Читать книгу: «Труп в доходном доме»

Глава 1. Петербургская осень, что стучит в окно

Осень в Петербурге того года не пришла, а вползла – медленно, неотвратимо, как сырость по отсыревшей штукатурке. Сначала она проявилась в лёгкой позолоте на куполах Исаакия, в робком багрянце листвы Летнего сада, в прозрачности белых ночей, уступивших место серым сумеркам. А потом обрушилась всей своей мощью: нескончаемыми дождями, что стекали по водосточным трубам глухим, монотонным плачем; туманами, поднимавшимися с Невы и заползавшими в подворотни, как незваные гости; пронизывающим ветром с Финского залива, который находил малейшую щель в одежде и въедался в кости.

Именно в такую погоду, ранним утром десятого октября, сыскной надзиратель Алексей Громов стоял под аркой доходного дома номер восемнадцать по Литейной, потупив взгляд на мокрые сапоги. Капли дождя, сорвавшись с кованого карниза, методично били в его поношенный цилиндр, отбивая неторопливый, надоедливый ритм – тот самый стук, что, казалось, исходил от самого города. Стук в окно. Стук в дверь. Стук в сердце.

Дом был типичным детищем петербургского строительного бума – высокий, пятиэтажный, с тяжёлым фасадом, украшенным лепниной, уже почерневшей от копоти и времени. Он не был ни бедным, ни роскошным; он был респектабельным в своей умеренности. Здесь снимали квартиры чиновники средней руки, отставные военные с небольшими пенсиями, вдовы, живущие на ренту, одинокие представители свободных профессий – адвокаты, журналисты, учителя. За каждым окном, за каждой дверью текла своя жизнь, тщательно отгороженная от соседей правилами приличия и вежливым равнодушием.

Громов вздохнул, и его дыхание повисло в холодном воздухе сгустком пара. Он знал этот тип домов. Они были как отдельные миры, маленькие вселенные со своими законами, тайнами и иерархией. Дворник – царь и бог подворотни; хозяйка, сдающая комнаты, – негласный министр внутренних дел; жильцы – подданные, ревниво оберегающие свои клетушки.

Повод для визита был мрачен и обычен для его службы. На третьем этаже, в квартире номер девять, был обнаружен мёртвый жилец. Сообщил дворник, Никифор, обнаруживший, что почта за последние два дня не была забрана из ящика, а дверь, хоть и заперта, отзывалась странной, гробовой тишиной. Городовой, вызванный на место, через замочную скважину разглядел ноги в домашних туфлях, лежащие неподвижно на полу.

Громов поднял голову, окинув взглядом фасад. Окна квартиры номер девять были наглухо закрыты ставнями, что уже было странно для такого часа. На других этажах кое-где мелькали огни, виднелись силуэты – город просыпался. Но третье окно слева на третьем этаже было чёрным, безжизненным глазницей.

– Надзиратель, разрешите доложить? – К нему подошёл молодой околоточный, щеки которого пылали румянцем от холода и волнения.

Громов кивнул, не отрывая взгляда от окна.

– Квартира заперта на ключ изнутри, – начал докладывать околоточный. – Дворник Никифор утверждает, что дубликатов у него нет, жилец, некто господин Семён Валерьянович Прокофьев, держал ключ при себе. Следов взлома на двери и окнах не обнаружено. Окна… – Он запнулся.

– Что с окнами? – тихо спросил Громов.

– Они заколочены, надзиратель. Изнутри. Досками.

Громов медленно перевёл взгляд на говорившего. В глазах околоточного читалось недоумение, смешанное с суеверным страхом.

– Заколочены? – переспросил Громов. – Всё?

– Три окна в гостиной и одно в спальне. Не наглухо, но… будто кто-то хотел закрыться от мира. Или не выпустить что-то наружу.

Громов ничего не сказал. Он достал из кармана перчатки, медленно натянул их на длинные, узловатые пальцы. Действие было ритуальным, привычным. Так он переключался, отгораживался от сырого осеннего неба, от стучащего дождя, от будничного ужаса, с которым предстояло встретиться.

– Жильцы? – спросил он, направляясь к парадному входу.

– Подняли на ноги всех, кто в квартирах. Никто ничего не слышал. Ни крика, ни шума борьбы, ни выстрела. Вообще ничего примечательного. Все как один утверждают, что прошлая ночь была тихой.

– Слишком тихо, – пробормотал Громов себе под нос. – Для такого дома… слишком тихо.

Парадная дверь с тяжёлым медным звонком приняла его в свои объятия. Внутри пахло капустой, лакированным деревом, дешёвым табаком и ещё чем-то неуловимым – запахом старости, затхлости, немых свидетелей. Лестница из темного дуба уходила вверх, в полумрак, разбиваемый лишь редкими газовыми рожками на площадках. Где-то наверху плакал ребёнок, за стеной кто-то передвигал мебель, с нижнего этажа доносился запах жареного лука. Дом жил. Дышал. И хранил молчание о том, что произошло на третьем этаже.

Поднимаясь по ступеням, Громов отмечал детали. Протёртые до блеска перила. Царапину на балясине у второго этажа. След от калош на мраморной плитке площадки. Осколок фарфоровой чашки в углу под лестницей. Это был его метод – читать дом как книгу, где каждая пометка, каждый звук были буквами. Пока книга была скупа на откровения.

На третьем этаже его уже ждали: дворник Никифор, мужчина лет пятидесяти с оспинами на лице и умными, бегающими глазами; перепуганная горничная из соседней квартиры, сжавшая в руках передник; и пожилая дама в кружевной накидке – хозяйка сдаваемых комнат, Анна Петровна, как представил её околоточный. Её лицо было белым, как мел, но губы поджаты в твёрдую, неодобрительную линию. Смерть была не только трагедией, но и дурной репутацией для дома.

Дверь в квартиру номер девять действительно была крепкой, дубовой, с массивной латунной ручкой и замочной скважиной. Ни царапин, ни сколов, ни следов отмычек.

– И никто не заходил к нему вчера? – спросил Громов, глядя на хозяйку.

– Господин Прокофьев был человеком замкнутым, – отчеканила она. – Принимал редко. Вечером вчера… – Она замялась. – Кажется, к нему заходил кто-то. Не уверена. Шаги на лестнице.

– Мужские? Женские?

– Тяжёлые. Мужские, должно быть. Но я не вглядывалась. Не в обычае дома следить за жильцами.

Громов усмехнулся про себя. Он не сомневался, что Анна Петровна знает о жильцах всё – от размера их доходов до распорядка дня.

– Откройте, – приказал он дворнику.

Тот переглянулся с околоточным, взял в руки тяжёлый лом. Но Громов остановил его жестом. Он наклонился, заглянул в замочную скважину. Узкая полоска мира за дверью: паркетная доска, ножка опрокинутого стула и… край домашней туфли. Неподвижный.

– Ломайте, – тихо сказал он, отходя.

Удар лома о дверь прозвучал оглушительно громко в тишине подъезда. Горничная вздрогнула. Дверь поддалась не сразу, с визгом железа и треском древесины. Когда она распахнулась, на участников этой сцены пахнуло волной спёртого, холодного воздуха, пахнущего пылью, чернилами и чем-то сладковато-тяжёлым, знакомым каждому, кто хоть раз сталкивался со смертью.

Громов первым переступил порог.

Гостиная была погружена в полумрак. Свет с лестницы выхватывал из тьмы хаотичные детали: массивный письменный стол, заваленный бумагами; книжные шкафы до потолка; тёмный портьерный материал на окнах. И главное – доски, грубо прибитые крест-накрест поверх оконных рам. Они создавали ощущение ловушки, склепа.

На полу, между диваном и столом, лежало тело. Мужчина лет пятидесяти, в добротном, но поношенном домашнем халате. Лицо его было обращено к потолку, глаза широко открыты, застыли в выражении не ужаса, а скорее глубочайшего изумления. Рядом валялся опрокинутый стул, будто он встал слишком резко и упал вместе с ним. На ковре около правой руки темнело пятно – не кровь, что удивило Громова, а что-то иное, похожее на пролитые чернила или вино.

Сыскной надзиратель сделал шаг вперёд, и его сапог скрипнул по паркету. Звук был невероятно громким в гробовой тишине квартиры. Он обвёл взглядом комнату, эти заколоченные окна, это тело, эту неправдоподобную, давящую тишину.

«Ни крика, ни выстрела, ни шагов», – вспомнил он слова околоточного.

За его спиной раздался сдавленный вздох, а может, всхлип. Горничная, или хозяйка, или дворник – неважно. Важно было то, что здесь, в этой запертой и заколоченной изнутри клетке, произошло нечто такое, о чём не кричали. Что приняли почти молча. И эта мысль была страшнее любого отчаянного шума.

Громов подошёл к ближайшему окну, потрогал одну из досок. Она была прибита крепко, без суеты. Не в панике. С расчётом.

Снаружи, по жестяному отливу, упрямо стучал дождь. Тот самый осенний петербургский стук. Он стучал в окно, но попасть внутрь уже не мог. Его не впустили.

Повернувшись к телу, Громов понял, что это только начало. Что тишина в этом доме – обманчива. Что она не пустота, а густая, вязкая субстанция, состоящая из невысказанного страха, мелкой лжи и тайн, которые теперь, после этого вторжения, начнут медленно, нехотя выползать на свет, как мокрицы из-под отсыревшего плинтуса.

Расследование началось.

Глава 2. Запертая комната на третьем этаже

Пространство, в которое вошел Громов, не было просто квартирой. Это была капсула остановившегося времени, воздушный гроб, тщательно подготовленный неизвестными руками. Света с лестницы не хватало, и околоточный, дрожащими пальцами, зажег принесенный газовый рожок. Желтоватое, прыгающее пламя вырвало из мрака новые подробности, отчего картина стала не яснее, а лишь загадочнее.

Комната оказалась просторной, типичной для одинокого холостяка из среднего класса с интеллектуальными или творческими претензиями. Но всё здесь говорило о системности, даже педантичности, вступившей в чудовищный конфликт с обстоятельствами смерти.

Письменный стол, массивный, дубовый, был истинным центром вселенной покойного. Но это был не творческий беспорядок, а строгий порядок, теперь нарушенный. Стеклянная чернильница с медной крышкой опрокинута, и из нее растеклась лужица густых, почти черных чернил – то самое пятно у руки. Рядом – аккуратная стопка исписанных листов, прижатая мраморным пресс-папье, и вторая, рассыпанная веером по полированной поверхности. Громов, не прикасаясь, наклонился. Конторские счета, черновики статей с правками на полях, несколько писем в конвертах. Всё чисто, разборчиво, аккуратно.

А рядом с этим порядком – тело. Поза Семена Валерьяновича Прокофьева была неестественной, но лишенной пафоса борьбы. Он не лежал в позе жертвы, застигнутой врасплох. Скорее, он как будто медленно оседал на пол, одной рукой успев схватиться за край стола, с которого теперь свисала ковровая дорожка, а другой – бессильно вытянув к опрокинутому стулу. Халат расстегнут, под ним виден жилет и ночная сорочка. На ногах – мягкие сафьяновые туфли, без следов уличной грязи. Умер он здесь, внутри, в своем привычном пространстве.

– Не трогайте ничего, – тихо, но властно сказал Громов, хотя никто и не собирался. Он обвел взглядом стены. Книжные шкафы, доверху забитые томами в переплетах, стояли ровными рядами. Между ними – гравюры с видами Петербурга, висящие чуть криво, будто их поспешно поправляли. На небольшом бюро у стены – коллекция курительных трубок в стойке, все вычищенные, но одна, с длинным чубуком, лежала рядом с пепельницей, будто ею только что пользовались. В пепельнице – огарок сигары и две спички, сломанные пополам.

И повсюду – доски.

Громов подошел к ближайшему окну, тому самому, что выходило во двор. Оно было зашторено тяжелой темно-зеленой портьерой, но из-под ее края торчал угол грубой, неструганой доски. Он отдернул ткань. Крест-накрест, по диагонали, окно было забито двумя добротными сосновыми плахами. Гвозди – длинные, строительные, с крупными шляпками – были вбиты глубоко, с силой. Никаких следов спешки, сколов на раме от ударов молотком мимо цели. Работа выполнена уверенно, даже мастеровито.

– Осмотреть все окна, – приказал он околоточному.

Тот, стараясь не смотреть на тело, обошел комнату, отдергивая шторы. Картина повторилась. Три окна в гостиной и одно, видимое в проеме двери в соседнюю комнату (спальню, как позже выяснилось) – все были заколочены одинаковым методом. Более того, доски были не новыми. На них виднелись следы старой краски, мелкие трещинки, паутина в углах. Их не принесли с улицы вчера вечером. Они уже были здесь, в квартире. Ждали своего часа.

– Похоже, господин Прокофьев боялся сквозняков, – пробормотал дворник Никифор, стоявший на пороге как вкопанный. В его голосе звучала попытка найти хоть какое-то, пусть бредовое, объяснение.

Громов не ответил. Он присел на корточки рядом с телом, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать навязчивый сладковатый запах. Вблизи лицо покойного казалось еще более выразительным. Мягкие, интеллигентные черты, седеющие волосы на висках, аккуратно подстриженная бородка. И эти глаза. Широко открытые, смотрящие в потолок с немым вопросом. Громов наклонился ближе. На шее, в тени ворота сорочки, не было следов пальцев, синяков. На одежде – никаких явных повреждений, разрывов. Он осторожно взял кисть правой руки, ту, что лежала в луже чернил. Пальцы были гибкими, окоченение только начинало схватывать суставы. На указательном и среднем – характерные желтоватые пятна от табака. Но никаких ссадин, заноз, ничего, что говорило бы о схватке.

«Не боролся», – констатировал про себя Громов. – «Или боролся как-то иначе».

Его взгляд упал на левую руку, сжатую в слабый кулак. Между пальцами что-то белело. Осторожно, с помощью карандаша из собственного кармана, Громов разжал окоченевшие пальцы. На ладони лежал смятый клочок бумаги, очевидно, вырванный из блокнота или книги. Он был испачкан чернилами, но на белом фоне проступали два слова, написанные торопливым, нервным почерком, явно не похожим на аккуратный почерк в бумагах на столе: «…НИЦА ЛГ…»

– Ли? Лжец? Лгунья? – мысленно перебирал варианты Громов, кладя находку в чистый носовой платок. Это был первый ключ. Хрупкий, обрывочный, но ключ.

Он поднялся, разминая затекшие ноги, и прошелся по комнате. Дверь в прихожую, через которую они вошли, была единственным входом. Второй двери не было. В прихожей он увидел вешалку с пальто и шляпой, трость в стакане, пару калош. Всё на своих местах. Дверь в спальню была приоткрыта. Там царил такой же педантичный порядок: заправленная кровать, на комоде – серебряные щетки для волос и одежды, графин с водой. И снова – заколоченное окно.

Он вернулся в гостиную, к столу. Его внимание привлекла не рассыпанная бумага, а один конкретный лист, лежавший поверх пачки с черновиками. Чистый, без единой строчки. Но на него было поставлено что-то тяжелое и круглое, оставившее явный след – влажное кольцо. Громов присмотрелся. Стекло. Стакан или рюмка. Которой теперь здесь не было.

– Осматривайте кухню, служебные помещения, – бросил он околоточному. – Ищите любую посуду, особенно питейную. И молоток. Тот, которым забивали доски.

Пока его помощник с дворником обыскивали маленькую кухоньку и чулан, Громов подошел к камину. Он был чист, не топился, на решетке лежали лишь несколько прошлогодних еловых шишек для запаха. Но на мраморной полке камина стояла хрустальная стопка. Одна. Абсолютно чистая, вытертая насухо.

В голове начала складываться гипотеза, зыбкая, как туман за окнами. Гость. Разговор. Возможно, даже не конфликтный изначально. Настолько не конфликтный, что хозяин не стал переодеваться из халата. Возможно, даже предложил выпить. Одна рюмка для гостя, одна для себя. Потом что-то произошло. Что-то, что заставило Прокофьева написать обрывочное обвинение в «лгунье». Что-то, из-за чего гость (или хозяйка?) исчез, прихватив свою рюмку. Или хозяин сам убрал ее? А потом… потом он заколотил окна. Зачем? Чтобы не впустить? Чтобы не выпустить? Чтобы никто не увидел? И умер. Отчего?

– Надзиратель! – голос околоточного прозвучал из кухни. – Молотка нет. В чулане только старые газеты и коробки с книгами. И.… кажется, я нашел рюмку.

Громов пошел на голос. В раковине под кухонным столом, будто брошенную в спешке или спрятанную, околоточный обнаружил небольшой граненый стакан для водки. Он был тщательно вымыт, но на дне, при внимательном рассмотрении, оставался едва уловимый мутный осадок.

– Спиртное, – определил Громов по запаху. – Но что еще…

Он вернулся в гостиную, к телу. Теперь, зная, что искать, он тщательнее осмотрел лицо, губы, область носа. Никаких явных признаков отравления, но это могло быть что-то быстрое, что-то, не оставляющее внешних следов. Слабость, паралич, остановка сердца. Громов вспомнил выражение изумления в глазах. Не боль, не страх – изумление. Как будто человек увидел нечто совершенно невероятное прямо перед собой.

Раздался осторожный стук в дверной косяк. На пороге стояла Анна Петровна, все такая же бледная, но уже собранная.

– Господин надзиратель, – сказала она тихо, но четко. – Жильцы волнуются. И.… мне нужно кое-что сказать. Наедине.

Громов кивнул, дав понять околоточному продолжать осмотр. Он вышел на лестничную площадку, встав с хозяйкой в стороне от двери.

– Я.… возможно, ошиблась насчет шагов, – начала она, избегая его взгляда. – Вечером, часов в десять, я была у себя, слышала, как господин Прокофьев принимал гостя. Но… – Она замолчала, подбирая слова. – Но уходящих шагов я не слышала. Вообще. Я сидела в гостиной до полуночи, читала. Лестница скрипит. Я бы услышала.

Громов смотрел на нее, не проронив ни слова. Этот дом уже начинал лгать. Или припоминать.

– А еще, – добавила Анна Петровна еще тише, почти шепотом, – сегодня утром, еще до того, как дворник поднял тревогу… исчез один жилец. С четвертого этажа. Господин Волков. Он обычно уходит на службу к девяти. Но сегодня его не видели. И вещей своих, кажется, часть прихватил.

Она отступила на шаг, словно испугавшись собственных слов. Громов посмотрел на распахнутую дверь в квартиру номер девять, на желтый свет рожка, выхватывающий из тьмы заколоченное окно и неподвижные ноги в сафьяновых туфлях.

Запертая комната перестала быть просто местом преступления. Она превратилась в центр паутины, нити которой уже натягивались, связывая молчаливых жильцов, исчезнувшего соседа и тайну, которую кто-то в этом доме очень хотел сохранить. А доски на окнах теперь казались Громову не просто барьером от внешнего мира. Они были символом. Стремления запереть правду внутри. Но правда, как сырой осенний воздух, уже просачивалась сквозь щели, холодная и неумолимая.

Глава 3. Первый круг: «Ничего не слышали, не видели»

Комната с телом была оцеплена, вызван судебный врач с фельдшером – чинная, тягучая машина следствия начала свою работу. Громов же, оставив околоточного наблюдать за процедурой, вышел на лестничную площадку. Ему нужны были не вещдоки, а живые голоса. Вернее, тишина, которую они производили, и трещины в этой тишине.

Он начал методично, с самой близкой точки – квартиры напротив, номер восемь. Ему открыла молодая женщина в простом, но опрятном темном платье, с безупречно гладкой прической. Горничная, как сразу определил Громов, но не из робких. В глазах – настороженность, смешанная с любопытством.

– Я Матрена, служу у господ Орловых, – отчеканила она, не пуская за порог. – Барыня нездорова, барин на службе.

– Вчера вечером, примерно с девяти до полуночи, вы были в квартире? Слышали ли что-либо от соседей? Шум, разговоры, стук?

Девушка покачала головой, взгляд ее скользнул мимо Громова в сторону зияющей двери номер девять.

– Ничего особенного не слышала. Работала в кухне, потом в комнатах. Дом тихий. Господин Прокофьев человек тихий был. Разве что… – она слегка закусила губу.

– Что «разве что»?

– Да так… Не вчера, а вообще. Иногда он как будто разговаривал сам с собой. Вполголоса. Или читал вслух. Через стену слышно неясно. А вчера… вчера была просто тишина. Необычная тишина. Будто и квартира пустая.

«Необычная тишина», – мысленно повторил Громов. Уже второй раз он слышит эту характеристику.

Следующей была квартира номер семь, через одну от покойного. Здесь обитала, как ранее сообщила Анна Петровна, вдова статского советника Лидия Павловна Чижевская. Ему открыла сама хозяйка – пожилая, худая дама в чепце и кружевной шали, с лицом, напоминающим высохшую грушу. В ее крохотной, загроможденной фарфором и вышивками гостиной пахло камфарой и старыми книгами.

– Ужас, ужас какой! – начала она, не дожидаясь вопросов, суетливо поправляя шаль. – Под одной кровлей с мертвецом! Я всегда чувствовала, что с ним что-то не так. Холостой мужчина, замкнутый… К себе принимал… кого попало!

– Вы видели его гостей? – мягко вклинился Громов.

– Не вглядываюсь я в чужие дела! – всплеснула она руками, но глаза ее заблестели азартом сплетницы. – Но шаги слышала. Тяжелые, мужские. И не раз. А вчера… – она понизила голос до конспиративного шепота, – вчера вечером я точно слышала, как у него кто-то был. Часов в десять. Я у окна сидела, шторку приоткрыла – смотрю, кто по двору идет. И слышу – у Прокофьева голоса. Не крик, нет. Разговор.

– Можете разобрать слова?

– О, нет, что вы! Стена толстая. Но тон… тон был взволнованный. Не ссорились, нет. Но и не мирно беседовали. Как будто… один другому что-то доказывал. А потом все стихло. Я так и думала – гость ушел. А он, оказывается… – она снова всплеснула руками, и в ее жесте было больше театральности, чем истинного ужаса.

– А шагов уходящих вы не слышали?

Лидия Павловна на мгновение задумалась, ее взгляд стал отсутствующим.

– Знаете, нет. Не припоминаю. Но я потом отошла от окна, чай пила. Могла и пропустить.

Громов поблагодарил ее и вышел, оставив даму в предвкушении новых подробностей, которые она уже, несомненно, собиралась сообщить следующей соседке. Ее показания были ценны. Они подтверждали визит гостя и «взволнованный» тон, но не больше.

На втором этаже, прямо под квартирой Прокофьева, жил отставной капитан Ардальон Борисович Круглов. Он открыл дверь сам – грузный, с багровым лицом и седыми, щеткой торчащими усами, в расстегнутом мундирном сюртуке без эполет.

– Что за безобразие? – прогремел он, еще не зная, кто перед ним. – С утра топот, говор… О покойнике? Знать не знаю, ведать не ведаю. Жил себе тихо, не буянил.

– Не слышали ли вы вчера вечером сверху чего-либо необычного? Стука, например? – спросил Громов, представляясь.

Капитан нахмурился, отчего его брови съехались в одну сплошную седую полосу.

– Стук? – переспросил он. – Какой стук? А.… – его лицо просветлело. – Да, стук был. Точнее, не стук, а удар. Один. Глухой. Как будто что-то тяжелое упало. Или… – он замялся, – или как молотком ударили. Но не по гвоздю, нет. По чему-то мягкому. Мешку с мукой, что ли. Часов в одиннадцать, не раньше.

Это было ново. Очень ново. Удар. Молотком? По мягкому. Мысль о том, куда мог быть направлен удар молотка в заколоченной комнате, заставила Громова внутренне содрогнуться.

– И все? Больше ничего?

– А что еще? После того удара – тишина мертвая. Я даже подумал: неужели уснул наконец этот книжный червь? Все равно что над тобой склеп. – Капитан вдруг посмотрел на Громова внимательнее. – Скажите, а он… как? Сам ли себя?

– Рано делать выводы, – уклончиво ответил Громов. – А что вы можете сказать о других соседях? О господине Волкове с четвертого этажа, например?

Лицо капитана стало непроницаемым.

– Волков? Чиновник какой-то. Молчун. Сталкивались на лестнице – кивнет и мимо. Исчез, говорите? Ну, значит, уехал. Дела. – Но в его глазах промелькнуло что-то, что говорило: он знает больше. И не хочет говорить.

Поднявшись на четвертый этаж, Громов убедился в исчезновении чиновника Волкова лично. Дверь квартиры номер двенадцать была заперта. На стук не отозвался никто. Опросив соседей – пожилую пару учителей и молодого человека, представившегося журналистом, – Громов получил одинаковые, будто отрепетированные ответы: «Мало общались», «Своеобразный человек», «Вчера не видели», «Ушел рано утром – не знаем».

Журналист, тщедушный юноша в пенсне, волнуясь, добавил:

– Он… он как-то странно на лестнице вчера вечером выглядел. Я возвращался около одиннадцати, встретил его. Он спускался, но не с четвертого, а.… как будто с третьего этажа. Был бледный, в пальто нараспашку, хотя в подъезде не холодно. Я поздоровался, он будто сквозь меня посмотрел, не ответил. И быстро вышел на улицу.

«Одиннадцать вечера. После удара, который слышал капитан. И, возможно, после смерти Прокофьева», – мысленно отметил Громов. Волков становился ключевой фигурой. Но где он?

Завершил свой первый круг Громов на первом этаже, в квартире дворника Никифора, расположенной у черного хода. Это была не комната, а скорее клетушка, пропахшая кожей, махоркой и щелоком. Никифор, сняв свой армяк, теперь казался меньше, сутулее.

– Ну что, всех опросил? – спросил он с горькой усмешкой, наливая Громову чай из жестяного чайника. – И все, как один, ни зги не видели, ни звука не слышали?

– Почти так, – подтвердил Громов, принимая стакан. – Ты, как человек, который в доме все видит и слышит, что скажешь?

Никифор тяжело вздохнул, уставившись в запотевшее окно, за которым моросил все тот же дождь.

– Скажу, что дом – он как живой. И умеет хранить секреты. Все здесь что-то прячут. Господин Прокофьев – свои бумаги и, видно, страхи, коли окна досками забивал. Вдова Чижевская – сплетни да злость на весь белый свет. Капитан – свою злобу на то, что жизнь прошла мимо. Волков… Волков прятал что-то тяжелое. По глазам видно было – ноша.

– А что прячешь ты, Никифор? – спокойно спросил Громов.

Дворник встретил его взгляд, и в его глазах мелькнула вспышка – то ли испуга, то ли уважения.

– Я, ваше благородие, прячу одно. Вчера вечером, часов в девять, я чинил фонарь у парадной. Видел, как к Прокофьеву поднимался не Волков. Женщина. В плаще с капюшоном, лицо не разглядеть. И была она недолго. Полчаса, не больше. А потом ушла. Быстро. И.… – он замялся.

– И?

– И через час, может, полтора, я выходил во двор мусор выносить. Видел, как из черного хода, со стороны квартиры Волкова, вышел уже он сам. Волков. Не женщина. И шел он не как обычно. Крался. Будто боялся, что его тень выдаст.

Громов отпил горячего чая. Картина начинала обретать чудовищные, еще неясные контуры. Две встречи у Прокофьева? Сначала таинственная женщина, потом – возможно, Волков? Или женщина ушла, а Прокофьев уже был мертв, когда пришел Волков?

Он встал, положив на стол монету за чай.

– Молоток, которым забиты окна, – хозяйский?

Никифор мотнул головой.

– Нету у Прокофьева молотка. Я бы знал. Инструмент весь у меня, в сарае. И мой молоток на месте.

Значит, молоток принес кто-то извне. Или он был в квартире, но не принадлежал покойному.

Выйдя из каморки дворника, Громов снова очутился в полумраке подъезда. Первый круг был завершен. И он принес не ясность, а густой, тягучий туман из полуправд, укоров и умолчаний. «Ничего не слышали, не видели» – эта фраза оказалась не констатацией факта, а формой сговора. Сговора молчания, которым весь дом пытался огородиться от случившегося ужаса.

Но в этом молчании уже прозвучали трещины: глухой удар, услышанный капитаном; бледный, бегущий Волков; таинственная женщина в капюшоне. И главное – ощущение, что за множеством закрытых дверей кто-то очень внимательно прислушивается к шагам сыщика, затаив дыхание.

Громов посмотрел наверх, в сумрак лестничного пролета. Где-то там была заколоченная комната. И где-то здесь, за тонкими стенами, бродил убийца. Он это чувствовал кожей. Расследование только начиналось, но дом уже сопротивлялся, сжимая свои тайны все крепче. И чтобы их раскрыть, нужно было не просто задавать вопросы. Нужно было заставить стены заговорить.