды, поскольку порой имя Хёрстон на несколько десятилетий выпадало из поля зрения антропологов, а ее книги, как, например, «Барракун» (Barracoon), издавались уже через много лет после ее смерти.

Зора Нил Хёрстон¹ родилась в Алабаме, скорее всего в январе 1891 года – она сама не любила вдаваться в детали, – но выросла в Итонвилле, «чисто негритянском городе» (a pure Negro town), как называла его сама Херстон, небольшом городке к северу от Орландо (Флорида). Отец ее, Джон Хёрстон, был баптистским священником. Мать Зоры, Люси, воспитывавшая восемь детей, умерла рано, и отец, вскоре женившийся на другой, отправил Зору в школу в Джексонвилл на севере штата. Именно здесь Зора впервые осознала, что она не просто маленькая девочка, но именно «цветная». После гибели отца в автокатастрофе Зора устремилась на север и оказалась в итоге в Вашингтоне, где собиралась учиться в Говардском университете. И именно в Говарде, как она позднее вспоминала, она обрела почву под ногами. Она не была лучшей в учебе, но именно здесь начала писать рассказы, эссе и стихи сначала для университетского издания, а затем для журнала Opportunity, который вскоре стал одним из лидеров в публикации образцов литературного творчества афроамериканцев. Осознав свои неуспехи в учебе и успешное начало в роли литератора, в январе 1925 года Зора собирает свои вещи и с полутора долларами в кармане устремляется дальше на север, в Нью-Йорк. Здесь начинается ее погружение в жизнь литературной богемы (так называемый гарлемский ренессанс), но здесь же она оказывается и среди студентов Барнардского колледжа …в котором преподавал знаменитый Франц Боас. Она прилежно училась, и вскоре, в феврале 1927 года, Боас, называвший ее своей дочерью (и в шутку – ошибкой молодости), посылает Зору в экспедицию во Флориду собирать фольклор. Нельзя сказать, что те полгода, которые она провела там в попытках разговорить людей, были совсем неудачными. Они дали ей, по крайней мере, первый опыт такой работы и понимание того, что поле, в котором бесконечные и обескураживающие ответы-отговорки типа «да мы все забыли!», стократ сложнее, чем кажется. После краткого пребывания в Нью-Йорке Зора снова устремляется в экспедицию на юг, в этот раз при содействии филантропа Шарлотты Осгуд Мэйсон. Лишь весной 1930 года она снова оказывается в Нью-Йорке с обещаниями «Королю» (именно так она называла Боаса) засесть за обработку материалов и выдать, наконец, нечто стоящее: сбор материалов был не более чем стенографией, как она полагала, а антропология же – это нечто большее. В январе 1935 года Зора становится докторанткой в Колумбийском университете, а Боас соглашается стать ее научным руководителем. Осенью того же года на свет появляется ее книга «Мулы и люди» (Mules and Men), которую мы сейчас можем читать по-русски.

Весной следующего года Хёрстон отправляется сначала на Ямайку, а полгода спустя – на Гаити, где наблюдает за локальными сообществами с их сложной расовой идентичностью, их фольклором и религиозными практиками. Будучи прекрасно подготовленной в ходе своих предыдущих полевых изысканий к встречам с ритуальными специалистами, она всюду оказывалась своей и легко получала доступ к сакральным знаниям. Две премии Гуггенхайма (Guggenheim Fellowship) позволили ей в общей сложности работать на Карибах практически целый год (с перерывами). Поздним летом 1937 года она возвращается в Нью-Йорк, везя с собой идеи и почти готовый к тому, чтобы стать книгами, материал для новых своих публикаций.

В сентябре 1937 года выходит книга Хёрстон «Их глаза видели бога» (Their Eyes Were Watching God), в которой она в жанре литературной этнографии показала процесс взросления людей, представила внутренний мир женщин и мужчин, которых они любят, и все это было сделано на фоне демонстрации бесконечных расовых предрассудков и повседневного апартеида, которые сопровождают жизнь ее героев, той реальности, в которой даже мертвые имеют свою «окраску» и расовую «принадлежность».

Это была та самая раса, значение которой в разделении человечества усердно отрицалось членами кружка Боаса и которая, скорее всего, как полагают историки науки, делала Хёрстон изгоем даже среди антропологов. Хотя ее академическая карьера довольно быстро закончилась, она практически перестала появляться на кафедре и так и не закончила докторантуру, но все же оставалась потрясающим этнографом – и в поле, и в своих великолепных книгах, в которых она искала и, как мне видится, нашла и реализовала свою собственную культуру письма, что лишний раз говорит об отсутствии прямой связи таланта и академических регалий.

Поздней осенью 1938 года вышла еще одна ее книга, основанная на полевых материалах, собранных на Ямайке и Гаити, – «Скажи моей лошади» (Tell my Horse). Книга эта, впрочем, не была успешной в плане продаж, а средства, остававшиеся у Зоры от Гуггенхаймовских премий, закончились. Хёрстон переезжала с места на место, периодически заезжая «в поле» на юг и в Нью-Йорк, что-то писала и читала лекции, пыталась снова (но вновь без особых успехов) устроить свою личную жизнь. Жила на гонорары от изданных книг и авансы на заказанные ей книги.

В 1942 году выходят ее мемуары, названные «Пыльные следы на дороге» (Dust Tracks on a Road), которые были несвоевременны тому периоду в США из-за глубокой критики европейского колониализма, что и стало причиной для существенного редакторского вмешательства в этот текст.

К концу сороковых Хёрстон потеряла связь практически со всеми, с кем когда-то была знакома и дружна. После ложного обвинения в 1948 году писательница впала в очередную депрессию и подумывала о суициде. Она пыталась подрабатывать, где только могла, – расставляла книги в библиотеках, занималась с отстающими учениками, убиралась в чужих домах. После того как ее выселили из собственного дома и она пережила инсульт, Хёрстон поселилась в небольшом прибрежном городке во Флориде, в окружном доме для малоимущих, где она и скончалась 29 января 1960 года, вскоре после того как ей исполнилось 69 лет.

Большая часть ее рукописей и материалов пропала, а то немногое, что еще оставалось, почти полностью было сожжено ретивой уборщицей. Похоронена Зора Нил Хёрстон на кладбище в Форт-Пирсе, во Флориде. Лишь на ее заброшенной могиле – единственной из всех значимых членов знаменитого кружка Боаса – есть слово «антрополог».

* * *

Книга «Мулы и люди», напомню, вышла в 1935 году, в том же, когда (чуть ранее) Маргарет Мид издала свой труд «Пол и темперамент» (Sex and Temperament). Эти книги были по-разному встречены читателями и рецензентами. Если работа Мид многими приветствовалась как глубокий комментарий к универсальным чертам человеческой культуры, то на публикацию Хёрстон смотрели скорее лишь как на рассказы чернокожей писательницы о жизни своих неискушенных собратьев в глубинке. Но книга Хёрстон – это отнюдь не рядовой сборник устных рассказов афроамериканцев, живших во Флориде. Херстон «сделала больше, чем просто записала сказки», как отметил критик Генри Ли Мун в своей рецензии в New Republic. «Бдительная и остро наблюдательная, она изучала нравы, народные обычаи и суеверия, социальную и экономическую жизнь этих людей, что стало важным фоном для ее книги». В результате «Мулы и люди» стали, по словам Боаса, «весомым вкладом в развитие наших представлений о внутренней жизни негра».

Неслучайно автор книги через год после появления этой публикации получила престижную премию Гуггенхайма. Специфика подачи насыщенного антропологического описания, избранная Хёрстон, описания на грани с художественной литературой, не просто позволяет легко воспринимать написанное. В этом повествовании фольклор предстает не как сборник текстов, вырванных из контекста жизни тех, кто хранит и рассказывает его, но как часть этой жизни. Может быть, не самое удачное сравнение, но мне приходит на ум роман Джека Керуака «На дороге» (On the Road, 1957), вышедший гораздо позже, чем «Мулы и люди» Хёрстон, в котором автор столь же детально рассказывает о встречах с людьми, об их и своих переживаниях, как бы погружая читателя в эту жизнь, а не выдергивая из нее те или иные фрагменты. Именно такой подход – сама Хёрстон определяла область своих научных изысканий как литературные исследования (literary science) – позволил Зоре Нил Хёрстон показать кем, где, при каких обстоятельствах и как именно рассказывается тот иной фольклорный текст. Благодаря этому ее книга становится не сборником «мертвых» текстов, но антропологической работой, поскольку показывает большой пласт жизни наблюдаемой группы в ее естественном состоянии и динамике.

Внимательный читатель без труда заметит разницу двух частей, из которых состоит книга. Если первая, бóльшая, посвященная фольклору, читается как единый связный нарратив, то вторая, в которой Хёрстон рассказывает о своих встречах с вуду (худу, как она называет эти религиозные представления и практики), выглядит по большей части как фрагменты из ее полевых дневников, а порой и просто как некий конспект, сухой этнографический материал (Хёрстон сама это отмечала). Тем не менее вся книга в целом дает возможность глубоко погрузиться в повседневный мир афроамериканцев², ярко представленный нам исследовательницей, которая сама являлась частью этого мира.

Дмитрий Функ

Москва, 20–21 апреля 2024 г

Предисловие

Со времен дядюшки Римуса³ негритянский фольклор занимает воображение американской публики. В печати то и дело появляются сборники негритянских сказок, песен, пословиц и поговорок, выходят работы, посвященные негритянской магии и вуду, но все они весьма скудно отражают повседневную жизнь негра в его близком кругу. Огромная заслуга мисс Хёрстон в том, что она сумела снова стать своей для южных негров, товарищей ее детства, и увидеть их жизнь без прикрас, без наигрыша, к которому они часто прибегают, защищая свой мир от взоров белого наблюдателя. Столь же успешно ей удалось завоевать доверие колдунов вуду, и в этой книге она приводит немало сведений, проливающих новый свет на широко обсуждаемые вудуистские верования и практики. Добавьте сюда очарование личности автора, ее свободный, открытый стиль, и станет ясно, что перед нами необычная книга. Мисс Хёрстон вносит весомый вклад в развитие наших представлений о внутренней жизни негра.

Для историка культуры этот материал ценен не только тем, что дает представление о мировосприятии негра, о его эмоциональной жизни, юморе и страстях. Он позволяет лучше ощутить своеобразное сочетание африканской и европейской традиций, что очень важно для исторического понимания жизни американского негра с ее мощными вест-индийскими корнями, влияние которых ослабевает по мере удаления от южных регионов.

Франц Боас

Введение

Когда мне предложили отправиться в экспедицию за негритянским фольклором, я обрадовалась, ведь для меня это родная среда. Выпав вниз головой в этот мир, я попала прямиком в негритянскую колыбель. С самого раннего детства я знала о смешных проделках Братца Кролика, знала, чтó кричит совка, когда усядется ночью на крышу. Но это знание было сродни тесной рубашке: стоит ее надеть, и рассмотреть узор на ней уже не получится. Лишь в университете, вдали от родных мест, я смогла взглянуть со стороны. Но для этого мне понадобился телескоп, роль которого сыграла антропология.

Франц Боас спросил, куда бы я хотела поехать, и я ответила: «Во Флориду». Туда съезжаются белые со всего мира и негры со всего Юга, а порой даже из северных и западных штатов. Во Флориде видишь срез южной негритянской культуры. К тому же я была новичком в этом деле, имело смысл выбрать знакомую обстановку.

Для начала я отправилась в Итонвиль, где прошло мое детство. Не для того, чтобы покрасоваться перед старыми друзьями, похвастаться университетским дипломом и блестящим «шевроле». Их не поразишь ни тем ни другим. Для них я Зора, дочь Люси Хёрстон, и останусь ею, даже если, по здешнему выражению, рожу ребенка от кайзера Вильгельма⁴. Если бы я захотела пустить им пыль в глаза, они сказали бы: «Ну и что, что ты жила на Севере, стерла зубы над книжками, а теперь заявилась обратно вся из себя гордая и нарядная, – нам нет дела до тебя и твоего хвастовства». На том бы все и кончилось. Нет, я приехала в Итонвиль, потому что знала, что смогу собрать здесь богатый материал спокойно, никого не обидев и ничем не рискуя. Сколько я себя помню, многие наши, особенно мужчины, собираются вечером на веранде местной лавки и обмениваются байками. Иногда и женщины останавливаются рассказать сказку-другую. В детстве, когда меня посылали за чем-нибудь в лавку Джо Кларка, мне ужасно не хотелось возвращаться домой: вот бы еще послушать!

Собирать фольклор не так-то просто. Самый лучший материал – в забытых богом уголках, где меньше всего внешних влияний, но люди, живущие там, бедны и забиты жизнью, они стесняются говорить о себе, о том, чем живет их душа. А негры, несмотря на их смешливый и с виду покладистый нрав, особенно скрытны. Мы люди вежливые, вместо того, чтобы послать собеседника к черту, улыбаемся и говорим то, что он хочет услышать: белые знают о нас так мало, что все равно не заметят подмены. Индеец отвечает любопытствующим холодным молчанием. Негр прибегает к тактике пуховой перины. Зонд легко проникает внутрь и намертво увязает в смешках и любезностях. «Белый вечно сует нос в чужие дела, – думает негр. – В душу его не пущу, а выставлю ему за дверь какую-нибудь безделушку. Мой почерк он прочтет, а мысли – никогда. Подкину ему игрушку, чтобы отстал и ушел, – а уж тогда и выговорюсь, и спою».

Я знала, что даже мне было бы непросто среди незнакомых, но в Итонвиле все свои, тут мне помогут. Проехав Палатку, я в нетерпении прибавила скорость. Я вспоминала сказки, которые слышала девочкой. Даже Библию наши пересказывали по-своему, расцвечивая ее причудами воображения. Дьявол в их рассказах всегда обхитрит Бога, а благороднейший Джек или Джон⁵ окажется умней самого Дьявола. Братец Лис, Братец Олень, Братец Крокодил, Братец Пес, Братец Кролик, Старый Масса и его жена ходят по земле как первые люди в те времена, когда Бог жил среди нас и говорил с нами. В те самые времена, когда он отвешивал глину, чтобы слепить из нее горы.

Огибая озеро Лили, я вспоминала, как Он создал мир, стихии и людей. Он сделал для людей души, но не спешил их раздавать.

* * *

– Люди еще не готовы, глина не высохла. Душа – самое сильное, что я сотворил, не хочу, чтобы она утекла в трещины. Человек должен стать сильным, чтобы вместить душу. Если я в него сейчас ее вложу, она разорвет ему грудь. Все будет в свое время.

И много тысяч лет люди жили без душ. А душа – тогда еще единая – лежала себе, прикрытая старыми божьими одеждами. Порой налетал ураган, приподнимал край ткани, и тогда мир наполнялся молниями, и ветры обретали дар речи, а люди говорили: «Это Господь глаголет в горах».

Белый человек на душу посматривал, но не трогал. Индеец с негром мимо ходили осторожно. Все они слышали, как поет ветер, пролетая над ней, все видели сияние алмазов, когда он ворошил ткань. Еврей шел мимо, услышал песню души и вдруг схватил ее, сунул за пазуху и убежал. Душа жгла, ранила, швыряла его оземь, подбрасывала, гнала через горы, он хотел бросить ее, но не мог. Он звал на помощь, но все разбежались и попрятались от него. Потом, много позже, выбрались понемногу из нор и темных углов и подобрали упавшие кусочки души. Бог смешал их с чувствами и раздал людям.

Потом, когда Он поймает того еврея, то разделит душу на всех по справедливости.

* * *

Я обогнула озеро Парк и по прямой помчалась в Итонвиль. В этом городке есть пять озер, три крокетные площадки, триста темнокожих жителей, триста отличных пловцов, множество гваяковых деревьев, две школы и ни одной тюрьмы.

Прежде чем въехать в городок, я хочу поблагодарить миссис Шарлотту Осгуд Мейсон за сердечное тепло, за духовную поддержку, за то, что она из собственных средств оплатила мою экспедицию. Воистину это Великая Душа и добрейшая женщина на свете.

Часть первая. Народные сказки

Глава первая

Не успела я въехать в Итонвиль, как завиднелась широкая веранда городской лавки, а на ней – местные балагуры. Как хорошо! Городок не изменился, так же любит душевные беседы и песни. Я подъехала к лавке. Да, вот они: Джордж Томас, Кельвин Дэниелс, Джек и Чарли Джонс, Джин Брэзл, Би Мозли и еще один парень по прозвищу Берег. Увлеченно режутся во флоридский сброс⁶, а кто не режется – дает советы или, как это здесь называют, «уточняет ставки». Я перевела машину в нейтраль.

– Привет, ребята!

Они подняли глаза от карт, и на секунду показалось, что они меня забыли. Потом Би Мозли воскликнул:

– Да это же Зора Хёрстон!

Все тут же окружили машину, заговорили разом:

– Надолго, Зора?

– Да, несколько месяцев пробуду.

– А у кого остановишься?

– Наверное, у Метт с Эллисом.

Метт – Арметта Джонс, моя близкая подруга с самого детства, а Эллис ее муж. Их дом стоит на главной улице, под огромным камфарным деревом.

– Привет, красавица! – крикнул градоначальник Хайрем Лестер, спеша мне навстречу. – А мы тут наслышаны о твоих успехах на севере. Домой, значит, приехала? Насовсем, надеюсь?

– На время. Я собираю сказки и старые байки, а у вас их уйма. Поэтому я первым делом домой…

– Это какие сказки? – спросил Би Мозли. – Наши враки, что ли? Басни, что мы плетем на крыльце, когда делать нечего?

– Ну да. Про Старого Массу⁷, как черный брат в рай попал, а еще… Ты сам знаешь какие.

– Да брось! – прищурился Джордж Томас. – Ты сама-то не сочиняешь с утра пораньше? Кому это нужны байки про Братца Кролика и Братца Медведя?

– Многим нужны, Джордж, вы просто цены им не знаете. И нужно их все записать, пока не поздно.

– Что – не поздно?

– Пока их не забыли.

– Ха! Нашла чего бояться! Да тут некоторые только и делают, что байки травят да еду переводят…

– О, вспомнил! – радостно объявил Кельвин Дэниелс. – Про Джона и жабу…

– Дай ты ей из машины выйти! Она вон сколько проехала, надо же отдохнуть. Пусть сперва переведет дух, вещи разложит, испечет большой пряник⁸, – тут и мы подтянемся: пряник есть и байки травить.

– Да, так лучше будет, – согласилась я. – Но к вечеру все приходите, жду!

Я вынула вещи из машины, пристроила ее второй в Эллисов гараж и пошла в дом. Арметта заставила меня прилечь с дороги, а сама тем временем испекла в большом противне пряник для гостей. Первыми объявились Кельвин Дэниелс и Джеймс Мозли.

– Кельвин! Здорово, что ты пришел. Ну давай, рассказывай про Джона и жабу, я весь день жду…

– Я потому и пришел пораньше, чтобы рассказать и дальше двинуться. Мне потом в Вудбридж надо.

– Спасибо, что зашел, не забыл.

– Я, если обещал, то уже не забуду. Просто слышал, что в Вудбридже вечеринка с пальчиками, хочу и туда успеть. И Джеймс вон тоже со мной собрался.

– Вечеринка с пальчиками! Это что еще такое?

– А вот поезжай с нами – увидишь.

– Я же людей позвала, они придут, а меня нет. Подумают, что я рехнулась.

– Да ладно, в другой раз придут. Поедем, тебе понравится!

– Ты сперва сказку расскажи, а я как раз за это время решу.

– Да ну ее! – Джеймсу не терпелось на вечеринку. – Выводи машину, и поедем. Сказку он по дороге расскажет. Поедем, Зора!

– Нет, сейчас одну и еще по дороге.

– Давай, Кельвин, рассказывай уже, а то народ набежит, пронюхают, что мы в Вудбридж собрались…

– Не набежит. Они про Вудбридж сами знают и тоже туда нацелились.

– Ладно. Про Джона и жабу.

Джон и жаба

Как-то раз ночью у Старого Массы пересохло в горле. Зовет он своего любимого раба Джона⁹:

– Джон!

– Чего желаешь, Масса?

– Холодненького желаю, в горле у меня пересохло. Сходи-ка, Джон, к ручью и принеси мне в графине холодной воды.

Джон по ночам шататься не любил, боялся, да тут Масса просит, а Массе он всегда угождал. Делать нечего:

– Слушаюсь, Масса, – говорит. – Схожу к ручью, принесу тебе воды холодненькой.

– Поспеши, Джон, пересохло у меня, прямо когтями дерет.

Пошел Джон к ручью, а у ручья на грех здоровенная жаба сидела. Джон графин-то окунул, вода плеснула, жабу спугнула. Та как квакнет, и в ручей плюхнулась. Ну, Джон подавай бог ноги: графин бросил, бежит к хозяйскому дому и голосит: «Масса, Масса! За мной Бугер¹⁰ гонится!»

– Окстись, Джон, нет никакого Бугера!

– Есть, Масса, в нашем ручье живет!

– Это тебе со страху померещилось. А вода моя где? Забыл? Иди опять за водой.

– Нет, Масса, что хочешь делай, не пойду. Там Бугер сидит, меня дожидается.

А Джон никогда раньше Массе не отказывал. Ну, понял тут Старый Масса, что Джон и впрямь кого-то у ручья видел. Спрашивает его:

– На кого этот твой Бугер похож?

– Глазищи горят, как шары ворочаются, коленки навыворот, ходит скачками, а хвост как обрубленный…

* * *

Джеймс забыл про вечеринку и слушал с увлечением, а когда Кельвин закончил, вдруг сказал:

– Ну, теперь я расскажу. Если хочешь, конечно.

– Я-то? Я хоть до рассвета слушать буду.

– Ты с рассветом погоди, – вдруг заартачился он. – Пряник-то будет?

– Пряник на кухне, я остальных жду.

– Э, нет! Нашу долю сейчас давай. Остальные, может, до послезавтра не явятся, а мне поесть да в Вудбридж двигать. Я к тому же от краешка хочу, а эти набегут и все мои краешки слопают.

Сейчас так сейчас. Я отрезала им пряника и налила пахты¹¹.

– А если я расскажу, поедешь с нами в Вудвридж?

– Ну хорошо, если остальные не придут, то поеду.

И Джеймс рассказал про брата, который из Джонстауна в Рай попал.

«Вы настоящей воды не видели!»

Знаешь, почему молния бывает? Это ангелы смотрят вниз в подзорные трубы, а стекла отсвечивают. Гром гремит – значит, бочки с дождем выкатывают. А разобьют ненароком бочку-другую, – у нас дождь идет. Ну вот, и был как-то раз на Небе праздник, большое дело, всем ангелам новую одежку выдали. От подзорных труб небо в молниях, а тут еще Бог велел все бочки внутрь закатить, да побыстрей, и пошло у них громыхать-погромыхивать. Молнии, значит, по небу скачут, гром, а тут ангелы на радостях бочки-то упустили, порядочно бочек вниз попадало, и пошел у нас ливень будьте-нате! А в Джонстауне – это город такой – там прямо потоп начался, народу потонуло ужас сколько, как в Судный день. Ну, после смерти, как водится, одних туда забрали, других сюда. А ты сама знаешь: не бывает такого, чтобы что-то стряслось, и ни один негр в это дело не замешался. И там тоже отыскался наш брат черный, которого после потопа в Рай забрали. Ну, хорошо, дошел он, значит, до райских врат, старик Петр впустил его: «Располагайся, – говорит, – живи». А брата Джоном звали. И спрашивает Джон у Петра-апостола:

– У вас тут сухо?

– Сухо. А ты зачем спрашиваешь?

– Так ведь я к вам с потопа попал. Вдруг и тут такой грех случается? Ты, Петр, настоящей-то воды не видал, а посмотрел бы, что у нас в Джонстауне творилось!

– Да мы знаем, знаем. Ты, Джон, поди сейчас с Гавриилом, он тебе одежку новую даст.

Джон пошел с Гавриилом и скоро вернулся весь нарядный, да только пока переодевался, все уши архангелу прожужжал про потоп. Ну, значит, одежкой обзавелся, дают ему золотую арфу и под руки сажают на золотую скамеечку. До того он им с потопом надоел, думали, начнет играть, забудет. Петр-апостол говорит ему:

– Играй, сынок, что хочешь, отводи душу.

Сидит Джон на скамеечке, арфу настраивает, а мимо два ангела идут. Джон арфу бросил и к ним:

– Эй! – кричит. – Слыхали, какой у нас потоп был? Матерь Божья! Бочками с неба лило! У вас такого, поди, не видано…

Ангелы скорей-скорей, и ушли от него. Он было еще одного за рукав поймал, только начал рассказывать, а тот улетел. Гавриил ему уж и так, и сяк намекает, мол, ты уймись с потопом-то. А Джону хоть бы что: как ангела встретит, заводит свою шарманку… Ну, долго ли, коротко, приходит он к Петру-апостолу:

– Это что ж у вас творится? Ты говорил, тут все хорошие, вежливые…

– Так и есть. А тебя разве обидел кто?

– Да я вот подошел к одному, начал было про потоп наш рассказывать, а он нет бы ответить по-хорошему, фыркнул только: ты, мол, настоящей воды не видал! И ушел, а я как оплеванный стоять остался…

– Погоди. Это старик был? С гнутым посохом?

– Старик.

– И борода по пояс?

– По пояс.

– Так это ты, брат, на Старика Нору¹² налетел. Нашел тоже, кому про потоп рассказывать!

* * *

Тут вперебой загудели клаксоны, и я поспешила к двери. Под огромным камфорным деревом стояли четыре старых рыдвана: наши съехались, веселые и шумные.

– Зора, давай с нами в Вудбридж! Там вечеринка с пальчиками, выпивки-закуски навалом. Небылиц мы тебе и завтра наскажем, чего-чего, а любви и вранья у нас вдоволь. Завтра вечером, вот те крест, а сейчас поехали, если хочешь.

Я набила в машину соседей, сколько влезло, и мы поехали. Вудбридж – крохотный негритянский городишко, примыкающий к Мэйтленду с севера, как Итонвиль примыкает с запада. В отличие от соседей, в Вудбридже не нашлось предприимчивых натур, чтобы привести все в порядок, поэтому тут нет ни школы, ни почты, ни даже градоначальника. Все живут как-то врозь. Кстати, в городке есть и белая женщина, одна-единственная. Когда катили по шоссе номер три¹³, я спросила Арметту, у кого гулянка.

– У Эдны Питтс, но там хочешь есть – плати монетку.

– Весело будет?

– А то! Говорят, куча народу будет, из Лонгвуда и Алтамонт Спрингз приедут. Может, и из Уинтерпарка…

Мы ехали в хвосте, и когда свернули с шоссе, услышали, как впереди наши «бокурят»¹⁴ на подъезде. Чарли Джонс «гавкал»¹⁵ громче всех:

– Эй, вы, там, погодите, все не расхватывайте! Мне-то оставьте пальчиков, порозовей да помельче!

– Лучшие – мне! – завопил Питер Стэг.

– А ну цыц, убогие! – рявкнул Содди Сьюэл. – Сперва взрослый дядя выберет!

– Мне шоколадные!

– А мне любые, лишь бы десять!

Красавчик Браун, всю дорогу провисевший на подножке с гитарой в руке, трезво заметил:

– Пальчики – хорошо, да только если к ним страхолюдина прилагается, то на кой оно мне надо!

Когда мы доехали, вечеринка только начиналась: дом прибран и по мере сил украшен, угощение на виду, народ понемногу собирается, но веселья нет, всё еще не закрутилось как следует. Иными словами, вечеринка была мертва, пока не нагрянули итонвильские. Тут все ожило.

– Ну что, сколько пальчиков продали? – спросил Джордж.

Уилли Мэй Кларк выразительно глянула на него:

– А тебе-то что, Джордж Браун?

Джордж тут же сник. Все знают, что у них с Уилли амуры.

– Нет, народу мало было, – ответила Эдна. – Но сейчас можно и начать.

Эдна с подружками-помощницами, составлявшими что-то вроде распорядительного комитета, повесила через всю комнату длинную, до пола, занавеску, после чего вышла на крыльцо и позвала девушек. Некоторых пришлось уговаривать и тащить чуть не силой.

– Да ну, стыд какой! – воскликнула одна. – Кто на мои корявые позарится?

Другие нарочно отнекивались, чтобы парни их просили. Я пошла вместе со всеми, и нас затолкали за занавеску.

– Что такое вечеринка с пальчиками? – спросила я соседку.

– Ну ты даешь! Ты что, раньше на такой не была?

– Нет. Я только сегодня с севера вернулась, а там такого нет.

– В общем, девушки встают за занавеску, чтобы только ступни торчали. Бывает, что разуваются, но обычно так, в обуви. И когда все в ряд встали, заходят парни, смотрят и, если им ступни понравились, покупают их за десять центов. И кто купил, должен ту девушку весь вечер угощать и прочее. Иногда так, а иногда девушки каждый час за занавеску заходят, и все заново.

Я выставила ступни вместе со всеми, и за время вечеринки их купили пять раз. Когда кто-то покупал чьи-то «пальчики», у занавески поднималось волнение: покупатель хотел скорей увидеть, кто ему достался, засмеют его или будут завидовать. Пару раз неделикатные кавалеры при виде девушек давали стрекача. Красавчик Браун играл на гитаре, народ отплясывал, не жалея подметок. Угощения было вдоволь: курица печеная, жареная и тушенная с рисом, крольчатина, свиные рульки, вареная требуха, пряный арахис. Выпить тоже было что. Всем непременно хотелось меня угостить:

– Зора, возьми что-нибудь, дай тряхнуть мошной! – надрывался Чарли Джонс. – Тебя уже каждый паршивец тут угостил, кроме меня. Уважь друга, откушай курочки!

– Спасибо, Чарли, я уж раз пять откушала. Мне теперь либо новым желудком разжиться, либо с едой заканчивать.

– Ну хорошо, с едой закончи, подумай чуток да за питье принимайся. Что тебе взять?

– Кока-колу со льда, и щепотку соли туда брось: у меня голова побаливает.

– Вот еще, на сладкую воду деньги тратить! Дернем лучше енотьего корня!

– Чего?

– Ну, это бурда такая, здорово в голову бьет. Там виноградный сок, брага кукурузная, костный отвар и еще кое-что. Давай возьмем! Может, у нас с тобой чего закрутится…

Мы вошли в соседний двор, где наливали выпивку, и Чарли заорал хозяину:

– Сеймур, слышь! Плесни еще кварту твоей бурды, у нас сейчас веселье пойдет!

Хозяин вручил нам стеклянную банку, в каких обычно закатывают домашние консервы. Енотий корень, как здесь называют неочищенный самогон, оказался мне не по силам. Стоило мне пригубить жидкость из банки, как в голове у меня что-то взорвалось. Я сплюнула и скорей потянулась к арахису. Тут возник Вилли Сьюэл по прозвищу Здоровяк:

– А дай-ка я тебя, красотка, святейшей птичкой¹⁶ угощу. Моя деньга других не хуже!

Градоначальник Лестер услышал и ввернул словечко:

– Курица-то кончилась. Ты, брат, смотри, прежде чем угощать …

– Только что была.

– Ага, «была»! «Была» в рот не положишь. Есть можно только то, что есть.

– Да отцепись ты, Хайрем! Пойдем, Зора, в дом, потанцуем.

А в доме вечеринки уже не было, просто толкалась кучка людей. Веселье затухало, ни у кого не осталось ни гроша, торговля пальчиками пришла в упадок. Столы, недавно ломившиеся от угощений, были завалены куриными костями и пустыми тарелками – незачем было и пальчики продавать. Поэтому, когда Колумб Монтгомери предложил двинуть домой, Содди Сьюэл вскочил и схватил шляпу:

– Двинули!

Итонвильские подхватились и уже успели набиться в одну из пяти машин, когда внезапно прибыла делегация из Алтамонт Спрингз – Джонни Бартон и Джорджия Берк. Все высыпали обратно.

– Джонии, гитара с тобой?

– Куда же я без нее? – отвечал Джонни, одетый франтом: накрахмаленная синяя рубашка, шейная запонка с шикарной цепочкой и брюки беж в тонкую черную полоску. – Я туда и не хожу, где играть нельзя…

– Когда ты на гитаре, а Джорджия альтом своим выводит, чертям в аду жарко. Джонни, сыграй «Палм-бич»!

Красавчик Браун взял свою гитару, Джонни Бартон примостился на фортепианном табурете. Джонни, Джорджия и Джордж Томас запели про округ Полк¹⁷, где вода сладкая, как вино. Грусть кольнула меня в сердце, слезы потекли сами собой. Где-то на тридцать седьмом куплете…

Я лучше жил бы в Тампе, где стрекочет козодой,

А здесь мне все немило, а здесь я всем чужой…

Я, не стряхнув дремоты, поднялась и побрела к своему маленькому «шевроле». Народу там было битком, но я так хотела спать, что все лица казались мне незнакомыми, ясно было только, что это итонвильские. Какой-то парень вопил про любовь, я спросила про его дружка – сейчас не вспомню причину.

– Нет у меня дружка. Его убили, а меня ограбили. А мне их и не надо, друзей, была бы женщина вроде тебя. Хорошо бы всех мужиков, кроме меня, убили. Хочешь, я твоим любимым сынком буду?

– Ну, это тебе слабо… – отозвался чей-то голос.

Потом мы кое-как доехали, я добралась до постели, а наутро Арметта напекла вафель с тростниковым сиропом.

Глава вторая

В тот же вечер народ пообщительней по обычаю собрался на веранде городской лавки. Тут были все игроки во «флоридский сброс» и «одиннадцать»¹⁸. Завидев меня, они закричали, что вечером придут в полном составе, и не обманули.

– Если ты за байками приехала, то здесь у нас самое место, – сказал Джордж Томас. – Сейчас навру тебе всякого до небес!

– И мы. Я лучшего друга привел, Джина Брэзла. Так что лось, считай, с горы спустился¹⁹…

– Наврем так, что в глазах потемнеет, – подтвердил тот самый Джин.

Вечер вышел замечательный, со сказками, смехом, болтовней. Сидели на крыльце, ели пряник, запивали пахтой, некоторые принесли с собой енотий корень, но не хлестали из горла, а только прихлебывали, как положено в приличном обществе. А сказок рассказали на целый том! Были всем известные про двух ирландцев, Пэта и Майка (или про двух евреев, тоже с характерными именами). Были европейские – одни в чистом виде («Джек и бобовый стебель»), другие с небольшими местными вариациями. Но негритянское воображение столь богато, что ему почти не требуется подпитка со стороны. Скромный сын Агари²⁰ предстал, как Иосиф, в великолепном наряде и красовался перед нами так и сяк. Каждый в тот вечер был Иосиф-сказочник.

На той стороне улицы в церкви Св. Лаврентия собрались методисты под предводительством Стива Никсона, к нам долетали звуки гимнов и общего покаяния²¹. Заговорили о церкви и церковниках.

– Я священникам лапки кроличьей не дам²², – сказал Эллис Джонс. – Встречаются хорошие, но большинство только дуром голосят и руками машут, и никакого призвания у них нет.

– Обычные паршивцы, не лучше нас, – добавил Би Мозли. – Рот тоже щелью прорезан. У кого крестом прорезан, только тот и не врет, а остальные все врут.

– Тяжело на жаре-то батрачить, вот и слышат глас божий, через одного идут в проповедники, – вставила женщина, почему-то носившая имя Золотце²³. – Я слышала, один брат делянку раскорчевывал, а жара страшенная была, такая жара, что жернов растаял и утек в тенек отдохнуть. Устал брат, сел на бревно и принялся ворчать:

– Хребет перетрешь на этой работе! Как ни старайся, а наемщик торопит, да начальник грозит. Надоело! Хорошо живется проповеднику: народ всегда поможет, все за тебя сделает…

Огляделся он, увидел узенькую тень вдоль бревна и лег в нее, к бревну поближе. Лег и говорит:

– Дай мне знак, Господи! Давай так: если ты меня сейчас на ту сторону бревна не перекинешь, значит, ты меня призвал проповедовать.

Ну, Бог, конечно, не перекинул, а тот обрадовался и пошел всем рассказывать, что Господь его проповедовать призвал…

– Так много народу в проповедники попало, – подтвердил Эллис. – А я знал одного брата, которого мул призвал!

– Мул? Кто поверил, пусть вверх ногами встанет! – воскликнула Ида-Коротышка.

– Да, мул призвал проповедовать. И если ты помолчишь чуток, я расскажу, как все было.

Раздались голоса:

– Хорош сочинять!

– Давай, Эллис, разъясни народу про мула!

– И разъясню.

Как черный брат пошел в проповедники

Было два брата, один пастор, а другой – так. Пастор знаменитый был, только в богатых приходах читал и каждую субботу имел большой сбор. При деньгах, говоря короче, пастор. Ну, второй брат думает: как бы и мне так устроиться. Пошел на болото за большой плантацией, а там среди деревьев полянка была, молельная вроде. Встал на колени: «Господи, – говорит, – хочу я пастором стать, все мне кажется, будто ты меня призываешь. Если так, дай мне знак какой – я пойду людям проповедовать».

И тут же услышал голос:

– И-да-а-а! И-да-а-а! Иди-и-и! Иди-и-и!

Ну, он, конечно, всем рассказал, я, мол, пастор теперь, а дальше – затык. В хорошие места его не приглашали, так, в церквушку какую-нибудь захудалую, на лесопилку, на скипидарню… Проваландался он кое-как десять лет, встречает брата, большого пастора. Тот посмотрел и говорит:

– Похоже, дела у тебя не очень.

– Дела, брат, аховые, едва на прокорм хватает. День к вечеру, а я еще тарелку не запачкал.

– А что же прихожане? Не помогают тебе?

– Помогают, да там у самих кот наплакал. В большие-то церкви меня не зовут, проповедую лесорубам и дегтярникам…

Большой пастор задумался, а потом спрашивает:

– А тебя точно Господь призвал? Может, не для тебя это дело?

– Точно! Я голос слышал.

– Что-то Он тебе помочь не спешит. Сходи-ка ты опять туда, где слышал голос, и спроси еще раз.

Пошел он, бедолага, опять на старое место, встал на колени, а только деревьев-то нет уже вокруг, все расчистили. Ну, помолился и говорит:

– Господи, десять лет назад на этом самом месте спросил я тебя, и голос мне ответил, что я призван. С тех пор тружусь я в твоем винограднике духовном, а винограда мне что-то мало перепадает. Если ты и правда призвал меня, дай мне еще раз знак.

И опять раздался голос:

– И-да-а-а! И-да-а-а! Иди-и-и! Иди-и-и!

Обрадовался он, подскочил:

– Призван я! Тот же голос! Спрошу его, куда мне идти проповедовать…

А голос не умолкает. Чуднó. Обернулся он и видит: на плантации мул из загона башку высунул и кричит:

– И-а-а! И-а-а!

– Ах, вот оно что! Выходит, это ты, паршивец, меня проповедовать призывал!

Бросил он церковные дела, взял плуг и пошел землю пахать – вот какое у него настоящее-то призвание было.

* * *

– Сейчас много таких, кто призваны пахать, а рвутся проповедовать, – сказала Арметта. – Хорошо бы, как мы мулов запрягаем, так и мул пришел бы в церковь, обротал такого говоруна – да в поле.

– А вот еще был случай, – продолжал Эллис.

Как проповедник всех на колени поставил

Я знал священника, которого Бог призвал в отколовшейся церкви служить. Маленькие церкви от большой откалываются, получаются отдельно, а эта откололась, потому что все люди в ней были супротивные, ни с кем ужиться не могли. Священник-то был хороший, но такая тугая паства попалась, что за целый год он ни одной души в веру не обратил. Тогда он сел и написал письмо другому пастору, попросил приехать, веру возродить и новую паству привлечь. Этот пастор, которому он писал, был мужчина внушительный, твердый, и голосище – как труба. Про него говорили, что он любого обратит. Ну, приехал он, две недели распинался, а этим хоть бы что: приходят, смотрят как бараны, хоть бы кто «Аминь!» сказал или колено преклонил. До того тугие!..

А та церковка маленькая была, с одним окошком. Под окошком кафедра, напротив дверь – вот и все тебе. Еще сторож у них был при церкви – злющий старик, нога деревянная. Ну, в последний вечер приходит пастор в церковь, в руке саквояж дорожный, и прямо так идет на кафедру. Поставил там рядышком саквояж и говорит сторожу:

– Я сегодня последний раз проповедую. Запри-ка, брат сторож, дверь, а ключ отдай мне. Хочу, чтоб сегодня все мою проповедь до конца дослушали…

Сторож дверь запер, ключ отдал, и пошел проповедник голосом своим греметь. Уж он и так к ним, и сяк, чуть не в пляс пускался – сидят и глазами лупают. Ни тебе «аминь», ни на колени встать. Долго он с ними бился, а потом взял и достал из саквояжа револьвер «смит-и-вессон» сорок четвертого калибра!

– Эй вы, тунеядцы и стервозы, пьянчуги и картежники! Две недели я перед вами распинался, и хоть бы кто ухом повел! – говорит, а сам на них пистолет наставил. – А ну преклоните колена!

Все тут же на колени бухнулись, кроме сторожа. А ему как? У него нога выше колена оттяпана, деревяшку-то не согнешь…

– Ваше преподобие, мне надо преклонять?

– А то как же! Преклоняй, гад ядовитый, покуда цел!

Вот так. Делать нечего, согнул он свою ногу деревянную и преклонил колени. А священник выстрелил им пару раз поверх голов, вылез в окошко, и поминай как звали. Напугал он их здорово: кинулись бежать, а дверь-то заперта. Ударились все разом в одну стенку, сорвали церковь с места и двадцать восемь миль проволокли.

* * *

– Ну тебя, Эллис! – отсмеявшись, сказала Золотце. – Сам знаешь, что это вранье. У людей собрание в церкви, а ты тут врешь напропалую.

– Ничего я не вру! – сквозь смех отвечал Эллис.

– Ну кончено! Вы, мужчины, только и умеете, что за разговорами штаны просиживать. До того заврались некоторые, что прямо ужас.

– Мужской пол не обижай! – вмешался Джин Брэзл. – С нами жить можно, особенно если хорошего мужика выбрать. А вы что? Вместо Библии каталог с тряпками, насмотритесь, и пошло: «купи» да «купи». Человек еще трудовые не успел получить, а она уже тут как тут.

– Мы сами себе покупаем, потому что работаем! – отрезала Сахарная. – А вы чаще в лоб получаете, чем свои «трудовые».

– Не хочу никого пугать, – сухо сказал Джин, – но если Золотце с Сахарной не уймутся, я их выведу.

– Ой, девушки, боюсь! – парировала Золотце. – Обидели мальчика, расхныкался.

– Ты видела, чтоб я хныкал? Если я хнычу, значит, хоронят кого. А если злой – кому-то каюк.

– Уймись! Нашелся тоже. Будешь нос задирать, тебе его быстро укоротят. Тебя послушать – лес шумит, а посмотреть – кустик торчит.

Арметта, заслышав в шуточных словах нешуточную злость, решила разрядить обстановку и расхохоталась так заразительно, что Джин и Золотце не выдержали и тоже засмеялись.

– Вы что, еще раньше что-то не поделили?

– Да все путем, мы шутим просто, – сказал Джин.

– Тогда завязывайте с шутками! Мы сюда врать пришли, – напомнил обществу Чарли Джонс. – Зора вон уже ерзает, думает, у нас вранье закончилось.

– И вовсе не думаю, – солгала я.

Все ненадолго притихли, пока не вернулось хорошее настроение. Стало слышно, как в церкви возносит молитву папа Генри.

Молитва папы Генри

…Ты был со мной, когда первый раз качнулась моя колыбель,

Ты со мной и сейчас.

Ты знаешь сердца наши, Отче,

Знаешь все изгибы нашего лживого ума.

Если увидишь в нас грех, Отец и Господь наш Чудотворец,

Молю, вырви его с корнем и брось в пучину Забвения,

Чтобы он не восстал больше и не погубил нас,

Чтобы не держать нам ответа за него на Страшном Суде.

Три дня и три ночи лежал я у черных адских врат,

Без меча в руке, без Бога в сердце,

Три дня и три ночи кричал я и плакал.

И ты услышал меня, Господи,

Ты наклонился ко мне и спас меня из ада

Вечной смерти и вечного проклятия.

Ты освободил мой косный язык,

Ты утвердил стопы мои на твердыне Спасения,

Ты громовым голосом объявил свою волю.

Спасибо, что прошлой ночью

Я спал в постели, а не на столе в покойницкой,

Что был укрыт одеялом, а не погребальной пеленой.

Поговори со мной, грешником, и благослови меня, Господи.

Коснись каждого, кто смотрел в глаза погибели,

Убереги того, кто уснул и не слышит, что начался пожар.

А когда я не смогу больше молиться, Господи,

Когда выпью последнюю чашу скорби,

Взгляни на меня, на слабого и неразумного раба своего.

Укажи моей душе место светлое,

Где я усядусь в покое и буду вечно славить имя Твое.

Во имя Иисуса Христа, аминь. Благодарю тебя, Господи!

* * *

Только он кончил молиться, как ударили в колокол у баптистов в Македонской церкви.

– Македония звонит, сейчас там еще служба будет, – сказал Джордж Томас.

– Зачем тут две церкви? – спросила я. – Городок маленький, молились бы все в одной.

– А то ты не знаешь! – хмыкнул Чарли. – Священники ни в жизнь не согласятся. И везде так: христианская церковь только все дальше раскалывается.

Все закивали, и он продолжал:

– Вон у нас сколько конфессий! Потому что церковь наша не на твердой земле строилась.

– Как это не на твердой? На камне строилась, – возразила Джонни Мэй. – Христос сказал: «На сём камне Я создам Церковь Мою»²⁴.

– Да! – вставила Энти Хойт. – И в церковных гимнах так: «Господь – опора, камень крепкий» и еще «Твердыня вечная Господь»…

Чарли терпеливо выслушал их, после чего продолжил:

– На камне-то на камне, да не на твердом. Клееный камень был, вот в чем дело.

Почему церковь расколота

Христос как-то позвал учеников и говорит:

– Пойдем сегодня погуляем. Идти нам долго, возьмите каждый по камню, и двинем.

Ну, все взяли по хорошей такой каменюге. Кроме Петра. Он ленивый был, подобрал какой-то голыш мелкий и сунул в карман. Шли они весь день, апостолам тяжело было, камни из руки в руку перекладывали, а несли. К ночи дошли, наконец, до моря Галилейского. Христос им говорит:

– Закидывайте сети, будем рыбу ловить.

Они закинули и поймали кучу рыбы. Сварили, значит, ее.

– Теперь несите свои камни.

Принесли, и он их все в хлеб превратил, чтобы рыбу не просто так есть. У всех хлеба много, а у Петра ерунда, на один укус. Запомнил он это дело…

Сколько-то дней прошло, вышел Господь на порог, посмотрел на небо и говорит:

– Сегодня опять гулять пойдем. Берите камни.

Каждый взял по камню, а Петр пошел и прямо от горы отломил половину. Даже нести не мог, кое-как рычагом перекатывал. Весь день они шли, и Христос говорил с ними, а Петр надрывался и потел со своим камнем. К ночи дошли до большого дерева. Христос сел под ним, подозвал всех и сказал:

– Несите камни.

Все принесли, кроме Петра, потому что он еще где-то позади колупался, на милю отстал. Ладно, дождались его. Христос посмотрел, кто что принес, встал, подошел к Петрову камню, даже ногу на него поставил:

– Какой у тебя камень хороший, Петр! Прямо благородный камень. На нем я и построю церковь свою.

– Церковь? А колокольню еще не хочешь? Не дам я ничего строить! Ты мне его лучше в хлеб преврати.

Христос знал, что с Петром шутки плохи. Делать нечего, превратил его полгоры в хлеб – как раз пять тысяч накормил, о которых потом в Библии написали. Взял остальные одиннадцать камней, склеил их и сверху построил церковь. Потому христианская церковь на сто церквей и расколота – на клеёном камне стоит.

* * *

Раздался взрыв хохота.

– Вот так! А ты, Зора, придумала тоже: всем вместе молиться, – фыркнула Арметта. – Вроде не дурочка, а такое говоришь. Баптисты с методистами всю жизнь цапаются.

* * *

Раз был случай: два пастора, методист и баптист, ехали в поезде, а паровоз взорвался. Они оба были черные, сидели в вагоне для цветных сразу за паровозом, ну и тоже на воздух взлетели. Так баптист, как начал взлетать, успел крикнуть:

– Спорим, я выше подлечу?

* * *

– Дайте мне теперь, – сказала Золотце. – Жил-был один брат черный, такой же черный, как наш Джин…

– А что ты меня все время подкалываешь? – вмешался тот. – Я тебя не черней!

– Еще как черней! Сравни.

– Брось, Золотце! Ты черней меня, просто толстая: на тебе кожа растягивается и кажется светлей, получаешься, как я. А будь ты худая, за тобой бы днем светлячки летали, думали бы, что ночь пришла.

– Врешь! Ты в сто раз черней, чем я. А еще про меня говоришь! Да ты такой черный, что тебя по утрам одеялом накрывают, чтоб солнце взойти не боялось. Когда ты родился, твоя мама взглянула на тебя и заплакала!

– Ты черней! Будь я такой же толстый, я бы желтый был.

– Врешь! Нашелся тоже, желтый… Просто бедный человек чем толще, тем черней кажется.

– Так это ты от бедности черная?

Тут вмешалась Арметта, остановила сражение и утешила огорченную подругу. Когда пыль улеглась, Золотце спросила:

– А вы знаете, почему мы все черные?

– Что тут знать? – усмехнулся Эллис. – Встретились как-то два ниггера: он да она.

– Встретились? Ну, расскажи, раз ты такой умный, откуда они взялись-то, эти первые два ниггера?

– С речки Ориноко – дальше, чем далёко!

– Ага! – торжествующе воскликнула Золотце. – Не знаешь, а языком мелешь. Сейчас я вам расскажу, почему мы черные.

Почему негры черные

Было так: еще океан Атлантический до краев не налили, и камни еще таскали, из которых получились горы, а Бог уже делал людей²⁵. Делал долго, некоторые вон и теперь недоделанные ходят. Так вот, в один день он глаза раздавал – все народы пришли за глазами. Потом зубы и так далее. Пришло время цвет кожи назначать. В семь утра все народы пришли, а ниггеры – нет. Бог всем свой цвет назначил, они ушли, а Он остался наших ждать. Три с половиной часа прождал – ниггеров нет как нет. А уже солнце припекало, Богу хотелось все закончить да в тенек пойти. Послал он ангелов, Рэйфилда и Гэббала²⁶, чтобы привели их: не целый же день ему ждать, у него и другие дела есть. Ангелы весь Рай обыскали и нашли, наконец, наших – спали они, оказывается. На травке под Древом жизни развалились и спали. Рэйфилд их разбудил: вставайте, мол, Господь вызывает. Наши вскочили, прибежали скорей к Божьему престолу, очень боялись, что проспали что-то. Шумят, толкаются, чуть ангелов не затолкали, все табуретки опрокинули, престол сдвинули даже. Бог им кричит:

– Уймитесь! Вот чертов народец!

А им послышалось, «черный народец». Они взяли и почернели.

* * *

Джин картинно закатил глаза:

– Уж рассказала так рассказала. В первый раз такое слышу. Это она только что выдумала.

– Не выдумала, я тоже это слышала, – вступилась Арметта.

– И я, – подхватила Шарлотка.

– Зря сцепился, – буркнул Джордж Томас. – Женщину ты сроду не переболтаешь, у нее вся сила в языке. Бог хотел ей ума побольше дать, а она говорит: «Дай лучше бедра пошире». Ну вот, теперь корма будь здоров, язык длинный, а ума кот наплакал.

– Ума у нас достаточно! Хватает, чтобы не хвастать им на каждом углу, – парировала Матильда Мозли. – Нам бог преимущество дал.

– Какое еще преимущество?! – возмутился Би Мозли. – Закон за нас, сила вся у нас, деньги тоже. Вы на каждую мелочь у нас просите, а мы уж так – даем из жалости…

– Вот именно! – торжествующе воскликнула Матильда. – Вы нам даете – а знаете почему?

И, не дожидаясь ответа, Матильда рассказала, что у женщин за преимущество.

Почему женщина помыкает мужчиной

– В самом начале Бог сотворил мужчину и женщину и дал им дом, чтобы жили вместе. Тогда сила у них была одинаковая, и работали они одинаково. Ругались, конечно, кому что делать, дрались даже, но силы было поровну, так что никто победить не мог. Потом однажды мужчина решил: «Надоело так жить. Пойду к Богу, попрошу еще немного силы, отлуплю женщину и научу уму-разуму». Ну, приходит он к Богу:

– Утро доброе, старина Господь.

– Здорово. Чего это ты так рано пожаловал?

– Да вот, кручина у меня такая, что только Ты один и можешь помочь.

– Ну, изложи свою просьбу, как полагается, а я послушаю и решу.

– Ты велик, старина Господь. В короне у Тебя сияют звезды. Пыль простую из-под ног Твоих можешь Ты взять и хоть сто миров из нее сотворить. Из правой руки у Тебя птица огненная вылетает, которую мы солнцем зовем. Весь день она клюет кромешную темноту, самую плоть ее и кровь, а к вечеру летит домой – в левую руку Твою отдыхать. И за всю Вечность Ты ни разу руки не перепутал. А я к тебе, Господи, с просьбой. Дай мне больше силы, чем у женщины. Я ее уму-разуму поучу. Давно пора ее окоротить, старина Господь, а Тебе ведь каждый раз до нас по звездам топать тяжело. Ты дай мне чуток силы, и я сам ее окорочу.

– Ладно, будь по-твоему, вот тебе сила.

Мужчина обрадовался, побежал с Небес по лестнице, так всю дорогу и бежал, не терпелось ему силу свою испробовать и женщину отлупить. Добежал и орет с порога:

– Женщина, встречай хозяина! Мне тебя Бог в полную власть отдал.

Ну, женщина, недолго думая, – в драку. Бьет со всей мочи, страшное дело, а тот-то сильней теперь. Побил ее. Отошла она, отдышалась, и опять. И опять он ее побил. Собралась кое-как, в третий раз приступила к нему, молотит кулаками, а все без толку. А он гордый такой: победил ее наконец-то, хохочет, издевается. И еще много кое-чего заставил ее сделать такого, что ей не понравилось.

– Вот так-то, – говорит. – Будешь меня слушаться – буду ласковым, а задумаешь перечить – в спину тебе насыплю столько, что из глаз выйдет.

Женщина разозлилась, тут же на Небо и к Божьему престолу. Вокруг да около ходить не стала:

– Я сегодня злая, Господи. Верни мне мою силу.

– У тебя сила такая же, как была.

– А почему тогда меня мой мужик побил? Раньше-то не мог…

– Теперь он сильней тебя. Он пришел ко мне давеча и попросил: дай, мол, силы побольше. Я и дал. А ты вот не попросила.

– Ну так дай мне сейчас. Пожалуйста, сэр Господь, уравняй нас.

Бог только головой покачал:

– Поздно. Я, что дал, обратно не беру. Дал ему силы, теперь сколько бы тебе ни добавил, у него все рано больше будет.

Женщина от злости топнула, развернулась и пошла прямиком к Дьяволу. Рассказала ему все как есть.

– Ты, женщина, не унывай! – сказал Дьявол. – Слушай меня и всех их за пояс заткнешь. Сейчас не хмурься, сделай лицо послаще и иди обратно к Богу. Попроси у него связку ключей, что висит возле камина. Принесешь их мне, я тебя научу, что дальше делать.

Пришлось женщине лезть обратно на небо. Устала она так, что и сказать нельзя, но еще пуще ее разбирала досада, так что она карабкалась всю ночь и к утру была на месте. К престолу подошла – прямо овечка безгрешная:

– Господь всемогущий, Повелитель радуги! Я знаю Твою силу великую. Ты как две горы сделаешь, никогда не забудешь промеж ложбинку устроить. Ты умней умного, хитрей хитрого.

– Хватит, женщина. Говори, чего тебе надо.

– Связку ключей, что висит у камина.

– Бери.

Женщина схватила ключи и побежала к Дьяволу. А всего на связке три ключа было. Дьявол говорит:

– Знаешь, что это за ключи? Если распорядишься ими с умом, мужику твоему никакая сила не поможет. Смотри: этот большой ключ – от кухни. Сама знаешь, как мужички утробу свою уважают. Второй – от спальни. Тут тоже беда ему, коли ты спальню запрешь. А третий – от колыбели. Каждый хочет свое потомство увидеть. Теперь иди, запри всё и подожди, пока он к тебе прибежит. Только смотри: ничего не отпирай, пока он не начнет свою силу тебе на пользу употреблять и все твои желания исполнять.

– Спасибо тебе великое. Один Бог знает, что бы мы, женщины, без тебя делали…

Женщина пошла было восвояси, а Дьявол ей:

– Погоди. Вот еще что: ты ключами-то особо не хвастай и не говори о них ничего, пока не спросят. Да и вообще говори поменьше.

Ну, женщина пришла домой и сделала все, как Дьявол велел. Мужик возвращается с работы, а она сидит себе на крыльце, песенку поет: «Я по дереву стучу, удачу приманить хочу». Ткнулся мужчина во все три двери, а двери-то заперты. От злости он даже кровью весь налился, как сосновое бревно разбухает после дождя. Попробовал сначала двери выбить, думал, силы хватит. Не вышло. Тогда пошел к женщине:

– Кто эту дверь запер?

– Я заперла.

– А ключ откуда?

– Бог дал.

Побежал мужик к Богу.

– Господи, женщина все от меня заперла: еду, постель, потомство. Говорит, что это ты ей ключи дал.

– Я дал, а Дьявол научил, что с ними делать.

– Так дай и мне какой-нибудь ключ, старина Создатель. А то она меня в бараний рог скрутит!

– Не могу. Я, что дал, обратно не беру. Раз уж отдал ключи женщине, значит, так тому и быть.

– А как же мое потомство?

– Об этом у женщины спрашивай.

Вернулся он домой, пообещал слушаться, и женщина все двери отперла. Не рад был мужчина, а куда деваться? Пожили так, потом он говорит:

– Давай меняться: я тебе половину своей силы, а ты мне ключи.

Женщина задумалась было, да тут Дьявол просунулся:

– Не соглашайся. Пусть он при силе своей остается, а ключи у тебя будут.

Отказалась женщина меняться. А мужику жить хочется… Пришлось ему силу свою ей на пользу обернуть. С той поры мужчина спину гнет, а женщина так берет. Вы, мужики, до сих пор хвалитесь, какие вы сильные, а женщина сидит с ключами и ждет, пока вы накричитесь и шею под хомут подставите.

* * *

Би Мозли повернулся к Матильде:

– Ты как курица прямо. Кудахчешь-кудахчешь, так что петуха тоска берет…

Матильда лукаво глянула на него:

 
– На булавку наступила,
А она сломалась.
Всю вам сказку рассказала,
Больше не осталось²⁷.
 

– Вы, женщины, нашего брата скопом не умней. Кого-то запрягли да поехали, это правда. А есть такие, что вам не по зубам. Мы вас одну за одной щелкаем, как молния – деревья в лесу, – хвастливо возразил Уилли Сьюэл. – И время провел шикарно, и от хомута ушел. Меня вот слабо вам захомутать!..

– И на тебя найдется кто-нибудь, – сказала Золотце.

– Меня не окрутишь, я гнезд не вью. Я так хочу: шляпу снял – привет! Шляпу надел – пока! И мне не надо, чтобы она меня без ума любила…

– Да уж, – вздохнул Ричард Джонс. – Странная штука – любовь. Как говорится, любовь – цветок. Сунешь палец – отхватят по локоток.

Джек Оскар Джонс, который все это время молчал, развалившись в кресле, вдруг выпрямился и сказал:

– Я могу прочесть стих о любви.

– Ты-то? Да откуда тебе знать про любовь? – засмеялась Рут Маршал.

– Оттуда! Он все про любовь знает, – вступилась за Джека его жена Клара.

– Ну расскажи, что он знает такого?

– Вот еще, тебе рассказывать! Это наше с ним дело. А только он о любви знает не меньше прочих.

– Неужели? – подколола золовку Джонни Мэй. – Ну давай, Джек, удиви нас!

– Я прочту стих, а потом мы с Зорой за арбузом сгоняем. А, Зора? Арбуз, холодненький!

– Если раскошелишься, – ответила я. – Машина моя, монеты твои.

– Никуда ты с моим мужем не поедешь! – заявила Клара, изображая ревнивую супругу. – Если он хочет тебе что-то сказать, пускай при всех говорит.

Джек рассмеялся и прочел:

«Энни, Пенни и красоточка Дженни»

Как пробило час, я конфет припас для Энни, Пенни и красоточки Дженни.

Как пробило два, я успел едва к Энни, Пенни и красоточке Дженни.

Как пробило три, я похлебку сварил для Энни, Пенни и красоточки Дженни.

Как пробило пять, я пошел плясать с Энни, Пенни и красоточкой Дженни.

Как пробило шесть, я решил присесть с Энни, Пенни и красоточкой Дженни.

Как пробило семь, я устал совсем от Энни, Пенни и красоточки Дженни.

Как пробило восемь, я работать бросил с Энни, Пенни и красоточкой Дженни.

Как пробило девять, я решил овес посеять с Энни, Пенни и красоточкой Дженни.

Как пробило десять, я решил гамак повесить для Энни, Пенни и красоточки Дженни.

Как пробило одиннадцать – я в пекло кинулся с Энни, Пенни и красоточкой Дженни.

Как пробило двенадцать – я по раю прогулялся с Энни, Пенни и красоточкой Дженни.

* * *

– Это кто еще: Энни, Пенни и Дженни? – сурово спросила Клара.

– Много будешь знать – скоро состаришься. Моя фамилия МакКой – все такие, а я другой.

– В стишке один за тремя бегает, а я знаю байку, как три парня к одной девушке сватались, – сказала Сахарная.

– Ерунда! – басом рявкнул Бенни Ли.

– Что ерунда? – вскинулась она.

Сахарная с Бенни, сводные брат и сестра, судились из-за наследства его отца и ее матери. Теплых чувств друг к другу не питают или, как тут говорят, «ей от него и сахара не надо».

– Придумала тоже: трое за одной! У нас за каждым мужиком и побольше трех бегает!

– Говорю, как слышала: трое за одной. А ты пьяный, Бенни Ли, вот и все. Налакался енотьего корня, и внутри у тебя мартышки скачут.

– И что ты мне сделаешь? Что ты мне сделаешь?

Бенни не ждал ответа на свой вопрос. Он всем и всегда парировал этой фразой.

– Положим, у меня мартышки скачут, а ты-то что мне сделаешь?

– А мне до тебя дела нет, Бенни Ли. И если Бог о тебе думает не больше моего, значит, ты живешь в аду. Вообще, не собираюсь я с тобой разговаривать. Зора, ты хочешь байку послушать?

– Конечно. За этим я и приехала.

– Сейчас кому-то плохо будет, – грозно сказал Бенни Ли, но ему не ответили. – Не хочу я ее байки слушать, – обиженно пробурчал он.

– Хорошо бы твои мартышки велели тебе уснуть в гамаке, а как проснешься, – забыть дорогу домой, – Сахарная начинала злиться. – Ты лучше помолчи, пока я тебе красную башку не сделала. Будь я Богом, я бы тебя в борова превратила, а всю землю залила бы цементом, чтобы ты себе травинки не нашел!

– Это мелочь в кармане у тебя говорит. Ничего, к осени порастрясешься – сама на травку перейдешь. Ты вон и так уже на свинью похожа, скоро хрюкать начнешь. Так что обо мне не беспокойся…

Бенни Ли попытался еще задать свой любимый вопрос, но енотий корень пересилил. Спорщик поник головой и, пробормотав что-то невнятное, уснул.

Глава третья

– Ну вот, Сахарная, ты теперь в большинстве, – сказал Би Мозли, окинув взглядом спящего Бенни. – Рассказывай про мужика и трех девиц.

– Да наоборот! В общем, было так.

Кто самый шустрый

За одной девушкой ухаживали сразу три парня. Очень красивая девушка была, волосы черные, блестящие, как вороново крыло, и глаза тоже черные. И все трое хотели на ней жениться. Пришли они вместе к ее отцу: так мол и так, говорят. А он смотрит на них и не поймет, который из них лучше окажется. И девушка как на грех ничего решить не может. Что делать? Приходит отец в гостиную как-то вечером, а там как раз вся их компания сидела. Приходит и говорит:

– Все вы хотите жениться на моей дочке, и все вы люди хорошие. Не могу решить, кто из вас ей больше подойдет. Приходите завтра на рассвете, устроим испытание: кто шустрей всех себя покажет, тот и возьмет ее в жены.

Наутро первый пришел, видит: воды нету, не с чем завтрак приготовить. Взял у хозяйки ведро воды наносить, а до родника-то, оказывается, десять миль ходу. Ничего, говорит, я шмелем слетаю. Слетал, набрал воды, а на обратном пути, прямо на середине, увидел, что у ведра донце выпало. Тут он и вспомнил, что, когда воду набирал, что-то вроде звякнуло. Он тогда знаете, что сделал? Рванул к роднику, донце подобрал и обратно вставил, прежде чем вода успела вылиться!

Отцу девушки это понравилось, но тут второй парень говорит:

– Погодите! Дайте-ка мне мотыгу, топор, плуг и борону.

Дали ему все, о чем просил. А там рядом с домом лес был, десять акров. Парень туда метнулся, все деревья срубил, все пни выкорчевал, землю вспахал, взборонил, засеял горохом и к ужину всем гороха наварил. Отец говорит:

– Вот это ты шустро обернулся! Тебя, пожалуй, никто не перебьет, и пытаться не стоит. Ну, значит, твоя невеста!

Третий обиделся:

– Что ж это вы? А мне даже попытаться не дадите?

Взял он винтовку хорошую и дернул в лес. Семь или восемь миль лесом отмахал, пока оленя не встретил. Прицелился, стрельнул – и домой. Забежал за дом, ружье к стенке приставил – и обратно в лес. А в лесу еще оленя придержал, пока пуля летела. Вот так! Ему и досталась невеста.

* * *

– Я тоже знаю одного мужика с дочерью… – начал Роберт Уильямс.

Как писать письма

Он дочь свою на семь лет в частную школу отправил. Вернулась она оттуда вся образованная, страшно сказать. Ну, он ей как-то говорит:

– Дочь, неси перо с чернилами, напишешь письмо дяде.

Она все принесла.

– Сперва скажи ему: «Здравствуй, брат» и все прочее, как полагается. Хорошо. Теперь скажи: «Дорогой брат, наша дочка школу закончила, все науки превзошла, мы ей очень гордимся». Готово?

– Да.

– Давай дальше. «Мул наш издох, но я купил нового. Когда я говорю (цок!) – тут рассказчик цокнул языком, – он бежит вскачь». Готово?

– Нет, сэр²⁸.

Он подождал и опять спрашивает:

– Готово?

– Нет, сэр, еще нет.

– Да что ж такое! Почему?

– Не знаю, как написать (цок!)

– Чему ж тебя семь лет учили, что ты (цок!) не можешь написать? Я в школу ни дня не ходил, а такую мелочь, поди, запросто напишу! Ты просто скажи: (цок!), брат сам все поймет…

* * *

– Я тоже могу рассказать про письмо, – сказал Генри Бирд по прозвищу Ниггер.

Быстрая лошадь

У моего отца была быстрая лошадь – прямо очень быстрая. Мы тогда жили не здесь, а в Окале. И вот один раз мама заболела, отец меня позвал и говорит:

– Скит (так он меня называл), пошли сестре телеграмму в Санкт-Петербург²⁹.

– Я уже послал…

– А что написал?

Ну, я ему сказал, что там было.

– Нет, так не годится. Надо ее перехватить.

Он пошел на пастбище, взнуздал лошадь, подковал, почистил хорошенько скребницей и щеткой, оседлал и поехал. Перехватил телеграмму, прочел и сам передал сестре. Как только он уехал, мама сказала:

– Затопите, дети, печь и приготовьте что-нибудь отцу поесть.

Не успела договорить, а отец с сестрой уже к дому подъезжают. Тут блоха попросила ей ботинки почистить, и я ушел.

* * *

– Ну ты даешь, Ниггер! – сказала Арметта. – Я и не знала, что ты так хорошо врать умеешь!

– Я не вру. У нас правда была такая лошадь. И еще корова была: у нее от старости так спина просела, что она могла хвостом, как зонтиком, укрываться.

– Заткнись, Ниг! – с притворным гневом сказал Гамильтон по прозвищу Берег. – Знал я, что ты хорошо поешь баритоном, но что заливать так можешь, никогда бы не поверил. С чего это ты так раздухарился?

Тут подал голос Джулиус Генри, которому по возрасту давно пора было спать:

– У моего брата Джона тоже была лошадь. Давно, еще при рабстве.

– Ну-ка, доллары, примолкните: цент говорить желает! – насмешливо вставил Чарли Джонс. – Джулиус, куда тебе в бочку – ты и в бочонок поместишься! Смотрите-ка, послушал, как старые еноты завираются, и тоже решил мордочку высунуть.

– Оставь! – вступился Джон Френч. – Если рот у него не накрест прорезан, значит, может он врать не хуже нашего, хоть бы ему и два года было! Валяй, Джулиус, рассказывай.

Джулиус сплюнул, подражая мужчинам, жующим табак³⁰.

«А я денег заработаю!»

Куры нюхают табак, а петух жует.

А цыпленок просто так – форсу задает.

Старина Джон работал на Массу, а у того было две лошади. Масса Джона любил, одну лошадь подарил ему. Джон, как в поле выходил, свою лошадь жалел, а хозяйскую лупил кнутом почем зря. Нашлись какие-то белые, рассказали Массе, что Джон его лошадь бьет, а свою жалеет. Масса рассердился и сказал Джону:

– Еще хоть раз лошадь мою обидишь – я твою клячу насмерть убью.

– Убьешь – я денег заработаю.

Потом однажды Джон не удержался и лошадь ударил. И опять белые донесли Массе. Тот взял большой нож, нашел Джона (тот мусор возил), полоснул лошади по горлу, та и упала замертво.

Джон слез с телеги, содрал с лошади шкуру, привязал к палке, палку через плечо – и в город пошел.

А он был провидцем, только никто об этом не знал. Повстречался ему белый по дороге и спрашивает:

– Что это у тебя на палке висит?

– Шкура-гадалка, босс.

– Гадалка? Пускай мне погадает, а я тебе за это мешок золота дам и еще лошадь, седло и пять коров.

Джон снял шкуру с палки, расстелил, палкой по ней ударил, потом приложил ее к уху, будто слушает.

– Ну, что она говорит?

– Говорит, у тебя в спальне возле кровати стоит мужик и с твоей женой говорит.

Тот побежал домой проверить.

– Не соврал ты, Джон, все так и было. Пусть шкура еще что-нибудь скажет.

А Джон ее уже обратно на палку надел:

– Не может она, босс. Устала.

Белый говорит:

– Я тебе дам шесть овец и четыре мешка золота.

Джон опять шкуру расстелил, ударил по ней, послушал:

– У тебя на кухне какой-то мужик в печь заглядывает.

Тот опять пошел проверил:

– Права твоя шкура, так оно все и было. Вот, держи, что я тебе обещал.

Джон все взял и домой поехал. Проезжает мимо хозяйского дома: в мешках золото, сзади коровы и овцы идут. Кнутом щелкает, радуется:

– Й-и-и! Вуппи-й-и-и!

Щелк!

Масса спрашивает:

– Джон, ты где таким богатством разжился?

– Так я ж, Масса, говорил тебе: убьешь мою лошадь – я денег заработаю.

– Это что же, если я свою лошадь зарежу, то тоже разбогатею?

– Наверное, разбогатеешь.

Масса зарезал лошадь, шкуру содрал и пошел с ней в город, а сам кричит:

– Кому шкуру лошадиную? Кому шкуру лошадиную?

Останавливает его один прохожий:

– Мне надо стулья обить. Дам тебе за шкуру четверть доллара.

Масса ему:

– Да ты рехнулся!

И опять пошел:

– Кому шкуру лошадиную?

Другой его останавливает:

– Дам тебе двадцать центов: мне надо стулья обить.

– Ты совсем с ума сбрендил? Она пять тысяч стоит!

Засмеяли Массу с его шкурой, выбросил он ее подальше, пошел и купил новую лошадь. Джон уже разбогател, работать ему не надо было, но он любил с лошадьми возиться, поэтому пошел к Массе кучером, в дрожках его возить. А в другое время в хозяйских дрожках свою бабушку катал. Массе донесли, он опять взбеленился:

– Еще раз услышу, что ты свою бабку катаешь, зарежу старую!

– Зарежешь – я денег заработаю.

Скоро белые Массе донесли, что Джон бабушку в дрожках катает, лошадь хозяйскую кнутом лупит и вообще много форсу задает. Пошел Масса к Джоновой бабушке и горло ей перерезал.

Джон сам бабушку похоронил, а где – никому не сказал. Взял опять лошадиную шкуру, надел на палку и пошел в город. Ходит по улицам и кричит:

– Кому погадать?

Останавливает его один прохожий:

– Пускай твоя шкура мне погадает! Дам тебе за это шесть коз, шесть овец, лошадь и к лошади седло.

Джон шкуру побил, послушал и все как есть рассказал. Тот доволен остался, дал даже больше, чем обещал. А Джон нарочно со всем добром мимо хозяйских окон поехал. Масса увидел, выскочил на крыльцо:

– Джон! Откуда богатство?

– Так я ж, Масса, говорил тебе: зарежешь мою бабушку – я денег заработаю.

– А если я свою зарежу – разбогатею?

– Наверное, разбогатеешь.

Масса взял и своей бабушке горло перерезал. Пришел в город, кричит:

– Кому бабушку? Кому бабушку?

А на него никто и смотреть не хочет, думают, с ума сбрендил. Вернулся он домой, и Джона схватил за грудки:

– Ах ты подлец! Я из-за тебя лошадь зарезал, бабушку родную не пожалел! Я тебя в реку брошу.

– Бросишь – я денег заработаю.

– Ни гроша ты больше не заработаешь. Конец тебе, Джон, крышка.

Посадил он Джона в мешок, завязал, отнес к реке. А груз забыл взять. Вспомнил – побежал домой за грузом. А мимо как раз жаба скакала. Джон ей кричит:

– Миссис Жаба, развяжи мешок, пожалуйста. Я тебе доллар дам.

Развязала жаба мешок, выпустила его. Джон тогда вместо себя посадил в мешок большую черепаху и еще два булыжника для весу положил. Пришел Масса, привязал груз и бросил мешок в реку. А пока он там с мешком валандался, Джон взял шкуру и опять в город:

– Кому погадать?

Тут богач один:

– Мне!

Джон побил шкуру, приложил к уху и говорит:

– У тебя на коптильне кто-то мясо ворует, а еще один в доме, уже в сейф залез!

Богач побежал домой. Возвращается:

– Правду ты сказал, Джон.

И опять Джон мимо хозяйских окон поехал, а к седлу у него с каждой стороны по мешку золота привязано. Старый Масса увидел, спрашивает:

– Джон, откуда богатство?

– Так я ж говорил тебе: бросишь меня в реку – я денег заработаю.

– А если ты меня бросишь, я тоже разбогатею?

– В золоте купаться будешь.

Посадил Джон Массу в мешок и отнес к реке. Груз не забыл, сразу привязал и еще сказал на прощанье:

– Прощай, Масса. Бог даст, найдешь там все, что искал.

Бросил мешок в реку, тут Массе и конец пришел.

* * *

– Молодец! Маленький, а какую длинную сказку рассказал! – сказал Джордж Томас.

– Это что! Я еще сто таких могу! – гордо ответил Джулиус. – Вот вы знаете, какая самая забористая таблетка? Я расскажу.

Самое забористое лекарство

Один старик ревматизмом мучился, прямо не знал, что делать. Спросил у меня совета, а я ему говорю: пойди в город и купи там слабительное средство. Ну, он пошел, купил таблеток, а на обратной дороге ему стало любопытно. Открыл коробочку посмотреть, одна таблетка выпала. А он просекой шел, ее недавно сделали, еще не раскорчевали. За таблеткой нагибаться не стал, побоялся, что еще больше спина заболит. Пришел домой, смотрит: откуда он пришел, там дым подымается.

– Смотри, жена, какой дым черный! Что это горит?

– Не знаю.

– Пойду погляжу, что такое.

Пошел он. Возвращается:

– Знаешь, что это оказалось? Это я таблетку на просеке уронил, так она все корни наружу вытянула и пожгла!

* * *

– Хорошо соврал! – засмеялась Сахарная. – Мал, да силен. Как ураган, что я видела на Восточном побережье. Он так дул, что кривую дорогу выпрямил, колодец из земли выдернул и все дни недели переворошил: воскресенье настало только во вторник к вечеру.

– А ш-ш-што ты мне сделаешь?! – Бенни Ли попытался было проснуться, но снова канул в забытье.

– Джулиус – хороший парень, жаль, семья у них бедная, – сказал кто-то.

Джон Френч тем временем принял решение:

– Слушай, Зора, я знаю одну сказку… Только ты всем там скажи, что это моя! Не Сеймура, который тебя в Тайтусвилл на рыбалку возил. И не Берега, у которого ветчины на сандвич попросишь, а он тебе целый окорок принесет. Отдай должное старине Френчу.

– Ты рассказывать будешь или весь вечер прособираешься?

– Дай я сперва стих прочту, разогреюсь.

Как Джек Дьявола победил

 
Я на мясо приналег,
Я и кожицу сжевал,
И от булки откусил,
И пирожное умял!
 

Было у отца двое сыновей. Одного звали Джим, другого – Джек. Отец был богатый, богаче некуда. Один раз вызывает он сыновей и говорит им:

– Не хочу, чтобы вы сидели и ждали, когда я умру и вам наследство оставлю. Держите сейчас по пятьсот долларов каждый и начинайте дело делать, выбивайтесь в люди.

Джим на свою долю купил большую ферму и двух мулов, остепенился, хозяйством занялся. А Джек стал по разным городам ездить и на деньги играть. И стольких он за картами обобрал, что свою долю в три раза увеличил. Как-то раз познакомился с одним и говорит:

– Сыграем?

– Я не прочь, только деньги на бочку, – и сам кладет сотню.

А Джек сразу пятьсот:

– Я по мелочи не играю. А ты, я смотрю, вещи под окном оставил³¹. Сердце-то у тебя жирком заросло?³² Не трусь, поставь настоящие деньги.

Тот добавил до пятисот, и они стали играть.

А Джеку, когда он карты сдавал, показалось, что он кое-что подглядел. Он и говорит:

– Ставлю еще пятьсот. Чую, в этот раз моя возьмет!

Тот тоже пятьсот поставил. А Джек:

– Еще пятьсот. Готовься денежки платить!

Тот ни слова не сказал, еще пятьсот выложил. Джон радуется, поет:

 
– Когда карта прет,
Умный денежки гребет.
 

Перевернул Джон карту, а там десятка! Получается, что он себе хуже сделал. Джон сам не свой, говорит:

– Конец игре. Я все деньги разом спустил.

– Погоди, хочешь так: я весь выигрыш ставлю, а ты свою жизнь?

Джон согласился: он и стрелял лучше всех, и с ножом ловко управлялся, сам кого хочешь на тот свет отправить мог. Сдали они заново, Джек вытянул карту – и опять проиграл! А тот человек встал от стола, и оказалось, что он двенадцать футов ростом… Джек перепугался, с места сойти не может. А тот говорит:

– Меня зовут Дьявол³³, я за синим морем живу. Я бы мог тебя прямо тут убить, да жалко стало, дам тебе еще попытку. Если ты до рассвета в гости ко мне придешь – твое счастье, если нет – должен буду я тебя убить.

Сказал и исчез. Джек идет по дороге, плачет, а навстречу – старик:

– Что ты плачешь, Джек?

– Я с Дьяволом в карты играл, жизнь свою на кон поставил, а он выиграл. Если я до рассвета к нему в гости не приду, Дьявол меня убьет. А живет-то он за морем!

Старик отвечает:

– Попал ты, Джек, в переплет. Так скоро только лысая орлица может через море перелететь. Каждое утро она там окунается в воду и мертвые перышки ощипывает. Как в третий раз окунется – встряхнется, крылья расправит и за море летит. Заколи годовалого бычка, разделай и приходи на берег. Орлица искупается, ощиплется, а как встряхнется – прыгай к ней на спину. Понесет она тебя через море, и каждый раз, как она крикнет, давай ей кусок мяса.

Джек послушался, пришел на берег моря и спрятался в кустах. Орлица искупалась, ощипалась, встряхнулась, чтобы лететь, тут он ей на спину и вспрыгнул. Полетели они быстрей солнца. Некоторое время спустя орлица огляделась, горящими глазами север и юг осветила и крикнула:

– А-а-а! А-а-а! Четверть моря позади, ничего не вижу, кроме синей воды!

Джек так испугался, что вместо четверти, скормил ей все мясо разом.

Через какое-то время опять:

– А-а-а! А-а-а! Полморя позади, ничего не вижу, кроме синей воды!

А у Джека мяса нет! Он взял, оторвал себе ногу и дал орлице.

И потом снова:

– А-а-а! А-а-а! Три четверти позади, ничего не вижу, кроме синей воды!

Джеку делать нечего, пришлось руку оторвать.

Скоро они добрались до берега, Джек спрыгнул, орлица к себе в гнездо полетела. Джек спросил прохожих, где Дьявол живет.

– В большом белом доме сразу за поворотом.

Хорошо. Джек подошел к дому, постучал в дверь. Хозяйка спрашивает:

– Кто там?

– Я Дьяволов приятель, тот самый, который без руки и без ноги.

Дьявол говорит жене:

– Пойди верни все как было.

Та вернула Джеку руку и ногу, и он их на место приделал. Дьявол говорит:

– Молодец, как раз к завтраку поспел. Только рано еще за стол садиться, есть для тебя одно дельце. Там вон у меня двести акров нетронутой земли, надо все деревья срубить, все пни выкорчевать, а корни в кучу свалить и сжечь. Управишься до обеда – будешь жив, не управишься – я тебя жизни лишу.

Тут прибежали дети Дьявола, хотели на гостя посмотреть. А одна из дочек была прямо красавица. Джек ее приметил, да не до того ему было, взял борону, взял топор и пошел работать. Пока одно дерево срубил – уже устал. Видит Джек, что тут и за десять лет не развяжешься. Сел он и заплакал. А тут как раз пришла красивая дочка, принесла узелок с завтраком:

– Что ты плачешь, Джек?

– Отец твой задал мне работу, которая и десятерым не под силу. Не справлюсь – он меня убьет, а я жить хочу.

– Не плачь. Поешь, положи мне голову на колени и засыпай.

Послушался Джек, уснул, а когда проснулся, глядь – все деревья срублены, от корней одни угольки в кострище, будто там и травинки никогда не росло! А тут и Дьявол пришел посмотреть, как Джек справляется:

– Ага, – говорит, – вижу я, ума у тебя в достатке, почти как у меня. Вот тебе следующее задание. Есть у меня колодец сто футов глубиной, хочу, чтобы ты его вычерпал. Досуха вычерпал, слышишь? Так, чтобы на дне пыль видна была. А как вычерпаешь, принеси мне то, что найдешь внизу.

Джек взял ведро и пошел работать. Черпает он, черпает, а вода все прибывает. Сел он и заплакал. А тут Дьяволова дочка пришла, принесла обед, не посмотрела, что дорога длинная.

– Что ты плачешь, Джек? Не надо, а то и я заплачу.

– Твой отец задал мне работу, которую мне вовек не закончить. Убьет он меня.

– Не убьет. Поешь, положи мне голову на колени и засыпай.

Послушался Джек. Заснул, а как проснулся, в колодце ни капли воды не было, только красная пыль над ним клубилась, будто дым. А Дьяволова дочка дает ему кольцо:

– Вот, отдай отцу. Оно на дне лежало, матушка его вчера обронила.

А тут Дьявол пришел взглянуть. Видит, из колодца красная пыль валит, а Джек ему как раз кольцо подал.

– Умный ты человек, – говорит Дьявол, – почти как я. Ну хорошо, вот тебе последнее задание. Справишься – жив останешься, да еще и дочку мою в жены возьмешь. Вот тебе два гуся, залезь на кокосовую пальму, там ощипли обоих, а все перья мне принеси, да смотри: если хоть пушинка пропадет, не сносить тебе головы.

Взял Джек гусей, полез с ними на пальму. На сто футов вверх залез, начал щипать – разлетаются перья. Заплакал Джек. А тут Дьяволова дочка ужин принесла. Звали-то ее знаете как? Беатриса Дьяволсон.

– Что ты плачешь, Джек?

– Твой отец убить меня хочет. Велел гусей ощипать и все перья ему принести, а сам-то знал, что их ветром развеет.

– Не печалься. Ужинай, клади мне голову на колени да засыпай.

Проснулся Джек, а оба гуся ощипаны, и все перья на месте: Дьяволова дочка даже те поймала, что давеча разлетелись. И Дьявол тут как тут:

– Молодец, Джек, все три задания выполнил. Бери мою дочь в жены. Жить будете в нашем старом доме, мы с матерью там начинали.

Поженились они и стали жить в старом доме.

Как-то ночью Беатриса будит Джека:

– Проснись, Джек, проснись! Отец идет, хочет тебя убить. Вставай, беги на конюшню. Там у отца два коня стоят, которые одним скоком тысячу миль покрывают. Одного зовут Да-святится-имя-Твое, а другого Да-приидет-царствие-Твое. Запрягай их в коляску и веди сюда.

Джек мигом запряг коней, подвел к дому, Беатриса выбежала, прыгнула в коляску и кричит:

– Трогай, Джек! Отец уже близко…

Они поскакали, а Дьявол тем временем вбежал в дом и увидел, что их нет. Кинулся на конюшню коней запрягать, глядь: и коней увели. Тогда он быка своего запряг, который одним скоком пятьсот миль покрывал – вот такой у него был бык! Погнал он этого быка, страшное дело, и на каждом скачке кричит:

– Да-святится-имя-Твое! Да-приидет-царствие-Твое!

Лошади, как имя свое услышат, падают на колени – так понемножку стал Дьявол беглецов догонять. Беатриса видит это дело и говорит Джеку:

– Догонит он нас! Вылезай из коляски и пройди девять шагов задом наперед, да смотри, шаркай погромче. Потом возьми горсть песка, брось через плечо и обратно в коляску прыгай.

Джек так и сделал. Лошади поднялись с колен и дальше полетели, но как голос хозяйский заслышат – все равно падают. Беатриса тогда велела Джеку трижды девять шагов задом наперед пройти. После этого лошади так припустили, что не стало слышно хозяйского голоса. Оторвались беглецы.

А Дьявол ехал, ехал и встретил прохожего.

– Скажи мне, прохожий, не проезжала тут коляска с двумя быстрыми лошадьми, а в коляске парень и девушка красивая с волосами черными как уголь и с красными глазами?

– Не видел. Они, наверное, в горы уехали, теперь тебе их не догнать.

А Джек с Беатрисой тут как тут были и весь разговор слышали! Беатриса себя и коней превратила в овец, а Джек крепок оказался – ни во что она его превратить не смогла. Тогда она огляделась и увидела: вон недалеко полое бревно лежит. Велела она Джеку в бревно залезть. Дьявол искал, искал, глядь – бревно. И словно кто ему подсказал внутрь заглянуть. Схватил он бревно, поднял:

– Ага! Попался!

Джек со страху завопил:

– Господи помилуй!

А Дьявол, сами знаете, Божьего имени не любит. Бросил бревно:

– Если б знал, – говорит, – что внутри там Бог сидит, не стал бы и трогать!

Влез он обратно в свою повозку, взял вожжи и кричит быку:

– Поворачивай, бык! Повора-а-ачивай назад! Поворачивай, бык! Повора-а-ачивай назад!

Бык так быстро повернул, что оступился и шею сломал. А Дьявол из повозки вылетел, упал башкой вниз и испустил дух. С тех пор говорят: «Джек Дьявола одолел»!..

* * *

– Ну ты даешь! – воскликнул Джек Джонс. – Как у тебя все это в голове помещается? А ведь будь эта байка на что-нибудь полезна, ты бы ее ни в жизнь не запомнил!

Джонни Мэй широко зевнула.

– Ты погоди трактир запирать! – ввернул ее муж Эрнест. – Выставь сперва на улицу мой сундук.

Столь едкое замечание касательно размеров ее рта привело Джонни Мэй в ярость. Переругиваясь, супруги удалились восвояси. И тут все поняли, что устали. Народ стал расходиться – «по хибарам», как здесь говорят.

В церкви Ли Робинсон голосом вел за собой хор: «Когда придет мой смертный час», – старый негритянский гимн… Я одним ухом слушала пение, а другим – шуточки, которыми на прощание обменивались рассказчики.

Перевалило за десять, но фонари еще горели: Би Мозли, местный фонарщик, отказывается гасить свет, пока идет служба. Я посидела еще немного на крыльце, глядя на то, как дубы верхушками гладят небо на тихой улочке, в конце которой серебрится озеро Сабелия. Из церкви доносился голос Лоры Хендерсон:

 
…когда умру, Ты отведешь мне угол на Небесах.
Я помню, как в сердце моем упала утренняя
звезда! Я никогда не сверну с пути! О вечернее
солнце, когда закатишься на ту сторону, передай
Господу, что я тут молюсь Ему…
 

На другое утро я опять сидела на крыльце. На заросшей травой улочке слева от дома ребятня играла в те же игры, что и я – там же, много лет назад. Водили хоровод вокруг камфорного дерева, напевая «Обойдем вокруг горы»³⁴. Под деревом стоял малыш Хьюберт Александр, а остальные, ритмично приплясывая, пели:

 
Обойдем вокруг горы, дважды два!
Обойдем вокруг горы, дважды два!
Кто конфетки ест, скажи дважды два!
А теперь покажи, дважды два!
А теперь покажи, дважды два!
 

Мне нужно было писать письмо, но игры были куда интересней. «Малышка Салли Уокер», «Набери ведро воды», «Мисс Сисси в амбаре»³⁵ и наконец самая любимая, самая шумная африканская игра из всех: «Чик-ма, чик-ма, Крейни Кроу»³⁶. Маленькая Харриет Стэггерс очень хотела стать «несушкой», она старалась изо всех сил, но девочки побольше легко обходили ее, и она снова оказывалась в числе последних «цыплят». Самым последним семенил двухлетний Донни Браун, на год моложе Харриет. Пока мелюзга веселилась и хохотала, подошли Чарли Джонс и Баббер Мимс и уселись рядом со мной на крыльце:

– Матерь божья, Зора, у тебя уши еще не лопнули? Гони ты этих паршивцев! – Завидев среди детей своих племянниц Лору и Мелинду и племянника Джадсона, Чарли принялся гнать их домой, но я сказала, что рада малышам. Хорошо, что они устроили тут площадку для игр, – мне, может быть, даже веселей, чем самим играющим. Тогда Чарли поинтересовался:

– Ну что, как мы вчера наврали? Хватило тебе?

– Хорошо, да мало.

– Ну, вообще-то лучшие байки не здесь. Это тебе надо в Бартоу поспрашивать, в Лейкленде – в округе Полк, короче говоря. Вот там врут с оттяжкой, да еще и песни сочиняют и всякое такое. Да ты слышала, наверное: в округе Полк вода, как вишневое вино…

– Слышала в детстве, здесь под гитару пели такие песни.

– Ну да… На твоем месте я бы туда смотался, посмотрел бы.

– Эх, будь я при власти³⁷… – вздохнул Баббер. – Я коробку-то щипать³⁸ в Полке научился. Но деньгами у меня и не пахнет. Свиней тут больше не держат, курица кусается. Скоро до черепах³⁹ дойду.

– Черепах-то где добудешь? – спросил Чарли. – Доктор Бидди и его папаша всех почти перебили в наших краях.

– Я придумал новый способ – хватит и мне, и Бидди, и прочим, у кого денег нет.

– Что за способ?

– Наловлю мягкотелых черепах, стадо целое, и буду их разводить…

Солнце скатывалось все ниже и наконец сорвалось с западной каемки неба. Оно трижды окунулось в кровавое море, вскинув тучу малиновых брызг, и кануло. И тогда слетела ночь и примостилась на крышах и верхушках деревьев. Баббер щипал свою «коробку», а Чарли пел песни, что и сейчас звучат на стоянках путейцев. Среди прочего он научил меня их главной и любимой песне про Джона Генри⁴⁰.