Читать книгу: «Смайлик»
Глава 1
Яна
Ё-маё, опять опаздываю!
Сердце стучит где-то в горле, а в голове – паническая трезвость, от которой только хуже. Пончик мне сегодня не просто секир-башка устроит – она меня в фарш порубит и слепит из остатков новую анатомическую модель для первокурсников. И будет ею хвастаться на лекциях, тыкая карандашом: «Вот, дети, посмотрите, как выглядит хроническая недисциплинированность на органическом уровне».
К слову, «Пончиком» я втихаря величаю нашего преподавателя по пластической анатомии. Ирония судьбы: она учит нас выверять до миллиметра идеальные мускулы Аполлона и нежные изгибы Венеры, а сама напоминает перекормленного ангела эпохи барокко – пухлые, будто ватные, ручки, двойной подбородок, сглаживающий все анатомические углы, и взгляд, от которого атрофируются все жизненно важные органы разом. Говорят, полные люди – добряки? Чушь и провокация! После её лекций я месяц крестила банки с тушёнкой, чтобы они меня не съели – такова была сила её молчаливого, всепоглощающего неодобрения.
Блииин, ну почему именно сегодня?!
Надо же было не просто проспать, а проваляться в забытьи, как забальзамированный труп в учебной анатомичке – без движения, без мыслей, только тяжёлое дыхание в подушку. Виновата, конечно, вчерашняя тусовка в «Палитре»… Точнее, три фирменных коктейля с дурацкими названиями вроде «Акриловый поцелуй» и «Кишечная палитра». Но я же не какая-нибудь тряпка, я – будущий титан анимации! Поступила на бюджет, через все эти адские творческие конкурсы – значит, должна выучиться. Должна!
Где же этот несчастный носок?!
Я металась по комнате, переворачивая подушки и вороша груду «условно чистого» белья. До семинара – всего ничего, а я тут скачу, как папуас на раскалённых углях, в поисках одной пары полосатого хлопка. Так, всё, иду без второго носка. В конце концов, не зима ведь – всего лишь начало ноября. «Золотая осень», блин. Самое время для голых щиколоток и надежд, что простуда обойдёт стороной.
Натягиваю меховые кроссовки на босу ногу, накидываю куртку, обматываюсь шарфом, который в спешке больше похож на бинт взъерошенной мумии, и с грацией гиппопотама на роликах вываливаюсь из комнаты общежития в коридор.
И бегу. Несусь по длинному линолеумному тоннелю, как таракан, застигнутый резким светом на кухне – стремительно, отчаянно, всеми своими шестьюдесятью килограммами. Волнистые каштановые волосы торчат нечёсаной щёткой (ну, не успела – бывает!), светло-карие глаза от ужаса и недосыпа стали широкими, как блюдца, рюкзак, набитый тяжёлыми учебниками, оттягивал плечи, а жвачка со вкусом «арбузной свежести» хоть как-то пыталась освежить дыхание после вчерашних коктейлей. Обычная история утра понедельника.
– Смайлик, ты куда это несёшься, ураган?! – раздаётся голос справа, и я чуть не влетаю в Верку, мою знакомую с… какого-то там гуманитарного факультета. Стоит себе, языком чешет с подружками – зараза, никуда не спешит! А я-то спешу.
– Посторонись, жизнь решается! – кидаю я ей, не сбавляя темпа, и продолжаю свой олимпийский забег с препятствиями. Перепрыгиваю через забытое уборщицей ведро с тряпкой и исчезаю в темноте коридора.
К слову, бегаю я на самом деле неплохо. И не потому, что с пелёнок спортом занималась или мечтала о марафонах. Всё куда прозаичнее: я с этих самых пелёнок везде и всюду опаздываю. В садик, в школу, на свидания, на автобусы. Ну вот стиль жизни у меня такой!
Помню, на вручении аттестатов, наша директор – милейшая Армине Гагиковна (отчество, конечно, язык сломаешь) – положила мне в руки заветную корочку, посмотрела своими умными, тёплыми глазами и с грустной, понимающей улыбкой сказала:
– Улыбина… Знаешь, ты могла бы горы свернуть. Реальные. Если бы не одно твоё маленькое, но упрямое «но».
Её указующий перст, украшенный скромным перстнем, торжественно взметнулся вверх, будто она указывала на путь к просветлению.
– Точность – вежливость королей, дорогая! Запомни это раз и навсегда.
И тут же, не выдержав серьёзности момента, легко щёлкнула меня по курносому носу.
Вслед за этим раздался сдержанный, добродушный хохот учителей, столпившихся рядом. А я стояла, красная, как ассорти из спелой помидорки и отварной свеколки, чувствуя, как жар разливается от щёк до ушей.
Но ровно через секунду, не в силах сопротивляться заразительному смеху и этому щелчку, который стёр всю напускную важность церемонии, я не выдержала, и сама расплылась в своей фирменной, до ушей, улыбке. Ну, а как по-другому? Смайлик же.
Глава 2
Яна
Мысль о том, что я мчусь, как загнанная лошадь, а в горле у меня Сахара, пришла ко мне ровно в тот момент, когда я с визгом тормозов миновала поворот. Учебный корпус уже маячил вдали зловещей бетонной глыбой, но между мной и ним лежала дистанция, сравнимая, по ощущениям, с марафоном. И киоск «Пресса».
Этот киоск был не просто точкой продаж. Это был оплот надежды для всех опаздывающих студентов: сигареты для нервных, шоколадки для голодных и, самое главное, ледяная вода для умирающих от жажды спринтеров вроде меня. А в киоске была тётя Люда – местная фея-спасительница, которая выручала студентов то водичкой, то ручкой, то последней тетрадью в клетку.
«Только быстро. На раз-два. Заскочить, схватить, отдать деньги. Никаких разговоров», – бубнила я себе под нос, сбивая дыхание. – «Только бы не опоздать, только бы не опоздать… Пончик, если ты меня съешь, у тебя будет несварение от моей не выспавшейся печени, я тебя предупреждаю!»
Я рванула к киоску, притормаживая рядом с витриной, заставленной яркими обложками глянцевых журналов. В окошке, как и ожидалось, виднелась знакомая причёска-пучок и доброе, вечно уставшее лицо.
– Воду, п-пожалуйста! Холодненькую! – выдавила я, роясь в карманах куртки. Откуда-то выпал чек из «Вкусно и почка», смятая записка с загадочной пометкой «быть в 19:00» и три конфетных фантика.
– Холодная только «Родничок». – невозмутимо сообщила тётя Люда, даже не глядя на холодильник. Она, кажется, знала его содержимое наизусть.
– Давайте «Родничок»! – почти взмолилась я, суя ей в руки найденную купюру. Казалось, каждая секунда ожидания капала на мою совесть раскалённым свинцом. Я мысленно уже видела, как Пончик начинает лекцию, поправляя мольберт со схемой скелета и бросая многозначительный взгляд на моё пустое место.
Схватив бутылку, я рванула дальше, не дожидаясь сдачи, крикнув на бегу: «Спасибо, тёть Люд, вечером заберу!». Её спокойное «Ладно, Смайлик, беги» прозвучало мне вслед как благословение.
Дальнейший путь лежал через небольшую асфальтированную площадку – излюбленное место дислокации кафедрального голубиного парламента. Сегодня тут заседала целая стая, важно и мерно поклёвывая разбросанные кем-то крошки. Они расхаживали с таким невозмутимым, бюрократическим видом, будто решали судьбы мира, а не подбирали остатки чьей-то булки.
Оббегать – далеко. Бежать сквозь них напрямую – быстрее.
«Голубки, милые, не обессудьте, тут дело жизни и смерти!» – мысленно взмолилась я и, не сбавляя скорости, врезалась в пернатую делегацию.
Наступил хаос, достойный съёмочной площадки триллера. С десяток возмущённых, откормленных птиц с громким хлопаньем крыльев и негодующим воркованием взметнулись в воздух. Перья полетели во все стороны. Один особенно солидный голубь, видимо, председатель собрания, едва не задел меня крылом по лицу, выражая всем своим видом глубочайшее презрение к человеческой бесцеремонности. На секунду я бежала в облаке паникующих птиц, чувствуя себя разрушителем благостной идиллии.
– Извините! – крикнула я уже удаляющейся стае, отплевываясь от воображаемого пера. – Пластическая анатомия, поймите меня…!
Выскочив на финишную прямую к корпусу, я, задыхаясь, открутила крышку и залпом хлебнула воды. Она была тёплой. Совсем не «Родничок». Ё-маё, тётя Люда, ну как так-то! Но даже тёплая жидкость показалась нектаром. Одной рукой протирая пот со лба, другой придерживая бьющееся о грудную клетку сердце, я рванула к дверям.
«Всё, Смайлик, ты либо герой, либо труп. Либо и то, и другое, если!».
Я влетела в здание, и дверь с грохотом захлопнулась позади, отрезая меня от мира, возмущённых голубей и тёти Люды с её условно-холодным «Родничком». Осталось только подняться на третий этаж и узнать свою судьбу.
Глава 3
Яна
До института в этот раз я долетела, в принципе, быстро. Даже выкроила у судьбы целых пять минут на стратегически важный латте из коричневого автомата в холле – тот самый божественный нектар, который по вкусу напоминает жженую промокашку со слабым, но гордым намёком на кофе. Это был акт самоуспокоения: держа стаканчик, я почти верила, что успею.
Иллюзия контроля длилась ровно до первого поворота в главном коридоре. Тут начался цирк. Я пыталась совершить невозможное: удержать на плече сползающий рюкзак, набитый альбомами и книгами; распутать шарф, который вдруг восстал и решил задушить меня с особой жестокостью; и, самое главное, не пролить на себя обжигающую жижу из стаканчика, который норовил выскользнуть. В этот момент из недр куртки оглушительно взвыла сирена. Не звонок, не мелодия – именно сирена, будто где-то рядом начался апокалипсис.
«Да чтоб тебя!» – мысленно выругалась я, похлопывая по карманам джинсов, куртке, рюкзаку – но эта техника-предательница продолжала орать, будто её режут.
В отчаянии я сделала резкий поворот и…
И… БАМ!
Я врезалась. Не в холодную штукатурку, а во что-то твердое, упругое и на удивление теплое. Мир перевернулся. От неожиданности пальцы разжались сами собой. Мой драгоценный, обжигающий латте описал в воздухе дугу и шлёпнулся на пол, а злосчастный телефон, вырвавшись на свободу, звонко отскочил куда-то в сторону. Я же, инстинктивно изогнувшись в дугу (спасибо, школьная физра, хоть что-то пригодилось!), полетела назад, чувствуя, как теряю равновесие.
Пятая точка: удар.
Телефон: трещина.
Достоинство: уничтожено.
А потом… потом случилось странное. Вместо ожидаемой боли в затылке я ощутила тепло. Чью-то руку, мягко принявшую моё падение. И в лицо ударил чистый, холодный аромат – мята, смешанная с запахом свежей кожи. И ещё… теплое, нежное прикосновение к моим губам. На секунду всё замерло.
Я в шоке. Мой мозг отключился. Да я, кажется, дышу не тем, чем нужно. Я лежу на полу институтского коридора, а надо мной, опершись на локоть, застыл он.
Мистер-Совершенство.
Тёплые карие глаза, в которых плескался не испуг, а самый что ни на есть искренний, живой смех. Высокие скулы, слегка растрёпанные тёмные волосы, падающие на лоб. «Господи, – пронеслось в голове пустой, сияющей мыслью, – да он прямо с обложки того журнала, что продаёт тётя Люда!»
Он осторожно убрал руку с моего затылка, которой, видимо, и смягчил мой удар о пол, и легко поднял меня, будто я была не шестидесяти кило живого веса и паники, а пуховая подушка.
– Ты в порядке? – его голос был низким, спокойным, и в нём всё ещё звенела усмешка.
А я стою, только глазами хлопаю. Вот же тормоз, давай, отмирай, ругаю себя.
– Ооо, да, спа-спасибо тебе – выдавливаю я.
Моё лицо:
Краснеет.
Бледнеет.
Возможно, синеет (но это не точно).
Боже, как же неловко!
– Эээ… – попыталась я собрать рассыпавшиеся мысли в подобие связной фразы. – Я… я очень спешу…
– Я так и понял, – он рассмеялся открыто, и в уголках его глаз собрались лучистые морщинки.
Этот смех добил меня окончательно. Я продолжила немое шоу «радуга на лице», чувствуя, как уши наливаются жаром.
– Я Марк, – сказал он просто, протягивая руку. Чистый, прямой взгляд.
– Я… Яна, – пролепетала я, вкладывая свою холодную от стресса ладонь в его.
Его пальцы оказались сухими и очень тёплыми. А мои колени вдруг стали абсолютно ватными, предательски подрагивая. В голове, где секунду назад был хаос, воцарилась кристальная, обречённая ясность.
Всё. Я влипла. Безнадёжно, бесповоротно и, кажется, намертво.
Глава 4
Яна
В тот день до пар я так и не добралась – судьба, видимо, решила, что знакомство с Марком куда важнее скучных лекций по пластической анатомии. Да и что это за Пончик по сравнению с живым человеком, который еще и выступил в роли демпфера при моем падении? Выяснилось, правда, что мой спаситель не только поймал меня в полете, но и в процессе благородно содрал кожу на руке о грубую фактуру университетского пола.
– Какой кошмар, – сказала я, рассматривая его ладонь с краснотой и содранной кожей на костяшках. Чувство вины накрыло как цунами.
– Зато теперь мне положен трофей за героизм, – рассмеялся он, словно это была не травма, а почетный знак.
– Конечно положен! С меня что хочешь… ну, почти что хочешь, – уточнила я, чувствуя, как снова краснею. – Но сначала давай обработаем твои трофеи!
Мы устроили импровизированный медпункт на первой же лавочке у института. Я вывалила на скамейку весь ассортимент своей походной аптечки, которую носила с собой на случай творческих катастроф: пузырёк зелёнки, жгущей, как адское пламя, перекись, которая шипела на ранах белыми пузырями, и единственные имевшиеся пластыри – с милыми котиками и собачками. Потому что они такие «мииилые», а в аптеке других просто не было.
– Держись, сейчас будет больно, – предупредила я с важностью полевого хирурга, смачивая ватный диск в перекиси.
Марк скривился, когда жидкость зашипела на царапинах, но тут же рассмеялся, потому что я, по давней детской привычке, прошептала свой фирменный заговор:
– У кошечки боли, у собачки боли, а у Марка – заживи!
– Ну, после таких заговоров точно заживёт, – усмехнулся он.
– А то! Ты уж мне без «ха-ха» давай. Я-то знаю, что точно поможет.
– Ну, я как-то так и подумал, глядя на тебя, – его взгляд стал игривым.
– А что ты там такого подумал, глядя на меня?
– Много чего, – он загадочно улыбнулся. – Но об этом я тебе расскажу чуть позже.
– Заинтриговал. И как теперь дождаться этого «чуть позже»?
– Очень просто. Давай лепи своих котиков и собачек, а потом пойдём вон в ту кофейню, – он показал рукой на уютную кафешку через дорогу. – благодарить меня будешь.
Мы устроились за маленьким столиком у окна. Я заказала большую кружку травяного чая с мятой – его аромат напомнил мне о нашем столкновении – и тарелку ещё тёплых, румяных пирожков с капустой. Марке же ограничился экспрессо.
Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь стекло, мягко перебирали пряди его волос. Они были того самого оттенка, который в моём внутреннем каталоге значился как «молочный шоколад» – да-да, именно молочный, ведь он, по моему твердому убеждению, куда вкуснее тёмного. Его карие глаза, в которых уже не было прежнего смеха, а светилось добродушное, спокойное внимание, казалось, изучали мир с неподдельным интересом. Вся его осанка, неторопливые движения – всё излучало такую уверенную, тихую надёжность, что я невольно залюбовалась. Это было приятнее, чем разглядывать античные статуи в учебнике по анатомии.
– Яна, а почему ты выбрала именно анимацию? – неожиданно спросил он, когда разговор зашёл о нашем обучении. Вопрос прозвучал без пафоса, с искренним любопытством.
Хороший вопрос. Настоящий, честный ответ был бы слишком сокровенным: потому что моя голова – это вечный мультсериал канала «Ну погоди!» с элементами абсурдной фантастики, где плюшевые мишки торгуют контрабандным мёдом на чёрном рынке, а коты в цилиндрах строят межгалактическую империю на пустых банках из-под «Жигулёвского». Но вываливать всю эту начинку при первом же чаепитии казалось опрометчивым.
– По той же причине, по которой ты стал… инженером-конструктором и создателем дронов-убийц в одном лице, – улыбнулась я, размахивая своим пирожком для пущей убедительности. – Ты с детства, наверное, обожал разбирать папины часы и собирать обратно, чтобы они тикали громче. А я в это самое время разбирала по косточкам диснеевских принцесс, чтобы понять, как они так плавно машут ресницами. Ты решал олимпиады по физике, а я ставила рекорды по количеству пролитых слёз на «Хатико» и «Короле Льве». Просто разные способы познания мира. Твой – через формулы, мой – через… ну, через вот это, – я ткнула пальцем в свой висок.
Марк рассмеялся так заразительно и открыто, что у меня в животе немедленно объявили фестиваль «Нашествие». Бабочки, дремавшие до этого момента, пустились в самозабвенный пляс, кузнечики завели рок-группу, и вообще вся внутренняя энтомологическая братва дружно сорвала крышечку.
– Тебе часто говорят, что ты забавная? – спросил он, отодвигая пустую чашку.
– Примерно раз в пять минут, – пожала я плечами, стараясь сохранить невозмутимость. – Надо же как-то оправдывать фамилию – Улыбина, между прочим! Хотя для особо приближённых лиц есть упрощённый вариант – просто Смайлик. Это почти что титул.
Он кивнул, принимая это к сведению, как будто заносил в какую-то внутреннюю анкету. Мы болтали ещё о чём-то лёгком и неважном – о музыке, о странных привычках преподавателей, о том, как пахнет наш институт в разных его концах. И время, которое до этого гнало меня с сиреной, вдруг растеклось медленным, тёплым мёдом.
Расстались мы только когда начало темнеть, и синее небо наливалось фиолетовыми чернилами. Марк расплатился в кафе и к моему удивлению и тайной радости, проводил меня аж до самого общежития – настоящий рыцарь пешего эскадрона и защитник от всех мнимых опасностей тёмного переулка между корпусами.
– Спасибо за медобслуживание, Смайлик, – улыбнулся он на прощание, и его глаза в сумерках казались ещё теплее и глубже.
– Спасибо за… ну, за то, что не раздавил при столкновении, ну и за чай с пирожками, – выдавила я, чувствуя, как снова начинается предательское светошоу на лице.
– Кстати, я ведь тебя так и не отблагодарила, – вдруг выпалила я, когда мы уже почти дошли до тускло освещённого подъезда моего общежития. Слова сорвались сами собой, будто я пыталась хоть как-то уравновесить щедрость этого дня.
Марк остановился и посмотрел на меня с искренним, неподдельным удивлением.
– Ну почему же? Отблагодарила!
– Не понимаю, – я беспомощно развела руками, чувствуя, как в голове путаются все логические цепочки.
– Ты же составила мне компанию в кафе, потратил на меня своё время… Разве это не самая большая награда?
Я замерла. «Ничего себе, – пронеслось у меня в голове, и мир на миг замер. – А что, так можно было?! Не считать минуты, не взвешивать, кто кому больше должен, а просто… радоваться времени, проведённому вместе?»
Эта простая, честная мысль ударила в самое сердце, и у меня в животе снова закружился тот самый фестиваль, но теперь под тихую, удивлённую музыку.
На прощание я помахала ему рукой и быстрыми перебежками, которые в моём воображении выглядели лёгкими и элегантными, а на деле, наверное, напоминали побег испуганного оленёнка, добежала до входа в общежитие.
Рухнув на кровать в своей комнате с грацией перевёрнутой черепахи, я уставилась в потолок и с ужасом осознала страшную, неизбежную правду. Это не просто симпатия от столкновения. Я влюбилась. Не просто влюбилась, а с разбегу, со всего маху умудрилась вляпаться в свою первую, самую настоящую, зефирно-розовую и абсолютно безнадёжную (ну, на первый взгляд) любовь. И всё это к парню, чьи карие глаза излучали столько спокойного тепла, что, казалось, могли бы отапливать наше холодное общежитие всю предстоящую зиму.
Глава 5
Яна
Институтские коридоры в эту пятницу тонули в особенно безнадёжном, будничном свете. Серые стены, протёртая чуть ли не до дыр серая плитка цвета школьной мыши, вечный химический запах дезинфекции, от которого щипало в носу – всё это работало как мощное, неумолимое напоминание: «Улыбина, ты здесь не для того, чтобы рисовать в полях тетради сердечки, а чтобы методично, со скрипом, грызть тот самый гранит науки».
В аудитории №34, пристанище философии и всех моих нефилософских грёз, высокие окна, не мытые, кажется, с прошлой пятилетки, пропускали ровно столько сероватого дневного света, чтобы не уснуть окончательно и не упокоиться на парте вечным сном. Но катастрофически мало, чтобы хоть одна живая мысль могла взбодриться и вырваться на свободу. Зато этого света было идеально достаточно, чтобы подчеркнуть мириады пылинок, которые начинали свой лихорадочный, хаотичный танец в воздухе, едва старичок Аркадий Кириллович – живое воплощение аскетизма – принимался ворошить свои пожелтевшие, испещрённые пометками конспекты. Создавалось ощущение, что пыль – это его мысли, материализовавшиеся за долгие годы преподавания.
С Марком в будние дни мы существовали в параллельных, лишь изредка пересекающихся реальностях. Его мир был заселён формулами, чертежами и кнопками, мой – пропорциями, раскадровками и вечными сомнениями, достаточно ли у меня таланта. Нас разлучал ненасытный «гранит науки», требовавший постоянных и щедрых жертвоприношений в виде зубов, нервных клеток и, что обиднее всего, ночного сна. Хотя, если честно, мой сон и так давно превратился в жалкую пародию на отдых – слишком много мыслей вертелось вокруг Марка, слишком много черновиков сообщений, которые я писала, стирала, перечитывала по пять раз, добавляла смайлик, убирала его, ставила снова и только потом, с замиранием сердца, нажимала «отправить».
Наша переписка в чате была шедевром абсурда и напоминала диалог гиперактивной белки, объевшейся шоколада, с суровым, немногословным IT-шником. Мои сообщения были настоящими словесными джунглями, где буйно цвели тропические лианы из эмодзи, случайные ассоциации и воспоминания прыгали с ветки на ветку, а знаки препинания в панике разбегались кто куда, подчиняясь только моему сиюминутному настроению. На этом пестром, кричащем фоне ответы Марка выглядели как спартанский кодекс, высеченный в граните: «Да», «Нет», «Давай», «Ок» – будто он платил суровую дань по десять рублей за каждое лишнее слово.
Но за этой поразительной словесной экономией я очень быстро разглядела главное – он отвечал почти мгновенно. Даже в такие часы, когда нормальные, адекватные люди, не обременённые романтическими терзаниями, уже видели третий сон. Что, впрочем, было неудивительно – я ведь та самая сова, у которой в три ночи «ещё рано спать, тут целый интернет непросмотренный», а в одиннадцать утра «тьма кромешная, ещё ночь, отстаньте все».
Мы будто играли в бесконечный пинг-понг через несколько временных зон, где мячиком служили мои бессвязные, но искренние мысли вроде «представляешь, соседский кот сегодня утром пытался поймать солнечного зайчика и свалился с тумбочки!», а его ракеткой – те самые лаконичные, но всегда точные ответы: «Цел?», попадавшие прямо в цель моего ожидания.
Каждые выходные я с энтузиазмом экскурсовода-садиста таскала Марка на самые разные приключения. Наша стандартная программа развлечений, отточенная до автоматизма, включала:
1. Экстремальное велопадание на аллеях ВДНХ.
Мой фирменный трюк – грациозно грохнуться на идеально ровном месте, зацепившись взглядом за интересную архитектуру, а не за дорогу. Его роль – героически сдерживать смех, пока он поднимает меня, велосипед и моё пошатнувшееся достоинство.
– Ты специально ищешь эти кочки?
– Это не кочки, это аномалии асфальта!
– Пожалей свою пятую точку, Смайлик!
2. Научный подсчёт и классификацию белок в Сокольниках.
Я, указывая на пушистого зверька: «Смотри, этот пушистик – явно прямой потомок Рапунцель! У неё ведь таким же цветом волосы, как и его хвост!»
Он, прищурившись: «Кто такая Рапунцель?»
Я, в ступоре: «…»
Он, невозмутимо: «Это, кстати, самец.».
Я так и не смогла в тот день восстановить дар речи. Как можно не знать Рапунцель? Это же базовый культурный код!
3. Гастрономический разврат в виде мороженого в парке Горького.
Я – классический консерватор: «клубничное», без вариантов. Проверено поколениями, безопасно для психики и вкусовых рецепторов, идеально. Он же – гастрономический мазохист и экспериментатор.
Его выбор каждый раз вызывает у меня тихий ужас: то «солёная карамель», от которой он незаметно морщится, будто случайно отхлебнул уксуса, то вдруг решит попробовать «чесночное» или «кукурузное» – мороженое, от одного названия которого у меня сводит скулы.
Но что самое удивительное – на следующей неделе он снова тянется к ларьку с видом первооткрывателя и выбирает нечто столь же сомнительное.
– Зачем? – допытывалась я. – Тебе же не нравится!
– Интересно!
– Может, просто возьмёшь шоколадное?
– Неее. Это слишком просто.
Мы были странной, но ужасно гармоничной парой (во всяком случае я так считала): я – вечный двигатель в потрёпанных джинсах с фирменной дыркой на колене (она появилась после первого же велопадания), он – спокойный, немного отстранённый наблюдатель в своей потёртой до благородного блеска кожаной куртке. Но мне безумно нравилось, как он смотрел на все мои сумасшедшие идеи – с той самой смесью искреннего удивления и тихого восхищения, с каким учёные, наверное, смотрят на редкое, необъяснимое природное явление. Видимо, мои выходки были для него чем-то вроде бесплатного, но очень увлекательного стендап-шоу с абсолютно непредсказуемым сюжетом.
Хотя… в тишине, которая наступала после наших прощальных «пока» и тех самых быстрых, дружеских объятий, я всё чаще ловила себя на одной и той же мысли. Эти объятия – это как десерт без сахара. Вроде все формальности соблюдены, ритуал завершён, но на душе остаётся странное, щемящее послевкусие «чего-то недостаёт». Особенно в те моменты, когда его рука случайно касалась моей и я замечала, как его пальцы на одну едва уловимую, растянутую секунду задерживаются на моём запястье дольше, чем того требовала простая вежливость. А потом он отводил взгляд, и я думала – показалось.
На лекциях по философии я частенько витала в таких облаках, что Аркадию Кирилловичу стоило бы выдавать мне кислородную маску. Особенно когда он своим монотонным, скрипучим, как несмазанная дверь, голосом начинал бубнить что-то про трансцендентальную эстетику и априорные формы чувственности.
Солнечный луч, с трудом пробивавшийся сквозь немытое, в подтёках окно, рисовал на разлинованной странице моей тетради причудливые блики, и в этих бликах я ясно представляла, как мы с Марком, наконец-то, целуемся под летним, тёплым дождём где-нибудь на пустой лесной тропинке в Сокольниках, а местные белки, забыв про шишки, с веток одобрительно аплодируют нам своими пушистыми хвостами. Да, мечтать я умею!
– Улыбинааа!
Голос Аркадия Кирилловича, сухой и резкий, как удар хлыста по голой спине, выдернул меня из сладкой грёзы, где Марк наконец-то перестал быть таким сдержанным и говорил не односложно, а целыми, сложноподчинёнными предложениями о своих чувствах.
Преподаватель стоял прямо передо мной, сухонький, как осенний лист после заморозков, и смотрел на меня с хитрой, всё понимающей ухмылкой. Его седые, кустистые брови, похожие на двух спавших ёжиков, почти сливались с морщинами на высоком лбу, образуя забавный, но от этого не менее грозный узор.
– Закончили, барышня, подсчёт ворон за окном? Или, может, составляли каталог всех видов облаков, проплывающих мимо нашего института в поисках истины? – спросил он, методично постукивая костяшками пальцев по крышке моей парты. Этот стук звучал как отсчёт последних секунд моей академической репутации.
– Закончила! – автоматически улыбнулась я во все свои тридцать два зуба, чувствуя, как по щекам разливается предательский, горячий румянец. Где-то сзади приглушённо хихикнули одногруппницы, наслаждаясь зрелищем.
– Чудесно, просто восхитительно. Тогда не откажите нам, несведущим, в любезности и просветите нас всех насчёт сути категорического императива Иммануила Канта. Жду с неподдельным интересом. – Он сложил руки на груди, приняв позу мудрого сфинкса.
Мой мозг лихорадочно заскрипел, пытаясь запуститься, словно старый компьютер, на котором внезапно потребовали запустить сложнейшую графическую программу. Кант? Серьёзно? Сейчас, когда все мыслительные ресурсы безраздельно заняты розовыми слониками?
Я судорожно попыталась нащупать в памяти хоть какую-то нить из вчерашнего, небрежно написанного конспекта, но вместо философских трактатов перед внутренним взором чётко встало лицо Марка – такое, каким я видела его в прошлую субботу, в тот самый момент, когда он ловко, одной рукой, поймал моё клубничное мороженое, которое я, размахивая руками, едва не уронила себе на новую светлую ветровку.
– Ну… это… – замялась я, чувствуя, как язык превращается в ватный и абсолютно бесполезный орган. – Это когда надо поступать так… как хотел бы, чтобы… ну, поступали все. Вроде золотого правила «не делай другому того, чего не желаешь себе», только… сложнее, скучнее и с обязательным немецким акцентом. Я… я подготовлю к следующему семинару подробный, исчерпывающий доклад! С презентацией! Со схемами! – выпалила я, делая ставку на проверенную тактику отсрочки и надеясь, что к следующему семинару или Кант помрёт окончательно в мыслях педагога, или я сама.
Аркадий Кириллович усмехнулся, и его многочисленные морщинки сложились в новую, уже более снисходительную конфигурацию, выражавшую что-то вроде «ах, молодость, глупость, но я всё понимаю».
– Что ж, буду ждать с нетерпением, барышня Улыбина. Надеюсь, ворон в вашем докладе не будет?!
Фух! Пронесло! Чувство облегчения было таким сладким и головокружительным, что настроение моментально взлетело до небес, обогнав по пути пару голубей… А потом оно подскочило ещё выше, достигнув самой стратосферы, когда я, выкатившись после пары в полуобморочном состоянии из аудитории, увидела его.
